«Однажды, когда я был в составе батареи 120‑миллиметровых миномётов… А я начальник повозки, ну, старший, над двумя битюгами. Отличные кони были! Общий вес этой фуры — около тонны. Плита, ствол, лафет и другие предметы.

И однажды нам пришлось преодолевать минное поле. Командир батареи предупредил: ребята, проделан только проход, а поле заминировано немцами противотанковыми минами. А это, известно, на шесть килограмм огромный такой „пирог“.

И вот мы поехали. А у меня не было привычки коней понукать. А тем более какой-то хлыст употребить. Боже упаси, ни в коем случае! Я на волю, как говорится, своих спасителей положился.

Сижу, вперёд смотрю. Глянул влево. У-у-у, батюшки! В одном сантиметре эта самая плита и лежит. Наехал бы я случайно колесом на эту плиту, так ясно, что бы осталось от фуры, от коней, от меня. И тоже на мелкие части воспарил бы вверх. Честно скажу, холодный ручеёк побежал по всей спине.

Но успешно мы преодолели этот самый заминированный участок. Поле не могу сказать каких размеров, потому что это можно придумать сколько угодно».

«Однажды вечером расставили наши миномёты и по немецким позициям произвели обстрел. Потом собрался наш взвод вокруг старшего лейтенанта Саликова. Помню его фамилию, инженер на гражданке был, отличный был и командир, и товарищ. Любили мы его. Собрались в кружок и слушаем, он умел рассказывать. Кто был в батарее — русские, туркмены, узбеки — все отлично мы дружили, никаких там… Ну, были как едины, как братья.

Вот он рассказывает, мы лежим, слушаем. А у меня немного подальше от места, где мы расположились, в вещевом мешке сухарики были. Думаю, пойду-ка я сухариков возьму. Я поднялся и пошёл. А потом, как завыло, из дальнобойной как шандарахнет. Ой, батюшки, я сразу на коленки упал и пополз, тут недалеко щель была, которую я и отрывал. Сказали, углубляй вот эту щель, пригодится; я это сделал. Я туда, а на меня другие. Ну так, в общем, пронесло. Только один ствол 120‑миллиметрового повредило.

Но потеряли мы здесь сразу несколько наших товарищей. И старший лейтенант, наш командир взвода. Старший сержант Сочнев, Мамед Сапар, значит, туркмен; ну, пять человек, которые вот рядом были с командиром взвода. И всё. Они [были] рядом с разорвавшимся снарядом, осколками всех погубило.

«7 ноября 1943 года. Облака низко. Авиация не летает. Обстрела со стороны немецкой нет. Нас снимают с позиции и ведут за два-три километра в место, где оборудована полевая баня — тент один, где оборудовано помыться группами по десять человек. Кусочек мыла дают. Ну, время короткое, пять-десять минут, меньше даже. Головку свою, значит, солдатскую мылом. Так, теперь пускают воду тёплую, ну, не так горячая, тёплая, и прекрасно. Десять человек помылись, другая группа. Вот я вот в другую группу и попал. Только голову мылом я намылил, чуть-чуть по телу руками мокрым прошёлся, а горячая вода и кончилась. И говорят, воды больше не будет. Вот тебе и на, пилюля, ничего себе. И что же делать?

Солдат всегда солдат. А рядом, метров сорок от нашей полевой бани, протекала речка, неглубокая и не широкая, ну, так, глубина метр-полтора. Но были молодые мы, и как спринтеры, бегуны помчались в эту речку и с головою бултых. А водичка всего 4 градуса. Потом нам сказали: вы знаете, ребята, вода 4 градуса. Как кипятком обожгло. А мы обмылись, голову и тело обмыли, насухо данными нам полотенцами вытерлись. И обратно на свою позицию».

«Трудный, нелёгкий путь выпал на мою долю. Фронт… Ранение 30 ноября 1943 года под городом Орша. Я был в миномётной роте 82‑мм миномётов.

Немецкая артиллерия открыла против нас ураганный огонь. Только ж-ж-ж! Только сверкают осколки. Наша позиция была на склоне небольшого овражка. Снаряд летит — то перед нами взрывается, то на дне овражка, а то дальше перелёт.

Один снаряд на противоположной стороне взорвался. Осколок снаряда отлетел в нашу сторону. Я на корточках был, мину держал с товарищем вдвоём. Да как ударит мне в левый тазобедренный сустав! Ватничек, ну ватник, ватные брюки насквозь прорубил и отрубил всю живую ткань тазобедренного сустава левой ноги до кости».

«Я бы конечно не поверил, если бы сам не испытал. Огонь из глаз у меня. Нет, не искры, а пламя сантиметров на пятьдесят выскочило из глаз. Если бы я не был молодой и достаточно… ну не скажу уж, не очень сильно, но физически нормально крепкий, я бы отдал дух от болевого шока. Вот это подарок в кавычках от немецкой артиллерии. Ох, какой трудный путь был!».

«…Нас привезли ночью в эшелоне, ночью и разгружали. Внизу госпиталь располагался в школе. Нас снимали с санитарных машин, записывали с фонариками. И меня записали… Надо было записать „Алексеич“, а они записали — „Николаич“. Так я с этим отчеством „Николаич“ — я это потом узнал, много лет спустя — и лечился.

Но это так, деталь. А главное, главное, лечение было поставлено отлично!

Что только не предпринимали, чтобы зарастить этот самый огромный кусок. Хорошо, что кость осталась цела. Чего только не испробовали, чтобы… Не зарастает… Такая „ладонь“ не зарастает. И одно, и другое, и пятое, и десятое. Потом придумали и стали напылять жидкий расплавленный парафин. Закрывали, конечно, там бинтом. Так одних бинтов потребовалось сколько километров — уму непостижимо. Уму непостижимо… А почему нельзя было снять кожицу с другого участка моего тела? Говорят, рваная рана была, не приживётся. Но постепенно, постепенно, под воздействием парафина, она стала по долям миллиметров нарастать. И в итоге стянулась в центре на самой мостолыге. Так и зажило. Несколько месяцев, конечно, я был лежачий больной.

