# «Декоммунизация» в Украине, 2014—2021: процесс, акторы, результаты

Георгий Владимирович Касьянов

Касьянов Георгий Владимирович (Киев) — доктор исторических наук, профессор, зав. отделом новейшей истории и политики Института истории Украины Национальной Академии наук; coffee_cup_2007@hotmail.com

Статья подготовлена во время стажировки в Центре исследований современной истории (Leibniz-Zentrum für Zeithistorische Forschung Potsdam) в июне 2021 года.

Статья посвящена описанию и анализу политики «декоммунизации» в Украине после 2014 года. Рассматриваются позиции, мотивация и действия основных акторов этой политики: групп интереса, политических сил, государственных институтов, общественных организаций. Анализируются общественные реакции на «декоммунизацию», дискуссии о её сущности и методах осуществления.

## Терминология

Эта статья посвящена описанию и анализу «декоммунизации» в Украине в 2014—2020 годах. Под «декоммунизацией» имеется в виду комплекс политических действий, направленных на устранение из символического, политического и культурного пространства Украины символов «тоталитарного коммунистического режима», а также на ликвидацию, маргинализацию или общественное осуждение политических и общественных групп, являющихся или представляющихся наследием этого режима либо проявляющих реальную или воображаемую симпатию к нему. Термин «декоммунизация» взят в кавычки по нескольким причинам.

Первая — это устоявшийся публицистический и журналистский стереотип, который приходится использовать в силу его распространённости и популярности, хотя на самом деле он в значительной мере не соответствует сути описываемых им процессов. Более того, во многих отношениях «декоммунизация» — это имитация и мистификация, прежде всего в главном смысловом значении этого термина. Подавляющее большинство топонимов и мест памяти давно уже «декоммунизировались» сами собой, то есть утратили идентичность, не несли своей первоначальной идеологической нагрузки [Гриценко, 2014; Гайдай, 2018].

Вторая — этот термин не имеет прямого отношения к научной терминологии, это скорее политически отягощённая метафора, и кавычки передают эту условность и метафоричность.

Третья: слово «декоммунизация» стало прикрытием, идеологической ширмой для других целей и целеполаганий, которые совсем не вписываются в задачу преодоления наследия «коммунистического тоталитарного режима», в частности — для интенсивного продвижения и легитимации в исторической памяти, символическом пространстве и политике националистического нарратива прошлого, связанного с превращением Организации украинских националистов и Украинской повстанческой армии в общенациональные, системообразующие символы. Более того, «декоммунизация» во многих своих проявлениях выглядит как действия, направленные против русскоязычной и советско-ностальгической части украинского общества, совсем не являющейся сторонницей коммунистической идеологии.

Наконец, четвёртая — «декоммунизация» — это и часть постколониальной повестки [Грабовський, 2016], стремление к эмансипации от «имперского наследия» (в данном случае — исключительно российского, поскольку наследие Габсбургов «декоммунизаторами» охотно признаётся частью своего прошлого).

## Анализ и осмысление

«Декоммунизация» с самого начала стала предметом острых дебатов, как политических, так и условно академических (условно, поскольку чисто академические дискуссии в данном случае были политизированы независимо от намерений их участников). О политических дискуссиях речь пойдёт несколько позже, в данном случае мы сосредоточимся на попытках аналитического осмысления.

Начало осмысления «декоммунизации» было положено анализом и критикой четырёх так называемых «декоммунизационных» законов, принятых Верховной Радой по ускоренной процедуре 9 апреля 2015 года. Исторически первой формой экспертного анализа законов стали опубликованные выводы и рекомендации Главного научно-экспертного управления аппарата Верховной Рады, предназначенные для депутатов и успешно проигнорированные последними [Верховна Рада України. Офіційний веб-портал]. Все законы были рекомендованы к доработке, некоторые были признаны противоречащими другим законам и Конституции Украины. Анализ и критика других инстанций, в частности, со стороны экспертов общественных организаций [Дронова, Стадний, 2015; Яворський, 2015] или представителей политологии [Майбутнє нашого минулого, 2015] сводились к тому, что два из этих законов могут угрожать некоторым конституционным свободам (свободе слова, свободе собраний и митингов, например) и что неряшливые и юридически мутные формулировки создают перспективы произвольного использования положений этих законов.

Уже в период активного развёртывания политики «декоммунизации» появляются первые академические попытки осмыслить как её ход, так и общественные дискуссии вокруг неё [Рябчук, 2016; Касьянов 2016, 2019; Кулик, 2017; Olszański,2017; Marples 2018, Koposov 2018]. Самым скрупулёзным академическим отчётом о «декоммунизации» можно считать монографию культуролога Александра Гриценко (1957—2020) — несмотря на избыток менторских и местами явно персонализированных замечаний в адрес коллег, этот текст предоставил наиболее исчерпывающий на данный момент обзор и анализ практик и мнений, касающихся предмета нашего рассмотрения [Гриценко, 2019].

В целом большинство авторов академических трудов и критических экспертных обзоров рассматривают «декоммунизацию» как необходимый и неизбежный этап в преодолении рудиментов советского наследия (понимаемого, впрочем, по-разному). Предметом обсуждения являются в основном политические цели и краткосрочные результаты «декоммунизации», международный контекст, проблема копирования и заимствований, интересы и акторы. В целом можно сказать, что параллельно с самой «декоммунизацией» уже сложилась и вполне укомплектованная разными мнениями «историография вопроса».

## Действующие лица

Воспользуемся классификацией американских политологов Бернхарда и Кубика для определения политического характера главных акторов «декоммунизации» [Bernhard, Kubik, 2018, 14-15]. Инициаторы и промоутеры «декоммунизации» в Украине вполне адекватно вписываются в категорию mnemonic warriors (мнемонические воители). Не знаю, осведомлены ли американские коллеги о том, что в советское время был популярен лозунг «историки — бойцы идеологического фронта», но аллюзия здесь весьма красноречива и показательна.

Анализ биографий четырёх наиболее активных промоутеров «декоммунизации» и наиболее известных публичных персон — Владимира Вятровича (директора Украинского института национальной памяти в 2014—2019 годах, ныне депутата Верховной Рады от партии Петра Порошенко «Европейская солидарность»), Алины Шпак (первого заместителя УИНП в те же годы, ныне руководительницы секретариата Уполномоченного по защите украинского языка), Андрея Когута (с 2016 года — директора архива СБУ) и Игоря Кулика (в 2016—2019 начальника управления в УИНП, а с 2019 — директора Архива национальной памяти) указывает на целый ряд сходных черт. Во-первых, все они с Западной Украины. Во-вторых, у всех у них период социализации совпал с «лихими 1990‑ми». В-третьих, все они были активными организаторами и участниками радикального крыла молодёжной организации «Пора!» (так называемая «чёрная Пора»), принимавшей активное участие в организации электоральных протестов 2004 года, названных «Оранжевой революцией»: их политический опыт формировался в условиях вольного обращения с законом и в практиках политической и любой другой целесообразности, когда лозунг «цель оправдывает средства» практически стал основой того, что можно назвать правосознанием. В-четвёртых, для них всех деятельность в сфере исторической политики стала главным социальным лифтом и путём в новую государственную номенклатуру. И наконец, в-пятых, все они были создателями и членами негосударственной организации «Центр исследований освободительного движения», созданной с целью продвижения националистического нарратива памяти под лозунгами «возвращения к исторической правде» и «восстановления исторической справедливости».

