# О том, как В. И. Ленин любил музыку

Мария Львовна Гольденштейн

Эта книга написана не только по опубликованным в печати материалам. Бесценными воспоминаниями о В. И. Ленине и его ближайших соратниках поделились с автором И. А. Арманд, Б. М. Кедров, П. И. Красиков, А. А. Фомин. Научные сотрудники дома-музея В. И. Ленина в Ульяновске А. И. Томуль, Н. П. Чекулаева, директор Музея театра и музыки Эстонской ССР А. С. Тамаркин предоставили мне возможность изучения фондов.

Всем товарищам, оказавшим содействие моей работе, выражаю сердечную признательность.

М. Гольденштейн

## О чём рассказывают ноты дома-музея


Гостиная в Ульяновском доме-музее В. И. Ленина

Город на Волге — Ульяновск. Полвека назад это был тихий, захолустный городок Симбирск. Он стоял далеко от железной дороги. Не дымились в нём заводские трубы, даже звонки трамвая не врывались в сонную тишину. Уроженец Симбирска писатель И. А. Гончаров так описывал его: «Самая наружность родного города не представляла ничего другого, кроме картины сна и застоя. Те же, большею частью деревянные, посеревшие от времени дома и домишки, с мезонинами, с садиками, иногда с колоннами, окружённые канавками, густо заросшими полынью и крапивой, бесконечные заборы; те же деревянные тротуары с недостающими досками, та же пустота и безмолвие на улицах, покрытых густыми узорами пыли».

Весной тихий Симбирск оживал и хорошел. Зеленели сады, зацветали фруктовые деревья. Начиналась навигация. По широкой как море Волге двигались пароходы. Спускались на воду лодки, звенели по вечерам песни.

В Симбирске родился и провёл школьные годы Владимир Ильич Ульянов (Ленин). Старый Симбирск назвали его именем — Ульяновск. Теперь этот город знают во всём мире. На поездах и самолётах, теплоходах и туристских машинах сюда стремится множество людей. Уже с утра по дворику вьётся длинная очередь в дом-музей В. И. Ленина. Группа загорелых пионеров нетерпеливо переминается с ноги на ногу. Они, видно, проделали долгий путь, чтобы провести полчаса в доме Ульяновых… Волнуясь входят ребята в дом; путаясь в шнурках, надевают неуклюжие музейные тапочки. Только бы всё увидеть, только бы успеть всё запомнить! Но время летит неимоверно быстро. Вот уже обошли все маленькие комнаты, чуточку задержались у книжной полки Володи; в детской подивились игрушкам: самодельные кубики, тряпичная кукла с глазами, намалёванными цветным карандашом; полюбовались рисунком Ольги (ветряная мельница! Наверное с натуры рисовала. Теперь таких не встретишь!); кто-то потихоньку потрогал хлебницу, выпиленную Александром в подарок матери…

Пора уходить. Неужели всё? Ноги тяжелеют, не повинуются. Мысленно пробегаешь снова весь короткий путь. Сначала вошли в гостиную. Справа от двери стоит небольшой чёрный рояль. Все двинулись дальше в кабинет Ильи Николаевича, а кто-то остановился у рояля, взволнованный: тот самый?! Под стеклом на рояле ноты. Любитель музыки проталкивается поближе: чёрный переплёт, на нём кожаный треугольник с вытисненными буквами «М. В.», раскрыта небольшая книжка нот, в ней виднеется знакомая песенка «Ах, попалась, птичка, стой». Рядом ещё пожелтевший нотный лист. Издали не разобрать, что.

В этой гостиной Ленин впервые в жизни услышал музыку. Здесь по вечерам зажигалась вот эта большая керосиновая лампа, задёргивались занавески. В зеркале отражались большие листья комнатных цветов. Крышка рояля была открыта, и ноты лежали не под стеклом, а на пюпитре, и клавиши не молчали. Их будила крепкая, умелая рука. И вот они звенят, гудят, поют что-то нежное. А наверху, в детской, идёт весёлая кутерьма. Света не зажигают. Натянув шубку мехом вверх, Володя изображает чудо-зверя «брыкаску». Брыкаска выползает из-под кровати. Все с визгом разбегаются в разные стороны. Но вдруг снизу послышались звуки фортепиано, и всем расхотелось шуметь и носиться. Дети потихоньку спускаются вниз. Старшие раскрывают книги или принимаются что-нибудь мастерить. Малыши неслышно играют на полу. Отец углубился в свои бумаги. Как хорошо работается и отдыхается, когда играет мама! Даже лежа в постели приятно слушать её игру и незаметно засыпать…

И рояль и ноты с девичьими инициалами «М. Б.» привезла с собою из отцовского дома Мария Александровна Бланк, ставшая женой Ильи Николаевича Ульянова. Музыка была не забавой, не развлечением — важной частью её жизни. В страшный год, когда был казнён старший сын Александр, семья Ульяновых снялась с насиженного гнезда и переехала в Казань. Мария Александровна распродала всё имущество. Не продан был лишь рояль. Его взяли с собой в новую жизнь.

«Так как Мария Александровна была очень хорошая музыкантша, любившая и хорошо понимавшая музыку, то музыка в семье значила многое»,— это слова Анны Ильиничны Ульяновой-Елизаровой. Мария Александровна прекрасно владела фортепиано. Она могла сыграть детям всё лучшее, созданное для этого инструмента — и Моцарта, и Бетховена, и Шуберта, и Шопена.

Среди нот в доме-музее сохранилось много двух- и четырёхручных переложений опер.

В маленьком Симбирске не было оперного театра. Изредка в городе гастролировала приезжая оперная труппа. Оперные спектакли были событием в захолустном городке. С каким волнением собиралась на спектакль семья Ульяновых! В складчину со школьными друзьями дети брали билеты в дешёвую ложу третьего яруса и наслаждались музыкой. Школьная подруга Ольги А. Ф. Щербо ходила с ними в театр на «Аиду» Верди, «Африканку» Мейербера, «Демона» Рубинштейна, «Евгения Онегина» Чайковского. Посещать оперу с Володей и Олей ей было особенно интересно, т. к. они хорошо знали музыку. Можно представить себе, как потом дома все собирались вокруг рояля, мать вынимала клавир недавно услышанной оперы, дети слушали, подпевали, вспоминая недавние театральные впечатления. Все, кому приходилось слышать, как играла Мария Александровна, называют её игру одухотворенной, вдохновенной, отмечают теплоту, музыкальность исполнения. Играя, она как бы беседовала с людьми. Для самой Марии Александровны музыка до конца жизни оставалась добрым другом, придавала ей силы в горькую минуту.

Когда Владимир Ильич находился в подполье или эмиграции, его друзья навещали Марию Александровну. Иногда товарищам по партии удавалось получить какие-нибудь сведения о нём. Хотелось поскорее передать их матери. В такие минуты огромного душевного волнения она часто обращалась к музыке: «…И наслушавшись и наговорившись она, маленькая, худенькая, вся светившаяся глубокой добротой и печалью, тихо подходила к роялю, открывала его и как бы унесясь далеко-далеко в своих думах, начинала играть печальные, тихие мелодии, так гармонирующие со всем её настроением»…

Понятно, что мать старалась развить в своих детях музыкальное чувство, учила их проникать в мир музыки, понимать её своеобразный язык.

Все дети, кроме Александра, обучались игре на рояле. Самой прилежной в семье справедливо считали Ольгу, девочку годом моложе Владимира Ильича. Брат с сестрой, самые живые и шаловливые в семье, были неразлучны. Их шумные игры и проказы будоражили весь дом. Бойкая, весёлая Лёля не уступала мальчишкам в играх и беготне.

Она очень ловко лазила по деревьям и крышам, вся в синяках и царапинах. В гимназии её прозвали «поколеноморепереходящая». К музыке она пристрастилась сразу, и все удивлялись, что эта подвижная, как ртуть, девочка часами просиживает за роялем, терпеливо повторяя гаммы и этюды. Юноша-старшеклассник Володя Ульянов говорил, слушая бесконечные музыкальные упражнения Ольги: «Вот чьей работоспособности можно позавидовать». Старшая сестра Анна Ильинична заметила, что пример Ольги повлиял на него. Со школьных лет Володя стал вырабатывать в себе трудолюбие, умение систематически работать.

Ольга была богато одарённой натурой. Гимназию окончила с золотой медалью, свободно владела тремя языками — французским, английским и немецким, а когда понадобилось, самостоятельно изучила и шведский. Она хорошо рисовала, её рисунки выделялись на гимназических выставках.

Но музыка ей была особенно дорога. Мать находила, что музыкальные способности Оли невелики. Однако горячее желание и уменье работать сделали своё: Ольга настолько хорошо успевала, что одна из всей семьи поступила в Музыкальную школу Казани. Там она занималась с таким же увлечением и усердием. Участвовала в хоре. В письмах её то и дело находишь строки о занятиях музыкой: по 2 часа играет, готовится к концерту школьного хора («Посещаю все репетиции и два дня почти не бывала дома»), а потом: «Концерт прошёл с большим успехом, чему я ужасно рада». Её школьная подруга Сашенька Щербо считала Ольгу прекрасным товарищем. Оля всегда готова была помочь подругам и особенно охотно разучивала с ними и аккомпанировала им песни (называют некоторые: «Выхожу один я на дорогу», «Укажи мне такую обитель», «Однозвучно гремит колокольчик»).

Сохранилось много нот, переписанных её рукой, и среди них мелодии запрещённых тогда революционных песен: «Марсельеза», «Вы жертвою пали», «Красное знамя», «Замучен тяжёлой неволей». Рядом с нотами матери лежат другие папки. На них вытеснены буквы — «О. У.». Между страницами лепестки засушенных цветов.

Чем была музыка для Ольги, говорит её письмо к любимой подруге А. Ф. Щербо: «У меня, как у всех, бывают ясные дни, бывают и пасмурные, когда я мучусь сомнениями и хандрю. Тогда мне не хочется и за перо браться… Ещё вчера на меня напала хандра, но на моё счастье удалось попасть в театр на „Фауста“ (прекрасная опера), и эти чудные звуки меня ободрили».

Прежняя озорница и непоседа, подруга детских лет Владимира Ильича, Ольга осталась и другом его юности. Во многом их связывала музыка.

Наиболее способным к музыке, по мнению матери, был Володя. Восьмилетним мальчиком он свободно исполнял лёгкие фортепианные пьесы, играл в четыре руки с матерью и сёстрами. Мария Александровна очень огорчилась, когда, поступив в гимназию, Володя решительно отказался продолжать занятия на фортепиано. Что случилось? Не испугался же он перегрузки школьными уроками: ученье давалось ему легко. Неужели Володя разлюбил музыку?

Брат Дмитрий потом догадался: ученики младших классов гимназии, куда поступил Володя, считали музыку занятием, недостойным мужчины. Наверное девятилетнему первокласснику не хотелось, чтобы его дразнили девчонкой… Но музыка уже завладела его сердцем. Чем дальше, тем большее наслаждение доставляла ему игра матери. Примостившись поудобнее у рояля, он внимательно слушал. Вот мама достала клавир оперы «Аскольдова могила» и ведёт рассказ о событиях в древнем Киеве, перемежая его пением. Перед слушателями встают, как живые, все действующие лица: мрачный Неизвестный поёт арию «В старину живали деды», восхваляя старые времена. Сейчас будет нежный хор девушек «Ах подруженьки, как грустно» — это легко узнать по вступлению. А под залихватскую песню Торопки — «Ай жги, жги — говори» просто плясать хочется. Всё это уже знакомо, а слушали бы ещё и ещё, как любимую сказку. Все сидят как заворожённые, но слушают неодинаково: Митя ещё мал, и, может быть, не так музыкален — его больше интересует сюжет, то, что рассказывает мама, а Володя и Оля поглощены самой музыкой.


Володя Ульянов слушает игру матери (с картины художника А. Морозова)

Мать приучила детей к хоровому пению. Иногда к семейному хору присоединялись и другие дети — приятели по школе. Вот тогда и появлялся в руках Марии Александровны сборник «Гусельки» — тот что теперь лежит под стеклом в Ульяновском доме-музее.

В те времена это был самый распространенный сборник детских песен. В нём можно было найти и народные песни и все известные детские песенки вроде «Вот лягушка по дорожке», «Серенький козлик», «Ах, попалась птичка, стой».

Когда доходила очередь до «Серенького козлика», маленький Митя с ужасом ждал появления серых волков. А Володя делал страшные глаза и грубым голосом пел: «Остались от козлика рожки да ножки»… Тут бедный Митя от страха и жалости заливался отчаянным рёвом.

Но когда Мария Александровна играла что-нибудь серьёзное, Володе и в голову не приходило озорничать. Он задумчиво слушал, потом насвистывал про себя услышанную мелодию. Насвистывал он чисто и верно. Двоюродный брат Н. Веретенников вспоминал: «У Володи прекрасно был развит музыкальный слух и память, он хорошо насвистывал сквозь зубы разные мотивы. Я же не слышал музыки совсем в нашей семье и не различал никаких музыкальных звуков. Первый толчок к развитию у меня музыкального слуха был дан свистом Володи».

Привычка насвистывать любимые напевы осталась у Владимира Ильича на всю жизнь. Говорят, правда, что насвистывал он лишь когда был в хорошем настроении.

Как-то Митя получил в подарок гармонику. Как ни вертел он её, как ни прилаживался — ничего не выходило. Попыталась Ольга заставить гармонь заговорить — но и ей это не удавалось. А Володя только взял гармошку в руки, попробовал аккорды и быстро подобрал несколько знакомых песен. Потом уже совсем ловко заиграл «Вот мчится тройка» — да и отложил инструмент в сторону. Не сравниться бедной гармони с полнозвучным роялем!

Владимир Ильич очень любил — и это навсегда осталось — петь в хоре. Он знал множество народных песен. Сколько их наслушаешься в деревне Кокушкино, куда Ульяновы выезжали на лето! Там живет весёлый приятель, мальчик пастух Бахавий. Он замечательно поёт татарские песни, а завидев Володю, запевает его любимую:

Сары, сары, сап-сары,
Сары чечек саплары,
Сагынырын, сарганырсын,
Кильсе сугыш чеклары.

Володя знает, о чём поёт приятель. Это песня про такого же, как он сам, пастушонка. Вырос подпасок, и царь забрал его в солдаты. Худо в царской солдатчине…

Жёлтые, жёлтые, очень жёлтые,
жёлтые ветки цветов.
Соскучишься, пожелтеешь,
когда придут дни войны.

В том же Кокушкине Володя ходил на постройку плотины. Там пели рабочие, на ходу придумывая слова:

Наша свая на мель села,
Эх кому до того дело,
Ударим, ударим, да ухнем!

Мальчик следил за работой плотников и замечал, что незатейливая припевка не просто забавляет их. Он ясно видел, что песня помогает людям трудиться ритмичнее, ловчее, узнал цену трудовой песне.

Когда в Кокушкино приезжал отец, устраивали далёкие прогулки, походы за грибами и ягодами. В пути много пели, читали стихи Пушкина, Лермонтова, Некрасова. Илья Николаевич очень любил пение. Как и другие крупные педагоги, он высоко ценил народную песню, считал её важным помощником в воспитании. Он приложил много усилий, чтобы в народных школах обучали детей музыкальной грамоте, пению по нотам. В те времена ученикам полагалось учиться петь только молитвы. Иных учителей удивляло, почему это директор народных училищ Ульянов так настойчиво убеждает заниматься пением всерьёз и поощряет школы, где существуют хорошие хоры. В те годы, когда Илья Николаевич стоял во главе школьного дела в Симбирской губернии, во многих школах проводились настоящие музыкальные занятия, прекрасно пели хоры. Он и сам любил попеть в домашнем кругу; компания собиралась приятная, и песни выходили на славу. Для детей прогулки с отцом всегда были праздником. И петь с отцом они любили ещё потому, что он знал особенные песни, каких не услышишь нигде. «Далеко, далеко степь за Волгу ушла»,— протяжно затягивал Илья Николаевич, и дети подхватывали тоскливую песню про человека, которому «жизнь не в радость была» и он

Отчий дом покидал,
Расставался с семьёй
И за Волгой искал
Только воли одной…

Илья Николаевич Ульянов посвятил свою жизнь просвещению крестьянских детей, недавних крепостных. Он видел, как трудно живётся народу. Он высоко ценил стихи и песни, в которых высказывались народные думы о воле. Одной из любимых была «По духу братья мы с тобой» на стихи поэта А. Н. Плещеева. В студенческие годы Илья Николаевич певал её с товарищами по Казанскому университету.

Долгие годы считалось, что «По духу братья» сочинил поэт декабрист К. Ф. Рылеев. Может быть поэтому молодёжь с особенным чувством относилась к запретной песне.

А дети Ульяновы, хоть и не знали истории крамольной песни, горячо повторяли вслед за отцом:

По духу братья мы с тобой,
Мы в избавленье верим оба…
И будем мы питать до гроба
Вражду к бичам страны родной.

И дальше — песня звучала как призыв:

Когда ж ударит грозный час
И встанут спящие народы,—
Святое воинство свободы
В своих рядах увидит нас.

Не все ребята понимали её слова, но песня увлекала их, с ней в их сознание незаметно входили свобода, любовь к людям, ненависть к угнетателям. Даже Аня, старшая из детей, вначале не вникала в истинный смысл слов песни и как-то раз запела её громким голосом, уже не на дальней прогулке, а у себя во дворе. Мария Александровна услыхала, позвала дочку в комнаты и объяснила, что песня эта запрещённая, и если услышат её в доме директора народных училищ, то отцу придется плохо. Ане тогда было уже 13 лет. Она могла понять, что «бичи страны родной» это царь и его приближённые — угнетатели народа. Ей открылась теперь глубокая правда и сила любимой песни, а отец, сам передавший песню детям, стал ещё ближе и дороже.

В гимназии Володя быстро освоился и сдружился с товарищами. Кто бывал у него дома, начал понимать, почему Володя так тянется к музыке. Вскоре как-то само по себе вышло, что энергичному мальчику стали поручать организацию ученических концертов. Иногда их устраивали платными, в помощь самым бедным учащимся. Володя Ульянов интересно составлял программу. Он наперечёт знал все гимназические таланты, умел привлечь их к участию в концерте. Соученик В. И. Ленина по гимназии Д. Андреев припомнил интересный случай: шёл ученический вечер. Во втором отделении должен был петь хор с солистом. Но перед началом концерта пронёсся слух, что солист внезапно заболел. Прозвенел звонок и все поспешили в зал, а в антракте на эстраде появился Ульянов с товарищем. Они вывешивали объявление: «Вместо заболевшего выступит ученик седьмого класса Дмитрий Андреев». Увидев в объявлении своё имя, новоиспечённый солист пришел в ярость и набросился с кулаками на Ульянова — что это за самоуправство? Да он и не собирается петь без подготовки.

«Володя спокойно отстранил меня и сказал:

— Ты эти романсы знаешь?

— Знаю.

— Ты их пел на вечеринке?

— Пел.

— Ну, так и здесь споёшь!»

Диме Андрееву пришлось-таки спасать положение. Он выступил и, очевидно, спел так хорошо, что потом Ульянов пожимал ему руку и говорил с восторгом: «Ну, и молодец же ты, Димка! Тебе надо сделаться настоящим певцом, в этом твоё призвание!»

Видно Володя знал, что поступает правильно, что Андреев хорошо споёт, концерт не сорвётся и программа не пострадает от замены солиста.

В гимназии был хор. Им руководил ученик старшего класса Писарев. Ульянов редко показывался в хоре, потому что там больше занимались разучиванием церковных песнопений, а Володя рано простился с религией. Его увлекали другие песни.

Когда в классе стали проходить историю, он заинтересовался народными восстаниями: Симбирск связан с именами Пугачёва и Разина. В нынешнем Ульяновске на одном из домов по ул. Маркса прибита памятная доска; в этом доме в железной клетке содержался перед казнью схваченный царскими властями Пугачёв.

В юности Ленина, конечно, такой доски не было, но по городу ходили рассказы об этом. Говорили, будто сторонники Пугачева пытались спасти его и прорыли под этот дом подкоп для побега. Мальчики во главе с Володей Ульяновым сговорились найти подкоп. Это была очень рискованная затея: в доме жили гимназические надзиратели, и легко можно было попасться им на глаза. Гимназисты тайком раздобыли фонарь, лопату, собрали по домам свечные огарки, а Володя принес клубок толстых ниток, чтобы не заблудиться в извилинах подкопа. Долго и терпеливо бродили они в подвалах дома, высвечивали, рыли, выстукивали стены, но подкопа не обнаружили.

Мальчики выспрашивали у старожилов о Разине и Пугачёве, записывали легенды и песни о них. Уходили гурьбой на Свиягу или Волгу и там распевали песни волжской вольницы: «Вниз по матушке, по Волге», «Утёс Стеньки Разина» (любимую песню брата Саши). Пели и «Дубинушку», и песню на стихи Некрасова «Укажи мне такую обитель». Пели и другие песни из запрещённых сборников. Чья-то таинственная рука доставляла в гимназию эти крамольные песни. Однажды в умывальной обнаружили такую книжечку. В кабинет директора явился полицейский чин, и учеников вызвали на допрос поодиночке. Но виновника не нашли.

Директор гимназии замечал, что в гимназию проникают нежелательные идеи. Он собрал всех учеников и произнес грозную речь. «Бойтесь отрицательного направления»,— много раз повторял он. Старшеклассники молчали, а младшие любопытствовали: что это значит — отрицательное направление? Старшие очень понятно объясняли, и даже младшие ученики стали интересоваться свободолюбивыми стихами и песнями. Ну конечно, не место было в гимназии такой музыке. Там спокойнее было благостным напевам молитв. Впрочем, и с церковным пением не всё шло гладко. И туда закрадывался озорной мальчишеский дух. Однажды, в день приезда в гимназию столичного начальства, в гимназической церкви был отслужен молебен. Всё выглядело весьма торжественно, особенно отличился хор под руководством ученика Писарева. Ни в одной гимназии не слыхали высокие гости такого красивого пения.

Ещё бы не красиво! Все молитвы пелись… на мотивы из оперы Верди «Аида». Но никто не заметил этого, и проделка хористов осталась безнаказанной!

Володя Ульянов покатывался со смеху и уверял, что наконец-то он в церкви получил истинное удовольствие.

В старших классах Ульянов сблизился с Костей Сердюковым, участником революционного кружка. Костя учил его и новым революционным песням. Они рвались из сердца, гремели, как буря на просторе родной реки. Волга и песня с детства сплелись воедино в сознании Владимира Ильича. Отец купил полное собрание сочинений Некрасова. Его читали вслух по вечерам, всей семьей. Пели песни о Волге на стихи Некрасова; в ритме этих стихов и песен лихо раскачивались и высоко взлетали на качелях Саша и Аня.

Володя с ранних лет преданно любил Сашу, подражал ему во всём. Не было для него ничего дороже внимания старшего брата. Саша брал его с собой в путешествия на лодке вниз по Волге, которые затевал с друзьями. Покупались запасы провизии на несколько дней, на лодку ставили парус и отправлялись в путь. Ночная рыбалка, уха из собственного улова. Стихи, читавшиеся под треск костра, чудесные картины природы, горячие речи и песни глубоко западали в душу младшего брата.

