Издание знакомит читателей с первоначальным вариантом исторического романа Б. Полевого, опубликованным в газете «Тверская правда» в 1926 году.
Оригинальный хронологический порядок, орфография и пунктуация сохранены.
v. 1.0 — создание fb2-файла
«Тверская мануфактура» — одно из старейших и крупнейших текстильных предприятий России, основанное в 1858 С. Морозовым и выпускавшее хлопчатобумажные и штапельные ткани. В неё входило два ткацких производства — «Пролетарка» и «Переволоцкая мануфактура» (фабрика им. Ворошилова).
Одним из первых, кто обратился к истории фабрики «Пролетарка», был наш земляк, Борис Николаевич Полевой (Кампов) — писатель, статьи которого в 1926-1941 гг. регулярно выходили в газете «Тверская Правда» («Пролетарская правда»).
Предлагаемое читателю издание — первоначальные наброски исторического романа Б. Полевого, которые были опубликованы в «Тверской Правде» в 1926 году.
Во вступительной статье к книге Шпыхова Г. Т. и Костюковского В. В. «Пролетарка» Б. Н. Полевой рассказывает историю создания очерков:
Во время Великой Отечественной войны предприятие было почти полностью разрушено, но после освобождения Калинина восстановлено и реконструировано. Пережив несколько реорганизаций, «Пролетарка» с 1 января 2002 года вошла в состав альянса «Русский текстиль»). В 2012 году предприятие было ликвидировано.
— Ну, ну, ты, полупочтенный, куда прёшь с суконным рылом в калашный ряд.
— А ты, кавалер, не серчай попусту, не то борода расти не будет. На, миленький, детишкам на молочишко, жене на чаишко. Ну, бери, бери, свои люди, чай задаром и чирей не вскочет…
— Ну, проходите, что же мне с вами сделать, нагорит мне за вас от его превосходительства. Наш генерал серьёзный, у‑у‑у!
Такой разговор происходил 60 лет тому назад у дверей губернского ведомства между швейцаром в баках с медалями и булавой, очень похожего на ясный самовар, и купеческим братом, в чуйке и сапогах гармошкой.
Назойливый посетитель ловко и незаметно пробрался до канцелярии и не менее ловко обронил красненькую на стол «чирьеватой личности». Тот на минуту приостановил бег пера и, не подняв головы, стал рыться в бумагах. Десятка была погребена. Потом лицо поднялось:
— Мне бы к господину исправнику. Дельчишка есть!
— Не занят,— заявила чирьеватая личность, ткнув пером в бравого обладателя сизого носа, тоже похожего на блестящий самовар с расширением к низу.
— Кто такой, по какому делу? — спросил он, продолжая ковырять чёрные зубы.
— Дело до вас, батюшка, ваше благородие, есть маленькое: фабричушечку затеваю. Морозов я буду, может, слышали.
Исправник вскочил так быстро, что при его тучной благочестивости трудно было ожидать.
— Абрам, не имею честь имени батюшки знать… Саввич? — очень приятно.
— Марцыпанов, стул его степенству.
«Личность» принесла стул.
— Садитесь, в ногах правды нет, как наши отцы говаривали, хе‑хе. Чаю не хотите ли? Может, сигарки. Не курите! М‑да.
Хорошая у вас вера, ей-богу, а мы бритоусы-табачники,— увивался исправник.
Через час ржавая канцелярская машина, обильно смазанная пачкой радужных, без обычной волокиты, родила бумажку, разрешающую «купеческому сыну, купцу первой гильдии, почётному потомственному гражданину и коммерции советнику Морозова Саввы, сыну — Морозову Ивану Саввичу, в пределах города фабрику ставить».
Кудерышки на головушке часты были, да повылезли. Леса, вы леса, лесочки зелёные, день-деньской ласкали вы небо синегрудое, земляное чело красили… Были леса, да сплыли водой в города.
Подгрызали их пилы чубастые, пожирали их печи железные, и последнее дыхание их сизыми клубами разлеталось по небу из высоких фабричных труб.
В том самом месте, где Волга-река — всем рекам мати — со старшей своей дочерью Окой — рекой красавицей, повстречавшись, обнялись своими струями могучими, ластятся и шепчутся, стоит село Каменец.
В древние годы уведёт корень Каменца того, кто захочет до мочек его докопаться, к тем временам, когда, спасая бороды от ножниц, а души от «семя антихристова», уходили раскольники в лесные чащи. Древнего благочестия держался Каменец и крестился двуперстием.
Каменецкие мужики — бородатые, каменецкие бабы — пузатые, каменецкие девки — пригожие, краснорожие, вольготно, легко им живётся. И не то, чтобы был работящ Каменец — не пахал, не косил каменецкий мужик. Любопытен коль, обойди округу, в болото загрузнешь, волк раздерёт, медведь разломает, а пахоты с локоть не сыщешь. Делал Каменец фальшиву-монету — мягку денежку.
А кругом леса — в день не исходишь. Древние, дремучие.
И везде-то болота душегубами меж лесов залегали, притаилися, медняникой да болеголовым, дурманя днём, а ночью раскрыв гнилозубые свои пасти, лихорадкой дышали на звёзды. И не то, что капитан-исправник, а и медведь — хозяин лесной, порою летней на Каменец сходить опасался, хоть и тучны коровы каменецкие и жиром заплыли пёсьи глаза.
Так вот и жили каменцы — не тужили. Были и такие, что по ямщичьей части прирабатывали, только мало. Худа слава про них по трактам и дорогам ходила. Опасаясь, избегали их господа купцы.
В берестяных лаптях, с посошком подмышкой да посконной торбёшкой за плечами, в домотканой, крашеной отваром шишек еловых в рубахе вышел однажды каменецкий вскормленник Морозов Савва в Москву за счастием и долей своей. Древнюю сказку в Каменце он от дедов слыхал: будто в Москве на всякой улице жбан стоит, золотом полный, а возле черпак привязан — подходи и бери, сколько захочешь, золота. Только не врал,— говорили,— черпак тот ухватишь, не сразу и почерпнёшь. А то почерпнёшь — меж пальцев проскочит: сноровка тут требовалась. А Морозов сноровку эту твёрдо знал. Дотоле не раз важивали жандармы его в Новгород к следователю по делам об «убиенном неизвестном человеке, по внешним признакам — купце».
Не пойман — не вор. А Морозов Савва чисто дела свои вёл. Только ночь студёная васильковым глазом своим видела да глубок сыр-овраг дело ведал то. Стары сосны хоронили, стерегли его от людского и зверьего глаза. Вьюга-сиверка крик последний с уст убитого сорвала и глубоко в сугроб зарыла. А мать-Волга — поилица-кормилица—полой вешней водой кровушку слизала, а покойничка приютила на своей необ’ятной груди.
Тех свидетелей не ведовал следователь, и Морозов Савва выходил из воды сух.