Центр позиционирует себя как «независимая научная общественная организация» [Центр досліджень…]. Тем не менее, его идеологические и организационные основания достаточно чётко идентифицируют его скорее как пропагандистскую структуру, связанную с продвижением идеологических стандартов националистического нарратива, глорификацией Организации украинских националистов и Украинской повстанческой армии. С самого начала центр имел тесные связи с диаспорными организациями, прямо или опосредованно контролируемыми ОУН (бандеровцев), которые, впрочем, сами сотрудники центра не рекламируют. В своего рода «кратком курсе» истории ОУН, изданном бандеровской фракцией, ЦДВР упоминается в списке «фасадных» структур ОУН(б), созданных в Украине, поскольку сама организация «до нынешнего дня остаётся глобальной (мировой) закрытой структурой» [Липовецький, 2010, 84]. В какой-то мере биография ЦДВР повторяет алгоритм продвижения националистического нарратива в 2000‑е годы из локального явления в общенациональное. История этой организации — это история перехода от региональной группы к группе влияния в национальном масштабе. Во времена президентства Виктора Ющенко один из основателей центра В. Вятрович сначала работал в новосозданном Украинском институте национальной памяти, а потом был назначен директором ведомственного архива СБУ (руководителя СБУ назначает президент). ЦДВР был причастен к разработке тех инициатив президента, которые касались коммемораций деятелей националистического движения и выведения националистического нарратива памяти на общеукраинский уровень. Звёздное время для ЦДВР настало в 2014 году. Его представители возглавили Украинский институт национальной памяти, которому были возвращены функции органа центральной исполнительной власти, и архив СБУ. Центр вошёл в коалицию негосударственных организаций «Реанимационный пакет реформ» (РПР), где монополизировал направление «Политика исторической памяти», представляя свои наработки узкоидеологического характера от имени широкой гражданской коалиции. В 2017 году представительница ЦДВР (которая сейчас стала директором центра) подготовила (разумеется, от имени «гражданского общества») так называемый «теневой доклад», описывавший инициаторов и промоутеров «декоммунизации» исключительно в радужных красках, а сам процесс — как общественную необходимость [Олійник, 2017]. После 2019 года центр утратил своё былое влияние в государственных структурах (в силу физического ухода с ответственных должностей), но сохранил институционную и личную связь с некоторыми институциями (архив СБУ, архив национальной памяти) — опять-таки за счёт присутствия бывших сотрудников центра в этих учреждениях. ЦДВР сейчас позиционирует себя как часть общедемократического процесса, продвижения к «европейским ценностям», в частности, в сфере открытости архивов, что позволяет ему проводить разнообразные конференции и другие мероприятия, поддерживаемые правительствами и организациями, весьма далёкими от идеалов ОУН(б), и «забыть» свои институциональные корни [Центр досліджень… 2021].

Конечно, при всей выдающейся роли ЦДВР был бы не в состоянии продвигать свою повестку «декоммунизация — продвижение националистического нарратива», даже получив контроль над Украинским институтом национальной памяти. Тут требовалась поддержка более широкого политического спектра, который, впрочем, начинается с тех же националистов. Главным энтузиастом этой политики была ВО «Свобода», а «декоммунизация» стала практическим воплощением большинства главных пунктов программы этой партии, поддержка которой на парламентских и президентских выборах после 2014 года колеблется в рамках социологической погрешности [Програма ВО «Свобода», 2012]. Мощную политическую и организационную поддержку «декоммунизация» получила от спикера Верховной Рады Андрея Парубия. Хотя он и прошёл в парламент по списку «Народного фронта» — популистского партийного проекта, возглавляемого Арсением Яценюком, а до этого был членом не менее популистской «Батькивщины», А. Парубий начинал свою политическую карьеру как основатель Социал-национальной партии, которая в 2004 году превратилась в ВО «Свобода». Он сыграл огромную роль в молниеносном продвижении «декомунизационных» законов в парламенте, а потом — в обеспечении стахановских темпов политики переименования населённых пунктов. Список идейных «декоммунизаторов» можно закончить политиками «национал-демократической» ориентации (членов «Руха» и других политических сил, вроде Народной партии, сместившихся на правоконсервативные и консервативные позиции в 1990‑е — начале 2000‑х), обеспечивших себе политическое долголетие путём вхождения в финансируемые олигархами политические партийные проекты, в основном популистские. К этим последним относятся: партия «Батькивщина» (возглавляемая Юлией Тимошенко), уже упомянутый «Народный фронт», Блок Петра Порошенко (оформившийся в 2019 году в партию «Европейская солидарность»), «Самопомощь», и «Радикальная партия» Олега Ляшко (негласно поддерживаемая миллиардером Ринатом Ахметовым). Именно все эти политические силы образовали после новых внеочередных парламентских выборов осени 2014 года парламентскую коалицию. В коалиционное соглашение по настоянию националистов были внесены пункты, составляющие основу политики «декоммунизации» и положенные в основу «декоммунизационных законов» [Угода про коаліцію, 2014, 66], которые также были приняты коалицией в ускоренном режиме. Тема в этот момент была настолько «горячей», что самая популистская из всех популистов Радикальная партия настояла на «авторстве» главного «декомунизационного» закона.

Разумеется, главным двигателем «декоммунизации» стал Украинский институт национальной памяти, которому в 2014 году был возвращён статус центрального органа исполнительной власти, отобранный у него во времена Виктора Януковича. Согласно положению про УИНП, ему делегировалось более двух десятков функций, из которых он физически был в состоянии выполнить не более десятка. В 2015—2019 годах бюджет УИНП вырос почти в пятнадцать раз — с 8,7 до 116 млн гривен [Закон України… 2014, Український інститут національної пам’яті… 2019] несмотря на хронический дефицит кадров (за все время существования институт мог заполнить чуть больше половины вакансий) институту удалось обеспечить плотный мониторинг реализации закона 2015 года и интенсивный пиар своей деятельности. Важным игроком в административной «декоммунизации» была президентская «вертикаль»: областные, городские, районные государственные администрации, главы которых фактически были ответственны за обеспечение переименований местных топонимов. Пример здесь подавал сам президент П. Порошенко, использовавший «декоммунизацию» для выстраивания собственного образа бескомпромиссного борца за национальную идею в условиях внешней угрозы. В мае 2016 года, в разгар процесса, он заявил, что декоммунизация — это вопрос национальной безопасности, напомнил о том, насколько Украина была замусорена «советско-российским идеологическим хламом», и призвал ускорить темпы декоммунизации [Укрінформ… 2016]. Спустя пять лет он повторил этот тезис, добавив, что декоммунизационные законы «закрепили и легализовали стремление украинцев освободиться от имперского влияния и вернуться к собственной исторической памяти» [Європейська солідарність, 2021]. Из других государственных институтов, включённых в процесс, следует упомянуть Службу безопасности Украины, открывавшую уголовные дела в случаях нарушения предписаний «декомунизационных» законов, суды разных уровней (вплоть до Конституционного), куда обращались как сторонники, так и противники этой политики, а также полицию, открывавшую уголовные дела против нарушителей.

## Процесс

Как происходила «декоммунизация»? Практически все исследователи указывают на то, что она складывалась из двух этапов.

Первый обычно характеризуют как стихийный, связанный с массовым сносом памятников Ленину (так называемый «Ленинопад») — он начался в декабре 2013 года разрушением памятника Ленину на бульваре Т. Шевченко в Киеве, и достиг пика зимой 2014 в период массового несанкционированного сноса памятников тому же персонажу в городах и весях Центральной и частично Юго-Восточной Украины.

Второй этап открывается принятием пакета так называемых «декомунизационных законов» в апреле-мае 2015 года[1]. Появление этих законов означало, что «декоммунизация» стала официальной государственной политикой, предполагавшей планирование процесса, регламентирование порядка и процедур, установление ответственных за имплементацию и надзор за ней лиц и организаций, равно как и ответственность за её (не)выполнение. Согласно этим законам были внесены изменения в десятки законов и подзаконных актов и кодексов (вплоть до избирательного и уголовного), стратегий (например стратегии национально-патриотического воспитания) и уставов (например, армейских).

Можно с уверенностью сказать, что уже с самого начала «декоммунизация» и формально и содержательно несла в себе элементы мистификации — прежде всего, в её репрезентациях. «Стихийность» первого этапа можно признать, с некоторыми оговорками. Непосредственное наблюдение автора этих строк за разрушением памятника Ленину в Киеве 8 декабря 2013 года и анализ видеоматериалов YouTube из ряда городов в Центральной Украине свидетельствуют о наличии элементов организационного ядра в 5—10 человек в большинстве случаев так называемого «стихийного» сноса. Учитывая предыдущую практику вандализма по отношению к памятникам советских вождей и результаты наблюдения, нетрудно установить, что такое ядро как правило состояло из представителей националистических, праворадикальных организаций и групп: ВО «Свобода», «Тризуб» им. С. Бандеры (трансформировавшийся в «Правый сектор») и др. Стихийность относится уже к действиям толпы, как правило, немногочисленной. Стоит обратить внимание и на то, что основная территория «стихийного ленинопада» зимы 2014 года — Центральная Украина, где до «Революции Достоинства»[2] преобладало амбивалентное или нейтральное отношение к статуям Ленина [Гайдай, 2018].