С большой любовью вспоминал потом Владимир Ильич Волгу, её песни, тосковал о ней вдали от родины. «Вы на Волге бывали? Знаете Волгу? Плохо знаете? Широка! Необъятная ширь… Так широка… Мы в детстве с Сашей, с братом, уезжали на лодке далеко, очень далеко уезжали… и над рекой бывало, стелется неизвестно откуда песня… И песни же у нас в России!»


Сестра Владимира Ильича Ольга в гимназические годы

Музыкальные вечера в доме Ульяновых продолжались. Дети подросли. Они уже не только слушали игру матери, но сами играли и пели. Пришло время и младшей — Маняше — садиться за рояль. Она одолевала этюды из «Школы беглости» Черни, твердила упражнения Гурлита (эти ноты и сегодня хранятся в квартире-музее В. И. Ленина в Кремле). А Ольга к тому времени стала хорошей пианисткой. Тут-то, наверно, и составлялись четырёхручные ансамбли с матерью: среди ульяновских нот много пьес для игры в четыре руки.

В нотных тетрадках с инициалами «О. У.» переплетены фортепианные пьесы. Там и прелюдии Шопена, и сонаты Бетховена, и виртуозный вальс-каприс Рубинштейна. Очень много вокальных произведений. Кто же пел эти романсы Глинки и Даргомыжского, Шуберта и Шумана?

Перенесёмся мыслью в квартиру Ульяновых: пусть это будет в Симбирске или Казани, а если летом, то в Кокушкине или Алакаевке. Везде, среди самой простой и скромной обстановки, мы увидим рояль.

Днём по дому и саду раскатываются энергичные пассажи этюдов. Вверх, вниз грохочут по всей клавиатуре гаммы, настойчиво штудируется по многу раз одна и та же фраза. Это работа — ежедневная тренировка труженицы Ольги. Пусть по многу раз одно и то же. Пусть! Зато как легко и плавно побегут затем пальцы в кружевных мелодиях Шопена, как сильно, драматично прозвучат суровые бетховенские аккорды.

Владимир Ильич погружен в работу. Перед ним на столе груда серьёзных книг. Но и работая, он чутко прислушивается к игре сестры. Как хорошо, что музыка рядом! Как привычно, легко работается. А свободные часы брат с сестрой проводят вместе за роялем. Нет, Володя не отважится теперь, как бывало в детстве, играть с Олей в четыре руки. Отстал… Не угнаться уже за её проворными пальцами. Но к юности у Владимира Ильича оказался голос: небольшой, глуховатый, но приятный баритон. Теперь он не только принимал участие в общем пении, но пел романсы и даже оперные арии под аккомпанемент сестры. Возьмёшь сегодня в руки романсы, переписанные когда-то Ольгой Ильиничной, и думаешь с невольной теплотой: это ведь для него старалась сестра достать и переписать любимое… «Свадьба» Даргомыжского на стихи Тимофеева. Любимый романс революционной молодёжи. Ольга тщательно переписала ноты. Что же привлекло Ленина в этой музыке? По названию романса можно ожидать музыки свадебного веселья: плясового ритма, лихих возгласов, поздравлений и тостов. Ничего этого нет в романсе-балладе[1] Даргомыжского. Вначале, как это бывает в балладах, звучит спокойная мелодия — рассказ:

Нас венчали не в церкви,
Не в венцах, не с свечами,
Нам не пели ни гимнов,
Ни обрядов венчальных…

Но уже в этих первых строках, несмотря на невозмутимый характер мелодии — слышится дерзкий вызов старому. А потом плавная мелодия превращается в быстрый, взволнованный речитатив[2]. В звуках встает фантастическая картина: ночной лес, туманное небо, тусклые звёзды, утёсы и бездны. Не под холодными сводами церкви, а в храме самой природы нашли приют любящие сердца. Привела их сюда «не неволюшка злая», пришли они «по своей доброй воле». И «венки им сплетали любовь да свобода»…

Строфа за строфой чередуется в «Свадьбе» певучий, почти бесстрастный «рассказ» и бурные эпизоды свадебного пира, могучего праздника природы:

Гостей угощали
Багровые тучи,
Леса и дубравы
Напились допьяна.
Столетние дубы
С похмелья свалились…

Но вот, словно утомившись, стихает ночная гроза. Встаёт ясное утро. Сияет улыбчиво солнце. Сама природа радуется счастью молодых:

Поля разрядились
В воскресное платье,
Леса зашумели
Заздравною речью…

«Свадьба» Даргомыжского — гимн большому человеческому чувству.

Каждым звуком, каждым словом песня восстаёт против угнетения женщины, воспевает свободу, которой радуется сама природа. Вот почему Ильич с такой любовью пел и слушал «Свадьбу».

И ещё певал он арию Валентина из оперы Фауст. Поставьте пластинку с этой арией и вы услышите: «Бог всесильный, бог любви! ты услышь мою мольбу»… Что это? Молитва? О чём же?

Валентин уходит на войну. Его тревожит судьба сестры Маргариты, и он молит бога защитить её. Вначале ария и звучит смиренно, подобно молитве. Но дальше музыка преображается, в ней появляются ритм марша, энергия, сила: «Там, в кровавой борьбе в час сраженья, клянусь, буду первым я в первых рядах»,— восклицает Валентин. Это привлекло юношу Ульянова. В клятву Валентина он вкладывал собственную решимость не жалеть жизни в борьбе за свободу народа.

У Ольги Ульяновой был приятный голос, хорошо сливавшийся с голосом Владимира, и они много пели вдвоём. Рукой Ольги переписан дуэт Мендельсона «Осенняя песнь». Нравился ли Ленину этот печальный, красивый напев? Пел ли он его — неизвестно. Но о другом дуэте, который пел Ильич с сестрой, рассказал в своих воспоминаниях Дмитрий Ильич Ульянов — о песне Вильбоа «Моряки» на стихи поэта Языкова. Многие композиторы ⅩⅨ века сочиняли романтические песни в ритме горделивого полонеза. Так написаны известный романс Варламова «Белеет парус», «Победитель» Глинки. В ритме полонеза начинается фортепианное вступление к «Морякам» — и дальше твёрдо и решительно звучит тот же ритм, сопровождая пение.

Нелюдимо наше море,
День и ночь шумит оно.
В роковом его просторе
Много бед погребено,—

начинает певец. Словно ободряя и поддерживая друга вступает второй голос, и оба призывают:

Смело, братья, бурей полный,
Прям и крепок парус мой,
Но туда выносят волны
Только сильного душой.

Они поют о чудесной стране, что лежит «за далью непогоды» и манит отважных, и они готовы к борьбе:

Будет буря — мы поспорим
И поборемся мы с ней!

Молодые Ульяновы с увлечением пели о смелых моряках, а представлялись им иные бури, иная борьба. Героическая музыка помогала им высказать заветные стремления, воспитывать в себе качества непоколебимых борцов.

1886 и 1887 годы принесли Ульяновым два тяжких удара один за другим. Внезапно скончался Илья Николаевич. По приговору царского суда был казнён Александр. Семнадцатилетний Володя оказался главой семьи — старшим мужчиной в доме. Окончив гимназию, он поступил в Казанский университет. После всего пережитого мать не решилась расстаться с сыном. Вся семья переехала в Казань. В университетском городе музыкальная жизнь была богаче, интереснее. За год до приезда Ульяновых здесь открылась музыкальная школа. Её основал энергичный, образованный музыкальный деятель А. А. Орлов-Соколовский. Занятия велись по программе консерватории. Ольга Ульянова поступила в Музыкальную школу. Строгие требования Орлова-Соколовского, высокая дисциплина на его уроках пришлись ей по душе. Школа не жила замкнуто: здесь проводились концерты для любителей музыки силами преподавателей и учащихся. Казань — один из первых городов русской провинции, где процветал свой оперный театр. Казанская интеллигенция любила оперу. Газеты с гордостью писали об удачных спектаклях. В оперном театре Казани выступали многие видные артисты. Особенным успехом пользовался тенор Юлиан Федорович Закржевский. Восторженная молодёжь поджидала его у артистического подъезда. А иной раз юные поклонники его таланта выпрягали лошадей и сами везли по городу своего любимца. Молодой Шаляпин с замиранием сердца стоял перед дверью его квартиры не веря своему счастью: неужели сейчас он увидит знаменитого певца?


Рисунок Ольги Ульяновой — школьницы

Во главе оперного дела стоял тот же Орлов-Соколовский. Под его руководством спектакли готовились особенно тщательно. Именно о здешней постановке «Фауста» с таким восторгом писала своей подруге Ольга Ульянова. Опера была отрадой в печальной жизни семьи. Угнетали горькие мысли об утрате отца и любимого брата. После уютного, родного симбирского дома,— необжитой, холодный дом, где все зябли. За семьей казнённого революционера постоянно следила полиция. Но нужно было жить, нужны были силы для борьбы. Владимир Ильич упорно работал. Изучал труды Маркса. Сразу же вошёл в круг революционного студенчества. Утешением и опорой была музыка. Ульяновы посещали Казанский оперный театр. Старались раздобыть дешёвые билеты на самый верх. Сидеть приходилось согнувшись, но музыка увлекала, забывались маленькие неудобства…

Вскоре бурные события оборвали казалось бы наладившийся порядок жизни. Владимир Ильич сошёлся с революционной молодёжью, стал одним из вожаков студенческой забастовки. Его арестовали и — «Прощай, Казань, прощай, Университет!» (так писали участники забастовки в подпольной листовке). «Прощай, музыка, прощай, опера»,— добавим мы. Семнадцатилетний студент Ульянов был исключён из университета и выслан в деревню, где за каждым его шагом неусыпно следила полиция. Лишь через год ему разрешили вернуться в Казань. Дома его ждал сюрприз: билеты в оперу с участием Ю. Закржевского. Шла опера Галеви «Жидовка»[3]. Владимир Ильич страшно истосковался по музыке. Он слушал оперу с волнением и восторгом. Даже ночью ему не спалось. Ворочаясь в постели он тихонько, чтобы не разбудить домашних, напевал кусочки запомнившихся ему арий. Перед глазами стоял замечательный артист, в ушах звучал его голос. Этот вечер запомнился Ленину надолго. Прошло 13 лет, и уже в эмиграции, в Мюнхене он как-то попал на ту же оперу: «Слушал с великим наслаждением», сразу написал он матери. В этом письме он вспоминал тот казанский спектакль и пение Закржевского и сам удивлялся, что многие места хорошо помнил через столько лет.

## В кругу соратников


Домик в Берне, где Ленин слушал игру Кедрова

Что врезалось в душу с юности — становится потребностью всей жизни. Владимир Ильич не часто позволял себе развлечения. Все силы, всё время он отдавал великому делу революции. Его трудно было оторвать от письменного стола, нарушить установленный режим рабочего дня. Да и денег всегда бывало в обрез. Но всё же жить без музыки Ленин не мог. И если представлялась возможность послушать хорошего музыканта, он не мог устоять. Близкие пользовались этой «слабостью» Ильича, чтобы он хоть немного отдохнул. В годы эмиграции Ленин часто писал матери. Из писем его и Надежды Константиновны можно узнать и об их музыкальных впечатлениях: «Смотрел венскую оперетку. Мало понравилась». Если попадался неинтересный спектакль или концерт, Владимир Ильич, разочарованный, уходил с середины. Но вот в Париже они терпеливо сидели на плохом спектакле. Почему? «В антрактах была чудесная музыка: Чайковского, Римского-Корсакова, Бородина». Зимой 1903 года в Лондоне они впервые выбрались в симфонический концерт, и им посчастливилось: исполнялись произведения Вагнера, Гумпердинка, Сен-Санса, и как могучий утёс в программе высилась Шестая симфония Чайковского. Владимир Ильич написал матери кратко, что концерт был хорош и они остались довольны, «Особенно последней симфонией Чайковского (Simphonie pathetique[4])».

Ленин любил музыку Чайковского — его оперы, певучие мелодии инструментальных пьес, печальное раздумье романсов. Можно представить себе, какое высокое наслаждение принёс ему этот лондонский концерт, где он, должно быть, впервые услышал грандиозную Шестую симфонию — страстную и глубокую повесть о человеке, его страданиях и надеждах, о стремлении к счастью и скорбном, печальном конце.


Старый большевик Е. П. Онуфриев познакомился с Лениным в 1912 году в Праге. Петербургские рабочие послали его, тогда ещё молодого члена партии, делегатом на Пражскую конференцию большевиков. Когда приезжих расселяли по квартирам чешских рабочих, Владимир Ильич позвал Онуфриева к себе: у него в комнате оказалась вторая койка. Евгений Петрович жил с Ильичом и всё дивился: как этот человек работает, где только силы берутся? Ежедневно по 8—10 часов Ленин руководил конференцией, а придя домой отдыхал всего 10—15 минут. Выпьет чаю, поиграет с хозяйским ребёнком и до поздней ночи сидит за письменным столом. Онуфриеву казалось, что для Владимира Ильича не существует ничего на свете кроме работы. Но ему пришлось снова удивляться: на улице появилась афиша — в Пражской опере пойдёт «Евгений Онегин». В заглавной роли выступит русский певец Бакланов. Ильич загорелся. Собрал группу делегатов и отправился в театр. Евгений Петрович почувствовал, что Ленин от всей души наслаждается музыкой. Он весь сиял, громче всех аплодировал и вызывал артистов…

Живя в эмиграции в разных странах, Владимир Ильич посещал и хорошие концерты и оперные спектакли. В Цюрихе его видели на опере Вагнера «Валькирия». Владимир Ильич оживлённо беседовал с польским революционным деятелем А. Краевским. Краевский слыл большим знатоком и поклонником творчества Вагнера. Ленин с большим интересом расспрашивал Краевского об особенностях вагнеровской музыки. Замечательный эпизод связан с оперой «Кармен». Было это в последний день 1903 года в Женеве. Только что закончилось партийное собрание с острыми спорами, горячей перепалкой. Всех зажгла речь Ленина. Он говорил о приближении революционных событий, будущих боях с царизмом. Взволнованные, возбуждённые вышли на улицу русские большевики и… остановились как вкопанные. Везде зажигались праздничные огни, люди с покупками в руках спешили по домам. Через несколько часов каждый в кругу близких встретит Новый год! И вдруг всех пронзила одна и та же мысль. Все с печалью вспомнили о Родине. Горько чувствовать себя одиноким в чужой стране, и особенно в такие дни. Владимир Ильич понял тоскливые думы товарищей. Он не стал прощаться с ними, а весело предложил провести вместе праздничную ночь, пойти в оперу — (давали «Кармен»)! Что может быть удачнее? Всей гурьбой отправились в театр.

Раздались ликующие звуки увертюры. Перед зрителями засверкали яркие краски испанского города. Хозе ведёт смену караула, за солдатами весело маршируют мальчишки. На сцену высыпали с песней работницы… Кармен запела знаменитую «Хабанеру». Музыка увлекла, очаровала всех.

После спектакля улица встретила русских друзей карнавалом. Женева праздновала традиционный новогодний праздник освобождения — «Эскаладу»[5]. Слышались звуки «Марсельезы», «Карманьолы». Всё пело и плясало, мелькали ленты серпантина, сыпался разноцветный дождь конфетти. Ильич схватил своих товарищей за руки. Они быстро образовали круг, кольцом охватили какую-то весёлую группу масок, запели, закружились в хороводе… На душе было хорошо, все чувствовали себя сплочёнными, сильными, счастливыми.

Многие из соратников Ленина были хорошими музыкантами. И музыка у большевиков-ленинцев была в почёте. В годы эмиграции в местах их встреч и собраний всегда стояло взятое напрокат фортепиано.

В Женеве, например, своеобразным клубом была столовая, организованная большевиками супругами Лепешинскими. Столовая Лепешинских, конечно, угощала своих посетителей-большевиков не только обедами. Она стала центром партийной жизни. Здесь собиралась женевская большевистская группа, сюда приходили послушать доклад и поспорить, здесь не раз выступал Ленин. Столовая помещалась в первом этаже. Внутри, за большими стеклянными витринами, стояли шесть простых деревянных столов, несколько десятков стульев и пианино. Иной молодой партиец, присланный к Ленину из России, приходил по указанному тщательно зашифрованному адресу и заставал такую картину: вокруг рояля сидит группа людей. В чуткой тишине звучит скрипка. Её сменяет яркий, сочный баритон. А рояль не умолкает ни на минуту. Только иногда один пианист уступает место другому. Музыканты очень разные. Одному удаются народные песни, другому — оперные арии. А то вдруг все сидящие превращаются в дружный слаженный хор. По блеску глаз, по задумчивым теням на лицах, по счастливым улыбкам чувствуется, как дорога, как нужна этим людям музыка. О тех, кто вместе с Лениным готовил революцию, теперь написаны книги. Сами названия некоторых книг и статей говорят о том, что было делом их жизни: «Солдат революции», «Подпольщик, воин, чекист». Но рассказывая о них, авторы хоть мимоходом, хоть несколькими строчками да упомянут о музыке. И мы узнаем, что Серго Орджоникидзе чудесно пел грузинские песни, а Пётр Запорожец (соратник молодого Ленина ещё по «Союзу борьбы за освобождение рабочего класса») так любил музыку, что даже бледнел от волнения, когда слушал её. Когда Ильич просил его спеть что-нибудь украинское, он запевал прекрасную задумчивую песню об украинском народном герое Кармелюке:

За Сибiром солнце сходить.
Хлопцу не зiвайте,
Вы на мене, Кармалюка,
Всю надiю майте.


Пётр Ананьевич Красиков

Среди товарищей Ильича по партии был молодой юрист П. А. Красиков. Дружба Ленина с Красиковым завязалась ещё в Красноярске и продолжалась всю жизнь. Красиков оказался не только убеждённым сторонником Ленина, но и талантливым, неутомимым работником партии. Никто искуснее его не мог провести за нос шпиков и жандармов. В спорах с противниками он был силён, находчив, остроумен. Ему дали даже партийную кличку «Шпилька». Но другая партийная кличка Красикова была «Музыкант». И правда, Пётр Ананьевич недурно пел, играл на фортепиано, хорошо знал оперу, особенно Вагнера. Среди его нот и сегодня сохранились все вагнеровские оперы. Но особенно Красиков любил скрипку. В Красноярске участвовал в любительских квартетах — исполнял партию первой скрипки. В его игре пленяли прежде всего удивительная мягкость и певучесть звука, поэтому соратникам Красикова особенно запомнились в его исполнении такие мелодичные пьесы, как Баркарола Чайковского или Каватина Раффа.

Скрипка Красикова была всегда с ним. Он не расставался с нею даже тогда, когда надо было нелегально, незаметно для стражей пересечь границу. В футляре скрипки порой скрывались прокламации, напечатанные на тонкой бумаге. Часто после собрания Ленин просил Красикова поиграть; скрипка оказывалась под рукой, Красиков настраивал её, проводил смычком по струнам, проверяя,— и лилась нежная и простодушная мелодия Баркаролы из «Времён года» Чайковского. Ильич задумавшись слушал игру друга.

Скрипка Красикова славно поработала и повидала много интересного. Её слушал сам Ленин. А теперь она живет в Москве, в Государственном Музее музыкальной культуры рядом с портретом своего бывшего хозяина[6].


Сергей Иванович Гусев

В воспоминаниях о Ленине часто читаешь: «Пел Гусев»… «Ильич просил Гусева спеть»… «Владимир Ильич очень любил пение Гусева»…

Имя Сергея Ивановича Гусева, крупного военно-политического работника, соратника Фрунзе и Тухачевского, стало широко известным в годы гражданской войны. «Солдат революции» — это книга о Гусеве. В детские годы у него был чудесный голос, и петь он мог без конца. За это в деревне мальчишка получил прозвище «Певун». А когда он вырос, детский голос превратился в красивый, сильный баритон. Дорога в консерваторию не была для него закрыта, но Гусев сам выбрал другую — трудную дорогу революции. Аресты, ссылки, невероятно смелые побеги — и снова умная, умелая партийная работа в разных городах. В 1896 году он поступил в Петербургский Технологический институт и сразу связался с революционным подпольем: стал членом «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». В столице юноша, конечно, старался побывать в опере, послушать хороших певцов. Однажды вместе с приятелями-студентами он попал в Мариинский театр на «Пиковую даму».

Партию Германа блистательно пел знаменитый тенор Николай Фигнер. Публика много раз вызывала артиста. Выходя на вызовы, Фигнер вдруг услышал с галёрки: «Браво, Фигнер!» — и тот же прекрасный молодой баритон повторил фразу из только что спетой арии Германа. Фигнера поразила красота этого голоса, и он послал капельдинера наверх — разыскать певца. Гусева привели за кулисы. Его попросили спеть. Сергей Иванович запел, а артист громко восхищался свежестью и красотой его голоса. Фигнер принялся горячо уговаривать Гусева поступить в императорскую оперу, сулил ему прекрасное будущее. Но студент наотрез отказался. Свою дорогу он уже выбрал твёрдо: только в «Союзе борьбы», вместе с Лениным.

Фигнер расстался с Гусевым недружелюбно. Сергею Ивановичу было известно, что в то время как Фигнер, осыпанный царскими милостями, купался в славе, его родная сестра революционерка Вера Фигнер была заточена на всю жизнь в Шлиссельбургскую крепость. Юноша не утерпел и глядя в глаза любимцу публики заметил: «Всякому своё… одному быть солистом труппы его императорского величества, другому…» Фигнер понял намёк. Он едва кивнул студенту и отвернулся.

Много раз ещё Гусев-певец «помогал» в партийных делах Гусеву-большевику. В Оренбургской ссылке, где он провёл около двух лет, Сергей Иванович считался не только сильным марксистом, но и лучшим певцом среди ссыльных. Где был Гусев, там жила песня. В начале девятисотых годов Гусева направили на партийную работу в Ростов в подпольный Донской Комитет Партии. Подготавливая многотысячную стачку рабочих, он писал пламенные прокламации, выступал с речами. Не хуже речей и листовок действовала его песенка про «Качалу-Мочалу». На большом Ростовском заводе был свирепый мастер — предатель по прозвищу «Качала-Мочала». Гусев сочинил про него язвительную песенку. Молодёжь распевала её открыто, вызывающе, и песня учила сплачиваться в борьбе, не бояться хозяев и их прихвостней. Молодёжь шла за смелым, хотя с виду неуклюжим Гусевым, за своим «Медвежаткой».

В 1903 году Гусев приехал в Бельгию, он был избран делегатом второго Съезда Партии, который тайно собрался в Брюсселе. Полиция выслеживала съезд. В свободный час товарищи окружали Гусева и требовали песен, а Сергей Иванович петь не отказывался. Об этих днях пишет Надежда Константиновна Крупская: «Делегаты шумным лагерем расположились в „Золотом петухе“, а Гусев, хватив рюмочку коньяку, таким могучим голосом пел по вечерам оперные арии, что под окнами отеля собиралась толпа (Владимир Ильич очень любил пение Гусева)».