В Москве Савва ко двору пришёлся. Любила тогдашняя Москва — девка гулящая — этаких вот молодцов разудалых.
Года не прошло, как выписал он к себе жену свою Аглаю Захаровну. Та на радостях разродилась двойней, принеся Абрама и Викулу, а коли прибавить шестилетнего льноволосого Савку да двухлетку Захара чёрного, как жук, выходило всего четыре.
Велики и несметны стали стада рублей в мошне морозовской. Зимой выгонял он их на тучные морозовские пастбища, а когда по осени, сводя год, снова собирал, приходили они приумноженными на немалый процент.
Так прибивал плотно копейку к копейке, прожил свой век Морозов Савва и на стол под образа лёг миллионщиком по мануфактурной части, детям своим остави: Викуле — Богородскую, Савве-любимчику — Орехово-Зуевскую, Захару — Всесвятскую фабрику, а Абраму капиталу больше тысячи: стройся сам.
Вылетел молодой саввёнок из крепкого морозовского гнезда, ладаном и кипарисов пропахшего, крылышки отлёжанные порасправил, вспорхнул — и ну протирать глаза отцовым денежкам.
Гулял в Москве, гулял на Макарьевской. А потом, разметав в кабаках силушку, погасив вином молодость, оплешивев и обеднев наполовину, женился на приданном молодой красавицы Варвары Алексеевны Хлудовой.
Не из тех красавиц была она, что водились тогда в скитах староверских, учась ходить по жизни у набожных стариц, днём молившихся богу, а ночами скорбевших о земных грехах и маявшихся изжогой от чрезмерного
Отец Варвары — Алексей Семёнович — молодость прожил и капитал нажил в Америке. Через это и дочь его Варя образование немалое получила, научившись двум иноземным языкам.
При отце к ней захаживал молодой учёный колокольного происхождения — Субботин Николай Иванович. С ним коротала Варвара девичьи досуги свои и ему подарила первую свою любовь.
Но умер Алексей Хлудов и с собой в могилу унёс Варварино счастье. Мать, порешив, что девка — товар скоропортящийся, принялась отыскивать жениха побогаче да познатней среди своих староверов. На Варварину беду встретила она в Рогожском монастыре богомольную Аглаю Захаровну Морозову. Сторговала Хлудова дочь свою за блудного сына Абрама.
Не о таком суженом думы думала красавица Варварушка.
А Субботин, как в воду, канул. Лишь через пять лет об’явился в Москве в славе модного профессора богословия. До самого конца своей жизни был профессор холост, зато такого яркого гонителя раскола с петровских времен не упомнили староверы.
До сего времени Филипп был просто Филипп,— жёлтиковский сапожник. Изредка, но основательно засаживался он временами в Манаевом кабачке, пропивая всё, что наковырял шилом за неделю.
А тут вдруг стал Филипп фабричным.
— Будет, навозился с вашей дрянью. Десять лет работаю и ни разу, кроме ветоши, шилом хорошего сапога не колупнул. Теперь — буде: я сам большой, сам маленький, и чорт мне не брат, и ведьма не тётка.
Хлебнул шилом патоки и нос кверху.
— С нами и водиться неохота,— качал головой жёлтиковский мужичок-заказчик.
— А нельзя ли заказ, Филипп Васильевич, получить,—заявлял он.
— Заказ, вон в углу, возьми,— непочатый.
— А когда приготовите-те?
— Когда, когда, а когда рак на горе свиснет! Некогда мне с вами!
И уходил мужичок ни с чем, относя домой непочинённые чёботы.
— И что только с человеком сделалось,— был, как все, а тут — э‑э‑х!..
Одно удручало Филиппа: ходить на работу по свистку.
Зная эту сторону, волостной писарь, встречаясь, дразнился:
— Пошли‑с, Филипп Васильевич? Хозяин свистнул, а вы и пошли‑с!..
Но писарь был явный звонарь, а за 15 целковых с чем не помиришься! На фабрике Филипп сидел в подвале весь день на липке, не разгибаясь. 16 часов точал ремни. И часто в подвал просовывалась голова:
— Шо‑р‑ник, шорник, в 16 зале машина встала!
Филипп торопливо собирал «струмент» и шёл. А так как звали очень часто,— сидеть на липке приходилось мало.
К себе в ученики Филипп приспособил Симку, сына вдовы-бобылки, и с тех пор они ходили вдвоём. Мать прощалась с сыном, как с покойником. Слышала, сердечная, что фабричный народ «верчёный и развратный».
Когда Филипп и Симка шли с работы, неся на сутулых плечах шумный,
— Фабричная
— Цыц,— стервенел Филипп и пускал в ребячью стайку чем ни попало. Зато Симка в субботу получал от немца-мастера билетик на 5—7 копеек и менял его торговцам у ворот: на сбитень — по копейке стакан, калач — по полторы копейки, семечки и рожки. И входил в монастырь в настоящих кожаных сапогах со скрипом. Торговцы же, собрав много билетов, меняли в фабричной кассе на деньги.
Работать 16 часов — штука ли? И то сказать: было тогда народу понапихано, что огурцов в кадке, спиной о спину тёрлись. Крутые времена, жуткие! Опоздал — штраф рубль; станок встал — чини за свои гроши; товар оборвал — плати. Да в харчевую лавку каждый был за гниль должен. Придёшь за получкой,— получить за месяц,— выдадут только рубля три. А из них угости подмастерья-немца пивком, чтобы поласковее был.
Вот тут, как хошь, так и поворачивайся.
Хирел народ, зеленел народ, не доедал, не допивал; в одежде, обуви себе отказывал, пух с голоду, пил горькую с горя, продавал детей с 9‑ти лет купцу-кровопийцу, только бы с рук сбыть.
А пуще всего штрафы.
Оборвёт, скажем, ткач товар или изгрязнит, сейчас вырвет его, в клубок смотает и ногой к соседу. Тот дальше: так и гуляет клубок по залу, а проморгает кто, не оттолкнет вовремя,— мастер заметит,—с ротозея штраф.
Был такой случай: не хватило ткачу Самойле Камушкину шпуль на уток. Заявил мастеру — с него штраф.
— Дескать, больше, чем надо израсходовал.
— Ладно.
На другой день Камушкин, не будь дурак, взял шапку да по ткачам вроде по-миру: кто шпулю даст, кто — две, глядишь,— и набрал.
— Домой, известно.
— Так что же ты
— А как же, если у меня лишку осталось. Зови мастера!
— Ладно.
Позвали мастера. Он ему тоже:
— Скости штраф — это мой лишок.
С этого, можно сказать, и пошло. А начиналось-то с другого.
Раз в дачку подошёл прядильщик с мюлей к кассе, а кассир смеётся:
— Хе-хе, с тебя причитается — вот штрафы все да за харч, да ещё должен останешься 2 с полтиной.
Тут пошумели маленько, потому — кому три рубля, кому пять,— больше никто не получил.