Если же говорить о «декоммунизации» как о целенаправленной политике, то бросается в глаза формальное несоответствие главного учредительного документа сопровождающему его лозунгу и понятию. Полное название главного закона о «декоммунизации» звучит так: «Об осуждении коммунистического и национал-социалистического (нацистского) тоталитарных режимов в Украине и запрет пропаганды их символики». Соответственно, закон как бы касается не только «декоммунизации», но и «денацификации». Конечно, и само название, и содержание закона, и последовавшие за ним практики в данном случае указывают на то, что упоминание запрета символов нацизма имело, с одной стороны, орнаментальный, чисто косметический характер. С другой, этот довесок содержал важную идеологическую нагрузку: речь шла о том, чтобы уравнять «коммунизм» и «национал-социализм» (практика, позаимствованная у соседей в Центрально-Восточной Европе) и таким образом усилить морально-политический эффект осуждения «коммунизма». Вся символика нацистского режима, упомянутая в законе, сводилась к партийным атрибутам НСДАП и государственным символам Третьего рейха [Закон України «Про засудження…», 2015]. Зато детальнейшему описанию разнообразных вариантов «коммунистической» (читай: советской) символики посвящена основная описательная часть закона. В общем, если отбросить формальности, данный закон был действительно прежде всего «декомунизационным», а упоминание нацизма служило лишь усилителем этой «декомунизационности». Таковым он является ещё и потому, что фактически открыл юридические возможности для запрета Коммунистической партии Украины, которая потеряла идентичность и возможности для участия в любых выборах под собственным брендом.

Два других закона также содержали реальный «декомунизационный» или десоветизирующий потенциал. Один удалил из официального символического пространства советский термин «Великая Отечественная война», другой формально (и в некоторой степени реально) обеспечил невиданный доселе доступ к архивам советских силовых служб и ведомств, ранее бывших практически непроницаемыми даже для исследователей[3].

Четвёртый из «декоммунизационных» законов открывает нам обратную сторону Луны: устранение советских символов должно было сопровождаться продвижением и распространением национального и националистического символов и нарративов. При этом совершенно явно видно, что весь этот закон прописывался ради нескольких националистических организаций, юридическая легитимация которых была проблематичной. Речь идёт об Организации украинских националистов, Украинской повстанческой армии и их лидерах и некоторых других, менее «раскрученных» националистических формированиях. Основой стали проект закона 2008 года (когда-то так и не попавшего в сессионный зал Верховной Рады) и воспроизводивший его текст соответствующего указа В. Ющенко (так и не выполненного) 2010 года. Закон создал юридические основания не только для окончательной легитимации этих организаций, обязав украинских граждан чествовать «борцов за независимость» и запретив публичные проявления «неуважительного отношения» к ним, но и открыл дорогу политическому продвижению националистического нарратива памяти, благословленного государством. На основании этого закона в декабре 2018 года был принят другой [Закон України, 2018], предоставивший ветеранам ОУН, УПА и других националистических организаций статус ветеранов войны и участников боевых действий — так завершилась почти тридцатилетняя интрига уравнивания в правах ветеранов националистического движения и тех, против кого они воевали (ветеранов Великой Отечественной войны). Для инициаторов данного процесса это была важная морально-политическая победа. Дело было, конечно, не в предоставлении особых социальных льгот этим людям, ветеранам-националистам, которых на это время насчитывалось чуть более одной тысячи. Дело было в признании государством Украина той части общества, которая в советском нарративе присутствовала только в статусе гитлеровских коллаборантов и врагов Украины. Это тоже был акт денонсации советского наследия. Впрочем, и в этом акте наблюдалось внутреннее противоречие: инициаторы ликвидации советского наследия требовали равного статуса ветеранам-националистам как раз в рамках законов и процедур, являющихся частью этого наследия.

Сам процесс «декоммунизации» разворачивался по сценарию, напоминавшему советские практики: сверху вниз, путём административного, бюрократического давления. Процедуры переименования топонимов и устранения памятников были прописаны таким образом, чтобы исключить нежелательный для центральной власти результат (именно для этого в законе тщательнейшим образом был выписан список символов и субъектов «тоталитарного коммунистического режима»). Появления такого результата или саботаж тоже были предусмотрены: во-первых, закон предусматривал, что окончательное решение о смене названий населённых пунктов и областей принимает Верховная Рада; во-вторых, если новое название не устраивало «декоммунизаторов», предусматривалось, что новое имя будет присвоено опять-таки парламентом, согласно вкусам и желаниям законодателей.

Использования такого механизма можно проиллюстрировать примерами переименования Кировограда в Кропивницкий, Днепропетровска в Днепр и Комсомольска в Горишни Плавни. Многочисленные обсуждения переименования Кировограда (заметного сопротивления самому переименованию не наблюдалось) на местном уровне не привели к консенсусу. Социологический опрос группы «Рейтинг» показал, что 57 % местных респондентов хотели оставить советское название, а в случае невозможности такого варианта 55 % предлагали вернуть историческое название [Судин, 2016]. Местный опрос, который провели во время местных выборов осени 2014 года, показал, что около 76 % респондентов хотели бы называть свой город Елисаветград. Такой вариант категорически не устраивал центральную власть, и он же не набрал необходимого количества голосов депутатов городского совета (не хватило 3 до 48), поэтому они решили делегировать окончательное решение вопроса Верховной Раде, отправив туда семь вариантов названия (включая самый популярный). Парламентский комитет сначала предложил назвать город Ингульском (по названию реки), что вызвало протесты в месте объекта переименования, после чего специальным постановлением Верховной Рады город получил название Кропивницкий — в честь местного уроженца, украинского драматурга 19 столетия [Чорній, 2017].

В Днепропетровске большинство заинтересованных лиц, как из местной власти, так и горожан, поначалу выступали за сохранение советского названия города. Как обоснование выдвигалась идея о том, что будет подразумеваться, что город носит имя не большевистского и советского деятеля Григория Петровского, а святого Петра. Этот трюк не удался, и первой под натиском центра дрогнула местная власть, а затем и активные горожане, которые и так неформально называли свой город «Днепр» (как, например, петербуржцы называют свой город Питер). В мае 2016 Верховная Рада переименовала город в Днепр (на украинском — Дніпро).

Впрочем, история на этом не закончилась. Переименование областных центров не повлекло за собой переименования областей. Процедура тут достаточно сложная. В результате борьбы мнений и интересов в самой Верховной Раде «победил» законопроект о переименовании Днепропетровской области в Сичеславскую (отсылающий к казацкому прошлому и периоду Украинской революции 1917—1921 годов). Этот проект был утверждён Конституционным судом в апреле 2019 года (необходимая часть процедуры), и дальше ему не повезло: «электоральная революция» 2019 года убрала из центральной власти наиболее рьяных «декоммунизаторов». Перспектива набрать конституционное большинство в триста голосов, необходимое для переименования, в нынешнем парламенте весьма туманна. Как выразился недовольный этой ситуацией публицист, в решении этого вопроса поставлена запятая, но не желанная точка [Руденко, 2021]. По такому же сценарию временная неудача постигла и промоутеров переименования Кировоградской области [Досі недекомунізована… 2020].

История с переименованием Комсомольска Полтавской области может претендовать на статус анекдота. Главная проблема заключалась в том, что название появилось одновременно с городом, основанным в 1960 году возле градообразующего (и доныне успешно работающего) предприятия, и по сути было историческим. И местная власть, и жители категорически протестовали против переименования (98 % участников общественных слушаний высказывались за старое название), и даже предлагали сохранить имя города как аббревиатуру «КОлектив Молодих СОціально МОтивованих Людей Справжніх Козаків». Когда речь заходила об альтернативных названиях, их предлагались десятки [П’єцух, 2015]. «Декоммунизаторы» в Киеве решили не возиться с «мелочью» (городом с пятидесятитысячным населением) и быстро переименовали город в Горишни Плавни, по названию хутора, на месте которого возник город. Не исключено, что горожане пострадали из-за упорного сопротивления местной власти переименованиям как таковым, кроме того, город был известен своими электоральными симпатиями к Партии регионов.

Сценарий разворачивания «декоммунизации» на местах и её сроки были определены законом. Планировалось, что к маю 2016 года процесс должен быть завершён. При органах местного самоуправления создавались комиссии по переименованиям (куда приглашали историков и краеведов). Комиссии составляли список топонимических объектов для переименования и вносили предложения, более или менее формально эти предложения становились предметом обсуждения на общественных слушаниях (если таковые имели место) и в местной прессе. Решения о переименованиях объектов топонимики (улиц, площадей и т. п.) принимали главы органов местного самоуправления и утверждались они местной исполнительной властью. Переименования населённых пунктов предлагались местными советами или администрациями и утверждались Верховной Радой. Решения о сносе памятников и памятных знаков «деятелям коммунистического режима» принимались местной властью. Когда решения местной власти противоречили «декомунизационным» законам, или она затягивала процесс, в дело вступала центральная исполнительная (Украинский институт национальной памяти — УИНП) и законодательная власть (Верховная Рада). УИНП опротестовывал неправильные решения и добивался правильных (вплоть до обращения в прокуратуру, Службу безопасности и суды), в случае отклонений от «линии партии» парламент принимал решения о переименованиях населённых пунктов, примеры приведены выше. Разумеется, «декоммунизация» на местах выглядела не только как столкновение интересов центра и периферии, но и как результат взаимодействия и столкновения интересов местных правящих групп. Им приходилось действовать в условиях давления центра («закон есть, выполняйте») и необходимости учитывать умонастроения активной части общества в регионе. Само собой, продвижение (или саботаж) политики «декоммунизации» на местах были делом идеологически и политически мотивированных групп. Как правило, это были националисты (прежде всего, ВО «Свобода», обломки «Руха», «Просвита» и др.) и популисты с одной стороны, и советско-ностальгическая часть общества, настроения которой использовались бывшими «регионалами»[4], переоформившимися в два конкурирующих политических формирования.