А врачи, конечно, были, прямо сказать, по своим качествам душевные люди, профессионалы. Вела наше отделение, то есть нашу палату, где я лежал — по-моему, шестая,— врач-окулист, женщина уже в годах, ну, поменьше, чем мне сейчас, но что за семьдесят — это точно. Ох, какая женщина, какой специалист высочайшей квалификации. Вот такие доктора работали. Патриоты какие.

Вечная им благодарность за внимание и все меры, которые были приняты к моему лечению. Надо сказать — я могу это оценивать объективно,— что военная медицина в то время на фронте и на всех уровнях была организована на очень высоком уровне. Именно героическая деятельность медиков и всех медицинских учреждений, всех санитарных служб, именно всего этого подразделения вернула в строй миллионы наших бойцов».

«Кормили, кормили… Ну, прямо скажу, прекрасно кормили. Не ресторан, конечно, не какие там макдональдсы, а кормили. Хороший завтрак, котлеты с мясом, с макаронами, чай, сахар. Обед хороший. На мясном бульоне мясное. Компот, ужин хороший. В общем, организм солдата голода не испытывал».

«За то время, когда я там находился, это прошло пять месяцев. За это время в нашей палате несколько групп прошло раненых. У кого, там, сквозное в руку, там, осколочное в ногу, так далее. И они выписывались, снова [по]ступали в боевые порядки.

И меня выписывают уже как нестроево[го] в выздоравливающую команду, которая на первом этаже была. А там у нас было человек десять — двенадцать. Чем мы занимались? Утром на машине везли к узкоколейке. Там на платформе мы с торфяных разработок собирали пенья, которые после корчёвки оставались на торфяных этих полях. Они уже были разработаны, а вот пенья остались.

Мы их собирали, на платформы грузили, на машины перегружали, к школе, к госпиталю подвозили, потом разделывали. Ох, разделывать эти пенья, батюшка, это ж вообще, вот физзарядка такая! Да ладно, все знают, как разделать пень.

И для топки. Тогда газ какой? Газ! Вот этим отапливалось там, ну и отопление, и кухня, и всё так далее.

И вот, в результате такой работы у меня на правой ноге образовался нарыв внутренний.

Посмотрел хирург. Говорит, ну что ж, будем резать под наркозом. О-о-о, я как вспомнил, какой наркоз я испытал в полевом госпитале, где мне обрабатывали [рану], спасали от гангрены, как железными клещами стиснуло моё сердце. А я солдат, говорю, нет, так, берите скальпель и режьте.

Они там новокаином, так называется, по-моему, помазали и как рассекли мне подошву. Фух-фух-фух. Ну, это вся дрянь вышла.

И потом я лежал ещё месяц, уже не наверху в палате, а в этой комнате, где мы располагались, выздоравливающая команда».

«Через месяц приносят справку, читают справку. А отчество вместо „Алексеич“ написано „Николаич“. И эту справочку я складываю себе в гимнастёрку».

«Прошло много-много лет. Много лет. Трудовая моя деятельность закончилась. И в 95‑м году было такое постановление правительства: имеющие фронтовые ранения могут обратиться на предмет установления группы инвалидности. У меня таких и мыслей не было.

Ну, дома посоветовались, жить стало всё труднее. И я решил подать документы. Ну, процедуру всю прохождения ВТЭК[3] не буду [рассказывать], это ни к чему. А как посмотрели — в военкомате дали соответствующую бумагу, ну, справку из личного дела моего, которое было в военкомате. Там написано правильное отчество. А они говорят, нет, давай подлинник. А подлинник-то у меня — „Николаич“! Они как глянули и говорят: так ты кто, Николаич или Алексеич? Стали проверять, наводить справки.

И установили по личному делу. Там указан и госпиталь, и прохождение военной службы, всё, всё описано. Удостоверили, что действительно Николаич и Алексеич — это одно и то же лицо, но подлинное — Алексеич, а не Николаич. Ну, оформили в соответствии с порядком вторую группу».

«Я, значит, отправляю соответствующие документы, и в сорок девятом году к первому сентября приезжаю в Вешняки под Москвой, где располагалась Центральная комсомольская школа».

«В сентябре 1953 года, как известно, был Сентябрьский пленум. Кадры партия направляла на село. Из разных организаций областного центра — партийных, советских, комсомольских, хозяйственных — направляли в районы Калининской области тех работников, которые там требовались. Ну, вот меня направили в Оленинский район.

Вместе поехали с Черкасовым Евгением Ивановичем. Может, перепутал отчество, но пусть извинит. К сожалению, его уже давно нет, но хорошего человека надо помнить всегда».

«Родился 12 декабря 1912 г. в семье рабочего-текстильщика. С детства, познав нужду, стремился к знаниям, и в 1938 г. окончил Ивановский энергетический институт. С юности проявлял политическую активность. С 1927 г. член ВЛКСМ, с 1931 г. член ВКП(б). С 1939 г. работал в аппарате ЦК ВЛКСМ. С 1940 г. помощник начальника политотдела Главного управления Севморпути по комсомольской работе. В 1942 г. командирован ЦК ВКП(б) в Калинин для помощи в восстановлении промышленности и избран первым секретарём Калининского горкома ВКП(б). Затем работал на руководящих должностях в Калининском обкоме КПСС и Калининском промышленном совнархозе. Награждён орденами и медалями».