На следующий день на работу никто не пошёл.
— Уж гудок свистал, свистал, тужился, тужился. А мы стоим на улице — покуриваем, поговариваем.
— Тут директор Самухин, Матвей Самуйлович прискакал, зверюга лесная он был для фабричных, так тиранил, что и сказать нельзя,— особливо, которые бабы.
Орёт на нас с лошади:
— Что за новое дело? Встать на работу, а то завтра же расчёт!..
— Не встанем, рассчитывай всех! Небось не рассчитаешь! Скости штрафы.
Директор покраснел, как чирий.
— Братцы, да что же такое? Бунт? Небось, как брюхо подведёт, пойдёшь?..
— Чорт тебе братец, работай сам!..
— Бей его, что с ним толковать!
И полетели в кривоноса каменья и слова разные нехорошие.
Хорошо,— кучер лошадь сапогом саданул, а то забили бы его до смерти.
А потом что было — и‑и‑и!
Приезжал сам губернатор Сомов, упрашивал.
Михайла Морозов умаливал, половину скинуть обещал. А у нас, верно, в брюхе кишка кишке фигу казать начала.
Не сдались, пошли к хозяйскому дому всем народом. В эту пору пустили на нас казаков, что с малиновыми лампасами, да шапками, да ещё с дубовыми головами. Постегали нас нагайками, потоптали конями вдосталь.
И порешили мы послать делегацию в сенат, к царю за правдой.
Поехали трое: двух-то не помню я, а один — Парамонов Василий Иваныч, и посейчас жив. У внуков, в деревне Ветлино, проживает.
Поехали за правдой, а воротились, почитай, пешими: прохарчились.
К царёвой же правде плотно дверь оказалась закрыта, на ключ заперта.
А ключ-то давным-давно в море бросили.
Было же это в 1861 году…
— Эй‑эй‑эй. Эй, залётные, похаживай. Эй‑эй! — откликался тёмный лес, досадно покачивая сивыми от инея головами. Спугнутые вороны торопливо снимались с дерева, отчего на землю, тихо шурша, падал иней.
— Э‑э‑эй! Но, родимые, эй!
Торопливое рокотание колокольцев слышалось на десятки вёрст по округе.
Опаринские, рябеевские и красновские, до самой Поповки крестьяне торопливо засвечали огни и сряжали девок в лес, в риги. А кто побесчестней и совесть чья алтыном мерена, наоборот, обряжали девок в новые сарафаны.
— Эй, эй! — ближе,— ревел ямщик Афонька кривой, лучший по Твери. Грузно неслись тройки морозной дорогой и в первой чья-то рука чертила по снегу, кто-то лежал поперек саней, сваленный с ног хмелем. А сзади цыганский хор лихо пел:
— Не белы то снега выпадали…
— Морозов Арська, шалыган едет! Густела деревенская улица. Где-нибудь вставали тройки, сочилось вино и девичьи слёзы. И вправо и в лево щедрой рукой подгулявшего самодура летели куски ситца и миткали.
Теперь, когда уже не едут лесной дорогой тройки, а лишь изредка протрусит крестьянин или в Рябеевскую санаторию привезут больных, кажется, забыли все об этом прошлом. Но когда старый лес разгуляется, когда запляшут ветер с бурею, засвистят сосны,—поднимутся на слабые локти дряхлые старухи, чей огарок жизни еле теплится в тепле печи и сухонькие губы прошепчут:
— Свят, свят, свят,— и дрожащей рукой прикроет она внуков. В шумном говоре леса и
В одну из таких поездок в селе Власьеве сгорел Арсений с вина. А когда испуганная девка вышла в компанию и заявила дрожащим от испуга и холода голосом:
— Помер, ей, ей, помер — холодный как лягушка,— Арсеньев, любимец, горластый доезжачий Тереха спокойно сказал:
— Унесли таки черти, не больно торопились с покойником, а тут вдруг!..
В память сгоревшего сыночка Варвара Алексеевна организовала санаторию, где доживали век разные барыни и наращивали грешные телеса монахини.
Умирало старое купечество. А новое,— Морозов Абрам Иванович с угрями на шее и бриллиантовой булавкой в гороховом галстуке, с французским коверканием русского языка, в тиши отдельных кабинетов «Яра» и «Стрельны» давился устрицами и покупал поцелуи крашеных парижских проституток. И охмелев, замертво валились кутилы в об’ятия лакея.
А на утро рыгали, пили сельтерскую и говорили о погоде и политике с дамами-благотворительницами…
… Когда бочка капусты кончилась и раскрыли другую, приказчик, зажав нос от зловония, побежал к заведующему лавкой:
— Испортилась, не годится…
— С’едят, не бросать же добро. Можно бы скоту продать, да, пожалуй, не станут есть-то. А наши слопают, до получки долго,— нарывай.
И приказчик, отворачиваясь и зажимая нос, нарыл первой по очереди бабе… другой…третьей.
— Да что же это господа хорошие, поглядите — от ней смердит на версту, какой торгуете, перемените!..
— Не приказано, мы — народ служащий, подневольный.
— Нате, жрите,— и старуха вывернула капусту у порога.
— Где это видано,
— Цыц вы, дурьи головы, кричите, як сороки.
— А ты, голубушка, пойдём. Беспорядки чинить, старая скворешница. Ныне строго. Жрать неохота — заелись… Покормишь клопов в холодной, небось и такой просить будешь, не дадут — орал стражник.
Тут вступились бабы, хватая за шашку и красные шнуры, и как ни бился дюжий и доблестный храбрец, не мог увести старуху.
Шла пятичасовая смена и к толпе липли новые и новые рабочие и работницы.
— Что там вышло, украли что ли что?
— Не, капусту тухлую продают, ну и собрались.
— Верно, девчонка моя вчерась селедку принесла, разрезали, а внутри — черви. Долго ли измываться будут?
К народу подскакал на мохнатеньких лошадях казацкий отряд.
— Разойдись,—крикнул бравый унтер.— Вы, золотородцы, чего встали?
— Ты, служба, не очень, сами с усами, сдадим мелкими!
Кто-то кинул в унтера капустой из картуза.
— Вперёд, ребята, заорал тот, осыпанный капустой.
— Бейте, изверги, ироды, душители, бейте, кровопийцы, бейте старуху!..
И старуха, та самая, что спорила из-за капусты, разорвала на груди рубашку, показав народу вислые, морщинистые груди, выкормившие не одного ребенка. Нагайка мелькнула, злобно взвизгнула и на груди отпечатался кровавый след.
— Звери… звери… бей их!
И в казаков полетели кирпичи и каменья.