Конечно, мобилизационный потенциал «декоммунизации» был усилен войной на востоке страны. Законы принимались вскоре после оставления Донецкого аэропорта (январь 2015), тяжёлого поражения украинской армии в районе Дебальцево (январь-февраль 2015), а их имплементация — в условиях трёх завершающих волн военной мобилизации (военнослужащих запаса) в январе 2015 — сентябре 2016. С самого начала «декоммунизации» советское наследие в официальных репрезентациях представлялось как идеологическое основание действий страны-агрессора и оккупантов. «Декоммунизация» становилась частью войны с агрессором. «Непреодолённое тоталитарное прошлое,— писал в 2015 году глава УИНП Владимир Вятрович,— и далее препятствует развитию Украины как европейского демократического государства, ведь именно на островках „советскости“, которых в силу исторических причин осталось больше всего на Донбассе и в Крыму, зиждется агрессия Путина против Украины. /…/ Поэтому вопрос декоммунизации для Украины сегодня касается не только гуманитарной политики, но и политики безопасности» [В’ятрович, 2015]. Ему вторила депутат Ганна Гопко, одна из авторов «декомунизационного» закона: «То, что мы не осудили и не ликвидировали наследие тоталитаризма, является одной из причин утраты нами Крыма и войны на Донбассе. Россия напала именно на те регионы, где наибольшая часть населения продолжала жить в плену тоталитарных мифов» [Остапа, 2015].

Пик «декоммунизации» приходится на ноябрь 2015 — весну 2016 года — тогда было переименовано 51 493 топонимических объекта, 32 города, 955 сёл и поселков, 25 районов, демонтировано 2389 памятников и памятных знаков «тоталитарным вождям», из них 1320 — памятники Ленину [Декомунізація: підсумки… 2016]. В последующие пять лет к этому списку добавились ещё 36 населённых пунктов, 1 район, 20 памятников. Поскольку поле уже было вспахано, переключились на другие объекты: к списку добавились 75 учебных заведений, 33 железнодорожных объекта и 2 морских порта [Пустовгар, 2021].

Любопытно, что та часть стратегии, которая предполагала замену одних идеологических стандартов на другие, не оправдала ожиданий. Согласно анализу «декоммунизации», в шести крупных и малых городах Украины из разных регионов новые названия были менее идеологизированы, наблюдалась тенденция к возвращению старых (досоветских) названий, к переименованию, связанному с местными деятелями или событиями, наконец, новым веянием стали переименования, связанные с «Революцией Достоинства» и погибшими на войне на востоке [Кучабський, Копець, 2020] Некой тихой формой проявления аллергии к идеологическим названиям стала «гербаризация», особенно в областных и районных центрах — вызывавшая немалое раздражение политически активных граждан, обвинивших сторонников «Абрикосовых и Виноградных» в потакании «домохозяйкам» [Пустовгар, 2016].

В целом благоприятные политические предпосылки (поддержка Верховой Рады, лично президента Петра Порошенко, наличие мотивированного «актива» на местах и тревожная атмосфера внешней угрозы) позволили достаточно быстро добиться устранения символов и названий «тоталитарного коммунистического режима». «Очаги сопротивления» удалось быстро погасить на местах совместными действиями активистов, СБУ, полиции, прокуратуры и судов. Подавляющее большинство исков (16 из 76 по состоянию на 2017 год), опротестовывавших переименования, были отклонены или проиграны [Олійник, 2017, 24]. Попытки общественности и местной власти девятнадцати городов и населённых пунктов, направленные на сохранение старых названий под новым соусом (кроме упомянутых — Ильичевск — как бы в честь святого Ильи, Димитров — якобы в честь св. Дмитрия Ростовского и т. п.) или вернуть неподходящие старые названия были легко пресечены [Короленко, Каретніков, Майоров, 2017]. Те представители местной власти и мезоэлит, которые поначалу открыто критиковали переименования и сносы (например, накануне местных выборов), достаточно быстро поняли, что «декоммунизация» не мешает им в решении куда более насущных проблем, связанных с контролем финансовых потоков и удержанием влияния и власти, и оставили «идеологию» заинтересованным лицам. Более того, как показывает информация «из полей», на местном уровне нередко возникали ситуативные альянсы, когда власть пользовалась вопросами переименований в обмен на голоса в решении вопросов распределения собственности и финансов.

К 2018 году «декоммунизация», как её понимали её творцы, в основном завершилась. Деятельность УИНП свелась к обслуживанию уже существующих памятных дат, продвижению националистического нарратива памяти и попыткам продвинуть новые проекты, связанные с Евромайданом и созданием Архива национальной памяти. После смены власти в 2019 году вопросы исторической политики вообще маргинализировались, а с приходом пандемии 2020 года были урезаны бюджеты всех институтов, связанных с «декоммунизацией» и сопутствующими проектами. В некоторых местах начался откат и возвращение «коммунистических» названий, но он не имел массового характера. «Среднего украинца» занимали совсем другие проблемы.

## Предварительные результаты и побочные эффекты

В целом можно сказать, что «декоммунизация», осуществлённая бюрократически-административными методами «сверху вниз» с формальным соблюдением демократических норм (в виде «общественных слушаний») была достаточно эффективным мероприятием, если речь идёт о переименованиях и устранении символов «коммунистического тоталитарного режима», то есть если оценивать его в логике самих «декоммунизаторов». Это был самый масштабный проект переформатирования символического пространства за весь период независимости.

Благодаря «декоммунизации» удалось устранить из активной политической жизни Коммунистическую партию Украины, которая, впрочем, несмотря на запрет, живёт и здравствует, проводит мероприятия, издаёт партийную прессу, но не может участвовать в выборах [Кравець, Руденко, Сарахман, 2018].

Безусловным политическим успехом стало решение Конституционного суда Украины, признавшего соответствие главного «декомунизационного» акта Основному закону страны [Іменем України, 2019]. Будет ли успех долгосрочным, в данный момент сказать сложно. По крайней мере масштабной «рекоммунизации» не происходит и не предвидится, несмотря на примеры обратных переименований на востоке и юго-востоке, начавшихся ещё в 2017 году (Харьков, Одесса).

Впрочем, успех принёс побочные эффекты. Если наложить электоральную карту президентских и парламентских выборов 2019 года на карту социологических опросов (о них речь пойдёт ниже), посвящённых отношению к различным аспектам «декоммунизации», легко прослеживается тенденция к территориальному совпадению отрицательного отношения к этой политике и к лицам и партиям, её осуществлявшим. Впрочем, это утверждение имеет скорее характер гипотезы, нуждающейся в более основательной проверке.

Другим, вполне явным дефектом можно считать применение репрессивной части «декомунизационного» законодательства. В 2015—2019 годах зафиксировано 119 случаев открытия уголовных производств, связанных с использованием «символики тоталитарных режимов» [Гуржий, 2020], разумеется, подавляющее большинство касается именно «коммунистической символики». Несоразмерность суровости наказания, предусмотренного специальной статьёй Уголовного кодекса[5] (оказавшейся в разделе «Уголовные правонарушения против мира, безопасности человечества и международного правопорядка»), деяниям была предметом критики как украинских правозащитников, так и Венецианской комиссии. В 2016 году депутаты от правящей коалиции даже внесли законопроект о декриминализации некоторых деяний, связанных с пропагандой, изготовлением и распространением символики «тоталитарных режимов». Законопроект в течение трёх лет так и не попал в сессионный зал Верховной Рады и ушёл в небытие с её роспуском весной 2019 года.