«Вместе ехали в одном вагоне, дружно беседовали и шутили. Отношения между нами, комсомольцами и старшими товарищами, были всегда уважительные, и мы учились у старших товарищей по партии, воспринимали всё положительное, опыт их работы старались использовать в своей практической деятельности.

Приехали в Оленинский район. Темнота, как говорится, беспросветная. Ну, нам надо через маленький вокзал найти где-то дом приезжих или гостиницу. Мы с ним пошли. Не знаю, он как одет был, не помню. А у меня были галоши, то есть, ну, полуботинки с галошами. А грязь была такая несусветная, батюшки! Это уж вообще вспомнить, так… Ну, такое не забудешь никогда. Я одну галошу потерял. Да брак с ней[7], пусть она там, как говорится, и стоит. Ну сейчас, я знаю, что Оленинский район не узнать. Работают там уже молодые кадры».

«После ликвидации района куда кадры распределять? Здесь не три района, а партком один».

«Ну, кто-то пошёл на должность первого секретаря, а кто-то — второго. А я некоторое время в парткоме работал, ну, скажем, зав. орготделом. А потом создали новые органы — комитеты партийно-государственного контроля. И мне поручили партийно-государственный контроль. И вот, меня выдвинули на эту должность — председатель партийно-государственного контроля. Должность в одном лице. Занимал я комнату в здании парткома, комната была приличная. Правда, Буков хотел забрать комнату. Да-да! Вот хоть стой, хоть падай! Поселить меня вот в райисполком туда, к Савлевичу. А там где размещаться? Под лестницей, что ли? Но я не такой, я упрямый, как баран. Я говорю, только через мой труп, меня можно вынести только таким способом из этой комнаты! Естественно, никуда не пошёл. Ой, непросто со мной было работать. Но это так, между прочим».

«Секретарём парткома был в то время Буков. А ранее работали вместе в обкоме комсомола: он заведующий сельскохозяйственным отделом, а я — зам. зав. по пропаганде. Ну, это так, к слову.

Должность-то высокая, а не то, что сейчас: о-о, помощники, чиновники, консультанты. В одном лице председатель партконтроля, в одном лице. Не было никакого даже технического секретаря, чтобы помогать в организационных вопросах. То есть председатель — он и председатель, он и организатор, он и секретарь в одном лице. При председателе был комитет, десять человек. Ну так, по памяти говорю. Представитель от обкома, от разных ведомств города Нелидово.

Объединяло колхозно-совхозное управление три района, ничего себе махина! А телефонную связь оставили как междугороднюю. Вот надо с Бельским районом поговорить — заказывай по тому же способу, что и междугородний разговор. Ну, это так к слову. Потом это всё утряслось.

Заседание проводили раз в месяц, иногда и больше. Решали разные вопросы. У комитета полномочия были ой-ой-ой, мало не покажется!

Комитет партийно-государственного контроля партийную организацию, конечно, не контролировал, и не его компетенция была на местах, на местах создавались в каждом трудовом коллективе первичные организации партийно-государственного контроля. Колхоз, совхоз, молочный комбинат и другие.

Так вот в трёх районах председателю комитета каким надо быть организатором, чтобы за короткий срок эти группы создать? Ну, как говорится, чешу макушку. Я с этой задачей справился. С чьей помощью? Первая помощь — это в первичной партийной организации на местах. Собирает партком всех секретарей первичных организаций с этих трёх районов на какое-то общерайонное мероприятие. А тут я как председатель партийно-государственного контроля произношу речь, разъясняю, для чего нужны группы партийного контроля на местах, какими полномочиями они обладают, на что направлена их деятельность. Ясно, что на устранение недостатков и помощь парторганизации хозяйственному руководству. 173 первичных организации надо было, это я помню точно, создать. А там уже на местах первичная организация создавала группы на ферме, по бригадам и так далее.

Когда исполком собирал руководителей с мест — представители сельских советов, председатель партийно-государственного контроля, я тут как тут. Снова выступаю, рассказываю суть вопроса, проблемы, необходимости, прошу помощи, содействия. Относились, конечно, хорошо, я должен сказать, по-честному. Если бы не помогали партийные организации, сельские советы на местах, справиться с такой махиной, конечно, невозможно. Но решили эту задачу организационно…

Сложная была работа, сложная. Уметь надо было организовать общественными силами. Большую помощь оказал мне в то время председатель совета трёх районов Савлевич».

«Номер газеты мы сделали, я подписал… „Ну что ж, коллеги, теперь можно и по маленькой“. Посылаем самого молодого: не проходит и десять минут — она, родимая, у нас на столе, да закусь какая! Увлеклись. Расслабились. Анекдоты травим. Вдруг дверь кабинета нараспашку: на пороге первый секретарь райкома Савлевич: „Так. Вот чем пресса занимается“. Мы ему низпоклонно объясняем: „Фёдор Васильевич, газету мы сделали. Печатается. Ну, и решили, грешным делом, отдохнуть“. Он: „А почему меня не предупредили? Где моя норма?“ (Святой человек Фёдор Васильевич! Из наших. А его норма — это хрущёвский стакан[8].) А где взять? Всё выпито, съедено. „Извините, Фёдор Васильевич, сейчас“. С молодым отходим. „Пять минут тебе!“ Справился. Ну, вот Фёдору Васильевичу и норма. И мы поддержали.

Как с солнышком, с таким первым секретарём! Светит, а не обжигает. Он — среди нас, языки развязываются, анекдоты рассказывает, в том числе и политические, про Брежнева — никто не выдаст…»[9]

«Мы давно у него хотели спросить; как получилось, что он первого секретаря обкома Корыткова по матушке послал… И вот спрашиваем.