— Бей, бей, чего жалеть. Видали, старуху-то как…— орал огромный рабочий в красных волосах, ворочая вправо и влево железным ломом…
Любили представители именитого тверского купечества — Аваев и Коняев — ради куража, вперегонку друг перед дружкой проделывать разные фортели. Знай, дескать наших; во мы какие! Например, Аваев перед пятичасовым поездом самолично бывало ехал на вокзал, нанимал всех извозчиков по целковому, садился на первого и победно ехал во главе всей процессии, к досаде и недоумению всех пассажиров.
Коняев же, желая показать, что наша денежка не щербата, и утереть нос спесивому пароходчику спозаранку скупал билеты в театр и слушал один, пьяно развалясь в кресле первого ряда.
А то затыкали друг дружку приказчиками, которые
Судились. Судились долго, упорно двое истцов: дряхлый, дрянной старичишка и стотысячный город с пригородами. Дело ходило из рук в руки, всё ширясь и становясь тяжелее. Дошло до сената. Прислали в Тверь инспектора вод, врача Потёмкина. Тот прошёлся по мосткам, понюхал, поморщил нос и, протерев золотое пенснэ, торопливо ушёл, заявив представителям города:
— Дело сложное. Как подойти?
На следующий день кассир выписывал ордер на 10 тысяч рублей доктору Потёмкину за разработку плана канализации. Доктор получил, пересчитал, усмехнулся в холёную барскую бородку, сказал: — мерси‑с,— и уехал.
Раз в «благородном собрании» городской голова сказал Морозову:
— Всё не отводите, не хорошо, зря народ морите!
— Сожрут,— отсёк Морозов — мои хуже что‑ль: две кадки тухлой капусты сели, не подавились!..
— Самому бы вам попробовать воду эту. Слышно, холера внизу ходит. Небось не станете!
— А вот стану!
— Не станете!
— Врёшь, стану!
… Прямо из собрания на тройке пегих — к реке. И при всех три кружки воды выпил Абрам. Уехал и с тех пор не возвратился. Говорили в народе, что заживо он гниёт, что в нём черви завелись и точат его, и что завёртывается он в сырую телячью шкуру по советам староверских начётчиков.
Умер. Фабрика стояла два дня. На поминках один конторщик так
Где-то за морем встал спавший богатырь. Отряхнулся, расправился и пошёл, не разбирая дороги, крестить «крещёную» Русь. Махнет — город займёт. Перемахнет — деревню оторвёт. И всюду, в тылах, в тайных канцеляриях больших городов, везде видели его тень с раскосыми глазами и смуглым деловито-скуластым лицом.
Русские генералы сдавали одну за другой позиции и вечерами пили шампанское с сёстрами милосердия.
Русские солдаты ели собак, кошек, заплесневелые сухари, болели цынгой и отступали, усеивая телами поля и пески Манчжурии.
Русские коммерсанты ловили в мутной воде рыбу, слали на войну мешки с соломой вместо хлеба и патроны, набитые песком, и хапали, хапали.
— Ох, что-то будет, что-то будет,— стонал тверской обыватель.
— Хлеб-то, хлеб-то опять на копейку прибыл, а мясо-то ещё вчерась… И-и-их!..
На фабрике Берга ткач Логинов стрелял в мастера-немца, Василия Яныча Кука. Все знали, что мастер был бабник, не пропускал ни одной ткачихи, а у Логинова испортил силком невесту. Знали, что ткач Логинов, из дер. Покавье. Пришёл во второй участок и сказал:
— Вяжите меня, я человека убил!
Подставил он удивленному приставу дюжую спину со скрещёнными назади руками. Однако, это усилило тревогу.
— Ох, что-то будет. Недаром у меня самовар гудел. Недаром! И не Логинов фабричный стрелял, верно слово, шпион то японский был беспременно. Они, япошки, хитрые; от верного человека знаю, что поймали одного, привели в тюрьму, а тот попросил поесть, слепил из хлеба фигу и был таков. И замки целы. С нечистой силой знаются. Ох, недаром всё это!
На рынке, в трактире Петьки Штыка вечерами собирались лабазники и краснорядцы. По рукам ходили листовки с лозунгом «Спасай Россию!».
Детина с бычьей шеей и птичьим лбом, сделав умное лицо, говорил:
— Доколе терпеть будем, братцы? Ущемляют православных христиан подлые жиды! Куда ни сунься — жид. Он и портит-то всё, от него и поражения происходят да ещё студенты христианских людей режут. Потрошат. Мыслимо разве терпеть!..
А хромоногий редактор «Тверского Курьера», в картузе с дворянским околышем и масляной серединкой, весело ковылял в редакцию, получив от купцов Ваганова и Коняева изрядную сумму на поддержание патриотического духа.
Трещали заборы, выли метели, был месяц декабрь. Далеко в Москве лили кровь, падали тысячи, смерть плутала в уличках Пресни. Трещал и качался подгнивший трон в Петербурге. Был месяц декабрь 1905 года.
— И вот милый ты мой, дошли до нас вести также, что рабочие с французского завода уже поднялись. Поднялись это и пошли с флагами красными. К городу идут, песни поют: «Смело, товарищи, в ногу» и прочие. Много их, песен-то таких тогда в народе ходило, все-то, я полагаю, в день не перепоёшь. Ну, хорошо! Идут, поют. Хвать,— у Петербургской заставы эскадрон драгун на них наскакивает, сам полицеймейстер спереди, что мешок с мякиной трусит.
— Вы, говорит, супротив царя, значит? Я вас расстреляю, коли не разойдётесь.
Те ему:
— Отправляйся, ваше благородие, к такой-то матери. Тот им: «такие
— Да, милок, дошли до нас вести такие, значит: 21 октября и французский встал. Ну и — мы-то не рыжие или худые какие,— забастовали и мы. Да, позабыл я тебе сказать, что в ту пору работал у нас
— Помню я такое собрание у нас в семидесятой, в глагольчике. Сидим, толкуем промеж себя о событиях. Хвать,— человек, неведомо откуда взявшийся говорит:
— Братцы, врут все они — не хозяин виноват: вы работаете, а он денежки дает. Жиды тут мутят их дело. Видят, народ христианский хорошо живёт, давай мутить, давай колобродить.
Говорит он, а я примечаю: человек доровше нас куда и с лица красен и лоснится, ровно клюквина громадного размера. Хоть куртка-то рабочая на нём, а не стянешь, и руки нерабочие, и от колец на пальцах синие круги. Ладно, примечаю себе и говорю:
— А коль не нравятся тебе наши речи: не любо, не слушай, а говорить не мешай. Скажи, скажи ты нам, почтенный, кто ты будешь такой: не рабочий ты, зря нарядился…
— А по что вам знать, кто я буду такой,— отвечает он.— Уж коль вам так интересно,— я грузчик со станции.
— А ступай-ка ты лучше, грузчик, по добру по здорову. Ноне ночь-то тёмная, неравно на фабрике заблудишься, домой не воротишься.
Свернулся он, как ёж, и убрался от нас. Только и видели. Потом Афанасий Кривобокий надоумил, что это провокатор. Жаль нам стало, что отпустили: шею бы ему наломать, или в рундук головой сунуть, сукина сына.