Вышла неприятность: пение Гусева привлекло не только любопытных брюссельцев, но и полицию. Сергей Иванович первым заметил слежку. Нелегко было делегатам укрыться от шпиков. А съезду пришлось перебраться в Лондон.

Гусева любили слушать всегда: и в Женевской большевистской столовой, которую по мере надобности превращали в зал собраний или «художественный клуб», и в Стокгольме в дни четвёртого партийного Съезда, а порой и просто дома «у Ильичей». Когда товарищи собирались вместе, Ленин неизменно просил Сергея Ивановича спеть. И тот запевал то романс Калинникова «На старом кургане» — про вольного сокола, прикованного цепью, то куплеты Тореадора, то мечтательные романсы Чайковского, то любимую Ильичом «Свадьбу» Даргомыжского.

И каждый раз после недолгого пребывания за границей Гусев с новыми указаниями Ленина, с новым приливом сил возвращался в Россию. Здесь его ждала опасная и сложная работа, неминуемые аресты, тюрьма, ссылка.

В 1906 году, вернувшись из Стокгольма, Гусев был арестован в Москве. К счастью, его взяли с подложным паспортом на имя мещанина Ивана Кулебякова. А то ведь ещё за Ростовскую стачку ему грозил смертный приговор. В тюрьме «Ивана Кулебякова» ценили как знатока литературы и прекрасного исполнителя оперных арий. В своей камере он составил вокальный квартет, и певцы услаждали заключённых песнями разных народов. «Иван Кулебяков» был сослан в город Берёзов Тобольской губернии. План побега он вырабатывал ещё по пути в Сибирь, но осуществил его почти через два года. В Берёзове Гусев предложил свои услуги как учитель пения. Он часто пел у берега Оби. Его большой голос свободно разносился и долетал с одного берега реки на другой. Тобольские любители музыки прослышали о прекрасном пении ссыльного учителя. Они задумали поставить отрывки из оперы «Паяцы», но затея не получалась: не было исполнителя партии актёра Тонио. А у Гусева как раз был баритон, и берёзовцы упивались его исполнением Пролога из «Паяцев». Кружок любителей упросил исправника разрешить ссыльному принять участие в спектакле, и Гусев поехал в Тобольск. Загримированный, в костюме клоуна он появился перед публикой: «Итак, мы начинаем!» — гремел его голос.

Спев Пролог, Гусев как был, в гриме, выбежал на улицу, вскочил в ожидавшие его сани и скрылся из виду. Он уехал в небольшой город Касимов, там жил один из его друзей. В Касимове он выдал себя за оперного артиста Грэна, приехавшего в тихий городок отдохнуть. Он не только не скрывался, но даже явился с визитом к исправнику, пел в светском кругу, обещал «после отдыха» дать сольный концерт в Касимове. Как же был сконфужен очарованный любезностью артиста исправник, когда внезапно за Гусевым явилась полиция. Но «Грэн» был уже очень далеко от её глаз.


Инесса Фёдоровна Арманд

Среди людей, окружавших Ленина, обращала на себя внимание умом, образованностью, яркой красотой Инесса Федоровна Арманд. Партия доверяла ей важные дела. И когда Инесса вступала в спор с противниками большевизма, или появлялась на большом митинге, или вела занятия с рабочими, никому не казалось, что место этой красавицы в роскошной гостиной. А между тем она пришла в партию именно оттуда. Жизнь её сложилась необыкновенно.

В 1881 году из Франции в Москву приехала преподавательница французского языка и музыки. Оба эти предмета были в моде у русских богачей, и француженка рассчитывала на хорошие заработки. Она привезла с собой старушку-мать и шестилетнюю племянницу-сиротку Инессу. Взрослые заботились о малютке. Её обучали наукам, языкам, игре на фортепиано. Годы летели. Маленькая француженка выросла и стала изящной девушкой с огромными светлыми глазами и золотистой косой. В 18 лет она вышла замуж за сына крупного фабриканта Арманда. Теперь-то всего у неё было вдоволь: и денег, и нарядов, и развлечений. Но прошло несколько лет, и госпожа Арманд, супруга известного богача и мать пятерых детей, оказалась за тюремной решёткой. Она стала горячей сторонницей большевиков.

Должно быть, не просто отказаться от лёгкой обеспеченной жизни. Но решение Инессы было твёрдым. Её не страшили ни тюрьма, ни ссылка, ни скитания по чужим странам.

Инесса была незаурядной пианисткой. Куда бы не забрасывала её безжалостная судьба, с ней было любимое искусство. Даже в ссылке в захолустной Мезени на берегу Белого моря она прослышала, что у местного богатея есть пианино, и вызвалась учить его детей французскому языку за то, чтобы иногда пользоваться инструментом. «У меня будет фортепиано, и я этому радуюсь — очень, очень хочется играть, особенно в грустные минуты — это так успокаивает и примиряет»,— писала она дочери Инне из Швейцарии.

Горько жить в разлуке с любимыми детьми. Повидать их удаётся очень редко. В своей же стране приходится жить в подполье, скрываться под чужими именами.

Лишь изредка выпадало короткое счастье побыть с детьми. Тогда в семье устраивались свои музыкальные вечера. Каждый из детей просил сыграть его любимое произведение, и мать играла без устали. Теплело на сердце от этой встречи и радовало, что её дети не растут равнодушными к музыке.

Что же играла детям Инесса? Ближе всего был ей Бетховен. В скитаниях по свету она не расставалась с томом его сонат. Много играла Шопена — особенно его мазурки. Они такие разные, и каждая по своему прекрасна. Одни — нежные, поэтичные, другие грубовато-весёлые, словно сценки народного праздника. В мазурках Инесса открывала черты народного протеста, революционности[7]. Часто дети просили её сыграть Фантазию-Экспромт Шопена, или блестящие рапсодии Листа, или пьесы Шуберта, или что-нибудь из Рахманинова.

Старшая дочь, Инна Александровна, любила издали наблюдать мать за роялем, когда та играла одна, без слушателей. Она по многу раз повторяла один и тот же отрывок музыки, порой одну и ту же фразу, придавая ей разные оттенки, стараясь глубоко проникнуть в замысел композитора, найти ключ к произведению.

В 1909 году Инесса Арманд встретилась с Лениным, а через год переехала в Париж. Она быстро заняла видное место среди здешних работников партии и сблизилась с семьей Владимира Ильича. Надежда Константиновна позднее писала о ней так: «…Инесса была хорошая музыкантша, сагитировала сходить всех на концерты Бетховена, сама хорошо играла многие вещи Бетховена. Ильич особенно любил „Sonate pathétique“[8]. Просил её постоянно играть — он любил музыку».

В Париже Инесса Фёдоровна сняла комнатку у русского рабочего Мазанова. В её комнате вскоре появился инструмент, и теперь свободные часы она отдавала музыке. Часто бывал у Мазанова его земляк, тоже партиец, И. С. Гречнев-Чернов. Он приносил с собой скрипку. Вдвоём с Инессой они играли сонаты для скрипки Бетховена и Моцарта, играли Баха, Шуберта, Шумана, Венявского, скрипичные вариации Берио и ноктюрны Шопена. Иногда в комнату тихо входил Владимир Ильич — один или с Надеждой Константиновной. Он усаживался в кресло позади рояля и долго молча слушал. Часто просил повторить Легенду Венявского или ноктюрн Шопена (Ми-бемоль мажор) и, конечно, дорогого его сердцу Бетховена. В 1914—1915 г. в Швейцарии Инесса Арманд жила в одном доме с Лениным, и тут повторилась картина его юности: до обеда Владимир Ильич и Надежда Константиновна работали на воздухе, в саду, и к ним доносилась из дома игра Инессы. Музыка возбуждала фантазию, помогала работать.

Трудно найти слова, чтобы по достоинству оценить, чем была музыка в жизни маленькой русской колонии большевиков, сплотившихся вокруг Ленина. Слушали её не только в театральном или концертном зале. В 1903—1904 г. после Второго съезда партии произошел раскол между большевиками и меньшевиками. Многие очень тяжело переживали его. Ленин и Крупская придумали тогда устраивать у себя маленькие вечера для товарищей по партии. На этих вечерах царила музыка. Пел романсы и арии Гусев, пели все хором. Особенно отличалась озорная, голосистая «Зверка» (партийная кличка М. М. Эссен), только что бежавшая из ссылки. «Она дразнила всякого, кто вешал нос на квинту, кто вздыхал по поводу раскола»,— рассказывала Надежда Константиновна, Эссен заводила озорную залихватскую песню. «Не унывай, Егор,— кричала она пригорюнившемуся рабочему.— Валяй „Ваньку“, наша возьмёт!» И Егор веселел, подхватывая песню про Ваньку. Прояснялось лицо Ильича. «Каким отдыхом, каким удовольствием для Владимира Ильича были наши песни! — подтверждает сама М. Эссен.— Под конец я пела тягучие волжские песни и разные частушки, иногда и в пляс пускались».

В жизни партии, в её революционной борьбе бывали и очень горькие, мрачные дни. Так случилось после бурных месяцев 1905 года, когда первая русская революция была потоплена в крови. Владимир Ильич с тяжёлым сердцем покидал Россию. Когда он вернулся в опостылевшую Женеву, у него даже вырвались горькие слова: «У меня такое чувство точно в гроб ложиться сюда приехал». Но ещё до этого, вскоре после событий 1905 года, Владимир Ильич из Питера сперва попал в глубь Финляндии и жил у друзей в Сейвисто близ маяка Стирсуден. Навалилась страшная усталость, хотелось тишины, безлюдья. У приютившего его профессора Книповича жила родственница — Ксения Ивановна, консерваторская певица. И даже в эти невероятно трудные дни Ильич прибегал к музыке как к освежающему ручью. Вместе с товарищами он чутко и благодарно слушал прекрасное пение Ксении Ивановны.

Болгарский оперный артист Петр Райчев встретился с Лениным в Италии, на острове Капри, у Горького. В то время певец выступал в итальянской опере, жил близко от виллы Горького и часто бывал у него. По вечерам собирались на террасе за чашкой чая, вели беседы и жаркие споры. Владимир Ильич предлагал: «А теперь вспомним о Родине». И каждый должен был рассказать о России. Когда очередь доходила до Райчева, Ленин обычно говорил ему: «Вы нам не рассказывайте ничего, лучше спойте несколько русских романсов и болгарских песен. Таким образом вспомним о вашей и нашей родине». Райчев, не скупясь, пел их одну за другой. Но однажды во время его пения Ильич углубился в шахматы и, казалось, не замечал ничего вокруг. Райчев пел романс Ипполитова-Иванова «Вставайте, вожди». Прозвучала последняя фраза романса — Владимир Ильич поднялся и протянул руки певцу. «Вот это песня! Благодарю, очень благодарю!»

> «Глаза его пылали,— пишет Райчев.— Он крепко пожал мне руки, с чувством повторив последние слова песни:

> Плачет и стонет великий народ».


Михаил Сергеевич Кедров

В музее Ленина в Москве можно увидеть портрет человека в военной форме времён гражданской войны. В упор глядят на вас со стены его огромные горящие глаза. Это Михаил Сергеевич Кедров.

Кедров ушёл в революцию из обеспеченной семьи, пренебрёг беззаботной жизнью. Первым его шагом было участие в студенческих волнениях в Московском университете. Как один из вожаков движения он был исключён из Университета. Через год Кедрова узнали студенты Ярославля, которых он поднимал на борьбу с произволом. Снова арест и ссылка на север.

В 1905 году Кедров создал на хуторе под Костромой лабораторию, где тайно изготовлялись бомбы и гранаты для рабочих боевых дружин. Товарищи в шутку прозвали лабораторию оружейным заводом Кедрова. Много раз бывал он в тюрьме и ссылке. Но тяготы ссылки и тюремная одиночка не убавили революционного пыла. В неволе он закалял силы, читал марксистские труды. В тюрьме Кедров даже стал самостоятельно изучать медицину. Была у него и другая страсть — музыка. К ней он привязался с детства. Беспокойная жизнь революционера-подпольщика не погасила этой страсти. Кедров был прекрасным пианистом. Игра его была темпераментной, мужественной. Он любил музыку глубокого содержания, больших чувств: в кругу друзей и в концертных залах он исполнял сонаты Бетховена, Первую балладу и прелюдии Шопена, «Лесного царя» Шуберта — Листа.

Со свойственной ему смелостью и энергией Кедров организовал издание ленинских работ. Был в переписке с Владимиром Ильичом, но не знал его лично. Их встреча произошла в 1913 году в неожиданной обстановке. Тогда Кедров жил в Швейцарии, учился на медицинском факультете в городе Берне. Здесь, как и всегда, он охотно участвовал в концертах. Сборы с них обычно шли на дело революции. Михаил Сергеевич организовал трио, аккомпанировал певцу-любителю, тоже большевику, Трояновскому. Чаще всего они исполняли вместе «Два гренадера» Шумана, «Как король шёл на войну» Кенемана — любимые романсы революционно настроенной публики.

В том же 1913 году Владимир Ильич привёз заболевшую Надежду Константиновну в одну из клиник Берна. В свободный вечер он пошёл на концерт в пользу русского студенчества. На эстраду вышел незнакомый молодой пианист. Ленину он очень понравился. Каково же было его удивление, когда оказалось, что этот музыкант — его соратник, пропагандист и издатель его трудов! Они познакомились, долго беседовали. Владимир Ильич искренно похвалил игру Кедрова. Между тем концерт окончился, начались танцы. Ленин простился и, уходя, сказал Кедрову: «Как-нибудь зайду к Вам… музыку послушать». Михаил Сергеевич был очень обрадован похвалой Ленина, но никак не ожидал, что его игра глубоко тронула Ильича. А тот через несколько дней появился в доме Кедрова. Хозяева были взволнованы и смущены, но Владимир Ильич вёл себя так приветливо и просто, что вся семья почувствовала в великом человеке доброго друга. Даже девятилетний сынишка Кедрова задал Ленину какой-то мудрёный вопрос. Ильич погладил мальчика по голове и ответил ему стихами:

Вырастешь, Саша, узнаешь —
Всё расскажу тебе сам:
Где научился я пенью,
С кем и когда я певал…

Это был отрывок из поэмы Некрасова «Дедушка», поэмы о декабристах. С детства Ленин помнил её на память… Хозяина дома усадили за рояль. Он нерешительно перебирал клавиши. Что сыграть Ленину? Потом воодушевился и стал играть всё, что помнил. Но играя, наблюдал за своим гостем и заметил, что нравится Ленину, а что оставляет его равнодушным. Так он понял, что шумные, блестящие, но поверхностные произведения неприятны Ильичу, что не выносит он в музыке слащавости. Что ближе всего ему волевая, глубокая музыка.

Ещё не раз до отъезда из Берна посещал Ильич их маленький домик. Сидел на балконе, увитом цветами, любовался оттуда вершинами Альп… И просил Михаила Сергеевича ещё и ещё раз повторить особенно полюбившиеся ему сонаты и увертюры Бетховена.[9]

Ленину запомнилось проникновенное и сильное исполнение Кедрова. А через четыре года грянул в России Октябрь. Кедров в то время был уже военным врачом в русской армии. После революции партия поручила ему работу в военной организации большевиков. Солдаты попросту называли её военкой. «Военка» открыла в Петрограде солдатский клуб. Здесь бойцы отдыхали. Для них устраивали лекции и концерты. Здесь давали и напутствия уходящим в бой. Не раз в клубе слушали выступления Ленина. Во время одной из встреч с фронтовиками, когда хотелось сказать людям что-то особенно близкое их сердцу, Михаил Сергеевич вдруг открыл крышку рояля, на который опирался, беседуя с солдатами, и сказал: «Я хочу сыграть для вас „Лесного царя“ Шуберта — Листа. Когда-то эту музыку любил слушать наш Ильич». По залу пробежал шумок. Имя Ленина связывали только со словами «борьба», «революция», но не со словом «музыка». И совсем непривычно было видеть за роялем не артиста во фраке, а красного командира в суровой военной форме. Кедров кратко объяснил содержание «Лесного царя» и сел к роялю. Все притихли. Каждому хотелось проникнуть в музыку, понять, что в ней приворожило Ильича, что говорила она великому вождю.

А поиграть самому Ленину Кедрову больше не пришлось. Вскоре его назначили командующим Северным фронтом. В очень трудный для страны момент он приехал с докладом к Ленину. Председатель Совнаркома выслушал по-военному краткий доклад командующего, сделал нужные указания и вдруг спросил Кедрова, занимается ли он теперь музыкой. Михаил Сергеевич смущенно ответил, что очень немного, да и то ночью… Ильич тепло взглянул на него и задумчиво произнёс: «Хотелось бы мне Вас послушать…»

Ещё не раз встречался Кедров с Лениным в деловой обстановке. О встречах за роялем в те бурные и грозные времена и мечтать не приходилось. Но на всю жизнь запомнил Михаил Сергеевич тихие вечера в Берне и своего неповторимого слушателя.

После Северного Фронта Кедров стал чекистом, соратником Дзержинского. Чуткий Феликс Эдмундович знал Кедрова не только как бесстрашного и твёрдого чекиста, но как человека большого сердца. Знал он и Кедрова-музыканта. Когда вышел указ о присвоении М. С. Кедрову звания Почётного чекиста и награждении его ценным подарком, ему подарили прекрасный белый рояль.

И долго ещё на этом рояле звучали те самые произведения, что когда-то в Берне Михаил Сергеевич играл для Ленина.

Есть люди, которые, по их словам, любят музыку. Но смотришь — человек погромче включил радио, услыхав любимое произведение, музыка звучит, а он продолжает начатый разговор. Можно ли поверить, что он проникся музыкой, взволнован ею? Слушать музыку — своего рода талант. Таким талантом слушателя обладал Ленин. Он словно выключался из окружающей обстановки и весь погружался в звуки. П. Лепешинский наблюдал, как, слушая пение Гусева, «…Владимир Ильич, откинувшись на спинку дивана и охватив руками колено, весь уходил при этом внутрь самого себя, и, видимо, переживал какие-то глубокие, одному ему ведомые настроения…»

Ленин, погружённый в музыку. Какая увлекательная, и какая трудная задача для художника! Решить её пытались многие. В нашей книге вы увидите рисунки народного художника Николая Жукова. На одном из них — с надписью: «Музыка» — Володя Ульянов стоит, прижавшись спиной к двери. Он застигнут музыкой и не решается войти. Из полуоткрытой двери виден рояль. Что за музыка несётся оттуда? Юноша задумался. Рука его сжимает борт студенческой тужурки. По лицу бродит мечтательная улыбка. На другом рисунке Владимир Ильич сидит в кресле, чуть подавшись вперед. Рядом с ним не видно ни других слушателей, ни даже музыканта. Здесь они или нет — Ильич весь ушёл в звуки, он наедине с самой музыкой. Этот рисунок художник назвал по имени одной из бетховенских сонат — «Аппассионата».

## «Изумительная, нечеловеческая музыка»


Композитор Людвиг ван Бетховен (1770—1827)

Чем больше читаешь и слушаешь воспоминания о Ленине, тем становится яснее, что Владимир Ильич хорошо знал и любил слушать множество музыкальных произведений от симфоний и опер до простых песен. Его трогала задумчивая Легенда Венявского и приводила в восторг блистательная музыка «Кармен» Бизе. Он проникался глубокой печалью прелюдий Шопена. Но больше всего близка ему была музыка Бетховена. Это имя называют все, кто близко знал Ленина, кто садился за рояль по его просьбе.

Невольно думаешь: что заставляло Ленина искать встреч с музыкой Бетховена? Чем увлекла его музыка великого немецкого композитора? И тогда обращаешься к самому Бетховену. Вот портрет Бетховена. Вглядитесь в его черты: сурово сдвинутые брови, твёрдый взгляд под шапкой непокорных волос. Видно нелегко давалась этому человеку жизнь.

Людвиг ван Бетховен родился в 1770 году — за сто лет до Ленина. Родина его — небольшой немецкий город Бонн, в те времена центр княжества. Владыка княжества — курфюрст. На него трудились и крестьяне, и ремесленники, и музыканты. И дед и отец Людвига работали в княжеской капелле. Музыка вошла в жизнь мальчика вместе с колотушками: жестокий и нетерпеливый отец хотел поскорее сделать из него музыканта.

В 12 лет мальчик уже на службе. Он — помощник придворного органиста. Многие завидовали ему: не так-то легко было получить это место. Впрочем, работал он пока бесплатно. Авось уйдёт из капеллы состарившийся музыкант или уедет кто-либо в другой город. А работать всё равно нужно, как взрослому. И Людвиг являлся на службу, как полагалось, в придворной одежде: фрак, шёлковые чулки, башмаки с пряжками, цилиндр и даже шпага на боку. Непослушные вихры стянуты тугой косичкой напудренного парика. И так же должны быть стянуты собственные мысли. Князь не любит вольнодумцев. Вольготно живётся при дворе льстецам и подлизам.

Людвиг рос молчаливым, замкнутым. Но вот пришёл 1789 год — ему девятнадцать. По городу прокатилась весть: во Франции свершилась революция. Немецкие власти не жалели сил, чтоб растоптать слабые ростки вольных мыслей. Но поздно! Искра свободы уже попала в душу Бетховена и разгоралась всё жарче. Что дороже — музыка или свобода? Обе слились для него в одну могучую силу.

Музыка должна звать людей на борьбу за свободу и счастье! В те годы Бетховен сочинил песню «Свободный человек». Вот её слова: «Свободен тот, кто ничего не может потерять, если он отдал имущество и жизнь за свободу, для него ничего не значит преимущество рождения и титул; кто перед смертью дерзко смотрит на гробовую ступень и на пройденный путь». Мелодия этой ранней песни очень напоминает тему торжествующего финала великолепной Пятой симфонии, написанной через пятнадцать лет.

В замкнутом юноше-музыканте жила большая любовь к человеку. Вспомните песенку Бетховена о бездомном мальчугане с ручным сурком на плече. В поисках крова и хлеба бродит он из края в край, прижимая к груди единственного друга — зверька. Ласковая, тихая мелодия будит в каждом добрые чувства к одинокому мальчику и всем его бесприютным ровесникам…

В 22 года Бетховен уехал из Бонна в Вену. В Вене молодой музыкант окунулся в яркую, богатую музыкальную жизнь. В парках звучали народные песни. Четыре театра ставили оперы. Здесь жили маститые композиторы.