— Ну, так вот и было. Мой второй секретарь Трофимов горазд под голос Корыткова подделываться. Сижу в кабинете. Звонок: „Товарищ Савлевич, это Корытков, дайте последние данные по льну“.— „Сейчас, сейчас, Николай Гаврилович“. Достаю документацию, сообщаю цифры. Полчаса на это уходит. А в конце трофимовское ха-ха-ха! Несколько раз такое было… И вот однажды звонок: „Товарищ Савлевич, это Корытков. Дайте последние данные по картошке“. Надоело. Говорю: „Слушай, а не пошёл ты к е…не матери!“ И кладу трубку. Из общего отдела бегут ко мне: „Фёдор Васильевич! Звонит Корытков: «Что такое с Савлевичем? Если пьян, домой уведите. Мне данные по картошке нужны, а он, вместо того чтобы их сообщить, меня по матушке послал»“. Ну что? Пришлось собирать бюро с представителем обкома партии. Каяться. По строгому выговорёшнику заработали с Трофимовым. Через год сняли. У Трофимова враз отпала охота меня разыгрывать. Голос сел. А Корытков звонит, ехидно спрашивает: „Это Корытков, а не Трофимов, не надо меня матом крыть“»[10].

«Золотой человек Николай Гаврилович был. Многое для области сделал — и дороги, и предприятия, и мосты, и так далее… И демократичный: мой мат стерпел. На смену ему назначили Леонова. „Бежал бродяга с Сахалина“[11] — это и про него песня… Там наворовался и здесь ворует. Вот кого бы следовало матом послать. Но кто уже такое в силах…»[12]

«Однажды ко мне в Нелидово в партком приехал первый секретарь Николай Гаврилович Корытков. С секретарём парткома Буковым, Михаилом Тимофеевичем, ездили по хозяйствам. Управление в партийных организациях, задачи и цели, которые решало руководство области.

Он зашёл ко мне в комнату… Беседа была очень душевная. Неизгладимое впечатление произвела на меня лично. Ну, соответственно, Корытков с его опытом, уровнем подготовки… Первый секретарь, до этого в Ленинграде работал, в Ленинградской области. Душевная беседа была».

«Чем занимается комитет по госконтролю? А я рассказывал, как есть. Мы вызываем директора, скажем, ремонтного предприятия сельскохозяйственной техники, а там проверка показала грубейшее нарушение, с отчётом на заседание комитета и, пожалуйста, до трёх денежных окладов наградных вычетов из его кармана. Любого руководителя колхоза, совхоза могли пригласить, директора молочного завода, любого руководителя, в том числе и с промышленных предприятий, могли вызвать любого руководителя предприятия, колхоза и так далее, находящегося на данной территории.

Чего нарушали? Ну, закон — это там дело прокурора. А вот по хозяйственной линии — бракодельство, приписки… Ох, мастера были приписывать! А бракоделов сколько! А запчасти какие поступали бракованные! Уж не буду называть проценты, ни к чему. Ну, это и так известно. Можно посчитать. Кого-то „награждали“ премиальными до трёх месяцев.

А Николай Гаврилович, я ему рассказывал, он говорит: слушай, ну ты особо не увлекайся этим методом, то есть наложением начётов. Я, конечно, выводы сделал.

Члены комитета, которые со мной были,— это всё на общественных началах,— какие хорошие люди! Вот столько лет прошло, я помню, многих помню. Замечательные товарищи, очень дружная работа была, очень дружная».

«Мы с ним вместе работали в Нелидово, вот когда образовывали парткомы. Он в городском комитете, а я в сельском, при сельском парткоме. Хорошо знали друг друга».

«После окончания ВПШ направили в распоряжение Калининского обкома.

Когда я прибыл, Николай Гаврилович говорит: вот есть товарищи, твои товарищи, с кем ты работал,— в частности, Захаров Николай Иванович (в то время был первым секретарём), ну и другие, не буду всех перечислять,— высказывают предложения, чтобы тебя направили к ним. Я говорю: Николай Гаврилович, я девять лет там грязь молотил. Он говорит: ну ладно, подумаем, подумаем».

«Несколько месяцев я был в резерве обкома, ну, при орготделе, в качестве инструктора обкома партии. Сидели рядом Иванов Дмитрий Иванович, ну и другие…

Ну, в обкоме мероприятия проводились, известно: пленумы, активы. А вот такие крупные мероприятия, как подготовка к пленуму,— это выступать первому секретарю с докладом. Николай Гаврилович, конечно, над докладами работал — каждому бы так. Но огромный материал, так сказать, полуфабрикаты, что ли, готовили отделы, сектора обкома. Кто-то там главный сводил их воедино, а он уже потом своей твёрдой рукой, светлой, умной головой окончательно всё шлифовал. О-о-о, какой докладчик был! В затылке почешешь не раз. Конечно, не только докладчик, но и докладчик.

А другая группа готовила резолюцию к решению пленума или областного партийного актива, не имея у себя доклада на столе. И нам поручили, вот, Дмитрий Иванович Иванов (его уже нет тоже, давно ушёл, я скоро к нему приду), и мне говорят: ну, вот Забавин, у него свежая голова, пусть они вдвоём и готовят проект постановления пленума или постановления актива. Ох, трудяга был! Ой-ой-ой, какой человек! А жена его, Александра Ивановна Иванова в то время была председателем облпотребсоюза. Ну, это так, между прочим».

«Ну, мы вдвоём дружно работали. У меня опыт подготовки, редактирования документов был, понятно, уже́. Ну, хвастаться нехорошо, но умел я составить, подготовить документ. Так вдвоём советовались, обсуждали каждую фразу. Не беда, что перед нами текста [доклада] не было. Основные вехи, направления, канва. А если требуются и материалы из этого, подготовительного всего, мы могли посмотреть, почитать, сравнить, сопоставить. Несколько вариантов готовили, ведь интересно было им так.