Приведём наиболее одиозные примеры репрессивной части «декоммунизации». В 2017 году львовский студент, публиковавший на своей странице в Facebook цитаты Ленина, был приговорён к двум годам ограничения свободы (с заменой на один год испытательного срока). Суд постановил уничтожить вещественные доказательства, среди них: «учебник К. Маркса „Капитал“» и жёлто-синюю ленточку [Реальний термін за Леніна…, 2017]. В 2019 году криворожский безработный, подрядившийся мыть окна в местном торговом центре, делал свою работу, облачившись в красную футболку с гербом СССР. Это было истолковано как публичная демонстрация символики коммунистического режима, несознательный гражданин получил один год лишения свободы, заменённый на испытательный срок. Суд, вынесший приговор, называется так: Дзержинский районный суд города Кривой Рог [Вирок іменем України, 2019]. В сентябре 2020 года Ленинский (!) районный суд Кировоградской (!) области осудил супружескую пару на два года лишения свободы за создание в сети YouTube канала «Станция Коммунизм», где поместили ролики «Великой Октябрьской социалистической революции — 100 лет!» и «С Новым годом! Поздравление от Красной школы», которые, по мнению судебных экспертов, содержали «призывы к построению коммунистического и национал-социалистического общественного строя» [Кіровоградська обласна прокуратура, 2020]. Суд отметил особую роль в раскрытии преступления местного подразделения СБУ и заменил лишение свободы на год испытательного срока. В ноябре 2020 года, Новотроицкий суд Херсонской области чуть было не осудил пенсионерку на пять лет лишения свободы за публикации в сети «Одноклассники» (запрещённой в Украине) открыток и изображений советского периода (Ленина, Брежнева, герба СССР и т. п.) Учитывая чистосердечное раскаяние женщины, суд заменил суровый приговор годичным испытательным сроком [Вирок іменем України, 2020].

Успехи в остальных сферах «декоммунизации» достаточно скромны. «Архивный» закон, открывающий «неограниченный» доступ к документам «репрессивных органов тоталитарного коммунистического режима», действительно обеспечил беспрецедентный для постсоветского пространства доступ — но лишь к одному архиву из десяти, перечисленных в законе — архиву СБУ, который возглавили сами инициаторы «декоммунизации». Остальные девять ведомств явно не спешат расставаться со своими документами и предоставлять к ним доступ. Да и передавать эти документы некуда. Другая часть «архивного» компонента — создание архива национальной памяти — зависла во времени и пространстве. С огромным трудом «декоммунизаторам» в 2019 году удалось добиться получения помещения под этот архив (бесхозное здание, принадлежавшее Национальному Банку на далёкой окраине Киева). На этом продвижение проекта замерло из-за отсутствия государственного финансирования.

Смена названия всё ещё весьма популярного праздника (9 мая) в соответствии с ещё одним из «декомунизационных» законов прошла достаточно бесконфликтно. Впрочем, если судить по социологическим опросам, удельный вес сторонников старого названия ещё довольно высок, как и следовало ожидать — в регионах с большим удельным весом сторонников советско-ностальгического нарратива памяти (Юго-Восток). 8 мая как День памяти и примирения пока ещё не прижился в коллективном сознании, и является скорее официальным символом.

Практически незамеченной прошла отмена указом П. Порошенко в ноябре 2015 года всех «советских» символов в названиях военных подразделений украинской армии [Указ президента… 2015], хотя «личный состав» и отнёсся к этому действию в основном без одобрения [Ржеутська, 2018]. К тому же, президент не задержался с компенсацией и стал присваивать новые почётные звания, связанные с историей князей-воителей или времён Украинской революции 1917—1921 годов.

Он же переформатировал советский «мужской праздник» 23 февраля. Новое название — День защитника Украины получило и новую дату: 14 октября, и было символически связано с Днём украинского казачества (учреждённого ещё Леонидом Кучмой), Днём Покровы Святой Богородицы и символической датой основания Украинской повстанческой армии.

При Порошенко неофициально маршем украинской армии стал гимн Организации украинских националистов, написанный в 1932 году [Марш… 2018].

Связанная с этими изменениями ещё одна очевидная, но не явная цель «декоммунизации» — попытка заместить советский и советско-ностальгический нарративы памяти националистическим, была достигнута лишь частично. Безудержная пропаганда светлого образа ОУН и УПА как едва ли не главных борцов за свободу Украины в 20 столетии, рыцарей без страха и упрёка, дала физически скромные результаты, несмотря на мощное информационное сопровождение и пиар (к которым были привлечены и деятели искусства, поп-звезды, популярные писатели и сообщество, именующее себя интеллектуалами). Улицы, названные в честь деятелей ОУН и УПА, появились в паре десятков городов Центральной Украины (наиболее известный и скандальный пример: киевская эпопея с переименованием Московского проспекта в проспект Бандеры и проспекта имени генерала Ватутина — в проспект Романа Шухевича, растянувшаяся на несколько лет из-за судебных исков).

В этом же ряду стоит упомянуть решения нескольких городских и районных советов Центральной Украины (Житомир, Хмельницкий, Полтава) о вывешивании в памятные дни (список таких дат варьировался) чёрного-красного флага (партийное знамя ОУН) — правда, при этом идентичность данного символа была отредактирована: он назывался «Знамя достоинства и свободы» [Касьянов, 2019, 171—172].

Такая подмена символического кода была очевидной и в других случаях: например, из оборота ушёл маркер «националистическое движение», на замену пришло название «национально-освободительная борьба», где центральная роль отводилась ОУН-УПА. Подобным образом из собственного названия Дивизия СС «Галиция», публичный культ которой, вслед за культом ОУН и УПА стали продвигать из трёх западных областей на всю Украину, исчезли «неудобные» буквы — СС.

## Общественные реакции

Инициаторы «декоммунизации» объясняют видимый успех своих действий соответствием задач этой политики современным задачам строительства нации. Можно сказать, что в целом отношение к «декоммунизации» в обществе было достаточно апатичным. Сам проект был инициативой весьма узкого общественного сегмента, представители которого не очень интересовались мнением народа, но охотно ссылались на него, когда оно, по их мнению, совпадало с их собственным. «Ленинопад» зимы 2014 года, выглядевший или представленный как стихийное «движение масс», инициаторы «декоммунизации» посчитали или захотели посчитать свидетельством глубокой озабоченности общества засильем «коммунистической символики». Когда же у граждан всё-таки спрашивали их мнение, то нетрудно заметить, что первоначальное одобрение «относительного большинства» достаточно скоро трансформировалось в критическое отношение к инициативам и усилиям «декоммунизаторов» — при этом оно возрастало по мере успехов «декоммунизации». Пожалуй, наиболее распространенным мотивом критики «декоммунизации» (помимо чисто идеологических) ещё на этапе пропагандистской кампании было её восприятие как несвоевременной и дорогостоящей затеи в контексте других вызовов: экономического кризиса, усугублённого войной, коррупции, роста цен, низким качеством медицинских услуг и т. п.

Когда «декоммунизация» символического пространства уже была реальностью, социологические опросы подтвердили три тенденции: во-первых, наличие значительной части граждан, критически воспринимающих действия власти в этой области, во-вторых, чёткое региональное разделение в отношениях к этой политике, в-третьих, уменьшение удельного веса сторонников этой политики и увеличение доли тех, кто её не одобрял. Реальность несколько разошлась не только с ожиданиями инициаторов «декоммунизации», но и с оценками экспертов. В 2017 году почти 69 % опрошенных экспертов (методология опроса и круг экспертов неизвестны) сообщили, что политика «декоммунизации» окажет позитивное и «скорее позитивное» влияние на формирование общенациональной идентичности украинцев, почти 21 % — что негативное и «скорее негативное» [Центр Розумкова, 2017, 69].

Как оказалось, политика навязывания определённой версии прошлого методом «сверху вниз» привела к обратному эффекту. Противоречия возникли в двух сферах.

В-первых, целеполагание инициаторов «декоммунизации» и их желания и представления о процессе не совпадали с настроениями объекта этой политики. В мае 2017 года, когда разные социологические опросы указывали на непопулярность «декоммунизации», В. Вятрович утверждал, что «декомунизационные» законы «были отображением настроений, которые господствовали в обществе» [В’ятрович, 2017].

В-вторых, вновь более выпукло проявилась регионализация отношения к политике центра: поляризация негативного и позитивного отношения к «декоммунизации» совпала с контурами определённых регионов. Условный и безусловный «Запад» активно поддержал «декоммунизацию» (хотя здесь она имела уже чисто косметический характер), на Юге и Востоке преобладало негативное отношение. Центральная Украина, где традиционная амбивалентность поначалу несколько уступила энтузиазму «декоммунизаторов», по мере успехов этой политики становилась более критичной к ней. Не стоит забывать и о том, что за пределами социологических опросов оказались Крым и территории самопровозглашённых ДНР и ЛНР — можно не сомневаться, что эти территории с традиционным преобладанием советско-ностальгического нарратива добавили бы процент противников «декоммунизации».