В Вене Бетховен подробно узнал о событиях во Франции: он познакомился с послом революционной Франции, с музыкантами из его свиты. Люди, приехавшие оттуда где родилась бессмертная Марсельеза, рассказали ему, как во Франции музыканты сражались вместе с народом, создавали гимны Революции, устраивали народные торжества в её честь. А здесь, в Вене, всё зависело от аристократов, и Бетховен это ясно ощущал. Пока он не мог пожаловаться на невнимание к себе. Богачи осыпали его подарками, но, несмотря на все милости, оставались ему чуждыми. Однажды князь Лихновский, у которого гостил Бетховен, предложил ему сыграть для офицеров вражеской армии. Бетховен резко отказался, ушёл в свою комнату и заперся на ключ. Князь обиделся и в порыве гнева приказал взломать дверь. Бетховен замахнулся на него стулом и тут же, ночью, в проливной дождь ушёл из княжеского замка. А назавтра Лихновский получил его письмо: «Князь! Тем чем Вы являетесь, Вы обязаны случайности рождения. Тем, чем я являюсь, я обязан самому себе. Князей существует и будет существовать тысячи, Бетховен же лишь один».

Бетховен вовсе не был заносчивым гордецом. Но он сознавал великую силу искусства, а его талантливых творцов ставил выше всех королей мира.

Чванство богачей ему претило. Он высмеивал даже собственного брата, зажиточного аптекаря, который заказал себе визитные карточки с надписью: «Иоганн ван Бетховен, владелец имения». Людвиг послал ему свою карточку — «Людвиг ван Бетховен, обладатель мозга»…

Творчество Бетховена было таким же как и сам композитор: сильным, прямодушным, непокорным и полным веры в человека.

Всё явственнее стали звучать в музыке Бетховена призывные звуки труб, ликующие ритмы революционных песен. Впервые в таких, казалось бы, далёких от жизни произведениях как соната и симфония, зашумели вихри жизненных бурь, появился образ героя-борца, бесстрашно, непреклонно идущего им навстречу.

Трудно было такой музыке пробивать свой путь: ведь он проходил через гостиные аристократов, ненавидевших революцию и пугавшихся её даже в искусстве. Но Бетховен шёл своей дорогой.

На этом трудном пути его подстерегала грозная беда. На двадцать шестом году Бетховен стал терять слух. Болезнь развивалась неумолимо быстро, и вскоре композитор перестал слышать звуки окружающего мира. Человеку, заговорившему с ним, он протягивал карандаш и тетрадь. Так появились «разговорные тетради» Бетховена, сохранившиеся до наших дней. Отчаяние охватывало музыканта, но он не сдавался: «Я схвачу судьбу за глотку, совсем согнуть меня ей не удастся»,— писал Бетховен.

Глухой музыкант продолжал сочинять. Он не мог услышать, как звучат в оркестре его симфонии, но музыка наполняла его, он слышал её своим внутренним слухом. Из-под его пера в этот период вышли самые вдохновенные произведения.

«Музыка должна высекать огонь из человеческих сердец»,— сказал Бетховен. Именно такой музыкой стали его симфонии, увертюры «Эгмонт» и «Кориолан», фортепианные сонаты — Лунная, Патетическая, «Аппассионата».

Музыка Бетховена, самое его имя связаны в сознании людей с священными словами «Свобода», «борьба».

Через страдание к радости, через борьбу к победе,— говорит нам музыка Бетховена.

Русский поэт-революционер ⅩⅨ века Н. Огарёв написал стихи памяти казнённых декабристов и назвал их «Героическая симфония Бетховена»:

Я вспомнил вас, торжественные звуки,
Но применил не к витязю войны,
А к людям доблестным, погибшим среди муки
За дело вольное народа и страны…

Ромен Роллан, французский писатель и музыкант, создал несколько замечательных книг о великом Бетховене. В одной из них он писал: «Многие славили его величие, как художника. Но он гораздо больше чем первый из музыкантов. Он представляет собой самую героическую силу новейшего искусства. Он — величайший и лучший друг тех, кто страдает и борется». Максим Горький попросил Ромена Роллана написать книгу о Бетховене для нашей молодёжи; он писал ему: «Наша цель внушить молодёжи любовь и веру в жизнь. Мы хотим научить людей героизму».

Так музыка Бетховена поражала и волновала людей разных стран и разных поколений.

Послушаем же и мы произведения Бетховена. Поставим на диск радиолы одну из тех сонат, которые больше любил Владимир Ильич — «Патетическую»[10].

Патетическую сонату можно назвать драмой, рассказанной звуками. Перед нами пройдут события человеческой жизни с её волнениями, надеждами, печалями и радостями. Вот пролог к драме — короткое вступление. С первых звуков мы чувствуем, как глубок и возвышен замысел сонаты. Музыка звучит сурово, насторожённо. Она движется вверх тяжёлыми шагами, словно с трудом преодолевая крутой подъём.


Из этой мужественной музыкальной темы рождается главная тема первой части — первого действия драмы. Она тоже устремлена вверх, но тяжёлое раздумье сменилось действием. Тревожно, взволнованно музыка рвется вперёд. В её потоке переплетаются и сталкиваются мрачные и светлые, мужественные и нежные мотивы. Страдание, воля к борьбе, страстная борьба за счастье.

После огненно-стремительной первой части приходит вторая. Певучая, проникновенная. Она течёт раздумчиво, медленно.

Третья — последняя часть — снова легка и подвижна, она похожа на светлую песенку. И в самом деле, оказывается, Бетховен построил музыку третьей части на подлинной народной песне Эльзаса.

Вот эта песенка:


А вот как она выглядит в сонате Бетховена:


Но вслушайтесь хорошенько, и вы почувствуете в жизнерадостной третьей части тот же ритм, ту же устремленность вперёд. И не так уж беззаботна музыка финала. Она остаётся патетической. Заключительная фраза сонаты снова призывает к борьбе!

Мужественный характер Патетической, её героический призыв находили отклик в сердце великого революционера Ленина. Л. А. Фотиева в эмиграции часто играла в кругу соратников и заметила, что Патетическую Ленин любил слушать больше всего.

И Надежда Константиновна вспоминает, что Ленин особенно любил Патетическую сонату и просил Инессу Арманд постоянно играть её. В тех же воспоминаниях Крупская пишет, что уже в советские годы Владимир Ильич ходил слушать, как играл эту сонату какой-то знаменитый пианист на квартире у народного комиссара А. Д. Цюрупы.

О музыкальных вечерах у Цюрупы упоминают и Е. Д. Стасова и А. В. Луначарский. Эти беглые, но драгоценные строки заставили советского искусствоведа С. Дрейдена заняться поисками. И он узнал, что в 1919—1920 году на квартире А. Д. Цюрупы в Кремле собирались партийные и советские работники, чтобы послушать музыку. Играл всегда один и тот же музыкант, замечательный пианист Г. И. Романовский. Это он и придумал устраивать музыкальные вечера и сам выбирал для них программу. А дети Цюрупы на узеньких бумажках переписывали программу и украшали её рисунками.

Ильича много раз приглашали на эти вечера, но он отвечал, что очень занят. Однажды даже признался, что музыку ему порой трудно слушать, так как она его слишком волнует, расстраивает. И это было, вероятно, потому, что слушал музыку Ленин всем своим существом, отдавая ей много душевных сил.

Всё же однажды — 19 ноября 1919 года Владимир Ильич появился в кабинете А. Д. Цюрупы. В этот вечер, как всегда, исполнялась двухчасовая с небольшим перерывом программа. Романовский играл Баха, любимого Лениным «Лесного царя» Шуберта — Листа и многое другое. Но вот прозвучали первые могучие аккорды вступления Патетической. Дочь А. Д. Цюрупы не могла оторвать глаз от лица Ленина. Казалось, на нём отражалось всё, о чём могла сказать музыка.

Много раз в жизни слушал Ильич любимую сонату. И она не становилась привычной, обыденной, а всегда неизменно приводила его в волнение. Старая коммунистка Е. М. Ямпольская летом 1921 года отдыхала в санатории в Горках — недалеко от дома, где жил Ленин. Однажды в санаторий пришли Владимир Ильич с Марией Ильиничной. Ленин прошёл через гостиную на балкон, где состязались шахматисты, окружённые болельщиками. Ильича сразу же усадили за шахматную доску. Волнение болельщиков усилилось: появился сильный игрок. Мария Ильинична осталась в гостиной. На рояле она увидела раскрытые ноты Восьмой, Патетической сонаты Бетховена и стала уговаривать Е. М. Ямпольскую сыграть сонату. Та долго отнекивалась, но Мария Ильинична была настойчива: «Ну, пожалуйста, это любимая соната Ильича». Пришлось уступить.

Когда музыка стихла, с балкона послышались громкие голоса: Ильич проиграл партию. Его противник хирург Вейсброд посмеивался; не жалели шуток и болельщики. Владимир Ильич смущённо оправдывался: «Виновата музыка». Патетическая снова овладела им и отвлекла от игры. Владимир Ильич вошёл в гостиную и пожал руку виновнице его поражения. «Спасибо, товарищ»,— тихо сказал он.


Слушая Бетховена (рисунок нар. художника Н. Жукова)

С жадностью вчитываешься в каждое слово воспоминаний о Ленине, где хотя бы вскользь говорится о его любви к музыке. Хочется найти и собственные суждения Владимира Ильича о музыке, но их почти нет. Даже тогда — 19 ноября 1919 года, когда Романовский так глубоко взволновал Ленина вдохновенным исполнением Патетической,— на вопрос Е. Д. Стасовой, как нравится ему исполнение, Ильич скромно ответил, что его мнение не имеет значения: он всего только любитель, а не знаток музыки.

Но А. М. Горький запомнил одно замечательное высказывание Ленина о музыке.

Это было 18 октября 1920 года. В этот день Горький ждал к себе Владимира Ильича. Алексею Максимовичу хотелось сделать приятное дорогому гостю, и он пригласил своего друга, выдающегося пианиста И. А. Добровейна. В тот вечер Добровейн играл очень много: любимого Горьким Грига, переложенную им для фортепиано симфоническую картину Римского-Корсакова «Сеча при Керженце», прелюдии Шопена и Рахманинова, пьесы Равеля и Моцарта. А потом Владимир Ильич попросил сыграть «Аппассионату» Бетховена. Добровейн исполнил желание Ленина. Смолкла музыка, но все сидели в молчании… Потом Владимир Ильич сказал тихо: «Ничего не знаю лучше „Аппассионаты“. Готов слушать её каждый день. Изумительная, нечеловеческая музыка. Я всегда с гордостью, может быть наивной, думаю: вот какие чудеса могут делать люди!»

Слова Ленина глубоко поразили всех, кто через несколько лет прочёл очерк Горького «Владимир Ленин». Художники запечатлели этот эпизод в рисунках и картинах. Поэты — в стихах. Об этом вечере у Горького создан небольшой фильм «Аппассионата».


Аппассионата (рисунок нар. художника Н. Жукова)

Мужественный гений музыканта, родившегося за сто лет до Ленина, был близок великому гению революции. Ленину была нужна музыка Бетховена, она была тоже оружием в революционной борьбе.

Вспомните, как в Швейцарии Ленин слушал игру Кедрова и просил его ещё и ещё раз повторить увертюру Бетховена «Эгмонт». «Эгмонт» — герой драмы Гёте, борец за свободу Нидерландов против владычества Испании в ⅩⅥ веке. Коварный герцог Альба бросил его в тюрьму. Эгмонт должен быть казнён. Идя на казнь, он обращается к людям, собравшимся на улицах: «За родину сражайтесь, за вольность, за свободу!». Увертюра Бетховена без слов повествует о борьбе народа с произволом.

В первые советские годы в мёрзнувшей, голодной, израненной России постоянно звучала музыка Бетховена, и порою Ленин тихонько, стараясь остаться незамеченным, приходил на встречу с этой волнующей, придающей силы музыкой.

Вот он сидит в нетопленном зале Консерватории, подняв воротник, не снимая шапки, в неудобной из-за раненного плеча позе. Дирижёр во фраке, но под фраком толстый свитер, и руки в перчатках.

Таким увидела его в этот ноябрьский вечер 1918 года дочь С. Гусева — Елизавета Драбкина. Дочь своего соратника и друга Ленин знал с детских лет. Поспев в Большой зал к самому началу концерта, она с матерью спешила пройти на свои места в пятом или шестом ряду. Впереди одно место было свободно, а рядом с пустым креслом сидел человек в шапке-ушанке. Когда он снял шапку и опустил воротник пальто, Елизавета Яковлевна узнала в нём Ленина.

> «Мне довелось много раз видеть Владимира Ильича выступающим на трибуне, председательствующим на заседании, у него дома. И всегда он бывал в действии, в движении. Сейчас, впервые, я видела его в минуту сосредоточенного раздумья, когда ему казалось, что он был наедине с самим собою,— пишет Е. Драбкина.— Слушая и не слушая увертюру „Кориолан“, я неприметно боковым зрением наблюдала за Владимиром Ильичом. Он сидел, не шелохнувшись, поглощённый музыкой. Оркестр постепенно освобождался от оцепенения, но всё ещё звучал приглушённо, и только замёрзший ударник, когда ему приходило время вступать, с непомерной силой колотил по своему инструменту.

> …Взрыв рукоплесканий прервал мои думы. Теперь Владимир Ильич переменил позу и сидел так, что мне видна была правая половина его лица. Выражение его было сосредоточенным и даже грустным. И чувство огромной любви к нему охватило мою душу».

А вот концерт в Большом театре. В программе — тоже Бетховен. Ленина никто не видит, но он здесь, укрылся в аванложе и слушает музыку.

В 1922 году в Россию приехал немецкий дирижёр Оскар Фрид. Это был первый иностранный дирижёр, посетивший страну революции. Ленин тепло принял Фрида, беседовал с ним. Когда дирижёр сказал, что намерен исполнить произведения Бетховена и Чайковского, Владимир Ильич был очень обрадован.

Фрид рассказывал: «Мне казалось, что я назвал ему самые любимые, самые дорогие имена, какие только существовали для него во всей мировой музыкальной литературе».

Писательница Галина Серебрякова оказалась рядом с Лениным на утреннем симфоническом концерте в Большом театре в 1921 году. Все места в ложе были заняты, когда перед самым началом неожиданно вошли Ленин и Крупская. Сидевшие в ложе встали, чтобы уступить им места, но Владимир Ильич решительным жестом отказался и долго стоял, пока не внесли ещё стулья. Дирижёр поднял руку. Исполнялась Девятая симфония Бетховена. В финале этой симфонии, как известно, к оркестру присоединяются хор и солисты, и могучая «Ода к радости» призывает людей к братству и дружбе.

«Обнимитесь, миллионы!» — прозвучало в зале. «Ильич облокотился на барьер ложи, и я увидела его бледное, вдохновенное, сосредоточенное лицо,— пишет Г. Серебрякова.— Он был весь во власти торжествующей, победной симфонии, заполнившей огромный театр, рвущейся прочь сквозь камни, к небу.

Ликующие, жизнеутверждающие аккорды завершили финал, и музыка оборвалась. Не сразу, однако, рассеялось могучее очарование гениального творения Бетховена. Ленин как бы очнулся, встал, приветливо поклонился всем и, пропустив вперед Надежду Константиновну, вышел».

Музыка Бетховена прошла через всю жизнь Ленина. Она помогала мечтать, видеть сквозь чёрные тучи солнце грядущей победы. С ней ярче ощущались и самая радость и гордость победы революции над реакцией, добра над злом, света над тьмой. И для нас музыка Бетховена стала неразрывна с образом великого Ленина. Пусть же она войдёт в каждое сердце, в каждый дом.

## Эти песни пел Ленин


В. И. Ленин на прогулке в горах (Польша, 1914 год)

Любимым отдыхом Владимира Ильича были прогулки в горы. Он купался в горных речках, легко ходил, поднимался на большую высоту, увлекал за собою смелых и тренировал их в горном спорте. Летом 1914 года Ленин жил в польской деревне Поронин у Карпатских гор. Как-то в воскресный день он с друзьями затеял трудный поход в горы. Целые сутки они бродили по горам и оказались на самой вершине. Вокруг было пусто и тихо. Ильич, смеясь, сказал: «Уж здесь нас не достанут ни жандармы, ни полицейские, ни цари — давайте-ка петь полным голосом наши революционные песни!». И он начал первым:

Замучен тяжёлой неволей,
Ты славною смертью почил…

К нему присоединились спутники. Пели негромко, печально — кто сидя, кто привстав на колени. За первой песней последовали другие. Владимир Ильич дирижировал стоя, и все незаметно для себя встали на ноги, выпрямились, голоса зазвучали твёрдо, торжественно и мощно, как того требовали песни «Варшавянка», «Красное знамя», «Смело, товарищи, в ногу», «Марсельеза».

Может быть в те минуты Ильичу припомнились дни, когда он впервые услыхал эти песни… Ещё делая первые шаги к революционной деятельности, он узнавал революционные песни. И тогда же он понял, что и песня — участник борьбы, и её преследовали, запрещали, конфисковали, сжигали… За пение революционных песен сажали в тюрьмы, избивали нагайками.

Ту, траурную, что здесь в горах он запел первой, очень любил брат Саша. Давно, ещё в России, Ленину стало известно, что песня эта была написана в память студента Чернышёва, погибшего в царской тюрьме. А сам Саша всего за несколько дней до рокового первого марта 1887 года, когда он готовился с бомбой в руках выйти навстречу царю, вдруг запел эту песню в шумной студенческой компании. Веселье остановилось. «Ведь это похоронная»,— удивленно сказал кто-то. «Да, похоронная»,— твёрдо ответил Саша. Сестра Анна тоже была здесь. Она взглянула на брата и сердце её замерло — такую муку прочла она в его глазах.

В 1897 году по пути в ссылку Ленину пришлось около двух месяцев пробыть в Красноярске. Здесь он сошёлся с местными политическими ссыльными. Долгие вечера проводили они вместе. Горячие речи чередовались с песнями. «Красноярцы — народ певучий, и из молодёжи составлялся неплохой хор. Владимир Ильич очень часто просил нас петь, и его особенно волновала фраза известной песни, которую он тихонько подпевал: „Ты голову честно сложил…“[11] Рокотание басов на последнем слоге слова „сложил“ он сопровождал мерным покачиванием головы в такт песне, а глаза у него при этом были такие, словно он смотрел куда-то вдаль…»

«Красное знамя» Владимир Ильич перенял от польского ссыльного Проминского, с которым встретился в Шушенском. Он и знал её тогда только на польском языке и считал польской песней. Теперь стало известно, что эта песня французского происхождения.

Вернувшись из ссылки, Ленин с увлечением рассказывал домашним о польских революционных песнях, которым выучился в Сибири и, расхаживая по комнате, пел:

А колер штандара червоны,
Бо на ним работникув крев.[12]

И сестра подбирала за ним новые песни на фортепиано.

«Варшавянку» Ленину спел сам её автор, друг Ильича Кржижановский. Г. М. Кржижановский, тот самый, что впоследствии участвовал в разработке знаменитого плана электрификации России и стал академиком и героем труда, в те времена был молодым революционером. Он любил песни, писал стихи. В одну ночь с Лениным Кржижановский был арестован по делу «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». В тюремной камере судьба свела его с польскими рабочими. Они часто пели замечательную песню — «Варшавянку». Глеб Максимилианович чутко прислушивался к ней. Напев Варшавянки был именно такой, о каком мечтали строители новой партии: мужественный, сильный, наступательный. Стоило перевести её на русский язык. Польские друзья рассказали Кржижановскому, о чём поётся в «Варшавянке». Но как раз о рабочем движении в ней и не говорилось. На новом этапе революции слова песни во многом устарели. Кржижановский сделал не точный перевод, а новый вариант «Варшавянки», более близкий по духу пролетарской революции. И гибкая мелодия отозвалась на новое содержание слов: в ней твёрже зазвучали героические призывные обороты.

Вот какой была польская Варшавянка:


А такой она стала в новом, русском варианте:


Всю Бутырскую тюрьму всколыхнуло, когда узники камеры, известной под названием «Часовой башни», стройным хором запели:

Вихри враждебные веют над нами,
Тёмные силы нас злобно гнетут.
В бой роковой мы вступили с врагами,
Нас ещё судьбы безвестные ждут.
Но мы поднимем гордо и смело
Знамя борьбы за рабочее дело…

Тюремщики бесились от бессильной злобы. Тщетно пытались они оборвать песню. Яростно колотили в двери кулаками и прикладами. Но дверь была надёжно подпёрта изнутри богатырскими плечами одного из заключённых. Справиться с ним не смогла вся свора тюремщиков. «Варшавянка» победно звучала, торжествуя над насилием.

А потом её понесли по этапам и тюрьмам, и сам автор, угодивший в Сибирь, при свидании пел её Ильичу. Это был замечательный подарок заброшенным в суровый снежный край, но не покорённым ленинцам. С этой поры «Варшавянка» была с ними всюду — в тюрьме и на баррикаде, на массовках и демонстрациях.

Кржижановский перевёл на русский язык ещё одну замечательную революционную песню — «Беснуйтесь, тираны». Она была особенно популярна там, где начала свою жизнь — на Украине. В 1889 г. во Львове полиция жестоко подавляла всякие проявления свободолюбия. Особенно трудно приходилось учащейся молодёжи. Во Львове жил тогда выдающийся украинский писатель-революционер Иван Франко. Группа студентов пришла к любимому писателю, чтобы рассказать ему о событиях в Университете, посоветоваться как действовать, как бороться с произволом. Слушая взволнованный рассказ молодежи Иван Яковлевич с возмущением воскликнул: «Шалiйте, шалiйте, скаженi кати!» (Беснуйтесь, беснуйтесь безумные палачи).

Студент Александр Колесса[13] подхватил эту фразу и начал с неё своё стихотворение.

Стихи его в тот же день стали песней, а назавтра новая песня гремела на студенческой сходке.

Удивительно чутко студенты подобрали музыку к стихам Колессы. Трудно поверить, что она рождена не вместе с ними (это мелодия из музыки львовского композитора Вахнянина). Когда слышишь суровые, неумолимые, как приговор возгласы: «Позор! позор! И смерть вам, тираны!» — кажется, что другие слова никогда и не могли петься на эту мелодию. Песню «Беснуйтесь, тираны» в переводе Кржижановского с её гневным припевом очень любил и часто пел Ленин.

«Смело, товарищи, в ногу» — тоже дитя неволи. Она родилась в глухой «одиночке» таганской тюрьмы.

Обитателем одиночной камеры почти два года был молодой революционер, талантливый химик и поэт, смелый подпольщик Леонид Петрович Радин. Его хотели укротить, сломить волю к борьбе, заперев в каменный мешок. Тюрьма подорвала его здоровье, но непоколебимой была вера Радина в победу революции. Шагая взад и вперёд по сырой и тёмной камере, он складывал песню. Записать её Радин не мог — узникам одиночки запрещалось иметь бумагу и карандаш. Приходилось запоминать, напевая. Мелодия складывалась вместе со словами. Она получилась похожей на другие песни («Медленно движется время», «Славное море, священный Байкал»), но с новыми словами преображались мягкие обороты мелодий. Ритм становился твёрдым, маршеообразным. Так в тюрьме родилась гневная, непреклонная песня. Перед отправкой в ссылку Радина перевели в переполненную камеру, уже известную нам «Часовую башню». Леонид Петрович был счастлив, попав из глухой одиночки в шумную толпу товарищей. Он спел им свою песню, и с нею в камеру ворвался новый прилив бодрости и энергии. «Смело, товарищи» полюбилась всем. А через несколько дней заключённые из «Часовой башни» стояли на тюремном дворе, закованные в кандалы. По команде начальства им предстояло выйти за ворота и пуститься в далёкий изнурительный путь.