Составим мы проект постановления, несут и представляют этот проект высокому руководству, скажем, секретарю обкома, Смирнову. Он почитает, посмотрит: не-е-ет, не годится, не годится, не то. Пометки там поставит — подчёркивание и так далее. Нет, пусть ещё поработают. Мы опять корпим сидим. Ребята — там ещё пять-шесть человек сидят,— улыбаются, как Иванов и Забавин готовят документы. Им, как говорится, весело, а нам не очень. А Виктор Иванович был молодой, но рукастый. Смирнова я имею в виду.

Снова отправляем, несём этот экземпляр. Ну, иногда проходит, а иногда и, бывает, отвергает. Однажды был такой случай. Принесли ему, он говорит: о, то, что надо! Вот так шла канцелярская работа».

«Через несколько месяцев высказали соображение, чтобы взять меня на работу на постоянную [работу] лектором обкома партии. Была лекторская группа при обкоме партии. Ну, вроде все поддерживали. Мне говорят: ну, Петро, поддерживаю тебя.

Мы с Пепиком, зав. лекторской группы, поехали в командировку, помню, в Кимры. Я даже помню, купил там каких-то два штыря, думаю, пригодится для хозяйственных целей. То есть настраивался уже на работу, ну, на постоянную. Здесь всё же временно было…

Приходит Николай Гаврилович. Вот, Николай Гаврилович, есть такое предложение: Забавина в лекторскую группу взять. Он им и говорит (это я потом узнал): а вот тут есть другое мнение. Ну, не сказал. Ну, им-то сказал, а я-то не знал, какое там есть, как говорится, соображение. Сижу, жду, смотрю, время что-то тянется. Дни идут, недели, мне ничего не говорят и Пепик молчит.

А потом вызывает Николай Гаврилович и говорит: вот есть предложение направить вас на работу первым секретарём Кувшиновского райкома партии.

Это за Торжком там дальше по трассе. Между Торжком и Осташковым располагается Кувшиновский район».

«Я, естественно, встретил с пониманием. Говорю: ну, спасибо за доверие. А потом ведь это общеизвестно: в партии была дисциплина. Не сказать, что воинская — это будет перебор, к чему накручивать лишнее? А так надо говорить по правде, по совести, да».

«Ну вот, приезжаю в Кувшиновский район. Проводят там пленум. Пленум провели, тогда можно на пленуме было решать. Тем более выпускника Высшей партийной школы. Избирают первым секретарём Кувшиновского райкома партии».

«Вот из Кувшиново однажды вызывают на бюро обкома, отчёт по заготовке кормов. Я, начальник… То есть я, секретарь начальника сельхозуправления Струмянов Михаил Макарович, друг и сосед по дому, и представитель райсполкома Романов».

«Ну, раз обкома отчёт держит секретарь, и вот, значит, в Кувшинове луга плохи-и-е, сена там мизер, полцентнера сухого сена с гектара. Это курам на смех. А клевера хорошие. А клевера-то убирать кем, чем, где? В колхозах, совхозах одни старушки. А клевер же такие пласты, как не повернуть ничего. Теперь, если клевер убрать механическим способом — комбайны специальные есть, киры — косилки-измельчители [роторные], и другие [машины],— и использовать на силос [и] сенаж, то кормовых единиц получится в 1,7 раза больше, нежели скошенных на сено. А если клевер будет сушиться на сено, то вся ценная… мельчайшие листочки отпадут, и останется одна грубая солома, которая по зубам только коням, и то молодым. Поэтому мы взяли курс [на] максимум переработки клеверов на силос [и] сенаж, исходя из этих соображений, чтобы общий баланс кормоединиц на голову крупного рогатого скота был выше.

И вот, значит, я докладываю на бюро, а главный показатель был критерий, сколько накошено сухого сена в расчёте на условную голову. У нас очень мало. А если по кормоединицам посмотреть, сложить силос, вот то, что перерабатывали, то получается вполне прилично. И вместо того, чтобы наш опыт поддержать и распространить, меня по кругу как взялись молотить, а ребята там тогда умели, не буду фамилии перечислять. Какие мастера, какие мастера, специалисты высшего класса, ну, не буду чины и должности называть.

И Корытков задаёт вопрос, а как начальник управления (потому что вопрос заготовки кормов — это же не райкомовский вопрос)? А я и говорю: Николай Гаврилович, сегодня [заслушивается] мой отчёт, а что касается начальника управления — это наш внутренний вопрос. Он, помню, даже улыбнулся. Вот такой один эпизод. Ну, Корытков из этого, конечно, сделал соответствующий вывод.

А то бывает вызовут на бюро с отчётом какое-то должностное лицо, [оно] и говорит: вот я стараюсь, я туда-сюда, вот у меня плохо там-то, плохо то-то, а все они в компетенции его подчинений. Да это вообще! И я никогда не перекладывал ответственность лично свою на других. И не пытался уйти от ответственности, когда меня звали к ответу. Вот подвёл тот, подвёл этот — не надо, бери всегда ответственность на себя и в трудной ситуации не ищи виноватых. Если ты ведёшь дело, ты отвечай персонально, а не ищи, что кто-то тебе помешал.

Ну, Корытков был строгий, но справедливый человек. Ох, как нашего брата чистил, хо-хо-хо-хо! Такой специалист! Ну, в то время такой метод руководства был, воспитательного, наставительного характера. Но справедливый, не злопамятный, в трудную минуту всегда приходил на помощь. За это его любили, за это его ценили. О нём осталась такая вот [память]. Его уже нет давно. Он, значит, девятьсот десятого года, в восемьдесят девять лет он умер. Вот считай, сколько. Ну, вот. Но память о нём, кто с ним работал, кто его знал, осталась и будет жить ещё долгое-долгое время.