— Эх, времячко то было, вспомнить,— враз молодым встанешь, годков два десятка с плеч скинется. Праздник был рождество христово, большой по тому времени праздник. Ну, а в этот год и забыли думать о нём. Мороз лютовал, про мороз забыли. Такая давка на улице была, как на крестном ходе. И кто что волокёт, всё к воротам: кадки, ящики, тюки, двое столбы пилят, ещё двое воротилу с харчевой лавки скинули и волокут. Баррикады мы тогда строили. Гляжу (я сам-то тогда столбище тащил) баба тяжёлая кипу катит. Кричу:
— Что ты, молодуха, делаешь, разве можно по твоему положению таскать. Где! — поглядела на меня, эдак улыбнулась:
— Не мешай, говорит, дедушка, общее дело!
Так этот случай мне в ум запал. По гроб жизни не забуду. А то вот ещё тоже старичок один плотник. Видать, что деревенский. Глядел, глядел он, как парнишка над доской тужится, гвозди вбивает, чтобы потом под кавалерию подсунуть.
— Эй, ты, свинёнок! Кто же так делает. Дай-ка топор, вот как надо-то.
И начал работать себе старик. В это время гляжу, а из-за ларька словно палка какая торчит железная. Так во мне и похолодало: ружейное дуло, да прямо на старика.
— Отец,— ору я,— ляг на земь, на пузо, а то пристрелят.
Только он лёг, а из-за ларька как пальнёт. Пуля в соседстве оземь чиркнула. Оказалось что же? Жандармишка — гад — залез за ларёк, да и целит в нас, всё равно как в глухарей.
Кончили мы баррикаду, рукав пожарный провели, водой заледенили, проволокой внутри замотали. Пошёл в ту пору я на завод, ребята наши крюки там из прутьев ковали, на случай защиты. Ну, а как воротился, гляжу народ волокёт кого-то. Бабы рёвом ревут. Спросил в чём дело. Оказывается, что парнишку, Дешёвого по фамилии, жандармешка пулей уложил. Ночку я всю у ворот скоротал — караулили мы, пускали за ворота по билетам.
А к утру с солнышком, снова вся фабрика поднялась. Глянь, а с Бараньей Горушки две пушки на фабрику наведены. И возле них солдаты от мороза прыгают, руками размахивают, греются. А вскорости и кавалерии показалось видимо-невидимо. У вала началась и к Птюшкиным болотам всё идет: как быть?
К этому времени бумага разошлась по рукам от стачечного комитета. Разойдись по домам — сила солому ломит. Ну, мы пошумели, что греха таить.
Однако разошлись и пока баррикады солдаты рушили, все укрылись.
Вот они какие дела-то были.
Фабрика стояла!
Над Тверью разорвалась дымная пелена и над фабрикой встало прозрачное холодное небо. Тьмаку, густые радужные воды которой не помёрзли даже в лютые морозы, заметало чёрным чистым льдом. Это произошло первый раз за десятки лет, первый раз встала фабрика, работавшая без перерыва с самухинского бунта.
Вечером 25 декабря начали расти баррикады. Их строили при кровавом зареве дымных костров. Казалось, очистившийся от копоти и угара фабричный воздух действует как кислород, осеняя людей радостным, бодрым возбуждением. Они не ходили, а бегали, не говорили, а кричали и работали, не зная усталости.
Днем 26‑го баррикады уже преграждали пути в фабрику. Каждая из них имела своё лицо. На той, что замыкала главные ворота, торчали ржавые доски капустных бочек, выкаченных из харчевой лавки, громоздились щиты разгромленных ларьков, а по бокам лежали, как рёбра, телеграфные столбы, опутанные проволокой. В основе баррикады у Краснослободских ворот лежал опрокинутый трамвай, обложенный столиками, шкафами, креслами, выброшенными из окон трактира «Союз русского народа». Сверху чья-то рука поставила три фикуса в зеленых кадках. Они стояли жалкие и смешные со скрученными от мороза листьями. У хлопковых ворот баррикада была воздвигнута из громадных кирпичей, хлопковых кип, заваленных дровами и посыпанных осколками бутылей из-под кислоты.
Строили баррикады люди, не спавшие всю ночь, не евшие целые сутки, но работа шла непрерывно, упорно, напряжённо и деловито. Старик, сдерживая одышку, старался поспеть за другими и не отставать от молодых.
— Отец, ухо отморозил,— крикнул ему парень, кативший громадную, скверно пахнущую гнилой капустой бочку.
— Которое? — серьёзно спросил старик и, продолжая подпиливать телеграфный столб, левой рукой принялся оттирать ухо.
Когда столб упал, стряхивая с берёз иней, старик выпрямился и, тяжело дыша, огляделся. Перед ним на коленях стояла женщина с пятнистым лицом, с разорванными ужасом, страхом и болью губами. Она упиралась руками на доску, которую только что несла, щёки её дрожали, лицо было потное. Старик узнал Нюрку Сторожеву, увидел её большой живот и вдруг понял:
— Нюрка! ты никак того… родишь.
Она слабо махнула рукой и кривящимися губами прошептала:
— Помочь хотела… Да, вот видишь. Домой бы пойти. Пётр-то в заводе со вчерашнего вечера, сказать бы ему.
Подбежал маленький вертлявый конторщик, у которого из шалевого заиндевелого воротника торчал кусок бледного, чирого лба и маленький красненький носик. Он как-то нелепо взмахнул руками и звонко прокричал:
— Товарищи, чего стоите? Скорей заканчивайте своё дело, враг не ждёт.
— Чего машешь? Бабу бы лучше, того лучше домой бы родить свёл,— серьёзно сказал старик. Конторщик удивлённо хлопнул красными ресницами, беспомощно огляделся кругом, увидел двух несущих обломки жестяной вывески конторы, схватился рукой за вывеску и трусцой побежал за ними.
— Эх, чернильная душа,— презрительно сказал широкий человек в кучерской шапке.— Эх, молодуха, время-то ты больно неподходящее выбрала. Ну, пойдём, доведу, что ли. Он бережно взял её за плечи, приподнял и осторожно повёл. А мимо них сновали люди, несли доски, столбы, ящики из-под катушек, какие-то шкафы, стулья. Росла громадная баррикада, прикрывавшая фабрику своей широкой грудью.
Старик медленно побрёл к заводу. Оторвавшись от работы, он сразу почувствовал громадную усталость: тело болело и ныло, горело отмороженое ухо. По дороге его обгоняли женщины. Они что-то несли, завёрнутое в платки, шубы.
— Красавица, что ты тащишь? — окликнул старик. Женщина на миг замедлила шаг. На румяном весноватом лице — широкая улыбка:
— Харчи, дядя. Мужики в заводе со вчерашнего дня работают.
— Твой-то там, что ли?