«Шагом марш»,— лихо скомандовал начальник конвоя. Это было сигналом. Из всех уст вырвалось: «Смело, товарищи, в ногу, духом окрепнем в борьбе». Люди в цепях пели свободно, победно, радостно, а вооружённые стражи метались в ярости, не зная, как справиться с грозной песней.

Тюрьма доконала Радина, и вскоре после создания песни он погиб, а песня его делала великое дело… Владимир Ильич особенно любил мужественный радинский марш. Он весь загорался при звуках этой песни и не мог оставаться только её слушателем.

> «Ильича хлебом не корми, а только подавай ему это самое: „Смело, товарищи, в ногу“ или „Вихри враждебные“. При этом сам он — основной элемент хора и очень темпераментный дирижёр. Его баритон с хрипловатыми нотками покрывает все остальные голоса, а руки, энергично сжатые в кулаки, размашистыми движениями во все стороны играют роль дирижёрской палочки. И сколько огня, сколько революционного огня он вкладывал каждый раз всё в те же незатейливые слова:

> И водрузим над землёю
> Братское знамя труда».

Ещё в юные годы Владимир Ильич поверил в силу песни и никогда не забывал об этом славном боевом оружии. Агитаторы приносили в рабочие кружки новые песни. И сам Владимир Ильич во время занятий в Партийной школе под Парижем в Лонжюмо обучал её учащихся революционным песням. Они печатались на страницах большевистских газет и отдельными сборниками. Партийные листовки призывали рабочих: «Выходите на улицу! Берите красные знамена! Пойте громче ваши боевые песни!»

Хозяева фабрик и заводов трепетали от страха, заслышав в толпе рабочих боевую песню.

Демьян Бедный сочинил по этому поводу сатирическую басню-быль «Поют». Её напечатали в большевистской газете «Правда». Капиталист жалуется жене:

…ты слышала — рабочие поют!
Поют с недавних пор, идя домой с работы.
Ох, эти песни мне покою не дают!
Попробовал певцов приструнить я построже,
Так нет, спокойны все: ни криков, ни угроз.
Но стоит им запеть, как весь я настороже!
И слов не разберёшь, а жутко… И по коже,
Поверишь ли, дерёт мороз!

Боялись влияния революционных песен и царские слуги-жандармы. Тем же летом, когда Ленин на вершине гор запевал песни революции, его младшая сестра отбывала ссылку в Вологде.

Полиция проведала, что по почте ей приходят какие-то книги. Ночью полицейские ворвались в квартиру и перевернули всё вверх дном. Нашли сочинения Маркса и Энгельса и самого Ленина, перелистывали их, тупо разглядывали, ничего не понимая, и вдруг в груде книг заметили маленький сборник «Наши песни». Эта книжечка встревожила царских слуг больше самых важных марксистских трудов. Они даже привели в своем донесении одну из песен как доказательство преступного поведения М. Ульяновой:

Товарищи-братья, насильем гонимые,
Не падайте духом: по вашим стопам
Несём мы заветы, народом хранимые,
Идём мы навстречу народным мечтам.
К вам мы придём и отворим темницы,
Выведем вас из них навсегда.
Ждите: уж вспыхнули счастья зарницы.
Мощь наша — сталь, наша сила тверда.
Радостно встретят вас дети народа,
Меч подадут вам и знамя труда;
Равенство, братство, святая свобода
Нас не покинут уж никогда.

Не слишком складны были эти стихи, но жандармы поняли всё. И Мария Ильинична была арестована.

Во всех странах народ ненавидел угнетателей, везде рождались песни протеста, песни борьбы. Где бы ни был Ленин, он встречал их. И французская Марсельеза и польская Варшавянка были родными сестрами русских революционных песен.

Во многих речах и статьях Ленина огнём горят слова революционных песен. В 1905 году, описывая революционные события в Москве, Ленин писал: «Толпа поёт „Марсельезу“. Устраиваются революционные митинги. Типографии, отказавшиеся бастовать, разгромлены. Народ разбивает булочные и магазины: рабочим нужен хлеб, чтоб жить, и оружие, чтобы бороться за свободу (совсем так, как поётся во французской революционной песне)».

«Vive le son du canon![14]»,— вдруг читаем мы в ленинской статье. Это фраза из знаменитой «Карманьолы». Пахнущую порохом, озорную и гневную песню-танец «Карманьолу» распевал восставший народ Парижа перед дворцами королей ещё в 1792 году. «Станцуем карманьолу, пусть гремит пушек гром» — такой был припев «Карманьолы».

В преддверии событий 1905 года Ленин писал: «Vive le son du canon, скажем мы словами революционной песни — „Да здравствует гром пушек“, да здравствует открытая народная война против царского правительства и его сторонников». В пламенных словах Ленина слышится боевая музыка революции.

В 1909 г. в Париже Надежде Константиновне помогала по хозяйству уборщица-француженка. За работой она обычно напевала песенку. Как-то Владимир Ильич прислушался: «Вы взяли наш Эльзас, нашу Лотарингию, вы можете онемечить наши поля, но вы никогда не овладеете нашим сердцем, никогда»,— пела уборщица.

Эльзас и Лотарингия — французские области. В 1870 г. их захватила Германия, но французы не могли примириться с тем, что в их родных местах хозяйничают чужеземцы. Об этом в народе сложили песню.

Владимир Ильич попросил женщину повторить песню. Он слушал с глубоким вниманием: простая песенка говорила о гордом духе народа, который силой сломить невозможно. Слушая уборщицу, Ленин думал и о французском и о своём, русском народе: это было в очень трудные годы: революция 1905 года была разбита, и вокруг немало было слабых, разочарованных людей, готовых похоронить её навсегда. Ильич запомнил песенку и часто напевал: «Но нашим сердцем вы не овладеете никогда». Пел он задорно, победно, и боевое настроение передавалось товарищам.

Через четыре года, в 1913 году Ленин написал статью о жестоком режиме немцев в захваченных ими французских провинциях и тут привёл слова полюбившейся ему французской песни.

Надежда Константиновна писала в 1903 г. из Лондона матери Ильича, что они чуть ли не каждый вечер ходят в концерты; не только слушают музыку, но и наблюдают народ, его впечатления, и Владимира Ильича эти наблюдения очень увлекают. И сам Ленин писал уже из Парижа, что посещение народных театров и увеселений увлекает его больше чем посещение музеев. И верно: Ильича можно было встретить где-нибудь на окраине города в небольшом театрике или кабачке, где перед простым народом выступали любимые шансонье — исполнители песни и куплетов, по большей части собственного сочинения.

Искусство шансонье — яркое, острое, злободневное, каждого задевает за живое. Владимир Ильич видел вокруг себя горящие глаза, слышал возгласы одобрения. Порой рабочие слушатели, возбуждённые песней, выкрикивали угрозы, проклятия в адрес ненавистных капиталистов. В зале кипело волнение, раскрывались чувства народа. В Париже тогда выступал талантливый певец Монтегюс, любимец трудового люда; Владимир Ильич увлекался его искусством и готов был отправиться в самый отдалённый район, чтобы послушать одарённого шансонье. Монтегюс с виду не походил на артиста. Он появлялся на сцене в рабочей блузе с красным фланелевым поясом. На голове измятая кепка, шея повязана ярким шарфом. Он выходил на авансцену и бросал в зал зажигательные прочувствованные песни: «Матери! Объявите забастовку! Не отдавайте ваших детей войне… Зачем покупать столько самолётов, когда у французов нет жилищ и хлеба… Вместо самолётов пусть дадут хлеб, пенсии старикам…»

Артист, бледный как полотно, с сверкающими как уголь глазами, пел: «Посмотрите на этого аристократа: какие у него белые руки. Это он произносит лживые речи в парламенте. Посмотрите на эту толпу — рабочие возвращаются с работы, их руки огрубели, но это честные трудовые руки!»

Власти были недовольны выступлениями Монтегюса. Особенно боялись его влияния на солдат. В городе были расклеены приказы военного коменданта: «Так как тенденции этого шансонье вызывают бунты и волнения в армии, я запрещаю военнослужащим присутствовать на этом спектакле. Нарушители приказа подвергнутся серьёзному наказанию».

Но разве солдат мог остаться равнодушным к его песне о холме:

Этот холм прозван Красным,
Он пропитан кровью солдат.
Теперь на нём растёт виноград,
Здесь гуляют парни и девушки,
Но я знаю, он пропитан кровью моих товарищей.

В зале делалось тихо. Женщины вытирали слёзы…

Больше всего любил Владимир Ильич песню Монтегюса «Привет семнадцатому полку». Её сюжет был подсказан жизнью. В 1907 году во Франции восстали крестьяне-виноградари. Против них был выслан полк солдат. Но солдаты этого полка не подчинились приказу своих офицеров и отказались стрелять в крестьян. Когда Монтегюс запевал эту песню, ему подпевал весь зал, и Владимир Ильич вместе со всеми восторженно напевал по-французски:

Привет, привет тебе,
привет, семнадцатый стрелковый!
Ты нам помог в борьбе
открытой и суровой…

Ленин познакомился с певцом, беседовал с ним о будущих революционных боях. Монтегюс рассказывал, что он сын и внук коммунара, что его песни продолжают дело Парижской коммуны. Однако сам певец не отличался стойкостью. Монтегюс впоследствии изменил идеям революции и встал на сторону её врагов. В 1952 году он умер глубоким стариком, забытый всеми.

С Францией была связана самая дорогая сердцу Ленина песня — «Интернационал». Её авторы были рабочими: — поэт-шансонье, член Парижской Коммуны Эжен Потье и композитор-любитель Пьер Дежейтер. Потье написал слова песни в самые страшные дни разгрома Коммуны. Писал он её в подполье, преследуемый полицейскими ищейками, но полный веры в грядущую победу революции. И не в пример Монтегюсу Потье не согнулся под страшными ударами судьбы. Этот шансонье был подлинным другом народа. Рабочие Парижа глубоко чтили Потье, они похоронили поэта с революционными почестями и водрузили на его могиле каменную плиту в форме раскрытой книги с надписью «Песни Революции». Музыкант-любитель, певец Пьер Дежейтер не был знаком с Потье. Но уже после смерти поэта он прочёл его стихи и был потрясён их глубиной и силой. В одну ночь он сочинил вдохновенную музыку песни, которая стала потом гимном коммунистов всего мира.

Слова «Интернационала» были написаны в 1871 году, а музыка в 1888. Прошло ещё целых 13 лет, пока «Интернационал» был переведён на русский язык. Но Владимир Ильич узнал эту замечательную песню вскоре после её создания. До сих пор неизвестно, как попала к нему далекая песня малоизвестного музыканта — Владимиру Ильичу тогда было 19—20 лет; его младший брат помнит, как в Алакаевке летним днём Владимир Ильич напевал эту песню по-французски, как Ольга подобрала её на фортепиано и они вдвоём пели её вполголоса…

Вероятно, Ильич, как и многие, долго не знал имени автора музыки. Тот был всего лишь столяром-модельщиком, скромно жил в предместьи Парижа.

Но стихи поэта-революционера Эжена Потье, его благородная героическая жизнь были известны Ленину. К 25‑летию со дня смерти Потье, Владимир Ильич написал о нём статью. Он рассказывал читателям о трудной судьбе поэта-коммунара и славной жизни его песни.

«Коммуна подавлена… а „Интернационал“ Потье разнёс её идеи по всему миру, и она жива теперь более, чем когда-нибудь»,— писал Ленин.

> «…Эта песня переведена на все европейские и не только европейские языки. В какую бы страну ни попал сознательный рабочий, куда бы ни забросила его судьба, каким бы чужаком ни почувствовал он себя без языка, без знакомых, вдали от родины,— он может найти себе товарищей и друзей по знакомому напеву „Интернационала“.

> Рабочие всех стран подхватили песню своего передового борца, пролетария поэта, и сделали из этой песни всемирную пролетарскую песню».

В 1902 году «Интернационал» стали петь по-русски. Перевод сделал русский революционер горный инженер А. Я. Коц. Он жил в эмиграции в Париже. Вместе с французскими рабочими в дни революционных праздников он шагал к священному месту парижан — Стене Коммунаров, вместе с ними пел «Интернационал». Песня Потье с её вдохновенными стихами и великолепной музыкой была для него поэтическим и музыкальным воплощением идей пролетарской революции. Ведь об этом же писал в своих статьях Ленин. А Коц зачитывался ленинскими статьями, учился на них борьбе. Шагая в колоннах французов, молодой горняк думал о России. В мечтах ему виделись родные города, залитые толпами восставшего народа. Ему представлялось, как стройно и торжественно будет звучать Интернационал по-русски. Его перевод вышел сильным, воодушевляющим. Это было большое событие: теперь русские революционеры могли петь «всемирную песнь революции» на родном языке! Ею стали завершаться партийные съезды и собрания.

Партийная печать, большевики-подпольщики понесли боевой пролетарский гимн в массы. Горячие призывы «Интернационала» зазвучали в ленинских статьях и выступлениях.

Угнетатели дрожали перед великими песнями революции. Они с ненавистью набрасывались на печатные листки, открытки, листовки и нотные сборники, где были напечатаны бесстрашные песни. В архивах обнаружено даже «Дело о наложении ареста на нотную тетрадь „Интернационала“».

В январе 1913 г. Ленин написал статью «Развитие рабочих хоров в Германии». К тому времени в немецких рабочих хорах было уже сто тысяч певцов. Ленин рассказывал о первых шагах рабочих певческих обществ, об участии в них выдающихся немецких революционеров Бебеля и Лассаля. Он с возмущением писал как «подлые полицейские препятствия» мешают пропаганде революционной песни. Статья Ленина заканчивается вещими словами: «Но никакие полицейские придирки не могут помешать тому, что во всех больших городах мира, во всех фабричных поселках и всё чаще в хижинах батраков раздается дружная пролетарская песня о близком освобождении человечества от наёмного рабства».

Пришло время, и революционный народ России не только раскрыл двери тюрем для людей, но освободил и песни. Широкой волной выплеснулись они на улицы. И Владимир Ильич услышал их из уст тысяч людей, заполнивших площадь у Финляндского вокзала, когда в апреле 1917 года вышел из вагона…

Долго ждал Ленин революции. Она представлялась Ильичу в мечтах много раз. Ещё первого мая 1899 года в Шушенском в тесном кружке ссыльных распевались запретные песни, а ночью Владимир Ильич взволнованный, возбуждённый не мог уснуть, мечтая о мощных рабочих демонстрациях, в которых когда-нибудь примет участие. И когда Ленин дирижировал пением своих единомышленников в Карпатских горах, он чувствовал приближение этих великих событий — до них оставалось каких-нибудь три года…

Известие о февральской революции в России! Волнения, хлопоты, усилия и борьба за возможность попасть на родину. И вот разрешение выдано! Ленин и его соратники уже в вагоне. Теперь уже дни — не годы отделяют его от родины. Владимир Ильич готовится, напряжённо работает. Но иногда у дверей его купе раздаются звонкие голоса. Это молодые спутники. Они просто не в силах сдержать бурный восторг от предстоящей встречи с революционной Россией, и радость выплёскивается песней. Гурьбой шли «давать серенаду» Ильичу… Встав у его купе, запевали:

Скажи, о чём задумался,
Скажи нам, атаман…

Если дверь открывалась и «атаман» выходил в коридор, на него обрушивался поток любимых песен и среди них непременно «Свадьба» Даргомыжского. Владимир Ильич не мог устоять перед песней, он слушал и пел со всеми, и молодёжь сияла от счастья, а поезд мчался вперёд к Петрограду.

В ту первую апрельскую ночь приезда в Питер в бывшем особняке Кшесинской — там теперь был Петроградский Комитет партии — Ильича окружили руководящие деятели партии, вчерашние подпольщики, с которыми он ещё недавно держал тайные связи из-за рубежа. Теперь они глядели друг другу в глаза, могли крепко пожать руки, вместе обсуждать и принимать важные, неотложные решения. И в этот долгожданный, волнующий, наконец-то сбывшийся час Ленин предложил партийным товарищам спеть «Варшавянку». «На бой кровавый, святой и правый»…— знакомые слова звучали как наказ. Предстояла кровавая, тяжёлая борьба за социалистическую революцию.

А вскоре после знаменательной ночи, в такой же холодный ноябрьский вечер, моряки, охранявшие Смольный, грелись у костра и тихонько напевали «Вечерний звон». Матрос с минного заградителя «Амур» Э. Я. Ныу гудящим басом старательно выводил: «Бом, бом»… К костру подошёл Ленин. Склонив голову, чутко слушал пение. Заметив Ильича, Ныу смутился — казалось, что поёт преплохо, и «бом, бом» у него совсем на колокол не похоже.

Когда кончилась песня, Владимир Ильич спросил: «Что же вы печальные песни поёте?» «Мы умеем петь и весёлые, товарищ Ленин»,— откликнулись матросы.

«Вот это уже лучше. Теперь надо петь бодрые песни»,— заметил, прощаясь, Владимир Ильич.

Долго ещё закалённые в борьбе песни звучали на уличных демонстрациях, на митингах, в цехах заводов, в фойе театров, на фронтах гражданской войны, на субботниках. И голос Ленина вплетался в голоса трудового народа.

1 мая 1920 года. Всероссийский субботник. Ленин работал как и все, но он был особенно весел и оживлён. В этом субботнике он видел «Великий почин»,— начало осуществления мечты о свободном труде. Кругом звенели песни. Перед началом митинга на набережной Москвы-реки собрались рабочие. Сюда пришёл Ленин. Рабочие окружили его, а рядом комсомолки-ткачихи завели песню. И неожиданно для всех вождь партии, председатель Совнаркома подхватил старую знакомую песню:

Над миром наше знамя реет…

А когда рабочий Трофимов шутя заметил, что гармони не хватает, Владимир Ильич пообещал: «Вот кончим войну, Тула будет не винтовки, а гармони да самовары выпускать…»

При жизни Ленина советская музыка ещё только зарождалась, нащупывала свои пути.

Расцвет песни пришёл позднее. А жизнь в 20‑е годы кипела, бурно развивалось новое. И песни юности Ильича постепенно становились вдохновенными памятниками великой борьбы. Их призывы были выполнены, не было больше царей, угнетателей. Новая жизнь требовала новых песен. Они появлялись понемногу. По большей части они возникали в народных массах. Одни из них рождались в армии, другие — на фабрике.

И почти во всех случаях новыми были только слова. В словах говорилось о жизни и делах советских людей, в них славили новых героев, а музыку подбирали из других, знакомых, давних мелодий. Они должны были, конечно, не только подходить по характеру, но быть лёгкими, удобными для общего пения. Некоторые из них Владимир Ильич слыхал. Рано утром по Кремлёвскому двору проходили с песней красноармейцы. Владимир Ильич открывал окно и слушал их пение. Летом 1922 года комендант Кремля запретил курсантам петь песни в строю, чтобы не беспокоить тяжело больного Ленина. А Ильич сразу заметил необычную тишину. Ему не хватало этих мужественных песен. Узнав о приказе коменданта, он возмутился и потребовал снять запрещение. И снова под его окном раздавалось:

Смело мы в бой пойдём
За власть Советов
И, как один, умрём
В борьбе за это.

А другой раз в окно влетала песня:

Белая армия, чёрный барон
Снова готовят нам царский трон,
Но от тайги до британских морей
Красная армия всех сильней!

Надежда Константиновна писала учащимся Грязовецкой школы, что они с Ильичом очень полюбили эту песню. Сочинили её в 1920 году настоящие поэт и музыкант[15], но в те времена этого не знали, она считалась «безымянной», народной. Вспоминают теперь и сами бывшие бойцы Красной Армии, как нравились Ленину их песни. Как-то четверо курсантов из Первой Московской Кавалерийской школы отдыхали в Тайницком саду Кремля. Издали показались Ленин, Калинин, Фрунзе и Демьян Бедный. Увидав молодых кавалеристов, Владимир Ильич подошёл, присел с ними на скамейку, перезнакомился со всеми и вдруг спросил: «Это вы вчера на лошадях песню пели?» «Да, мы, товарищ Председатель Совнаркома».

Помолчав немного, Ленин сказал: «Хорошую песню пели, чудесная песня…» А пели на полигоне «Из-за леса». Не случайно пели эту песню именно курсанты Кавалерийской школы. «Из-за леса, леса копий и мечей» — это старая казачья песня, удобная для пения верхом на коне, с запевом и лихим общим припевом «Эй, эй, жги говори». В ней пелось, как из-за леса едут казаки-лихачи, как они собирают силы, чтобы ударить по врагу.

В советское время её пели уже по-другому. Сохранилась прежняя мелодия, а в словах появился «Будённый удалой», который ведёт в дело казаков за собой…[16]

Вероятно Владимир Ильич уже такой слыхал эту песню. Ведь молодым красным бойцам хотелось в песню вложить и свою любовь к родной армии и готовность отдать жизнь за Родину.

После Великой Октябрьской революции Россия стала родиной коммунистов всего мира. Они съезжались в Москву и Петроград на Конгрессы Коммунистического Интернационала.

Огромный подъём царил на этих съездах. Вырвавшись из лап полиции капиталистических стран, люди ощущали блаженство свободы. Можно идти по улицам не крадучись, гордо подняв голову, можно прямо высказывать свои мысли и петь — свободно петь о революции. На втором Конгрессе Коминтерна в 1920 году особенно много пели — и в перерывах и перед началом, и в конце заседаний. Хотели спеть «Карманьолу», но позабыли слова одного куплета, самого важного. Помог Ленин! Он спел этот куплет: «Что нужно истинному республиканцу? Свинец, железо и хлеб! Свинец для врагов, железо — для работы, хлеб — чтоб разделить его с братьями…» И «Карманьола» звенела не только в Кремлёвских палатах, где заседали коммунисты, она понеслась по всей Москве.

Какая радость была петь вместе с Лениным! «Поющая Москва, Поющий Ленин…» — записал в своём блокноте Джон Рид.

В ноябре 1922 года собрался 4‑й Конгресс Коммунистического Интернационала. Ленин выступил с речью. При его появлении зал встал. На разных языках делегаты и гости запели «Интернационал».

Владимир Ильич начал своё выступление. «Казалось он жил всеми человеческими жизнями»,— вспоминал потом об этой речи датский писатель Мартин Андерсен-Нексе. А сидящий рядом с ним норвежский рабочий шепнул писателю: «Вот это настоящий человек! И как он похож на любого из нас, только в тысячу раз зорче». На этот раз Ленин уже не мог участвовать в шумных песенных сборищах. Он плохо себя чувствовал и не всегда бывал на заседаниях Конгресса. Тогда молодые делегаты отправлялись под окна квартиры Ленина и пели там итальянский рабочий гимн «Бандьера Росса» (Красное знамя). Все любили эту замечательную песню, а красивое пение итальянцев делало её ещё краше и звучнее. Иногда за окном виднелся силуэт Ильича, и певцы были совершенно счастливы.