Таблица 1 Отношение к декоммунизации в Украине в 2015—2020 годах, в %[Ідентичність громадян, 2015, 14—15; Соціологічна група «Рейтинг», 2016, 20; Кулик, 2017, 208; Фонд «Демократичні ініціативи», 2020]

Отношение к осуждению коммунистического тоталитарного режима и запрету его пропаганды и символики (опрос Центра Разумкова (2015))
 | Украина | Запад | Центр | Юг | Восток | Донбасс
Поддерживаю | 52,1 | 82,0 | 58,1 | 33,9 | 36,1 | 30,3
Не поддерживаю | 22,7 | 5,5 | 15,8 | 30,0 | 37,5 | 38,1
Мне всё равно | 12,6 | 6,1 | 9,9 | 16,7 | 15,1 | 21,0
Затрудняюсь ответить | 12,7 | 6,4 | 16,1 | 19,4 | 11,3 | 10,6
Отношение к переименованию советских названий городов и улиц (опрос группы «Рейтинг», ноябрь 2016)
Однозначно или скорее поддерживаю | 35 | 63 | 32 | 19 | 18 | —
Не поддерживаю и скорее не поддерживаю | 57 | 33 | 62 | 73 | 62 | —
Затрудняюсь ответить | 8 | 4 | 7 | 7 | 20 | —
Согласны ли Вы с утверждением, что нужно очистить Украину от символов коммунистического режима? (Опрос Киевского международного института социологии, февраль 2017)
Полностью и скорее согласен | 42,5 | 72,6 | 42,5 | 32,4 | 7,5 | —
Полностью и скорее не согласен | 43,8 | 17,4 | 39,7 | 57,2 | 78,3 | —
Сложно ответить | 13,6 | 9,91 | 7,81 | 0,41 | 4,2 | —
Отношение к запрету коммунистической символики (опрос Центра «Демократические инициативы», 2020)
Поддерживаю | 32 | 45,3 | 32,7 | 21,7 | 23,9 | —
Не поддерживаю | 34 | 24,5 | 31,6 | 41,5 | 44,2 | —
Мне всё равно | 26,3 | 22,1 | 27,6 | 29,8 | 25,3 | —
Затрудняюсь ответить | 7,7 | 8,1 | 8,2 | 7,1 | 6,7 | —

Если говорить о реакциях заинтересованных лиц, то есть тех, кто имеет непосредственное отношение к производству и продвижению дискурсов, то можно достаточно чётко выделить три позиции.

Первая — промоутеры «декоммунизации», присоединившиеся к её инициаторам. Сюда можно включить значительную часть той небольшой группы, которая называет себя «интеллектуалами» и украинскими патриотами. Контуры этой группы чётко проявились в 2019 году, когда политические силы и личности, продвигавшие «декоммунизацию», потерпели сокрушительное поражение на президентских и парламентских выборах. В основном это литературно-художественная и академическая интеллигенция старшего и среднего поколения (например, бывший диссидент Мирослав Маринович, писатели Оксана Забужко, Юрий Андрухович, Сергей Жадан, Мыкола Рябчук, украинцы из диаспоры, имеющие отношение к академии, Тараз Кузьо, Александр Мотыль). Все они отнеслись к «декоммунизации» с энтузиазмом, искренне полагая, что она поможет Украине избавиться от тяжкого наследия коммунизма/колониализма. То, что данный проект продвигает узкий сегмент последователей тоталитарного национализма, их не смущало, «декоммунизация» рассматривалась как часть войны с общим внешним врагом.

Вторая группа: критики «декоммунизации». Сюда можно отнести тех, кого не устраивал административно-бюрократический характер этого процесса, «советские» ухватки его инициаторов, вандализм в отношении художественного наследия советского времени, отсутствие диалога «декоммунизаторов» с обществом, перспективы ограничения академической свободы, продвижение националистического нарратива по мере вытеснения советско-ностальгического. Эта группа более интернациональна, её манифестом можно считать «письмо украиноведов и экспертов» руководителям Украины с призывом не давать ходу «декоммунизационным» законам, его подписали более сорока учёных из девяти стран Европы, Америки и Азии [Відкритий лист… 2015]. Сюда же можно включить и все леволиберальные группы в Украине, и просто лиц, отрицавших «декоммунизацию» из эстетических или этических соображений.

Можно было бы попытаться определить третью группу, академических учёных, которые намеревались дать взвешенную, научную оценку «декоммунизации», однако, её представители, выходя в поле общественных дискуссий, независимо от своего желания и воли попадали в силовое поле борьбы мнений «за» и «против», и таким образом обязательно получали ярлык сторонников или противников. Примером сбалансированного подхода к проблеме можно считать журнал «Критика», который предоставил трибуну как для тех, так и для других. Стигматизация Другого как носителя нежелательного, неприемлемого мнения, а значит, как Чужого стала отличительной чертой общественных дискуссий о «декоммунизации» (впрочем, как и подавляющего большинства общественных дебатов на другие темы в последние годы). Приоритет в распространении таких практик принадлежит инициаторам и промоутерам этой политики. Как пример можно привести ответ В. Вятровича на упомянутое выше письмо украиноведов и экспертов. Директор УИНП, во-первых, упрекнул оппонентов в игнорировании контекста, незнании сути предмета и даже плохом знании украинского (некомпетентность), во-вторых, как в неумышленном, так и в преднамеренном создании искажённых представлений о «декоммунизационных» законах (мифологизация и манипулирование), в-третьих, в том, что среди авторов письма есть как откровенные сторонники «русского мира» (то есть агрессора), так и искренние друзья Украины, введённые в заблуждение первыми [В’ятрович, 2015]. Разумеется, такая дискурсивная тактика привела к поляризации и радикализации дискуссий вплоть до аргументации ad hominem, к которой прибегали как наиболее радикальные сторонники, так и противники «декоммунизации». Идея достижения единства через «декоммунизацию», представляемая как гомогенизация символического пространства путём устранения одного нарратива памяти и продвижения другого, не сработала. «Декоммунизация» стала поводом для поляризации мнений и позиций.

## Выводы и обобщения

Политика «декоммунизации» в Украине в 2014—2021 годах стала наиболее решительной и масштабной попыткой расстаться с советским прошлым в сфере коллективной памяти.

Она началась в период восстания зимы 2014 года как часть массовых протестов против Виктора Януковича и олицетворяемой им системы власти, которая частично использовала советско-ностальгический нарратив прошлого для своей легитимации. Уничтожение статуй Ленина было формой опосредованного протеста против коррумпированной власти и её публичных ценностей.

Весной 2015 года «декоммунизация» вышла на уровень общегосударственной политики. Теперь «декоммунизация» актуализировалась, рассматривалась и представлялась её сторонниками, во-первых, как часть борьбы против внешней агрессии, во-вторых, как способ предупреждения и преодоления сепаратизма, в-третьих, как средство избавления от чуждого Украине символического, исторического, культурного багажа, навязанного ей извне. И наконец, «декоммунизация» представала как средство восстановления национальной идентичности и объединения украинцев на основе этой идентичности.

«Декоммунизация» представлялась как разрыв с советским прошлым и его следами в символическом пространстве и сознании, а значит, и разрыв с Россией, расставание с имперским прошлым (где советское было равнозначно имперскому), эмансипация с выразительными постколониальными обертонами. Разрыв с Россией, официально получившей от Верховной Рады статус «страны-агрессора» в 2018 году, дополнялся движением в Европу. «Декоммунизация» подавалась как распространение европейских практик, в качестве образца и примера для подражания упоминались процессы и действия, произошедшие в 1990‑х — начале 2000‑х в странах Центрально-Восточной Европы и Балтии. При этом сами «мнемонические бойцы» признавали некую запоздалость своих действий. Такого рода «европеизация» интерпретировалась не только как выход из-под культурного и политического доминирования России и возвращение Украины в «европейскую семью», но и как нормализация. Советское наследие и вообще весь советский период представлялись как аномалия, как уклонение от естественного движения по пути европейского прогресса. «Декоммунизация» приравнивалась к нормализации. Весь этот комплекс мотивов, интерпретаций и пояснительных стратегий возник и развивался уже в ходе самой «декоммунизации».

В то же время, нельзя сказать, что эта политика была результатом политической импровизации или совпадения благоприятных обстоятельств. Корни «декоммунизации» следует искать во временах президентства В. Ющенко, а её первый опыт относится к началу 1990‑х годов (практика сноса памятников и переименования топонимов). Как уже упоминалось, в осуществлении «декоммунизации» использовались административно-бюрократические методы, прикрываемые демократическими процедурами. Например, промоутеры этой политики указывают на то, что подготовка законов и переименования осуществлялась в условиях общественных дискуссий [Oliinyk, Kuzio, 2021].