Вот какие люди должны быть сейчас. А где они? А сейчас всем только деньги, деньги, деньги, бонусы, бонусы. Вот сидят там в разных структурах, бонусы делят, по миллионам там членам правления. Это да что ж такое позорище! И вот хотят что-то такое путное сделать, да ничего не будут делать. Надо работать, жить по совести».

«Вот такой случай приезда Корыткова в район. Приехал, ездили мы три дня с ним по хозяйствам, по объектам. Строилась там лугомелиоративная станция, ЛМС. Приехали на объект, там кирпичи смотрят. Он увидел, что его неправильно информировали о положении дел со строительством. И райком не помогает, пятое-десятое. Он меня и спрашивает: а что ты молчал? А я говорю: Николай Гаврилович, если бы я стал справки наводить, что бы из этого получилось? Он говорит: ты прав.

А кто не знает, так могу выдать секрет Полишинеля. Если бы я выступил со справкой… Были такие примеры, выступит, справку даёт: вот у нас вот то, вот так, не так. У-у-у! От него, как говорится, только перья летят. И я вытерпел на таком публичном совещании первых секретарей, работников аппарата обкома, такую жёсткую критику в свой адрес по строительству ЛМС, что райком плохо помогает, что мало не покажется.

Ездили на нашей машине, а машина старая какая-то была. Ездили, я говорю, мой [шофёр] дорогу лучше знает. А потом [Корытков] уезжает, говорит: слушай, вот у тебя плохая машина, пригоняй-ка ты, мы тебе дадим хорошую машину. И дали машину — 50 тысяч километров пробега, „Волга“, считай, новая. А эту передали облисполкому, а облисполком в Кимры покатил, и по дороге отвалилось колесо. Представляешь, если бы это колесо отвалилось, когда мы ездили по району, то, как говорится, мурашки за спиной зашевелились.

Вот какие бывают житейские ситуации».

«Вот в Кувшинове когда работали, так я выматывался, что месяцами никаких желаний даже не возникало, вот как работа убивала. А когда в Тверь переехали, и стала уже жизнь по-другому складываться, вот тут уже, как говорится, и это самое, взаимные эти самые. Ну, понятно, о чём речь идёт. Всё стало на свои места.

Некогда было мне. Да, и считал я это дело… Сурово привлекали мы к ответственности, работая в Кувшиново, вот всякого рода любителей, как говорится, нарушать моральный кодекс. А примеров известно много. Мне удалось порядок навести, [так] что стали с райкомом считаться».

«Теперь вот я скажу несколько слов о товарищах, которые сейчас живут ещё в Кувшиновском районе… И сейчас иногда разговариваю [с ними] по телефону.

Там живёт Иван Тихонович Парамонов[14]. Когда я работал секретарём райкома партии, он был заведующим промышленным отделом райкома партии. А взяли мы его, пригласили из лесной отрасли. Очень грамотный, квалифицированный специалист именно по лесу и в других областях. Но главное, что творчески мыслящий. Бывало придёт и высказывает какое-то суждение, что, вот, у меня есть предложение, вот по этому делу, скажем, хорошо бы так поступить. Я внимательно слушаю, и в большинстве случаев его предложение поддерживал. Очень талантливый работник. Был, а сейчас на пенсии. Но он моложе меня. Ну, тоже уже 78 лет, по-моему, если не ошибаюсь.

Василий Степанович Левинский был директором лесокомбината. Умный, талантливый хозяйственник. Когда я разговариваю с Иваном Тихоновичем, всегда говорю: не забудь передай наилучшие пожелание Левинскому.

Романюк Игорь Фёдорович[15] в то время работал председателем партгосконтроля. Тоже товарищ, на которого можно было положиться, ответственно всегда относился к делу.

Многих я кувшиновцев до сих пор помню по фамилиям, именам и отечествам. И всем моим друзьям, товарищам и жителям Кувшиновского района от меня добрые пожелания в конце моего пути. Очень хорошие были работники на местах, руководители хозяйств. Дружно и хорошо шла у нас работа».

«Работал я в Кувшинове с осени шестьдесят пятого до шестьдесят восьмого, три с половиной года. А что случилось?

Звонит Макаров. И говорит: Пётр Алексеевич, за сколько времени можешь доехать до Калинина? У меня „Волга“ была. Ну, в райкоме хороший транспорт был в то время. Да ещё „газик“. Две машины было. Я говорю, что машин две, а шофер один. Когда в колхоз, едешь на ГАЗ, дороги-то не очень. А когда по шоссейной, на „Волге“ катим. Я говорю, часа через полтора буду».

«Приехал, Николай Гаврилович приглашает. Вот есть мнение (тогда деликатно обращались так) направить вас на работу председателем обкома профсоюза, областного комитета профсоюза всех сельскохозяйственных организаций и предприятий. Обком профсоюза сельского хозяйства, одним словом. Самый крупный обком, а их было пятнадцать, может, и больше обкомов, по каждой отрасли. Наш был самый большой по численности членов профсоюза, ну и по другим масштабам, по числу работников.

В обкоме рабочих служб и сельскохозяйственных заготовок, в нашем обкоме, то есть, было 27 человек, это больше, чем было в райкоме партии. Вот такая махина. Ну, специальных профсоюзных курсов, ясно, не проходил, но зато прошёл до этого… Ну, какую прошёл работу, я перечислять не буду.

Вот, говорит Николай Гаврилович, завтра Беляков, завфинотделом, поедет в Москву, он тебя захватит. Ну, представить в ЦК профсоюза для знакомства».

«Ну, сели, мы поехали, и беседуем. А перейти с должности первого секретаря райкома-горкома на простую деятельность — это было как-то… ну, скажем, не очень. Ну, что ли, большого энтузиазма не вызывало. Ну, должность потом, как влезешь в это дело, так узнаешь. Но дело не в должностях это… Главное — суть вопроса.