Было у Ильича любимое стихотворение — поэта Князева. В нём часто повторялась строчка: «Никогда, никогда коммунары не будут рабами». Эти стихи Надежда Константиновна читала ему даже в последние дни его жизни. Знал ли Владимир Ильич, что в 1919 году композитор А. С. Митюшин написал на эти стихи песню, которую любили и пели в солдатских теплушках и клубах?..

Владимир Ильич горячо интересовался новыми песнями, с радостью встречал их появление.

Какой же должна быть новая песня? Она должна отражать новую жизнь, вести вперёд, к новым свершениям. В 1918 году писатель Демьян Бедный принёс Ленину сборник старых солдатских песен. Это были замечательные песни. Их нельзя было даже читать спокойно. В песенных плачах, причитаниях выливалось горькое солдатское горе:

И ещё слушай же, родная моя матушка,
И как война когда ведь есть да сочиняется,
И на войну пойдём солдатушки несчастные,
И мы горючими слезами обливаемся,
И сговорим да мы бессчастны таковы слова:
Уж вы ружья, уж вы пушки-то военные,
На двадцать частей пушки разорвитесь-то.

Ленин прочёл книгу, а встретившись с Бедным в следующий раз сказал ему, что в этих чудесных народных песнях отразилась тяжкая царская солдатчина, когда воевали поневоле, из-под палки. А новые песни должны говорить о новом: это прежде была «распроклятая злодейка служба царская», а теперь молодёжь идет в родную Красную Армию сознательно, защищать революцию, советскую власть. Ленин говорил о том, что авторы наших песен должны научиться создавать такие же простые, понятные каждому песни, как те, народные, но с новым содержанием. Вскоре после этой беседы с Лениным, Демьян Бедный написал «Поэму о Красноармейце», в которой были стихи:

Как родная меня мать
Провожала,
Тут-то вся моя родня
Набежала…

Родные отговаривают молодого крестьянина идти в армию. Лучше остаться дома; жизнь теперь пошла совсем другая, барина прогнали, землю крестьяне получили. Да и зачем воевать — убеждают они парня.

Поневоле ты идёшь,
Аль с охоты?
Ваня, Ваня, пропадёшь
Ни за что ты.
В Красной Армии штыки,
Чай, найдутся
Без тебя большевики
Обойдутся!

Поэт вложил в уста новобранца горячую отповедь. Ведь если каждый бросит винтовку, снова всё пойдёт по-старому:

Сел бы барин на селе
Злым Малютой,
Вы завыли б в кабале
Самой лютой…

И поэт добавлял насмешливо:

Если б были все, как вы,
Ротозеи,
Что б осталось от Москвы,
От Расеи?

Так Демьяну Бедному пошли на пользу советы Ленина. Ему удалось в простой, даже шутливой песенке выразить глубокую мысль, сказать то, что было тогда важнее всего, что волновало всех. Запели эти стихи на старую мелодию известной шуточной украинской песни про комара и муху. И «Проводы» стали одной из любимейших песен всего народа на многие годы.

Далеко не каждый, как Ленин, понимал, какую огромную политическую задачу может выполнить песня. Пришли к нему делегаты Первого съезда Комсомола. Долго готовились к беседе, настраивались на мировые проблемы. А Ильич вдруг спросил, есть ли в деревне инструменты для самодеятельных оркестров и ещё поинтересовался: «В какие песни влюблена молодёжь»?

Это оказалось слишком неожиданно. Не сразу смогли понять комсомольцы значения таких простых вопросов для воспитания молодёжи. А ведь вся жизнь Ленина, вся великая борьба была неразлучна с песней.

Замечательная эта революционная традиция партии осталась с нами и сегодня. Жизнь иная, песни иные. Другое содержание, другой музыкальный облик у песен свободного народа. Они утеряли свой суровый оттенок, стали мягче, светлее, но многие свои черты они восприняли от тех, первых песен революции. Песни наших дней — помощники в борьбе, строители жизни, спутники, друзья. А как же песни, с которыми прошёл свой жизненный путь Владимир Ильич Ленин? Можно ли их забыть?

Спросите каждого юношу, каждого пионера, знает ли он «Варшавянку», «Красное знамя», «Смело, товарищи, в ногу», и каждый из нас и все вместе, любой класс, любой отряд ответит вам песней. Притом не будет петь её кое-как. Песня выравнивает ряды, подтягивает всех. Правда, песни эти поются в наше время по торжественным дням, во время революционных празднеств. И особенно, необычно звучат они в исполнении ветеранов революции, старых большевиков. На сцене выстраивается необыкновенный хор: ни одного молодого лица, седые головы, ордена боевой и трудовой славы на платьях. По знаку дирижёра раздаются первые слова очень знакомой песни — «Смело, товарищи» или «Варшавянки». Постой-ка! Так ли она знакома тебе? Что-то новое слышится в ней сегодня. Правда, молодые голоса споют её звонче и громче. Но в негромком звучании этого хора слышится непобедимая сила. Исполняя песню, они по своему открывают её твёрдую, суровую и мужественную правду.

В знакомых звуках встают картины давно ушедшего прошлого: строятся баррикады… Идут колонны демонстрантов, звучат горячие призывы ораторов… И предательские залпы слышатся, и захлопываются ворота тюрьмы. В песне сама жизнь, борьба — и поют те, кто сам в ней участвовал. Никто никогда не сумеет так проникнуть в сердце песни.

Ветераны партии, ветераны революции хранят замечательную традицию дружбы с революционной песней. Именно это и привело их в хоровые коллективы, которых теперь немало в нашей стране. Вера в силу песни заставила старых бойцов заняться и вокальными упражнениями и музыкальной грамотой, спеваться, добиваясь красоты звучания.

Массовая песня, звучавшая когда-то на улицах, пришла на концертную эстраду. Пусть её любят, пусть её знают, она будет волновать сердца и учить отваге.

Эти песни пел Ленин.

## Музыканты служат революции


Композитор Модест Петрович Мусоргский (1839—1881)

В одном из залов Музея Великой Октябрьской Революции в Ленинграде среди реликвий революции стоит под стеклом старенький ротатор Общества изящных искусств. За что удостоен такой чести аппарат для размножения рукописей? И какое отношение имели изящные искусства к Революции?

Партия всегда считала искусство великой воспитательной силой. Ещё в 1905 году Владимир Ильич писал, что при социализме литература будет «служить не пресыщенной героине, не скучающим и страдающим от ожирения верхним десяти тысячам, а миллионам и десяткам миллионов трудящихся, которые составляют цвет страны, её силу, её будущность». Ленин поощрял товарищей, занимавшихся искусством: их силы всегда были нужны народу. «Вам надо учиться»,— сказал он, услышав игру юной Л. А. Фотиевой. А она-то, связав свою жизнь с революцией, ушла с последнего курса Консерватории — решила, что негоже настоящей революционерке заниматься музыкой! В России после бурных событий революции 1905 года стали возникать различные общества, которые стремились нести в народ грамотность и культуру. Партийные газеты «Правда», «Звезда» рассказывали о музыкальных вечерах, которые кое-где проводились для рабочих. В тех же газетах нередко появлялись сообщения о запрещении таких концертов полицией, об арестах их участников, о тех самых «полицейских придирках», против которых так негодовал Ленин.

Но многие передовые люди — учителя, писатели, артисты, музыканты упорно продолжали это благородное дело. Партия стремилась делать рабочие культурные общества опорой своей работы в массах. Так маленькие ручейки пропаганды музыки стекались в большую реку. Так накапливался партийный опыт музыкальной работы в массах. Он очень пригодился после победы Октябрьской революции.

В 1913 году и появилось в Петербурге Общество изящных искусств. Создал это общество пианист Николай Евгеньевич Буренин.

Общество изящных искусств занималось устройством концертов. Правительство разрешало иногда концерты для рабочих, в надежде, что увлечение музыкой помешает рабочим увлекаться революцией.

Однако в руках большевиков музыка отлично служила революции. Ей отдавал свою молодую энергию Николай Евгеньевич Буренин. Он устраивал концерты в рабочих бараках и казармах. Правда, в этих лачугах не было роялей. Но это не останавливало его. Из дому выносили пианино, ставили его на телегу ломового извозчика и везли на рабочую окраину: в Волкову деревню, за Невскую заставу, на остров Голодай. Общество изящных искусств создавало и рабочие хоры, в которых тайно разучивались революционные песни. В том же 1913 году в «Правде» были напечатаны статьи В. И. Ленина «Евгений Потье» и «Развитие рабочих хоров в Германии» и пропагандисты-музыканты ещё более уверились, что их работа нужна народу. В концертах общества для рабочих исполнялись лучшие произведения классической музыки.

Целые программы посвящались народной песне. Лекторы-большевики помогали слушателям овладевать серьёзной музыкой, рабочим становилось близким творчество великих композиторов.

Каждую программу обязательно должно было разрешить начальство. Но что было запрещать, если в ней стояли имена великих композиторов Глинки и Шопена, Листа, Грига, Чайковского? И полиция ставила свою печать. Но вот, после блестящей рапсодии Листа объявляются романсы Мусоргского, и в зал врывается горькая жалоба замерзающего ребёнка:

Барин мой миленький,
Барин мой добренький!..
С голоду смерть страшна,
С холоду стынет кровь…

«Сиротка» Мусоргского — не просто романс, это сама жизнь… Уличная сцена, знакомая в то время каждому.

Часто исполнялся и другой романс Мусоргского, «Забытый». В нём поётся о солдате, павшем на поле боя. Бой окончен. Победители пируют, а над телом солдата уже кружит жадное вороньё. В далекой деревне жена солдата баюкает сына: «Агу, агу, вернётся тятя… А тот, забыт, один лежит».

Музыка тревожила сердце, заставляла задумываться о жизни, звала к действию, к борьбе. Составление программы было делом тонким. На каждом концерте непременно присутствовала полиция. Если что-нибудь казалось ей подозрительным, концерт сразу прекращался, начиналась облава.

На одном концерте Общества изящных искусств полиция заметно нервничала: выступал А. М. Горький. Но всё шло спокойно: писатель читал свои рассказы, речей не произносил и только закончив чтение и прощаясь со слушателями воскликнул: «Да здравствует…» Тут жандарм грозно поднялся с места. Алексей Максимович рассмеялся и закончил: «Да здравствует… сами знаете, что…»

Иные деятели с насмешкой относились к буренинским концертам, считали их праздным делом, недостойным внимания настоящего революционера. А Горький горячо поддерживал его «затею». Он считал, что если музыка будет даже по капле просачиваться в рабочую среду, она поможет расти новым силам. «Поможет ли? — писал Горький.— В этом нет сомнения, ибо искусство действует как солнце — оно возбуждает энергию!»

Вместе с Бурениным в концертах выступали многие замечательные артисты. Одни соглашались выступать в неприглядной обстановке рабочей казармы из сочувствия к хорошему делу. Другие и сами были бойцами революции.

В предреволюционные годы большим успехом пользовалось мужское трио со смешным названием «Три КО». Это были известные оперные певцы И. Войтенко, П. Журавленко и солист Капеллы М. Закопайко. Украинское окончание их фамилий дало имя этому замечательному ансамблю.

Один из трёх певцов — Василий Андреевич Войтенко — выдающийся исполнитель партии Германа и Хозе — был подпольщиком, хранил у себя литературу и оружие.

Общество изящных искусств устраивало и большие концерты в концертных и театральных залах. Имена популярных артистов всегда привлекали публику, а сборы тайно передавались в партийную кассу.

Выступала с Бурениным будущая оперная звезда, молодая певица Липковская. Публика неистовствовала, когда она пела знаменитую Арию с колокольчиками из оперы «Лакме». Однажды её «колокольчикам» пришлось звенеть в необычно тревожной атмосфере. Было это в городе Таммерфорсе.

Перед началом концерта Николаю Евгеньевичу шепнули, что в зале скрывается революционер, за которым гонится полиция. Надо немедленно взять у него секретные документы, чтобы они не попали в лапы жандармов. Николай Евгеньевич, распихивая бумаги по карманам своего концертного фрака, лихорадочно соображал, как спасти самого товарища, куда спрятать его? Преследователи были в двух шагах, третий звонок настойчиво извещал, что пора начинать концерт… и вдруг озарила мысль: суфлёрская будка! Сегодня ведь не спектакль, а концерт — суфлёр не нужен, будка пуста. Авось полиции не придёт в голову заглянуть туда. Беглеца быстро провели под сцену. Буренин сел за рояль. Полился очаровательный голос Липковской. Гремели овации. Но что творилось с бедным пианистом! Через десятки лет Николай Евгеньевич вспоминал: «Пол горел под ногами, ноты прыгали в глазах, и что я вытворял вместо аккомпанемента — я ничего тогда не соображал и теперь не помню»… Публика, видимо, не замечала оплошностей пианиста, певицу вызывали без конца. Наконец опустился занавес. Восторженные слушатели хлынули вслед за артисткой, а под шумок вместе с толпой её почитателей вывели из театра мнимого суфлёра и укрыли в надёжном месте.

Музыкальные интересы привели студента Буренина в дом Стасовых. Братья Стасовы — известный юрист Дмитрий Васильевич и художественный и музыкальный критик искусствовед Владимир Васильевич — были выдающимися музыкальными деятелями. Молодого музыканта притягивали эти замечательные люди. Но, сам того не зная, Буренин оказался в семье подпольного работника ЦК большевистской партии — Елены Дмитриевны Стасовой[17]. Она вначале приглядывалась к новому знакомому, изучала его взгляды, характер, а потом рассказала ему о партии, о Ленине, привлекла к революционной работе.

Семья богатейших купцов Бурениных была известна всей столице. Из окон их дома часто доносилась музыка. Дворники судачили, что барчук любит позабавиться музыкой. Но никто не подозревал, что в футлярах музыкантов, выходивших от него после «репетиции», лежат иной раз не скрипка, не виолончель, а номера запрещённых газет, а то и ружейные патроны.

Летом 1905 года Буренин был послан в Женеву к Ленину, и в ноябре, когда Владимир Ильич нелегально приезжал в Россию, Николай Евгеньевич встретил его и укрыл на квартире своей сестры — жены офицера-монархиста. Ни сестра, ни её муж не подозревали, что за гость появился в их доме.

Однажды Буренин явился к Стасовым заметно располневшим: под парадным костюмом он был весь обмотан партийной литературой, которую только что привёз из-за границы для передачи Е. Д. Стасовой.

Как на грех в доме оказался музыкальный вечер. Все обрадовались приходу пианиста: не хватало партнёра для игры в восемь рук. Гостя сразу повели к роялю. Невозможно было улучить момент, проникнуть в комнату Елены Дмитриевны и избавиться от давящего груза. Пришлось подчиниться. С трудом двигая руками, Буренин начал играть. К удивлению всех окружающих, играл он из рук вон плохо, поминутно ошибался, фальшивил и сбивал своих партнёров.

Но вот подали чай. Во время застольной беседы удалось улизнуть и «разгрузиться».

Скоро как ни в чём ни бывало, он вернулся в гостиную и заиграл с обычным блеском.

А что же ротатор, хранимый в музее Революции? Полиция разрешила Обществу изящных искусств приобрести ротатор для печатания пригласительных билетов и программ.

Однако печатались на нём не только программы концертов, но и программы боевых действий — нелегальные листовки. Работа Буренина в Обществе изящных искусств — лишь один из примеров того, как большевики-музыканты служили великому делу революции: они были её глашатаями и её чернорабочими.

И пряча в концертных костюмах, в футлярах инструментов листки с боевыми призывами партии, неся на рабочую окраину сокровища музыки, они мечтали о тех днях, когда сюда проникнет не капля, а целое море музыки — и зазвучит громко, открыто, победно!

## «Все дружно вперёд к искусству, к красоте!»


Письмо скрипача-революционера Э. Сырмуса Горькому (о встрече и беседе с Лениным)

В фойе наших театров, во Дворцах Культуры на мраморе стен выведены золотом слова:

> «Искусство принадлежит народу».

> Ленин

Это строчки из беседы Владимира Ильича с немецкой коммунисткой Кларой Цеткин. Беседа их происходила в Кремлёвской квартире Ленина почти полвека назад — в 1920 году. Клара примечала всё — и то, как похудели Ильич и Надежда Константиновна, и как бедно и пусто было на столе этих радушных хозяев. Она приехала в Москву, чтобы своими глазами увидеть страну победившей революции.

Клара знала, что Россия окружена интервентами, идёт гражданская война. Выдержит ли народ неравную борьбу? Она увидела голодную и мёрзнущую столицу, людей, которым не хватало хлеба, а кусочек сахара казался роскошью. Но она видела, как вечером те же полуголодные, усталые люди тысячами заполняли театры. Что влекло их в холодные залы, где приходилось сидеть в шубах? И что побудило партию в такое отчаянно трудное время уделять столько внимания и заботы искусству?

Ленин с большой охотой отозвался на вопросы старой коммунистки. Он рисовал ей замечательные картины будущего расцвета искусства в Советской стране. Эти мысли он лелеял много лет. Когда с маленькой группой товарищей где-нибудь в Женеве или Праге Владимир Ильич слушал оперу, он думал о рабочих, чьими руками построены театры, о тех, кто ткал шелка и бархат для их украшения, но сам не переступал порога театра. Ведь партия вела борьбу и за то, чтобы трудовой народ пришёл хозяином в эти прекрасные залы.

И Ленин с жаром говорил Кларе Цеткин, что искусство никогда больше не будет принадлежать богачам. Теперь оно будет глубоко проникать в народные массы. Народ научится понимать искусство, полюбит его. Из народа будут выходить свои талантливые творцы искусства — страна будет растить и развивать их дарования.

Поражённая, слушала Клара Ленина. Придя домой, она записала его слова: каждое врезалось в её память. Да, наступала новая жизнь искусства в этой удивительной стране, где музыка могла окрылять людей, поднимать на большие дела. Вместе с Великим Октябрём искусство хлынуло в массы, как поток, прорвавший плотину. Советское Правительство обратилось ко всем музыкантам, художникам, литераторам: давайте вместе работать для народа! Отдел искусств заканчивал свой призыв словами: «Все дружно вперёд, к искусству, к красоте!» Было чему удивляться старой немецкой коммунистке. В театрах и концертных залах она видела скромно одетых рабочих, девушек в красных платочках, матросов, опоясанных пулемётными лентами. Концертным залом стал даже Зимний дворец, где прежде жили цари. Его тогда назвали Дворцом Искусств. За один только год Советской власти в Петрограде состоялось больше 300 концертов. И каждый из них проходил как праздник. Николай Ильич Подвойский от имени Военно-Морского Комиссариата просил комиссара просвещения Луначарского уделить внимание музыкальному просвещению солдат и моряков. «Мы можем двинуть огромные силы на это дело»,— обещал нарком. Начались концерты в казармах, театры ставили оперы и балеты для армии, множество групп артистов отправлялось на фронт. Красную армию стали называть Университетом музыкальной культуры. Большую любовь завоевали «Музыкальные понедельники» Балтийского флота. Здесь можно было послушать лучшие симфонические оркестры, хор Капеллы, талантливых солистов. Здесь читались увлекательные беседы о музыке. Но где бы ни проходил концерт — в театре ли, в матросском ли клубе — зрители обязаны были находиться в полной боевой готовности. Очередной музыкальный понедельник. Зал погружён в музыку. Но её приходится прервать. Раздаётся команда: «Подводники — выходи! Курсы командного состава — на перекличку»! Белый генерал Юденич приближался к Петрограду. Слушатели концерта были отправлены на боевые участки. К ним добровольно присоединились и некоторые артисты.

А ещё через несколько дней и слушатели и музыканты возвратились с фронта. Был объявлен следующий Музыкальный понедельник. Кто остался живым и здоровым, принял в нём участие.

Торжественное заседание Петроградского Совета, посвящённое первой годовщине Октябрьской революции, началось необычно: депутаты и гости слушали «Реквием» Моцарта. Его исполнили бывшие придворные музыканты: симфонический оркестр и Капелла. Дирижировал знаменитый Альберт Коутс.

Председатель собрания обратился к залу: «Я счастлив, что благодаря власти пролетариата имею возможность на 52‑м году жизни слушать такую прекрасную музыку, о которой в продолжении всей своей прежней жизни не знал»… Но многим даже искренним друзьям народа не верилось в чудо, не верилось, что полуграмотная рабочая масса способна слушать серьёзную музыку.

Писатель А. Серафимович пришёл на многолюдный митинг в манеже. На эстраду вышла молодая скрипачка. Писатель с первых звуков узнал Легенду Венявского. Он расстроился: «Напрасно она — Легенду. Надо же считаться с публикой». Опустив голову, он ждал: вот-вот начнётся кашель, болтовня. Но внезапно наступила тишина. Весь манеж замер. Будто перестали дышать все восемь тысяч зрителей. Какие-то незримые нити протянулись от скрипачки к аудитории. Легенда захватила все сердца. Как же радовался писатель своей ошибке!

Года через три Серафимович был приглашён к Ленину. Владимир Ильич спрашивал, над чем он работает, часто ли встречается с рабочими. Александру Серафимовичу припомнились впечатления от недавней поездки на Лосиный Остров к рабочим крупного арсенала. Рабочие арсенала тянулись к культуре, но в посёлке не было просторного здания, где можно было бы устроить лекцию, концерт или спектакль.

Выделялась своими размерами лишь бывшая помещичья конюшня. Помещик был любителем скаковых лошадей и для них построил огромную конюшню. Кому-то пришло в голову переделать её под клуб. Рабочие прорезали в стенах большие окна, настлали полы, сделали сцену, провели электричество — получился красивый и уютный зал. Тогда арсенальцы отправились в Москву за артистами и торжественно открыли свой клуб. Рассказывая об этом Ленину, Серафимович пошутил, что из конюшни получился зал не хуже дворянского собрания[18]. Владимир Ильич рассмеялся шутке. Он смеялся радостно, от всей души, даже слёзы от смеха выступили. Вытирая их, Ленин сказал:

«Только рабочий умеет построить из конюшни „Дворянское собрание“, а то ли он ещё построит, дайте срок!» И потом задумчиво добавил: «Страшно дорого заплатили рабочие за своё право быть хозяевами жизни, но в конце концов выиграют они. Это воля истории».

Да, Ленин глубоко верил в рабочий класс. Он с гордостью говорил Кларе Цеткин, что рабочие получили право на настоящее, великое искусство. В концертах исполнялись лучшие произведения музыкального искусства. На съездах и конгрессах, на митингах-концертах[19] выступали выдающиеся русские певцы и музыканты.

Зарубежные исполнители не сразу решались посетить молодую Советскую страну. Слишком много наслышались они выдумок о большевиках — «душителях культуры». Но постепенно революционная Россия стала интересовать и притягивать передовых зарубежных артистов, они стали появляться в Москве. Первым из дирижёров приехал Оскар Фрид из Германии. Это было большим событием в музыкальной жизни столицы. Фрид был принят Лениным. Во время беседы дирижёр задал вопрос, который, оказывается, очень беспокоил его: нужно ли дирижёру появляться перед советской публикой во фраке? Может быть его примут за буржуя и слушать не захотят?! Владимир Ильич улыбнулся наивному вопросу. Он ответил Фриду, что каждый концерт — праздник, и артист, уважающий слушателя, должен выступать в праздничном концертном костюме. А наш слушатель заслуживает особенного уважения потому, что он высоко ценит и любит настоящее искусство.