Что касается законов, то утверждения о наличии «экспертных дискуссий» не соответствуют действительности — такие дискуссии если и были, то имели чисто формальный характер обсуждения директив. Принятие «декомунизационных» законов, как уже упоминалось, происходило «по ускоренной процедуре», а в сессионном зале на их обсуждение и голосование было потрачено 42 минуты. Когда же речь идёт об «общественных обсуждениях» на местах, то стоить помнить о том, что они осуществлялись уже в рамках, определённых законами, разработанными узким кругом доверенных лиц, принадлежащих к весьма узкому политическому сегменту.

Интрига и сюжет «декоммунизации» заставляют вспомнить историю нелегальных политических сект, ставивших целью захват власти или через заговор и переворот, или путём захвата существующих институтов. История о том, как представители «независимой научно-исследовательской организации», созданной как фасадная структура диаспорной ОУН(б), получили контроль над ключевыми государственными институтами в сфере исторической политики и внедрились в «зонтичные» общественные объединения с демократической/реформаторской повесткой (вроде Реанимационного проекта реформ) — классический сценарий, в своё время использованный той же ОУН(б) в установлении контроля над диаспорными представительскими и неполитическими (кооперативы, банки, страховые общества) организациями. В этом смысле «декоммунизация» — безусловно успешный проект.

Насколько успешной она была в других отношениях? Как уже упоминалось, «декоммунизация» во многих отношениях была масштабной мистификацией. Символическая политика была действительно символической. Масштабное изъятие советского наследия, провозглашённого вне закона, обернулось запоздалым копированием восточноевропейских практик 1990‑х. Декоммунизация/десоветизация/деруссификация символического пространства происходила тогда, когда объекты этой политики уже утратили прежнее идеологическое значение и предполагаемую сакральность. «Ленинопад» в Центральной Украине был актуализирован массовыми протестами против режима, который использовал советско-ностальгический нарратив отнюдь не с идеологическими целями. Парадоксальным образом инициаторы «декоммунизации» пытались вернуть идеологическое содержание советским символам. Борясь с мифами, они сами создали миф, с которым развернули беспощадную борьбу. Именно в этом заключается основа мистификации.

Ещё одним серьёзным вызовом «декоммунизации» была необходимость заполнения освободившегося пространства новыми символами. Националистический нарратив, носителями и пропагандистами которого были главные «декоммунизаторы», оказался слишком узок и не очень привлекателен для большей части общества. Война на востоке позволила его популяризировать за счёт героического мифа ОУН-УПА, но на этом его потенциал исчерпался. Дополнительный ресурс был предоставлен формированием новых гражданских культов (Небесная сотня, Революция Достоинства, герои антитеррористической операции), но и он оказался весьма ограниченным. Остальная символическая территория была занята классическим национальным нарративом, уже очищенным от советской семантики или региональными нарративами. В этом смысле переделывание бюстов Ленина в бюсты Шевченко или переименование конной статуи Чапаева в статую «Казак», или до сих пор пустующие постаменты, освобождённые от Ильича, или топонимические «гербарии» выглядят весьма показательно и символически.

Упомянем ещё один немаловажный аспект «декоммунизации». Эта политика совпала во времени и пространстве с интенсивной демодернизацией украинского общества. Отрицание советского наследия парадоксальным образом стало идеологическим отрицанием модерности, принесённой советской властью. Коллективная память о советском периоде, несмотря на интенсивные попытки представить «коммунистический период» как непрерывную череду страданий, жертв, потерь и унижений украинской нации, имела огромный материальный фундамент в виде заводов, фабрик, образовательной и научной инфраструктуры, жилья и пр. Украина обрела современные государственные границы именно как советская республика. Огромное количество достижений в области науки, спорта, образования, высокой культуры относятся именно к советскому периоду. Отрицание советского периода как неизбежный контекст и даже цель «декоммунизации» не сопровождалось какой-либо привлекательной альтернативой такого же масштаба. Это позволяет говорить о «декоммунизации» как антимодерном, архаическом проекте, символом которого стало присвоение промышленному центру Комсомольск хуторского имени Горишни Плавни.

И наконец, не стоит забывать о конфликтном потенциале «декоммунизации». Негативное отношение к ней, связанное с разными соображениями — от идеологических до эстетических, стало основой для так называемого «дремлющего конфликта» (dormant conflict). Можно было бы проигнорировать или исключить из этого рассуждения тех, кто пользуется этим конфликтным потенциалом для достижения краткосрочных политических целей (например, оппозиционные партии). Но игнорирование конфликтного потенциала политики, осуществляемой в интересах узкой группы интереса и конъюнктурно поддерживаемой популистами, в конечном итоге приводит к политическому фиаско. Не имея возможности отстоять или обсудить свои предпочтения в открытой равноправной дискуссии, объекты этой политики найдут другой способ выразить своё отношение. Итоги выборов 2019 года в какой-то мере были предопределены тем, что конфликт проснулся и создавшие его борцы за светлое прошлое стали его жертвой.

## Источники

Bernhard M., Kubik J. (eds.). Twenty Years After Communism: The Politics of Memory and Commemoration. OxfordUniversity Press, 2014, 384 p.

Верховна Рада України. Офіційний веб-портал, zakon.rada.gov.ua

Більшість українців упереджені до влади, декомунізації та ЗМІ, http://lvivmediaforum.com/2015/bilshist-ukrajintsiv-uperedzheni-do-vlady-dekomunizatsiji-ta-zmi/

Відкритий лист науковців та експертів-українознавців щодо так званого «Антикомуністичного закону»: Президентові України Петру Олексійовичу Порошенку та Голові Верховної Ради України Володимиру Борисовичу Гройсману, квітень 2015, https://krytyka.com/ua/articles/vidkrytyy-lyst-naukovtsiv-ta-ekspertiv-ukrayinoznavtsiv-shchodo-tak-zvanoho

Вирок іменем України, 11 жовтня 2019 року, Дзержинський районний суд м. Кривого Рогу, https://reyestr.court.gov.ua/Review/85088106

Вирок іменем України, 11 листопада 2020 року, Новотроїцький районний суд Херсонської області, https://reyestr.court.gov.ua/Review/92804835

В’ятрович В. Декомунізація і академічна дискусія, квітень 2015, https://krytyka.com/ua/articles/dekomunizatsiya-i-akademichna-dyskusiya

В’ятрович В. Володимир В’ятрович: декомунізаційні закони були відображенням настроїв суспільства, 25 травня 2017, https://old.uinp.gov.ua/news/volodimir-v-yatrovich-dekomunizatsiini-zakoni-buli-vidobrazhennyam-nastroiv-suspilstva

Гайдай О. Кам’яний гість: Ленін у Центральній Україні. Kиїв: К.І.С., 2018. 280 с.

Грабовський С. Україна і Росія. Декомунізація є водночас і деколонізацією, 31 серпня, 2016 https://www.radiosvoboda.org/a/27956238.html

Гриценко О. Декомунізація в Україні як державна політика і як соціокультурне явище. Київ: Інститут політичних іетнонаціональних досліджень ім. І. Ф. Кураса НАН України; Інститут культурології НАМ України, 2019. 320 с.

Гуржий В. В Україні за п’ять років обліковано майже 120 проваджень через тоталітарну символіку, 4 лютого 2020, https://www.unn.com.ua/uk/news/1850314-v-ukrayini-za-pyat-rokiv-mayzhe-120-provadzhen-cherez-totalitarnu-simvoliku

Декомунізація: підсумки 2016 року, https://old.uinp.gov.ua/sites/default/files/userupload/decomun-2016.jpg

Дронова К., Стадний Є. Декомунізаційні закони. Пропозиція правок, 21 травня, 2015, https://voxukraine.org/dekomunizatsiini-zakony-propozytsiia-pravok/

Досі недекомунізована. Коли перейменують Кіровоградську область, 4 травня, 2020, https://gre4ka.info/statti/58957-dosi-nedekomunizovana-koli-perejmenuyut-kirovograds-ku-oblast

Європейська солідарність, Петро Порошенко в річницю декомунізації: це питання національної безпеки, 9 квітня, 2021 року, https://eurosolidarity.org/2021/04/09/poroshenko-dekomunizacziya-cze-pytannya-naczionalnoyi-bezpeky/

Закон України «Про Державний бюджет України на 2015 рік», http://zakon3.rada.gov.ua/laws/show/80-19/page

Закон України «Про засудження комуністичного та націонал-соціалістичного (нацистського) тоталітарних режимів в Україні та заборону пропаганди їхньої символіки», 9 квітня 2015 року, https://zakon.rada.gov.ua/laws/show/317-19#Text

Ідентичність громадян України в нових умовах: стан, тенденції, регіональні особливості // Національна безпека і оборона, 2016, № 3—4 (161—162), С. 3—22.