— Мой лето‑сь помер. Вдова — я,— крикнула женщина и, уже обогнав старика, обернулась: — Мово нет, другие с’едят, всем есть охота!
Старая кузница вздрагивала от напряжения. Под копчёными потолочными фермами пластался сизый, горький дым. Тупые удары паровых молотов по размягчённому металлу сотрясали стены. Пётр Сторожев стоял у горна и, глядя как медленно краснел металл, отдыхал в полузабытье.
— Строжев, тут к тебе,— крикнул кто-то из дымного мрака.
— К… кто ещё? Б…а! Ты, старик. Ч… ччто тебе надо?
— Работаете,— неопределённо начал старик.
— К…куём пп…ики…
— Ну, куй, куй,— мямлил старик.— Куй, Петра. А у тебя, между прочим, того… баба того…
— Ууу… уб…уб — лающе прокричал Сторожев, заикаясь от ужаса пуще прежнего, давясь страшным словом.
— Жива, что ты, что ты, можно сказать, наоборот, это самое, родит. А ты, эва, убили! На чёрном
— Сторожев, Петька, железо стынет — кричит кто-то из-за сизых пластов дыма.
— Ннн‑нашла время. Эх, Нюрка,— добродушно, успокоенно, почти без заиканий отвечает Сторожев. Тт…ты, старик, пойди к ней. А м…мне некогда, жже…железо стынет. И он скрылся в едких волнах дыма, колыхаясь поднимавшихся к потолку. Люди ковали пики. Фабрика вооружалась.
…Ночь упала разом. Тихая и тёмная. Тихая до того, что казалось было слышно падение крупного влажного снега. Такая тёмная, что искристое зарево, поднимавшееся над механическим заводом, колыхалось огромными тенями над стенами прядильной. У ворот горели костры. Там спешно заканчивали постройку баррикад, поливая их из пожарных рукавов. Баррикады леденели и становились неприступными.
Фабрика была пустынна. У прядильной из шелестящей снежной тьмы Сторожева окрикнул голос.
— Кто идёт?
— Я!
— Разве не знаешь, что совет депутатов приказал ночью никому по фабрике не шляться,— продолжал голос.
— Кто ты‑то? Куда идёшь? — поддержал второй.
— Дд… ддомой, с хзавода. Жж…жена родит.
— Этого пропусти, свой парень, в заводе пики ковал. Эй, как тебя, ступай прямо домой, чтобы по фабрике не разгуливать,— сказал первый, выходя из темноты.
У него было старое, сморщенное лицо, а за спиной по-охотничьи дулом книзу висела винтовка. Патруль прошёл дальше и уже откуда-то издалека, из тьмы еле слышно донёсся сухой и холодный окрик:
— Кто идёт? Стой!
Патрули совета рабочих депутатов охраняли фабрику. В воротах стояли специальные заставы во главе с членами совета и проверяли пропуска: без пропуска на фабрику никто не смел войти. Без специального разрешения никто не смел выйти за баррикады. А там в ночи враг готовил наступление: сновали люди с фонарями, горели костры, освещая красным пламенем греющихся солдат, слышались отрывистые команды, топот ног и фырканье лошадей.
По призыву РСДРП в конце декабря 1905 года рабочие Морозовской фабрики, ныне Пролетарки, включились во всеобщую стачку и об’явили вооружённое восстание, окружили фабрику кольцом баррикад, удалили администрацию. Фабрика находилась в руках рабочих четыре дня. Стачечный комитет под руководством большевиков поддерживал революционный порядок и дисциплину. После получения сообщения о подавлении восстания в Москве стачком решил сдать баррикады без боя и этим избежать ненужного кровопролития. Печатаемый отрывок из повести Б. Полевого «Биография Пролетарки» освещает один из моментов вооружённого восстания в 1905 году в Твери.
Ночь упала разом. Тёмная, тихая. Тёмная так, что зарево, метавшееся над механическим заводом, было видно в городе из окна губернаторского дворца, и губернатору казалось, что горит подожжённая фабрика. Тихая до того, что Петр Сторожев, возвращавшийся с завода, слышал, как с шелестом падает на одежду крупный тёплый снег.
В снежной сумятице раздались шаги. Нечётко замаячило пять силуэтов. Окружили.
— Кто идёт? Стой!
Лица скрывает густо падающий снег.
— Я с з… з… з…
— Разве не знаете, что совет рабочих депутатов запретил ходить по двору после 10 часов. Да чего вы жужжите, отвечайте толком!
— Я с з… з… з…
Так и не выговорив трудного слова, Сторожев поясняюще махнул рукой на багрово освещённый завод.
…Боевые пятёрки стачечного комитета охраняли фабрику.
…В окно было видно красное колеблющееся зарево. Губернатор наблюдал его в перламутровый театральный бинокль и порой ему казалось, что огни расплываются кровавым пятном, что горит уже не в одном, а в нескольких местах и огнём охвачена вся фабрика.
«Что там происходит? Что делают эти люди, сорвавшиеся с цепи? Жгут дом хозяина? Контору? Хлопковые склады? Фабрики?.. Эти жандармы опять не сумели получить сведения. Фабрика точно отрезана». Чтобы лучше вглядеться в зарево, он выключил свет и зарево выступило отчётливее на фоне наломанных линий фабричных крыш. «Если фабрика сгорит, будут большие неприятности. У этого Морозова в министерстве торговли — крупные связи… Лощёный хам не потрудился даже лично просить, а прислал из Москвы с нарочным спокойное письмо, в котором заявил, что он, конечно, не смеет вмешиваться в дела начальника губернии, но в праве, как собственник требовать охраны своего имущества и немедленной высылки войск на фабрику. Войск? Где они, войска!»…
И всё же на другой день по получении от Морозова письма утром губернатор вызывал к себе начальника гарнизона. У полковника болели зубы, лицо с’ехало на сторону и говорил он страдальчески плаксиво.
— Не берусь. Помилуйте, три взвода драгун и четыре роты гренадер. Какие это войска! Как хотите, не берусь.
Но с Морозовым ссориться было рискованно. Взводу драгун приказано было сделать разведку. Их налёт рабочие встретили дружным ружейным залпом. Ни одна голова не высунулась из-за баррикад. Взвод вёл опытный ротмистр. Он сразу понял, что имеет дело не с толпой, а с организованным, сплочённым и дисциплинированным противником. Драгуны отступили, увозя двух раненых.
Беспокойный Морозов нажимал в Петербурге. Ночью 29‑го декабря лично губернатору по телефону было передано распоряжение министра внутренних дел. Министр приказывал немедленно ликвидировать стачку, ценой любых усилий занять фабрику, арестовать стачечный комитет и членов совета рабочих депутатов. Губернаторская карьера была поставлена на карту…
— Скоро,— раздражённо крикнул губернатор, отталкиваясь от окна и включая свет.