Фрид успокоился, но только после первого концерта по-настоящему оценил слова Ленина. Его поразил искренний интерес советских людей к музыке. Что-то особенное он уловил даже в их горячих аплодисментах. «Ленин был прав. Я выступал перед избранной публикой»,— писал растроганный дирижёр.[20]

В 1921 году А. В. Луначарский получил письмо от знаменитой американской танцовщицы Айседоры Дункан. Она просила разрешения приехать в Советскую страну, чтобы развивать здесь свою школу танцевального искусства. Дункан искала новых путей в хореографии. Танец, считала она, должен передавать большие идеи, заложенные в музыкальном произведении. Он должен быть свободным и от стесняющего тело трико и от заученных балетных движений. Артистку не страшили трудные условия жизни в России. Ей казалось, что здесь её идеи будут поняты и приняты. Ленин поддержал просьбу Дункан, и вскоре москвичи познакомились с её своеобразным, талантливым искусством. Первый концерт Айседоры Дункан состоялся в день четвёртой годовщины Октября. Сама его программа была удивительной: Дункан танцевала… Шестую симфонию Чайковского!

Последний номер программы назывался «Интернационал». В сопровождении полутораста детей в развевающихся красных одеждах Дункан исполняла под музыку пролетарского гимна танец-плакат об освобождении угнетённых, о дружбе народов земли.

Владимир Ильич наклонился над барьером ложи и неотрывно следил за танцем. Лицо его, словно зеркало, отражало каждый жест танцующих. Когда прозвучали последние аккорды, и зал восторженно зааплодировал, из ложи раздался возглас: «Браво, браво, мисс Дункан!». И все увидели Ленина. Публика не отпускала артистку, требовала повторения. «Я повторю танец, если мне помогут зрители»,— согласилась Айседора. Все встали с мест. Встал и Ленин и запел вместе со всеми великую песнь партии.

А ещё раньше — в 1919 году, как раз в дни второй годовщины Октября в Петроград приехал из Англии скрипач с европейской славой — Эдуард Сырмус. Он попал на заседание Петроградского Совета. Ему дали слово. Сырмус вынул скрипку и сказал собравшимся: «Я приветствую вас, товарищи, любимой песней английских рабочих — „Красное знамя“». Сырмус выступил и перед школьниками Петрограда. Он рассказывал им о жизни детей в капиталистических странах и перемежал речь музыкой. Знаменитый музыкант исполнял труднейшие произведения классиков и простые народные песни. Заканчивая концерт, Сырмус «запел» на скрипке «Интернационал». Весь зал, поднявшись с мест, вторил чудесному запевале. А через несколько дней скрипач, одетый в военную шинель, был уже среди защитников Петрограда от белогвардейцев. Винтовкой он владел так же уверенно, как скрипкой. Но и скрипка не отдыхала. Воинские газеты тех времён полны сообщений о замечательном скрипаче-коммунисте. С нашей армией он дошёл до реки Нарвы. Отсюда была видна земля его родной Эстонии, где властвовала тогда буржуазия.

В газетах писали, что Сырмус выслан из Англии за то, что поднимал рабочих на защиту Советской России. В своих концертах в ответ на овации он играл какую-нибудь народную мелодию и говорил: «Вы наслаждаетесь концертом, а ваши сыновья убивают советских рабочих и крестьян и сами гибнут. Пусть эта песня напомнит вам о них». Правительство запрещало концерты-митинги Сырмуса, но лондонские электрики грозились оставить город без света.

И в огромных залах собирались тысячи рабочих. На стенах висели лозунги: «Да здравствует Ленин! Да здравствуют русские большевики». С каждым выступлением скрипача всё новые и новые сторонники присоединялись к призыву «Руки прочь от Советской России».

Что привело знаменитого музыканта на путь революционной борьбы? Как научился он служить народу своей скрипкой? Ответ на этот вопрос даёт рукопись Сырмуса «Моя встреча с Лениным». Её недавно обнаружил в архивах Института Марксизма-ленинизма журналист Д. Руднев. «С малолетства мною владели две страсти — страсть к скрипке и страсть к пролетарской революции. Эти страсти текли параллельно, мешая друг другу, исключая друг друга, пока я не встретился с Лениным. Ленин соединил эти страсти и дал им плодотворное направление».

Сын эстонского крестьянина-бедняка Эдуард Сырмус рано вступил в революционную борьбу. На подпольных собраниях и сходках товарищи любили слушать юного скрипача. В Петербурге он учился у выдающегося профессора Ауэра. Скоро студент попал за тюремную решётку. И здесь, в тюрьме, он добился, чтобы его скрипку принесли в камеру. Он всей душой верил в силу музыки. Прикладывая скрипку к стене, он играл Чайковского и Шопена. В соседней камере товарищи слушали музыку, прижав ухо к стене, а потом благодарили музыканта по тюремной азбуке постукиванием в стену.

После поражения революции 1905 года Сырмус уехал в Финляндию. Он слыхал, что и Ленин там, но встретиться с ним не удалось. Сырмус выступал с большим успехом в разных странах. Однако его мучила мысль, что искусство его ещё несовершенно. Скрипач рабочего класса должен играть лучше королевских скрипачей! И как поставить любимую скрипку на службу делу революции? Он мечтал поговорить об этом с Лениным.

В 1909 году Сырмус приехал в Париж. Здесь и произошла долгожданная встреча. Сырмус сказал Ильичу: я большевик, но очень люблю скрипку. Имею ли я право играть на скрипке? И Ленин ответил — да, если будете скрипачом-большевиком. Музыка — большая сила, её надо использовать для наших целей.

В Париже Сырмус дал концерт для эмигрантов-революционеров. После ему сказали, что Владимира Ильича видели в последнем ряду зала. А через несколько дней к Сырмусу пришёл секретарь заграничного бюро ЦК партии и передал, что партия будет давать ему деньги, чтобы он мог совершенствовать свое мастерство. Сырмус стал брать уроки у профессоров Анри Марто и Люсьена Капэ и приобрёл феноменальную технику.

Первые же концерты в городах Швейцарии принесли скрипачу шумный успех.

Газеты разнесли весть о нём, последовала поездка по Европе, и везде музыке сопутствовало яркое слово коммуниста. Если бы не эти речи, легко, победно шла бы его дорога к славе. Но Сырмус оставался неподкупным. Тюрьмы были знакомы ему не меньше чем концертные залы, но он переносил их стойко, потому что, говорил Сырмус, «Ленин толкнул меня на путь скрипача-революционера»…

Недолго пробыл замечательный музыкант в России. В 1921 году в Поволжье начался голод. Нужна была помощь, и Сырмус снова отправился в страны Европы. Он играл в пользу голодающих в Поволжье и в пользу детей политзаключённых в тюрьмах Германии. Газеты превозносили чарующий звук, глубину исполнения, необыкновенную технику. Его называли великим мастером, а полиция ворвалась на эстраду и разбила бесценный старинный инструмент скрипача. И снова блеск концертного зала сменяет мгла тюремной камеры. На этот раз с ним нет друга-скрипки. Но есть друзья на далекой родине.

Выйдя из тюрьмы, Сырмус опять на эстраде. Он говорит: «Самолёты капиталистов несут смертоносный груз, а моя Родина послала мне по воздуху новую скрипку из государственной коллекции!» И высоко поднимает дорогой подарок.

Шли годы. Седели волосы. Но музыкант-борец не сдавался. Он продолжал путь, на который встал по слову Ленина.[21] Владимир Ильич с особенной любовью и чуткостью относился к одарённым людям. «Талант — редкость. Надо его систематически и осторожно поддерживать»,— говорил Ленин и первый подавал пример бережного отношения. Многие артисты, выступавшие в присутствии Ленина, сохранили светлую память о добром слове, дружеском совете Ильича.


Эдуард Сырмус

Выдающаяся русская певица, народная артистка СССР А. В. Нежданова познакомилась с Лениным на концерте-митинге. Только что Владимир Ильич окончил свою речь, и шквал аплодисментов буквально потряс Колонный зал. Казалось, невозможно было даже такой привыкшей к овациям артистке, как Нежданова, выйти на сцену после Ленина. Ильич почувствовал волнение певицы. Он сказал ей приветливые слова о большом её мастерстве, а потом присел на сцене недалеко от рояля и стал слушать её с таким вниманием и удовольствием, что волнение артистки улеглось, и захотелось петь ещё лучше… для Ленина. А однажды Ленин пришёл на концерт Шаляпина. Он незаметно прошёл к своему месту в партере и сел, заранее радуясь предстоящему наслаждению. Перед выходом прославленного певца в зале дали полный свет. Кто-то сверху увидел Ленина и закричал: «Ленин! Ленин!» Зрители вскакивали с мест, раздались приветственные возгласы, овации. Ленин вобрал голову в плечи, сердито махал рукой, указывая на сцену, но зал не унимался. Тогда Владимир Ильич встал и направился к выходу. Он шёл по проходу хмурый, расстроенный, не слушая восторженных криков. А дома говорил сестре, что публика вела себя бестактно. Это неуважение к артисту. Марию Ильиничну тоже огорчило поведение зрителей. И обидно было: в кои веки Ильич выбрался послушать музыку, даже заседание отменил — а пришлось уйти!

В чудесный весенний вечер 1920 года — в этот день Владимиру Ильичу исполнилось пятьдесят лет — он долго слушал музыку. Известное в то время трио имени Страдивариуса исполняло Чайковского. А потом человек, сидевший рядом с Лениным, встал и направился к роялю. Это был Исайя Добровейн — тот самый, что через несколько месяцев на квартире Е. П. Пешковой играл Ильичу и Горькому Аппассионату. И сегодня он играл Бетховена — Патетическую сонату. Ленин слушал любимого пианиста растроганный и благодарный. Это был дорогой подарок юбиляру. Он тепло попрощался с музыкантами и обращаясь к пианисту шутливо выражал ему свой восторг: Добровейн! Отличновейн! Прелестновейн! Чудесно-чудесновейн.

Ещё при царизме, в 1911 году начал пропаганду русской народной песни Митрофан Ефимович Пятницкий. Тогда его хор мало напоминал нынешний государственный коллектив, что носит имя своего основателя. Это была небольшая группа крестьян из его родного села, которых Пятницкий изредка за собственный счёт привозил в Москву. За три года этот хор дал всего десяток концертов. После Октябрьской революции Пятницкому удалось создать в Москве крестьянский хор уже с постоянным составом. Хор много выступал, особенно для красноармейцев на вокзалах при отправке эшелонов на фронт. Певцы в крестьянских зипунах с котомками в руках исполняли родные песни. Их искусство было по душе братьям, одетым в солдатские шинели.

23 сентября 1918 года хор выступал в Кремле для красноармейской аудитории. Открылся занавес, и певцы увидели Ленина. Он сидел очень близко — в первом ряду. Рука его была на повязке. Не прошло ещё и месяца после дня, когда Ильич был ранен предательской пулей.

Программа началась словами Пятницкого о народной песне. Кроме множества песен, коллектив показал живую картину «Освобождённая Россия». Хор пел:

Ты Россия, ты Россия,
Мать, Российская земля.
Много горя ты приняла
От приспешников царя…

А впереди хора стояли три женщины в русских костюмах, со снопом ржи и букетами полевых цветов. После концерта певцы попросили коменданта Кремля передать эти цветы Владимиру Ильичу. Комендант вернулся и сказал Пятницкому, что Ленин ждёт его завтра в Кремле.

Митрофан Ефимович держал в руке пропуск и не верил своим глазам. Сколько лет бился он как рыба об лёд, чтобы государство хоть немного помогло его делу. А сегодня — сам вождь народа, председатель Совета Народных Комиссаров заинтересовался им! Назавтра Пятницкий рассказал Ленину, как он ездит по деревням, разыскивает певцов и записывает чудесные народные песни. С каким энтузиазмом работают одарённые крестьяне и становятся подлинными художниками. Ленин слушал с большим сочувствием. Он считал, что Пятницкий делает очень важное для народа дело и обещал, что советская власть будет поддерживать его начинание. «Если что-нибудь нужно будет Вам, черкните на клочке бумажки, и я Вам помогу»,— сказал Ленин.

Давно это было… И как вырос с той поры всемирно известный в наши дни хор имени Пятницкого!

Ленин никогда не оставался равнодушным даже к малейшему проявлению дарования.

Во время восьмого съезда Советов в перерывах делегаты то здесь, то там распевали песни. Ленин присоединился к какой-то группе в углу вестибюля. Там соловьём заливался молодой паренёк, запевая «Во поле березонька стояла». Ильич пел со всеми и вдруг смолк, стал прислушиваться. Его поразил голос юноши. Он спросил, откуда приехал, как фамилия, учился ли петь? А на следующий день Ленин разыскал Афанасьева (так звали делегата) и дал ему записку в Московскую консерваторию: «…Голос у вас замечательный. Будем учиться петь».

Многие талантливые люди в те годы получали «путёвку» в искусство. Армейские запевалы, участники самодеятельности становились впоследствии известными артистами. Всё делалось для развития их дарований, хотя часто таким самородкам приходилось вместе с азами музыки одолевать и азы обыкновенной грамоты. В одной из частей, сражавшихся во время гражданской войны под Царицыным, был юный воспитанник — сын полка Павлик Серебряков. Вместе со взрослыми он участвовал во фронтовых концертах, аккомпанировал певцам, и талант мальчика заметили.

Когда окончилась война, сам комиссар части привёз Павлика в Ленинградскую консерваторию. А сегодня Павел Алексеевич Серебряков — народный артист СССР, ректор воспитавшей его консерватории. В бригаде Григория Котовского был тринадцатилетний трубач-сигналист Натан Рахлин. Как-то мальчика послали в Киев на смотр кавалерийских частей. Он должен был сыграть сигнал, стоя в стременах. Вечером после смотра сигналист пошёл в городской сад на концерт и впервые в жизни услыхал симфонический оркестр. Это решило его судьбу. Прошли годы, и бывший юный трубач встал за дирижёрский пульт. Теперь Натан Григорьевич Рахлин — известный советский дирижёр, народный артист СССР.

Так уже в самые первые годы советской власти стали сбываться вещие слова Ленина, сказанные им Кларе Цеткин. Искусство в нашей стране стало пробуждать в народе таланты и открыло им широкую дорогу в жизнь.

## Великий друг детей


Вторая годовщина Великого Октября. В. И. Ленин на Красной площади

В июне 1920 года на приёме у Ленина был корреспондент японской газеты «Осака Асахи» Рё Накахира. Советской власти не было тогда ещё трёх лет. Г‑ну Рё Накахира хотелось расспросить о ней самого вождя партии и основателя пролетарского государства. Владимир Ильич охотно отвечал на вопросы журналиста и сам интересовался жизнью Японии. Корреспондента особенно поразил вопрос Ленина — правда, ли, что японские родители не бьют детей? «Скажите мне, это правда или нет? — спрашивал Владимир Ильич.— Это очень интересный вопрос». И потом добавил, что Советское правительство будет добиваться, чтобы и у нас покончить с этим.

Очень интересный вопрос! Владимиру Ильичу всегда было интересно всё, что касается жизни детей. Он хотел, чтобы все дети были сыты, одеты, чтобы все они могли учиться, чтобы их жизнь не омрачало горе. Ленин хорошо знал цену детского горя и детской радости. Куда бы ни забрасывала его судьба, везде он находил маленьких приятелей.

В Шушенском его любимцем был шестилетний крестьянский мальчуган Минька. С раннего утра, закутанный в материнскую кофту, Минька появлялся на пороге комнаты Ильича и радостно объявлял: «А вот и я». Он следовал за Лениным, как маленькая тень. А когда ссылка кончилась, и Владимир Ильич уехал из Сибири, мальчуган захворал от горя.

С большой нежностью Ленин относился к детям товарищей по партии. С его приходом в доме, где были дети, начинались песни, игры, весёлая кутерьма. Ильич гонялся за ребятами, рыча страшным голосом. А те, визжа от восторга, спасались; сдвигалась и с грохотом опрокидывалась мебель…

Но порой, посадив на колени кого-либо из детей, Владимир Ильич серьёзно спрашивал: «Не правда ли, ты вырастешь хорошим коммунистом?».

В годы эмиграции Ленин приезжал к Горькому в Италию, на остров Капри. Гуляя по берегу, Владимир Ильич перезнакомился с детьми рыбаков. Он тогда неважно говорил по-итальянски, но ребята отлично понимали его. Они сбегались со всех концов, завидев издали синьора «Дринь-дринь» (так прозвали Ленина рыбаки).[22] В его карманах всегда были лакомства для маленьких оборвышей, он знал множество весёлых игр, он любил петь, и ребята учили его итальянским песням.

Артист Пётр Райчев наблюдал эти шумливые встречи и удивлялся, что Владимир Ильич отдаёт столько сердца загорелым сорванцам из чужой страны. «Если бы в жизни не было другой цели, я остался бы навсегда среди них»,— сказал ему Ленин.

Владимир Ильич любил детей большой отцовской любовью. Он видел в них будущее страны, и, словно отвечая заветной мечте Ильича, ребята не только радовались новой жизни, которую открыла для них Октябрьская революция, они стремились участвовать в ней, стать помощниками коммунистов. Однажды в праздничный день Владимир Ильич вместе с Свердловым шёл из Кремля на Красную площадь. По городу с песнями и оркестрами проходили колонны трудящихся. Издалека послышалось: «Смело, товарищи, в ногу». Пели ещё неокрепшие, тонкие, но задорные голоса; под песню шагали школьники. Лицо Владимира Ильича расцвело радостью, он остановился и прислушался. А Свердлов воскликнул: «Нет, дело наше непобедимо! Даже если мы и погибнем, они, вот эти ребята, пойдут вперёд и вперёд! Коли в десять лет они поют наши песни, то вырастут настоящими революционерами и довершат всё то, чему мы положили начало! Хорошо!» «Хорошо»,— ответил Владимир Ильич.

В 1919 году здоровье Надежды Константиновны пошатнулось. Ей нужен был отдых на воздухе. Ленину посоветовали поселить её в Сокольниках, в Лесной школе, где жили и учились слабые здоровьем дети. Владимир Ильич часто навещал жену, познакомился и подружился с воспитанниками. В школе был хороший хор. Владимир Ильич охотно слушал, как поют ребята. Особенно нравилась ему народная песня «Уж как во поле калинушка стоит». В ней пелось про соловья, который на воле распевал звонкие песни, а попав в золочёную клетку загрустил, и песни его замолкли. Уж кто-кто, а Ленин хорошо знал, каково живётся в неволе! Особенно трогал четвёртый куплет:

…Но соловушко в неволе не поёт,
Он воды не пьёт и корму не клюет.

А ребята заметили это и старались петь нежно, печально и ласково.

В январе 1919 года Владимир Ильич задумал устроить в Лесной школе ёлку. Вскладчину с друзьями раздобыли немного конфет и орехов. Украсили ёлку сами ребята. Они подготовили концерт, разучили пьесу «Санки-самокатки». А взрослые приготовили для них сюрприз — пригласили на ёлку артистов: замечательную певицу В. В. Барсову и пианиста, профессора Консерватории С. Е. Фейнберга. Все были в сборе, ждали только Ленина, но он почему-то очень опаздывал. Пришлось ребятам сыграть спектакль без него. Вдруг открылась дверь, и появился Ильич с сестрой, с головы до ног запорошённые снегом. Ребята радостно запрыгали, повисли на его плечах. Самая голосистая девочка завела песню про ёлку. Владимир Ильич подхватил песню. Все закружились в хороводе, и никто не спросил, почему Ленин приехал с таким опозданием. А он, не желая омрачать праздник, ни слова не сказал о том, что на его машину напали бандиты, и он сестрой едва добрался до посёлка пешком…

Ребята непременно хотели повторить для Ленина свою программу. Все началось снова: опять сыграли «Санки-самокатки», спел хор, а потом выступили артисты. Концерт был, как в настоящей Филармонии.

С. Е. Фейнбергу очень хотелось сыграть для Владимира Ильича что-нибудь из его любимых произведений. Надежда Константиновна рассказала ему, что Ильич очень любит прелюдии Шопена: ещё в далекой юности, когда играла их сестра Ольга, Ленину стали близки эти маленькие пьесы, похожие на краткие записи в дневнике, где человек искренно раскрывает свои переживания, яркие впечатления. В прелюдиях Шопена запечатлены и взлёт мечты, и тихая грусть, и драматические образы.

Особенно нравилась Владимиру Ильичу пятнадцатая, ре-бемоль-мажорная прелюдия. Она начинается прекрасной, певучей мелодией. А рядом с ней, почти не умолкая, как мерно падающие капли, повторяется один и тот же звук. Это сопровождение создает тоскливый фон, придаёт светлой мелодии печальный характер. Всё глубже становится раздумье, всё более бурной и драматичной делается музыка средней части прелюдии. Но вот снова возвращается знакомая пленительная мелодия со своим монотонно «капающим» спутником. И в конце — маленькое выразительное, как человеческая речь, заключение. Эту прелюдию и сыграл в тот вечер профессор Фейнберг.

Заслушались Шопена и взрослые и дети.

Валерия Владимировна Барсова сперва спела «Соловья» Алябьева, а потом раскрыла томик песен для детей Чайковского и пела их одну за другой: «Зима», «Цветок», «Колыбельная», «Мой садик»… Артисты были счастливы, видя с каким удовольствием слушает Владимир Ильич эти поэтичные мелодии. Счастливы были и ребята.

Когда Ленин после многих лет эмиграции вернулся в Россию, в его семье оказались новые члены, ещё ему не знакомые: сын Дмитрия Ильича Виктор Ульянов и приёмный сын Анны Ильиничны Гора Лозгачёв. Виктора привезли в Москву из деревни. Он стеснялся незнакомого общества. Увидев нового дядю, Виктор совсем заробел и забрался под диван. Но Владимир Ильич быстро сладил с маленьким дикарём. Он знал от взрослых, что мальчик любит петь, и стал выспрашивать его, какие песни поют в деревне. После долгого молчания из-под дивана раздались хлёсткие частушки. Владимир Ильич от души хохотал, слушая их. Это придало певцу храбрости. Он вылез из своего укрытия и уже на коленях у Ильича спел все песни, какие знал. Песня была первым шагом к нежной дружбе Виктора Ульянова с Лениным.

Гора Лозгачёв вошёл в семью Елизаровых-Ульяновых в пятилетнем возрасте. Было это в Саратове. Несколько лет назад он рассказал о замечательной семье своих приёмных родителей в книге «Незабываемое». В этой книжке большое место отдано и музыке.