Іменем України. Рішення Конституційного суду України у справі за конституційним поданням 46 народних депутатів України щодо відповідності Конституції України (конституційності) Закону України «Про засудження комуністичного та націонал-соціалістичного (нацистського) тоталітарних режимів в Україні та заборону пропаганди їхньої символіки», м. Київ, 16 липня 2019 року, https://zakon.rada.gov.ua/laws/show/v009p710-19#Text

Касьянов Г. В. Историческая политика и «мемориальные» законы в Украине: начало ⅩⅩⅠ в. // Историческая экспертиза. 2016. № 2. С. 28—57 https://istorex.ru/uEditor/files/6/45/IE-16-2.pdf

Касьянов Г. Украина и соседи. Историческая политика 1987—2018. Москва: Новое литературное обозрение, 2019, 632 с.

Кіровоградська обласна прокуратура. Вирок винесено: подружжя засуджено до 2 років позбавлення волі за розповсюдження у мережі Інтернет комуністичної символіки, 25.09.2020, https://kir.gp.gov.ua/ua/news.html?_m=publications&_t=rec&id=280850&fp=80&fbclid=IwAR17F-fr7yB2-fNzST3rwPMfIXFqNPJozfze5t-TFjYoqOduaesdwXjV-t8

Koposov N. Memory Laws, Memory Wars. The Politics of the Past in Europe and Russia Cambridge: Cambridge University Press, 2018, 321 p.

Короленко Б., Каретников І., Майоров М. Декомунізація назв населених пунктів та районів України: підстави, процес, підсумки // City History, Culture, Society, 2017, № 2, С. 134—141.

Кравець Р., Руденко Є., Сарахман Е. Привид комунізму, або Чому заборонена КПУ продовжує свою діяльність, 30 серпня 2018, https://www.pravda.com.ua/articles/2018/08/30/7190350/

Кулик В. Державна політика та громадська думка щодо пам’яті й мови в Україні після Євромайдану // Наук. записки ІПіЕНД ім. І. Ф. Кураса НАН України. 2017. Випуск 5—6 (91—92), С. 200—212.

Кучабський О., Копець К. Останняя хвиля декомунізації урбаноніміки в Україні та Польщі: порівняльний аналіз // Грані.— 2020.— Т. 23, № 8.— С. 37—48.

Липовецький С. Організація Українських Націоналістів (бандерівці). Фрагменти діяльності та боротьби. Київ: Українська Видавнича Спілка, 2010, 96 с.

Майбутнє нашого минулого. Форум. Критика 2015, https://krytyka.com/ua/featured-topics/maybutnie-nashoho-mynuloho

Марш нової української армії, 2018, https://www.youtube.com/watch?v=nc1TwvbJSKA

Marples D. R. Decommunization, Memory Laws, and “Builders of Ukraine in the 20th Century” // Acta Slavica Iaponica, 2018, Tomus 39, pp. 1–22.

Олійник А. Аналітична доповідь від громадськості у форматі ShadowReport. Реформа у сфері політики пам’яті: проміжні підсумки виконання «декомунізаційних законів», Київ, 2017, 26 с.

Olszański, Tadeusz A. Wielka dekomunizacja. Ukraińska polityka historycznaczasu wojny. // Punkt Widzenia, Numer 65. Warszawa: Centre For Eastern Studies, 2017, 52 s.

Остапа С., Ганна Гопко: «Чого ні в кого не виникає питання, чому в нас не може діяти нацистська партія?», 19 квітня 2015, https://detector.media/infospace/article/106201/2015-04-19-ganna-gopko-chogo-ni-v-kogo-ne-vynykaie-pytannya-chomu-v-nas-ne-mozhe-diyaty-natsystska-partiya/

Програма ВО «Свобода» — Програма захисту українців, 2012 https://svoboda.org.ua/party/program/

Пустовгар О. Про «гербарій» й так звані «нейтральні» назви вулиць та інші «напрацювання» піар-групи Матковського, 20 квітня 2016, https://blog.poltava.to/pustovgar/5027/

Пустовгар О. Декомунізація в Україні і на Полтавщині: історичний досвід, 7 квітня 2021, http://ukrpohliad.org/analytics/dekomunizatsiya-v-ukrayini-i-na-poltavshhyni-istorychnyj-postup.html

Реальний термін за Леніна в соцмережі і «Капітал» Маркса: подробиці справи, 12 травня 2017, Громадське радіо, https://hromadske.radio/news/2017/05/12/realnyy-termin-za-lenina-v-socmerezhi-i-kapital-marksa-podrobyci-spravy

Ржеутська Л. Декомунізація в українській армії: повторне вивчення історії України, 22 листопада, 2018, https://www.dw.com/ukдекомунізація-в-українській-армії-повторне-вивчення-історії-україни/a-46390891

Руденко Е., Сарахман Э. Культурный код Майдана. Кто придумал «Небесную Сотню», «Революцию Достоинства», и как «Плине кача» стала вторым гимном, 21 февраля, 2020, https://www.pravda.com.ua/rus/articles/2020/02/21/7241172/

Руденко І. Шість років декомунізації. Чому Дніпропетровщина і досі не Січеславщина, 19 травня, 2021 року https://dniprograd.org/2021/05/19/shist-rokiv-dekomunizatsii-chomu-dnipropetrovshchina-y-dosi-ne-sicheslavshchina_88111

Рябчук М. Ю. Декомунізація чи деколонізація? Що показали політичнідискусії з приводу «декомунізаційних» законів? // Наукові записки ІПІЕНД ім. І. Ф. Кураса НАН України. 2016. Випуск 2 (82), С. 104—117.

Соціологічна група «Рейтинг». Oтношение к отдельным историческим личностям и процессу декоммунизации в Украине, 17 листопада 2016, http://ratinggroup.ua/ru/research/ukraine/otnoshenie_k_otdelnym_istoricheskim_lichnostyam_i_processu_dekommunizacii_v_ukraine.html

Судин М. Чорно-білі рішення «декомунізації», 17 травня, 2015, https://uamoderna.com/blogy/danilo-sudin/black-and-white-decommunization#edn2

Угода про коаліцію депутатських фракцій «Європейська Україна», 27 листопада 2014, https://zakon.rada.gov.ua/laws/show/n0001001-15#Text

Указ Президента України № 646/2015 «Про внесення змін до Указу Президента України від 30 жовтня 2000 року № 1173», 18 листопада 2015, https://www.president.gov.ua/documents/6462015-19568

Укрінформ. Порошенко про декомунізацію: перейменуватися мають усі — крапка! https://www.ukrinform.ua/rubric-polytics/2017337-porosenko-pro-dekomunizaciu-perejmenuvatisa-maut-vsi-krapka.html

Український інститут національної пам’яті. Звіт за 2019 рік, https://uinp.gov.ua/pro-instytut/zvity/zvit-za-2019-rik

Фонд «Демократичні ініціативи» ім. Ілька Кучеріва Щостий рік декомунізації: підсумки та прогнози, https://rpr.org.ua/wp-content/uploads/2020/07/20237213345f0f61d4b300e5.09547832.pdf

Центр Розумкова. Основні засади та шляхиформування спільної ідентичності громадян України. Інформаційно-аналітичні матеріали до Круглого столу 12 квітня 2017 р., Київ, 2017, 93 с.

Чорний О. Декомунізація, Єлісаветград та загроза національній безпеці // Місто: історія, культура, суспільство. 2017. № 1. С. 207—225.

Яворський B. Аналіз закону про заборону комуністичних символів, 1 травня, 2015, http://khpg.org/1430493970

1

Законы были приняты 9 апреля и подписаны президентом П. Порошенко 15 мая.

2

На авторство этого названия также претендуют представители ВО «Свобода» [Руденко, Сарахман, 2020].

3

Более детально см. Касьянов, 2016.

4

Речь идёт о Партии регионов.

5

Злая ирония истории заключается в том, что Ст. 436-1, предусматривающая наказание вплоть до 5 лет лишения свободы с конфискацией имущества, была изваяна представителями Партии регионов и коммунистами в январе 2014 года в общем пакете законов, названых оппозицией «диктаторскими», правда тогда она касалась исключительно нацистской символики. «Декоммунизаторы» подхватили эстафету, изъяли из статьи неудобные им упоминания о нацистских формированиях (вроде дивизии СС «Галиция») и упаковали её референциями о символике «коммунистического режима».