— Сию секунду, ваше превосходительство. Резная дверь кабинета бесшумно отворилась и из неё с листом в руке вкрадчивой походкой вышел лощёный чиновник,— Вот, пожалуйста, просмотрите.
Губернатор взял бумагу.
«Начальнику гарнизона города Твери. Господин министр внутренних дел передал мне сего числа по телефону, что заседающие на фабрике товарищества Тверской мануфактуры, стачечный комитет и собрание рабочих депутатов немедленно должны быть арестованы, вооружённые рабочие разоружены. В случае активного сопротивления применить действие войска и артиллерии по тем зданиям, из которых будут произведены выстрелы или которые будут заняты злоумышленниками. Сообщая о сём вашему превосходительству, прошу немедленно привести это приказание министра внутренних дел в исполнение.
Генерал-губернатор»…
Губернатор наклонился, взял у чиновника угодливо подставленную ручку и разборчиво подписал: «Слепцов». Чиновник, державший наготове пресс-папье, осторожно промокнул чернила.
…У ворот горели костры. Их копотное оранжевое пламя опрокидывало тени дружинников и они метались на стенах серых, похожих на тюрьмы домов, в которых Морозов расселял служилую мелкоту, в косом нетвёрдом свете баррикады казались огромными горами. Было тихо, как бывает, когда выпадает влажный ватный снег. Резко звучат в тишине иззябшие голоса.
— Чудно! — рассказывает маленький дружинник, потирая над костром посиневшие руки.— Вот чудно! Хотели мы чугунку спортить, а пришли с пустыми руками. Подходим к мосту, а мост махина, железо толстенное — дюйма в два, балки рукой не обхватишь. А у нас какой инструмент: зубило да молоток. Вертимся как муравьи на бревне. Потюкали, потюкали, хоть бы что…
— Потом видим мы,— снова заводит парень,— видим это с Волжского моста вроде как солдаты дерут. Ружьями размахивают. Мы его повернули и назад драпа, бегом, к воротам хлопальным. А по нам из ружей, пули над головами, как жуки. Подбегаем, сердце того и гляди в рот выскочит. А нас окружили. Ну как,— спрашивают,— взорвали? Как же,— говорим,— взорвали, на небо улетел. А этот чернивый, ну такой сутулый, волосатый, он ещё вечером всё тут ходил, подбегает к нам. «Товарищи,— кричит,— мы не должны пропускать семёновцев. Солдаты едут в Москву, чтобы подавить наших братьев», ну и прочее. Ну мы и говорим: «Что же мы голой рукой сделаем». А он нажимает: «Надо,— говорит,— во что бы не стало путь разобрать». Видим, дело серьёзное. Взяли в механическом кой-какой инструмент: ну, там ломы, зубила. Пошли… Давай гайки отвёртывать. Отвернем гайку, другую, третью, потом рельсину — тюк и на сторону, штук шесть так отвертели…
— Эй, кто тут, стрелять буду, кого надо?
Дружинники от костра бросились к баррикадам. В темноте стоял запыхавшийся человек.
— Куда идёте?
— За красными яблоками.
— К кому?
— К Фоме на мельницу.
— Проходи, товарищ. Ну, как?
Парень в
— У монастыря на Бараньей горушке пушки ставят — штуки три. Стачечный комитет весь в школе? К нему из Москвы с бумагой.
Он вышел из света костра. Шаги его смягчил талый вновь выпавший снег. Стало тихо. Кто-то нервно вздохнул:
— Эх‑ма…
Кто-то подошёл к окну, размотал шнурок и открыл
Тов. Мудрый вторые сутки не покидал стачкома. Сухое, резко очерченное лицо его обтянулось, усы обвисли, волнистые волосы липли ко лбу и он поминутно откидывал их рукой назад. Когда в комнату хлынул свежий воздух, он жадно вздохнул его полной грудью и усталый голос зазвучал его свежее.
— Путь, товарищи, один, его указал комитет нашей социал- демократической партии. Нужно держаться до тех пор, пока мы своей борьбой поддерживаем московских товарищей. Но бессмысленным безумием является предложение товарища Ершова о защите баррикад до последней капли крови, в случае если мы получим сведения о подавлении восстания в Москве.
Члены стачкома сидят на партах. По стенам
— Не передёргивайте фактов, тов. Мудрый. Я говорю, у нас — два пути. Один путь, куда вы нас незаметненько с шуточками подталкиваете — к хозяину на поклон, а другой — помереть за рабочее дело. Я говорю: пусть те, у кого штаны мокрые, отправляются к чортовой матери, хозяину задницу лизать. Не пыльно, прибыльно. А за московских товарищей вы не прячьтесь. Они сами по себе, мы сами по себе.
— А детей, куда, Ершов, денешь? — не поднимая головы, тихо спросил пожилой рабочий. Бритый сел на парту и молча открывает и закрывает крышку. Потом резким движением с шумом захлопывает её и кричит:
— Ну, а что дети? Детям всё одно подыхать и потом,— он оживляется и цепко хватается за новый аргумент. Ладно, сдадимся, продадим рабочее дело. Хорошо. А какая нам от этого корысть? Всех нас всё одно туда загонят, куда ворон костей не носит. Неверно скажешь? Лучше я у ворот сдохну, но по крайности знаю за что.
Пожилой рабочий в голубой рубахе поднял лицо, медленно поднялся и некоторое время стоял молча, собирая мысли. Нетерпеливо выждал, когда Ершов кончит, он резко начал:
— Вот все мысли твои нам и прояснились. Как яичко облупленное на ладошке. А я так думаю… нам с тобой, Ершов, всё-равно в одной камере сидеть, тут глаза закрывать нечего, нас с тобой всё едино не простят. А рабочих-то на ф‑ке — ты, да я, да Мудрый? Всех-то в Сибирь, небось не угонят, никакой Сибири не хватит. А как начнут из пушек садить, всех тут перебьют. Пушку на Ершова не наведёшь. Ты о себе-то позабудь, а о других подумай, какая после такого кровопролития вера нашей партии будет?
Вечером из Москвы пришло сообщение, что на Пресне одна за другой падают баррикады. А потом лазутчик принёс сведения, что солдатам подтянутого из цехов Владимирского полка выданы боевые патроны, чистое бельё и отдано приказание утром в боевом порядке выступать к фабрике. Ожидая последних известий из Москвы, стачечный комитет обсуждал вопрос — сдать или защищать баррикады в случае, если восстание в Москве уже подавлено. Мудрый торопил:
— Товарищи, до утра надо вынести решение. Время уйдёт и будет поздно. Кто желает говорить?
Усталыми глазами Мудрый следил за спором и видел, что по невидимой трещине раскалывается стачечный комитет. Вокруг Ершова сбилась холостежь, молодые рабочие. Эти требовали защиты баррикад без всяких оговорок. Другая группа — пожилые, выстоявшие десятки лет у машин, научившиеся вдумчиво и внимательно подходить к жизни — поддерживала предложение комитета РСДРП о сдаче баррикад по получении сведения о подавлении московского восстания.