Он и говорит, Беляков Виктор Васильевич, по дороге, ты говорит, не ошибись, правильно сориентируйся. Ты будешь работать председателем обкома профсоюза. Семья будет обеспечена квартирой, жильём. Ну, дети, соответственно,— у меня было трое детей,— будут учиться, будут учиться. Школы и так далее. Жене работа будет».

«Ну, я, конечно… Что мне тут?.. Ну, бывали случаи, что отказывались. Ну, он говорит (да я сам знал), что если откажешься, ты что думаешь? Будешь сидеть первым секретарём? Ну, намекнул, что можешь перейти на работу другую, скажем, председателем райисполкома и так далее, в какой-то другой район. Это так, между прочим».

«По табели о рангах назначили первого секретаря райкома партии — это вызвало удивление у всех профсоюзников. Это, может, один случай за многие-многие лета. И в ЦК профсоюза, конечно, были удивлены, что я ещё был в возрасте сравнительно молодом, сорок четыре года, а председатели обкома профсоюза у нас обычно были партийные советские работники уже более пожилые, которым поручали работу на профсоюзном фронте. Ну, решение… Что, ЦК профсоюза будет с обкомом дискуссии вести? Это ясно, что никогда этого не могло и быть».

«Ну, я зашёл к нему, говорю, вот, Степан Алексеевич предлагает мне новую должность. Так дружески мы с ним побеседовали. Ну, он, конечно, одобрил, поддержал. Говорит, давай, берись смело, у тебя пусть всё получится. Ну, я поехал обратно и стал трудиться председателем обкома профсоюза рабочих, служащих сельскохозяйственных предприятий и заготовок.

Очень сложно охватить всю дистанцию жизни, да и надо ли это делать?»

«Я газету „Позиция“ читаю с момента её выхода. Постоянный не только читатель, но иногда выступал как автор. Тираж был тридцать тысяч когда-то. Обстановка изменилась, условия, как говорится, ухудшились. Но это самая правдивая газета, которая стоит на позиции защиты интересов человека труда, прежде всего, человека труда. Очень актуальные темы освещаются, авторы какие замечательные, а в самой газете какие специалисты!

Очень хорошая газета. И тот, кто не может, трудно, она всё же стоит сейчас уже дороже, так вскладчину можно с соседями выписать один экземпляр, ну, скажем, на две семьи, на три и так далее.

[Редактор] Вячеслав Алексеевич [Зорькин[24]] и ваш коллектив, добрых вам дел, счастливых успехов вам и поддержки».

«Вот там я этот текст, отчёт, что ли, душевный, и написал. Ну, конечно, таких мыслей [о смерти] у меня не было в то время. Но как краткий отчёт перед своей совестью и перед Отечеством. Я не только это, и другие [тексты] написал, некоторые могу привести. Такой куплет:

Вот я и пробежал мысленно. И в конце своего пути я много раз мысленно пробегал всю дистанцию. Марафонскую дистанцию жизни, не в годах. Скажем, два марафона — 42 да 42, 84. Дорога жизни. Марафонская дистанция получилась вот такая. 89 лет. Ну, с добавкой».

«Я по убеждениям был и остаюсь на позициях научного материализма. Религия, конечно, в мировоззренческом направлении другое. Но это расхождения, ну, скажем, ключевые.

А я о личности хочу сказать патриарха нашего Кирилла. Я, когда и бывает возможность, и не опоздаю, его всегда внимательно слушаю. И если бы была возможность и всем слышать и слушать его выступления, это была бы большая польза. Так вот, в моих глазах, а это так и есть, я думаю, большинство согласятся, это умнейший человек. Когда я слушаю и говорю себе, умнейший человек наш владыка всероссийский, умнейший человек.

Многие лета вам, уважаемый преосвятитель земли российской, нашей державы».

«Я не могу сказать, что вот я вас люблю. Но то, что вы патриот России… Вы патриот, низкий вам поклон, живите долго, работайте.

Ещё вы спортсмен. Пояс этот, как он называется, по дзюдо высшей квалификации. Для молодёжи это пример для подражания. Вот все бы молодые, вместо того, чтобы пьянствовать, курить, колоться наркотиками, спортом занимались, брали пример с нашего президента… Даже журавли за ним пристроились. Ну, был такой пример, показывали. Много отдаёт внимания и сил спасению природы, животных. От души только можно приветствовать такое отношение к природе».

«Страховая медицина разделила единый организм на части. Не физически конечно, а вот так, документально, бумажно, по специальностям — терапия, хирургия, кардиология и так далее. Всё это правильно. Правильно-то правильно, но, когда человек попадает в лечебное учреждение по главному заболеванию, так там ему только и лечат это заболевание. Положили в одно отделение, скажем, кардиологическое. По этому профилю вас и будут лечить. А у него букет может быть по другим сторонам организма. Так все другие части человека это кардиологическое отделение взять на лечение не может. А это, говорят, потом, как вот закончишь у нас курс, так и продолжай.

Так разве это дело? Лечить надо не части больного, а организм человека в целом. Человек — это единый организм. Это истина азбучная. Реализовать это непросто. Трудный это вопрос. Но как бы найти такое решение, чтобы в больницах, да не во всех, конечно, это невозможно, а были отделения общего лечения целиком человека, со всем его букетом. Вот есть врачи общей практики. Вот примерно такие же отделения как-то создавать и в лечебных учреждениях… Давайте, пожалуйста, ищите. Моё пожелание это».

«Теперь о массовой гибели на транспорте. Уму непостижимо, сколько ежедневно погибает людей на дорогах. Как этого избежать?