В квартире Ульяновых Гора впервые увидел пианино: чёрное, с медными подсвечниками и барельефом Моцарта на крышке, оно стояло в гостиной. Он часто слышал как мамочка (так в семье называли Марию Александровну) играет на этом новом для него инструменте. Его удивило, что прежде чем заиграть она ставит на пюпитр книжку, но в ней не буквы, уже знакомые мальчику, а какие-то значки с хвостиками. Любознательный малыш добился-таки, что Мария Александровна рассказала ему о нотных линейках и о том, как нарисованные на них значки «оживают», поют, если ударить по нужной клавише.

Для Горы и его сестры Вари купили песенный сборник «Гусельки», знакомые самим с детства. За рояль садились Мария Александровна или Мария Ильинична. Детей приучали петь на два голоса простые песенки вроде «Повадился журавель» и следили, чтобы они пели чисто, не фальшивили. Под музыку проводили игры. Очень любили игру «холодно — жарко». Слушая музыку, нужно было отыскать спрятанный предмет. Когда водивший приближался к нему, музыка звучала громче, когда удалялся — затихала.

По семейной традиции устраивалась ёлка с обязательным спектаклем, шарадами, концертом и танцами.

Когда в 1912—1914 годах Марию Ильиничну сослали на север, за ней последовали мать и Гора. Ему помнится, как по вечерам в их квартиру в Вологде сходились товарищи. Вместе читали, спорили, пели. Песни звучали приглушённо: под окнами вечно шныряла полиция.[23] В Вологду переправили «мамочкино» пианино. В кругу товарищей Мария Ильинична играла Шопена, Шуберта. Не отказывалась присесть к роялю одна или вместе с дочерью и Мария Александровна, теперь уже очень постаревшая и ослабевшая. Один из ссыльных — Милютин — приходил со скрипкой. Мария Ильинична аккомпанировала ему. Музыка помогала бороться с невзгодами, скрашивала житьё…

В доме постоянно с большой любовью говорили о Владимире Ильиче. Ещё задолго до встречи Гора знал о нём и мечтал увидеть Ленина.

Бойкий мальчик с первой встречи «атаковал» Владимира Ильича. Иногда ему выпадало счастье проехаться в машине с Лениным, постоять рядом с ним на трибуне митинга, а то и побывать в театре. Гора смело входил в Кремлёвский кабинет Ленина, настойчиво, почти насильно отрывал его от письменного стола и, торжествуя, вёл к обеденному. Он надеялся, что после обеда дядя Володя, может быть, урвёт минутку, чтобы повозиться с ним…

Однажды, оставшись дома вдвоём с Владимиром Ильичом, Гора уже приготовился, как обычно, завести игру или интересную беседу. Вопрос уже был готов слететь с его губ, как вдруг он заметил, что дяде не до весёлой возни. Ленин ходил из угла в угол, заложив руки за спину, невесёлый, озабоченный. Мальчик сразу вспомнил о его тяжёлом ранении, испугался и спросил Владимира Ильича, не заболел ли он снова? Ленин остановился, посмотрел на Гору и вполне серьёзно, как взрослому, сказал: «Понимаешь, Гора, стоит вопрос: закрыть Большой театр! Считают, что чересчур дорого обходится его содержание, убыток большой приносит, дров нету! Вот, как по-твоему быть с этим, жалко, а?».

Вот что, оказывается, мучило Владимира Ильича! Время было, действительно, исключительно тяжёлое. Гражданская война отрезала от центра страны районы, богатые топливом и хлебом. Голодала и мёрзла столица. Вспыхивали эпидемии. В правительственных кругах стали поговаривать о закрытии Большого театра. Старый оперный театр и вправду съедал массу топлива и денег. Раздавались голоса, что опера теперь для рабочих излишняя роскошь. Другие приходили в ужас от одной мысли, что гордость русского искусства — Большой театр будет закрыт. И те и другие с надеждой и опаской ждали, что скажет Ленин. А он и виду не подавал, как волнует его судьба Большого театра. Но дома, наедине с племянником, не сдержался: волнение прорвалось наружу.

Гора и вправду расстроился, услыхав, какая беда грозит Большому театру. Он уже успел побывать там на опере «Золотой петушок», на балетах «Спящая красавица» и «Конёк-Горбунок». Значит негде теперь будет послушать чудесную музыку, увидеть ожившие на сцене сказки!

Он печально и растерянно произнес: «Жалко, Владимир Ильич, не надо закрывать»… «Вот и я тоже думаю, что не надо бы»,— ответил Ленин и снова принялся вышагивать по веранде.

А через несколько дней на заседании Совнаркома обсуждалось предложение о закрытии Большого театра. Докладчик уверял, что рабочим ничего не дают «буржуазные» оперы «Кармен» или «Евгений Онегин», а топлива на театр уходит пропасть. Разумнее будет дорогостоящий театр закрыть, зато получше топить бани.

Все с тревогой ждали речи Ленина. Но речи не последовало. Владимир Ильич лукаво взглянул на ретивого докладчика и поставил вопрос на голосование. Но мимоходом он заметил, что докладчик несколько наивно понимает задачи театра, и что от музыкального наследия ещё рано отказываться. Совнарком единогласно решил сохранить Большой театр. Словно камень с души у всех свалился после краткой реплики Ленина. Гора Лозгачёв был ещё мал, чтобы понять, какой важный для нашей страны вопрос мучительно решал Ленин, в волнении шагая по веранде. Мальчик видел перед собой только роскошный зал, нарядные декорации, танцы, музыкантов, а Ленин думал о неграмотных рабочих и крестьянах России, о сверстниках Горы, которым нужно подняться к вершинам культуры; им предстояло строить коммунизм и жить при коммунизме.

«Ты вырастешь хорошим коммунистом?» — спрашивал Ленин маленьких своих приятелей. Но чтобы вырасти коммунистом, мало повторять лозунги партии. «Коммунистом можно стать лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество»,— говорил Ленин на третьем съезде Комсомола в 1920 году.

Большой театр и был очагом музыкальной культуры, обладателем её богатства.

На его спектаклях люди постигали глубину и красоту музыки Глинки и Чайковского, Мусоргского и Бородина, Вагнера и Верди. По воскресеньям сюда стали приходить дети. Первыми посетителями воскресных утренников были воспитанники детских домов. Их было много, осиротевших в двух войнах ребятишек, которых прежде презрительно называли «приютскими». Теперь слово «приют» было зачёркнуто. Вместе с ним выбросили и долгополую, серую, похожую на арестантскую приютскую одежду. Воспитанники детских домов, советские дети — «цветы революции», как называл их Ленин,— чинно шли к Большому театру в нарядных беличьих шубках. Знаменитые артисты на языке музыки и танца рассказывали им сказки о добре и зле: «Лебединое озеро», «Конёк Горбунок», «Спящая красавица»… Из бывшей царской ложи выглядывали любопытные, изумлённые, счастливые рожицы детей.

Родина заботилась не только о пище и одежде для самых маленьких своих граждан. Уже в начале 20‑х годов в Москве и Петрограде открылись первые в мире детские театры. А концерты для школьников начались сразу же после Октября. Они проходили и в театральных и концертных залах, и в рабочих клубах, и в самих школах. Талантливые музыканты терпеливо приучали ребят слушать музыку. Они находили и разучивали детские песенки и легкие пьески и, начиная с самого простого, доступного, смело вели своих слушателей в прекрасный мир музыки.

Многие известные в наше время музыкальные деятели почти полвека назад были зачинателями этого дела, отдали ему свою жизнь. Н. И. Сац в ранней юности стала организатором детских концертов в Москве. Она припомнила такой эпизод: на одном из первых концертов для детей в притихшем зале раздался старческий голос: «Смотри, сынок, в оба смотри — мы ничего этого никогда прежде в жизни не видывали».[24] Действительно, многие родители и сами впервые в жизни теперь перешагнули порог театра. Они с гордостью думали о том, что их дети будут образованными людьми, что теперь их будут учить по-иному, не так как при царе — только азам грамоты. Так думали и рабочие славного революционными традициями Путиловского завода в Петрограде. Долгие годы они сами и их дети оставались безграмотными. А дети богатых обучались и наукам, и музыке, и танцам. И школы для них были особенные. Туда дорога детям фабричных была заказана.

Советская власть сразу же установила одинаковые школы для всех детей. Новой школе дали название — «Единая трудовая». Но многие люди, прежде служившие капиталистам, не допускали и мысли о том, чтобы их чистенькие, нарядные дети сидели на одной парте с чумазыми оборванцами. Они всячески мешали организации новой школы. На Красном Путиловце несколько дней шли бурные собрания: обсуждали проект школ. На одном из таких собраний выступил учитель из бывших хозяйских прихвостней. Он с издёвкой говорил рабочим: уж больно высоко вы хотите взлететь! Ну пойдут ваши дети в новую школу, ну выучат их там грамоте. Но ведь одних школьных предметов ещё мало. Культурный человек должен разбираться в искусстве, играть на рояле, красиво танцевать. Не сравняться вашим детям с детьми из образованных семей. «И наши ребята всему научатся! — гневно кричали в ответ рабочие.— Не старые времена! Возьмём, да откроем для заводских детишек художественную школу!»

И тут же собрание постановило: открыть детскую художественную студию, чтобы учить ребят музыке, рисованию и танцам, а её организацию поручить рабочему пушечного цеха Александру Андреевичу Фомину.

Помочь Фомину вызвался учитель пения артист Михаил Александрович Плотников. Фомин обрадовался: будет рядом человек, понимающий в музыкальных делах. Видно не все учителя так далеки от рабочего класса, как тот, что выступал на собрании. На следующий день Фомин и Плотников отправились в Отдел Народного образования. Летели будто на крыльях, и, казалось, очень быстро пешком с окраины добрались до самого центра города. Но в Отделе Народного образования их как ледяной водой окатили: посочувствовали, даже восхитились, но студию открывать отказались наотрез.

«Подумайте только,— услышали делегаты.— В вашем районе ни одного подходящего здания нет. А если и было бы, где взять топливо? Ведь замерзает город! Ну, допустим, открыли школу. В чём ваши дети будут ходить на занятия? Известно, что ни тёплой одежды, ни обуви нет, разутые бегают. Долгие годы ждали мы с вами революции, так теперь уже не страшно годок-другой подождать, пока жизнь полегче станет». Так ничего и не добились путиловцы. Вышли на улицу мрачные. Как вернуться на завод, как объяснить товарищам, что и сейчас, после революции не пришло время их детям выходить в художники? Пусть значит снова богатенькие музыкой занимаются?

У Плотникова совсем было руки опустились, а Фомин не сдавался. «Раз поручили дело — будем биться до конца. Пойдём, Михаил Александрович, в Смольный, пусть Ленин рассудит, кто прав»,— запальчиво сказал Фомин. Снова двинулись пешком и словно другими глазами увидели всё: и верно, город затих, как тяжело больной. Трамваи не ходят, рельсы даже заледенели. У булочных очереди за хлебом…

Вот и Смольный. В приёмной Ленина их приветливо встретил секретарь: «По какому делу, товарищи?».

Снова рассказали Фомин и Плотников о своём деле и услышали в ответ, что им нужно обратиться в Отдел Народного образования!

Тут уже невтерпёж стало посланцам завода и они громко заспорили: не пойдём туда и всё тут. Пусть сам Ильич нас выслушает. Дверь Ленинского кабинета открылась: на пороге стоял Владимир Ильич — его удивил шум и громкие голоса в приёмной. Делегаты бросились к нему. Они готовы были ждать сколько угодно, пока Ленин освободится и примет их. Но Владимир Ильич обнял их за плечи и провел к себе. Секретарь сказал правду: в кабинете было людно, шло важное совещание. Прислушавшись, делегаты смутились. В самом деле, в какое сравнение может идти какая-то детская студия с важными государственными делами, которые обсуждались здесь! Не прерывая заседания, Ленин потихоньку выслушал путиловцев и неожиданно громко и горячо вскричал, обращаясь к присутствовавшим: «Вы слышите, что путиловцы хотят! Они хотят создать свою трудовую интеллигенцию, а им говорят: „Подождите годик“! — Никаких промедлений, студию надо организовать!» И он снял трубку телефона.

Создавать новую трудовую интеллигенцию,— вот как глубоко понял Ильич «затею» путиловцев, вот как дорога и понятна была ему рабочая мечта.

На следующий день Фомин и Плотников снова сидели в том же кабинете Отдела Народного образования. После звонка Ленина их приняли по-другому. И хотя им сегодня ещё виднее были трудности создания школы, рабочие были готовы на всё. Здание нашлось — небольшой особнячок на Рижском проспекте. Но оно было разрушено. Путиловцы отстроили его в нерабочее время. Запасли и топливо на всю зиму. Два месяца рабочие добывали его: стоя по пояс в ледяной Неве, вылавливали из воды древесину. Протянув по плавучему мостику узкоколейку, переправляли дрова на берег. Музыкальных инструментов в Петрограде было достаточно: их конфисковали у буржуазии, бежавшей от Советской власти. Но все они находились в богатых особняках в центре города. Как доставить их за Нарвскую заставу, если трамваи стоят, а на огромном «Красном Путиловце», смешно сказать, два старых грузовика да и те загружены военными заказами? Снова выручила рабочая смекалка. По трамвайным рельсам пустили паровичок с двумя платформами. Поезд прибыл на Невский проспект и стоял, пока на захудалой лошадке, запряжённой в телегу, к нему везли и везли рояли, трубы, скрипки… Потом поезд загудел и двинулся в обратный путь к Нарвской заставе. Толпы людей на Невском глазели на невиданное зрелище. А нетерпеливые ребята встречали поезд у своей студии. Директор студии Михаил Александрович Плотников начал приём учеников.

Советское правительство в то время уже переехало в Москву. А через два года Ленин приехал в Петроград на второй конгресс Коммунистического Интернационала. Поезд с делегатами Конгресса встречали рабочие. Кто-то поднёс Ленину цветы. Владимир Ильич вышел на перрон. Впереди колонны путиловцев стоял духовой оркестр учащихся детской музыкальной студии. Увидев Ленина, ребята подняли ярко начищенные трубы и заиграли «Интернационал». Владимир Ильич подошёл прямо к оркестру и отдал музыкантам свой букет. Оставшись одни, ребята разобрали букет по цветочку; каждому досталась память об Ильиче.

Давно это было. Почти полвека прошло, но в том же особняке по-прежнему живёт детская музыкальная школа Ленинского района Ленинграда. Теперь она носит имя В. И. Ленина, а бывший Рижский проспект назван именем Огородникова, того самого коммуниста, председателя Райсовета, что в 1918 году подыскивал помещение для школы, помогал путиловцам осуществить их мечту.

Войдём в старый дом. Отовсюду слышится музыка. Школа вмещает теперь больше 500 учащихся. А ведь начинала с двух десятков детей! А вот и воспитанники. Их портреты глядят на нас со стены: композитор Владимир Сорокин, лауреаты международных конкурсов пианист Валерий Васильев и валторнист Виталий Буяновский. Уже не одно поколение сменилось. Иные, пройдя высшую школу, вернулись сюда педагогами — учат свою смену.

Живёт в этой школе прекрасная традиция: что узнал сам, передай другим. В первый понедельник каждого месяца здесь проходит музыкальный лекторий для школьников района. Ведут его педагоги и старшеклассники музыкальной школы. Недавно они знакомили слушателей с инструментами симфонического оркестра. Рассказ сопровождался показом: на сцене сидел свой симфонический оркестр.

Говорят, что в пионерских отрядах Ленинского района горнисты сильнее других: их обучают общественники музыкальной школы.

Есть ещё хороший обычай: любой, кому захочется учиться музыке, может прийти сюда за помощью и советом. Комсомольцы-педагоги не оставят его без внимания. Каждый из них прикреплён к общеобразовательной школе: и школьникам и учителям часто бывает нужна помощь хорошего музыканта. Да и самих ребят музыкальная школа воспитывает помощниками в музыкальных делах общеобразовательной школы: они выступают на вечерах, проводят «музыкальный час» на переменах. Пусть все вокруг полюбят музыку!

Наступают дни великих праздников. Ни один торжественный вечер Ленинского района не проходит без участия музыкальной школы. Любят ребят трудящиеся и тепло принимают солистов, хор, ансамбль скрипачей… Однажды их пригласили в гости старые большевики. Пожалуй, ни одно выступление так не волновало юных музыкантов: играть для тех, кто знал Ленина! С того вечера завязалась дружба старых и юных ленинцев. Теперь дни памяти Ленина они проводят вместе.

Кабинет директора школы напоминает маленький музей. Там много памятных фотографий. В старомодной шляпе, в очках — на стене Михаил Александрович Плотников — первый директор. Он смотрит строго, будто задаёт безмолвный вопрос: как, друзья, ведёте дело, начатое нами? Но скоро портрет отсюда перенесут: комсомольцы школы готовят музей истории первой музыкальной студии, ставшей большой школой — и портреты её основателей займут там почётное место. А кабинет — не музей! Он скорей похож на живой, жужжащий улей. Входят и выходят педагоги, родители. Что-то понадобилось комсомольцам. Часто звонит телефон.

Улыбается с фотографии на стене Александр Андреевич Фомин. Старый пенсионер по-прежнему частый гость в школе, и молодёжь не забывает друга, который ходил за помощью к Ленину.

В 1918 году Ленин помог путиловцам. Но только ли им? Трудно, неимоверно трудно было в то время оборудовать одну маленькую студию в столице. А за ней, как грибы после дождя, стали возникать музыкальные школы, студии, кружки, клубы. Сегодня в стране тысячи детских музыкальных школ. Они не только в больших городах, но и в маленьких и даже в колхозах. Живёт ленинская забота о юных дарованиях, воплощается в жизнь ленинский завет об искусстве для народа.

В годы своего детства Аня, Ольга, Володя и Маняша Ульяновы не ходили в музыкальную школу — её в Симбирске не было. Счастьем семьи была музыкальность матери; она привила её своим детям. А как же тысячи их маленьких сверстников? Так и увядали их дарования в те глухие, трудные для народа годы.

Вернёмся в Ульяновск, родной город Ильича. Пройдём по его улицам, следом за экскурсией, которая только что вышла из дома-музея В. И. Ленина.

Навстречу нам то и дело попадаются ученики с нотными папками и музыкальными инструментами в руках. Они идут чуть дальше — на улицу Гамова, в музыкальную школу. Это школа № 1, первая — но не единственная. Их в Ульяновской области четырнадцать. И в самом городе несколько: и в центре, и за Свиягой, куда бегал купаться с друзьями Володя Ульянов, и на окраинах.

Парк чудесной красоты. А за ним великолепное здание с колоннами. В годы детства Ленина это было Дворянское собрание. Теперь в нём царство книг. Библиотеку имени Ленина называют «Дворец книги». Беломраморный зал залит светом. Десятки голов склонились над книгами. Есть в этом царстве и отдел нот. Здесь тоже людно. Молодёжь обступила библиотекаря. Две девочки спрашивают сонату Бетховена — ту, что играют в фильме «Гранатовый браслет». Посмотрели фильм, и так захотелось попробовать самим сыграть! — Изумительная музыка…

Площадь имени Ленина. Слева — здание Ульяновской Филармонии. В концертном зале ещё пусто. Но сгустятся сумерки, и зал заполнят люди. В тёплый вечер откроют окна, и музыка будет слышна на площади, где в сквере, окружённый цветами, стоит памятник Ленину. Он поднялся высоко над крутым берегом Волги. Музыка долетает к нему с плывущих по реке судов. С лодок слышатся песни. Ленин задумался, прислушиваясь к звукам: «…И песни же у нас в России»…

# Примечания

1

Баллада — произведение с героическим или фантастическим сюжетом. Повествует о необычных ярких событиях, рассказывая о которых, автор как бы сам переживает их.

2

Речитатив — пение, похожее на речь, декламацию.

3

Теперь более известна под названием «Дочь кардинала».

4

Патетическая симфония.

5

Эскалада — слово из старого военного обихода — лестница, при помощи которой солдаты взбирались на стены крепости. Праздник «Эскалада» связан с таким преданием: в давние времена Женеву кольцом окружили войска иноземцев. Все жители города встали на его защиту. Мужчины сражались в войсках, а женщины и дети поднялись на крепостные стены. Они непрерывно кипятили воду и обливали кипятком противников, пытавшихся подняться вверх. И победили врага. Эту победу и отмечают ежегодным карнавалом.

6

Скрипку эту передал в Музей сын П. А. Красикова, Пётр Петрович, по примеру отца ставший скрипачом. Ныне П. П. Красиков — директор детской музыкальной школы гор. Подольска.

7

Такими считал их и композитор Шуман. Он называл мазурки Шопена пушками, спрятанными в цветах.

8

Патетическую сонату.

9

Фотографию этого домика сделал в 50‑е годы сын М. С. Кедрова, академик Б. М. Кедров. Бонифаций Михайлович Кедров и есть тот мальчик, которому довелось в девятилетнем возрасте так близко общаться с Лениным.

10

Патетическая — значит полная пафоса, страстного чувства, душевного подъёма.

11

Речь идёт о песне «Замучен тяжёлой неволей».

12

А цвет знамени красный, т. к. на нём кровь работников (в русских стихах: «То наша кровь горит огнём, то кровь работников на нём»).

13

А. Колесса впоследствии стал видным литературоведом.

14

Да здравствует гром пушек (фр.).

15

Поэт П. Григорьев и композитор С. Покрасс, брат известного советского композитора Д. Покрасса.

16

Один из вариантов песни «Из-за леса» создал учитель П. Н. Бахтуров, комиссар дивизии в Первой Конной Армии. Он написал её в 1919 году перед выступлением Первой Конной на врангелевский фронт и вскоре погиб в одном из боёв. Песня «Из-за леса» (Конница лихая) до наших дней сохранилась в репертуаре Краснознамённого Ансамбля Советской Армии.

17

Е. Д. Стасова, один из старейших деятелей КПСС,— дочь Д. В. Стасова.

18

До революции в столицах и крупных городах лучшие залы принадлежали организации дворянства, так называемому «Дворянскому собранию».

19

В первые годы революции получили большое распространение массовые собрания трудящихся — митинги по важнейшим политическим вопросам. Митинг обычно заканчивался концертом.

20

Оскар Фрид ещё несколько раз приезжал в нашу страну, а затем переехал в Москву и принял советское гражданство.

21

В 1936 году Э. Сырмус окончательно поселился в СССР. Скончался он в 1940 году.

22

Однажды итальянский рыбак учил Ленина ловить рыбу «с пальца», лесой без удилища. Владимир Ильич сразу поймал большую рыбу и, обрадовавшись, воскликнул: «Ага! дринь-дринь!» «И нажил себе беду,— рассказывал он Райчеву.— Все на Капри теперь называют меня синьор „Дринь-дринь“. Но Вы думаете, что это меня огорчает? О, напротив, это доставляет мне удовольствие».

23

Именно здесь, в Вологде, полиция нашла у Марии Ильиничны сборник «Наши песни» и арестовала её.

24

Ты с большим увлечением прочтёшь в книгах Наталии Сац «Дети приходят в театр» и «Всегда с тобой», как развивалось в нашей стране искусство для детей.