У меня вот такое предложение. Остановил инспектор, пьяный за рулём, а тем более совершил аварию, пусть даже без смертельного исхода, там уголовный уже сектор. Аварию! Столкнулись две машины. Один был, как говорится, в глубоком состоянии, водочном.

Так вот, самая радикальная мера, самая радикально справедливая мера, на мой взгляд. Пьяный за рулем попался, а тем более аварию совершил — пожизненно ходи пешком! А то лишение прав на срок, там, год, полгода и прочее — это один базар только, одна коррупция. Пешком ходи пожизненно, независимо от чина, от должности и так далее. Сразу все будут ездить трезвыми.

А то, что творится на дорогах, это ужас! Каждый день жертвы! А за рулём молодые юноши и девушки, которым состоятельные родители покупают иномарки. Они накачиваются в барах до положения риз, садятся за руль и часто, если не погибают два-три человека, то совершаются аварии.

Конечно, суровые меры. Это очень жёстко, строго, но в интересах большинства, это будет благом.

Теперь, контроль должен быть жесточайшей за техническим состоянием всех видов транспорта, который выпускают на дороги. Какое безобразие, какое безобразие! Продажность, бесконтрольность.

Или взять самолёты. Я не могу в себя прийти. Воспринимаю падение очередного самолёта-вертолёта как личную трагедию. Возьмём футболистов в Ярославле. Как погибли? Оказывается, второй пилот не учился по этой специальности, которая ему должна быть на этом самолёте. Не учился. Права были куплены. И вместо того, чтобы нажимать педаль в одну сторону, он стал нажимать в противоположную. И самолёт рухнул. Вот к чему приводит продажность. Продажность не только в смысле материальном, а душу продают дьяволу. Позор. Позор».

«Не только я, да и соотечественники все восприняли это, я предполагаю, как по-человечески бывает, как личную драму, личную трагедию, хотя моих родственников там и нет.

Утильсырьё покупают, а гибнут люди. Самолёты как мухи падают ежедневно или почти ежедневно. А свой авиапром, который мог бы выпускать отлично самолёты, дышит на ладан, а дозволили алчным загребущим хапугам закупать отработавший утиль из-за рубежа. Свой авиапром надо поднимать».

«Смотрите что творится, поедут наши, ну, не бедные, конечно, люди, в тёплые места, где солнце, в Таиланд, например, а редкий случай, чтобы там автобус с нашими туристами не перевернулся. И бывают жертвы, об этом публикуют».

«То же самое, когда едут в Египет, в Хургаду и в другие места, которые манят людей, имеющих финансовые возможности.

Так зачем, зачем стремиться в эти места, а у нас на юге в Сочи, в Кисловодске большая сеть курортно-оздоровительных здравниц. Бывал я, например, в Кисловодске. Здесь, конечно, много делается, для того чтобы в наших здравницах, во всех, и на юге, и на севере, во всех местах, были такие условия, которые бы звали наших соотечественников поехать. А не туда, где поплыл, там, с прибором для подводного плавания, а акула тебе хряп и полноги долой, сколько таких случаев, а это вам надо? А сколько самолётов рухнули, да вот с такими туристами, так есть над чем задуматься».

«Вот однажды случилась катастрофа со мной. Ну, катастрофа в медицинском смысле. 11 ноября этого года. Ой, какие отличные ребята приехали [на] скорой помощи, какие два молодца! Перевезли и доставили в железнодорожную больницу.

И я был шокирован. Чем? Какой героический самоотверженный труд в хирургическом отделении, в частности, имеет место быть. Что внимательно, уважительно, это одно дело. Квалифицированно, быстро взяли всякие анализы. А на каталке женщины возили и на рентгены и так далее. Просто я был восхищён, тем более, что после ранения в 1943 году под Оршей я пролежал в госпитале полгода и могу сравнивать. В то время фронтовая и вся связанная с войной медицина была поставлена отлично, но это я далеко уйду… Низкий поклон могу выразить только и руководителю этого отделения, и всем работникам, и коллективу, который работал 11 ноября. И врача-кардиолога могу назвать особо. Если правильно скажу, не ошибусь, то Мария Викторовна. Но если ошибся в отчестве, извини меня, доктор… Так она второй раз положила меня снять кардиограмму. Ну, прямо величайшая благодарность, низкий поклон от уходящего человека».

«Бессмертия-то нет, да и надо ли оно, это бессмертие одного человека? И то, что я прожил столько лет, мне не надо кручиниться, а гордиться надо тем, что я до таких лет дожил. Моё желание, конечно, скромное желание, но первое желание — встретить День Победы, очередной День Победы. В 2014 году День Победы встретить. В 2013 году он был, теперь в 2014‑м. Следующий этап, рубеж моих желаний, дожить до 70‑летия Победы нашей, великой победы в Великой Отечественной войне. Вот ближайшие и несколько более дальние мои пожелания. Как они осуществятся? Ну, тут, конечно, не от меня зависит. Да нет, и от меня, конечно, зависит. Как я буду выполнять [предписания]. Да нет у меня объективных данных».

«Всем, кто меня знал и помнит, добрые пожелания. Будьте здоровы, счастливы. Вам скажут мои родные, как я вас любил и, уходя, вспоминал. Если кого пропустил, прошу простить. Если кто огорчится чем-либо, прошу извинения».

«Будьте здоровы, счастливы, счастливы, любите друг друга, помогайте друг другу. Любовь должна править миром, любовь…

В общем, я так заканчиваю:

Вот так. Да. Да здравствует жизнь! Вперёд, заре навстречу![26] Живущие ныне в нашей державе! Да возродится наша держава! Постепенно, постепенно её величие и мощь восстановятся. Но это уже вопросы широкого плана. А вот мой голос пусть останется».