Потом под утро сразу пришли два сообщения. Одно — о том, что в малой роще стоят две подводы с оружием, собранным у крестьян советом крестьянских депутатов Новинской волости, другое — из Москвы. Оно прибыло с опозданием и, когда Мудрый читал переданное лазутчиком письмо, его усталое лицо вздрагивало.
— Товарищи, из Москвы пришло сообщение, что на Пресне взяты… последние баррикады. Вооружённое восстание…— как бы не веря тому, что говорил, он судорожно схватил четвертушку бумаги, взглянул на неё, медленно смял лист и потом, овладев собой, добавил…— Вооружённое восстание в Москве подавлено…
Надломленное тело огромной фабрики долго не могло поправиться. Фабрика в 1905 году стояла второй месяц. Изголодались, исхолодались фабричные. Чёрными тенями бродили они по коридорам казарм. Истопники не топили печи, да и печь-то нечего было.
Если и было кое-что в тощем сундучке,— давно всё ушло в лавку Семена Клещова, что торговал у главных ворот и Михея — у Красных. Когда в сундуках виднелось щелявое с тараканьими следами дно,— повздыхав вечер, тащили рабочие в лавки свои праздничные наряды, накопленные тяжёлым трудом.
Изредка в казармы проходил слушок:
— Егору расчёт вчистую, велено на вольную выбираться, зачем главарём был, когда бастовали.
Слух принимали вяло. А когда выбиравшийся, захватив под мышку всего, что добра осталось, заходил в соседские каморки проститься, прощались неловко и виновато.
— Прощай, прощай, милый, посиди напоследок-то, може нужно чего? Вот цветики-то плохо нести,— зима, поморозишь. Поставил бы у меня до лета…
— Э‑э‑эх! Чаем бы угостил, да вишь, дело какое, уже неделю не пьём, щепотки нет. Кипяточку разве принесть…
А когда заревели на заре гудки, невесёлое это было утро,— шли понурившись, молчаливо, не бренча чайниками, не разговаривая весело. Многим в табельной табельщик кричал с усмешкой:
— Не туда попали‑с, не изволите ли оглобельки поворотить, ха, ха! Для вас место не припасено.
— Поцелуй пробой да ступай домой, с богом!..
— Как так?
— Очень даже просто. Бастовать умел, значит, хозяин не по вас, ищите другого.
— Сволочь!
— А это уж как вам будет угодно, барон фон-граф Лепёшкин. Коль благородного обращения не понимаешь ступай вон!
— Да жена, дети у меня.
— Поклонись жене, деток от меня поцелуй.
— Сука легавая, лизоблюд.
Но тут уже стражник-казак подходил, крутя ус.
— Ты что, человече, давно наказания не пробовал? Тут тебе не казарма лаяться. Ступай же до дому, а то!..
Прослышали, что печатный мастер, Владимир Иванович Решетов понимает положение, ставит на работу семейных. Его ловили на мосту. Когда старик шёл на фабрику, женщины его хватали за рукава, семейные рабочие, стыдясь попрошайничества, угрюмо и деловито говорили о положении. Решетов выслушивал их.
— Эх, ребята, ребята, что наделали! Сами теперь страдаете. Против рожна не попрёшь. Ладно, приходи завтра, хоть пока на чёрную, а там видно будет.
Потом у него мест не стало.
— Где, ***, разве на всех у меня места хватит. Уж и так лишку
Старик, отмахиваясь, торопливо семенил дальше.
Придя в себя, Чугунов почувствовал страшную пустоту в правой ноге. Двинул — тупая боль заживающей раны. Хотел повернуться — застонал. В глазах расплылись круги зелёные с жёлтым отливом. Койка ушла вглубь от жёлтой стены. Всё скрылось в серой мгле, остался лишь запах, тяжкий запах больницы. А по бокам захлопали станки с прыгающими, дырчатыми, серыми лентами.
Дарья,— жена Чугунова,— сунулась было в больницу с красненьким узелком, от которого пахло чесноковой колбасой и с краешка торчала булка.
— Куда, куда, тётка, видишь приёма нет, вот тут написано,— оговорил её Тарасыч,— старый больничный сторож.
— К мужу, я миленький, к мужу. Ногу ему размозжило. Слыхать, отрезали, так я…
— То‑то, к мужу. Много вас туг. Забота с вами… Самое наше последнее дело.
— А как он не помрет, а? Знаешь чай, Чугунов, подмастерье, с Жекарда.
— Ничего, авось
Опять прояснился у Чугунова ум.
Что то было?.. Да… Вчера на фабрике… Вчера‑ль? Может, раньше, кто их знает.
К концу дня Чугунов полез посмотреть: в третьем ряду станок недосеки давал… А потом тяжёлое колесо в ногу. А на Петра Сергеева позабыл простой из-за поломки записать. Пожалуй, взыщут, семейный человек, жаль. Ещё, ба‑тюш‑ки, не выписал челноков, как же теперь? Простой залу, как же быть?
И опять плывет стол, вздрагивая и качаясь, из-за челноков простой, простой. Простой всего зала. Убытки.
— Бредит, до ночи не доживёт… гангрена. Уж разложение вошло в полость живота, видите, чёрная полоса,— говорил доктор старушке-фельдшерице.
— Очнётся, дайте этого.
Доктор наклонился и пробежал карандашом по листочку.
Потом:
— «Во имя отца и сына и святого духа, причащается святых тайн раб божий Семён».
Ложечка стукнула о зубы и вино растеклось по щеке. Рыженький поп пропел что-то быстро-быстро, торопясь причастить неважного человека, повонял кадилом, ткнул в холодные губы крестом и ушёл.
Через час Чугунов, очнувшись, бормотал.
— Как же… челноки-то?.. выписать… жена…
Вытянулся, раскрыл широко рот и, глотая посиневшими губами воздух, умер.
На следующий день жена пришла в час. Подмышкой был красный свёрток, пахнувший чесноковой колбасой.
— Ну, как, дедушка, радостно встретила она знакомого старика. Колбаски, вот, ему принесла, яичек сварила всмятку. Можно теперь?
— Не надо теперь ему. Помер он, выходит,— отворотился старичок.— Вишь, ты, какое дело. Не убивайся больно-то, золотко ты моё, все помрем, потому кому какая планида положена.
Он поднял упавший узелочек.
Целый месяц вдова ходила, плакалась, просила. Прохарчилась, продала всё, что было.
Отвечали: сам виноват, не попадайся и пенсии не дали. И потом уже из милости 9‑летнего сынишку приняли в подвал щипать свалявшийся хлопок.
О войнах жители 156 казармы слыхали только от Топоркова Ефима, тихого и чудаковатого человека на деревянной ноге, что чинил на всю казарму обувь и жил на хлебах у жены-ткачихи.
— Война — это такая, братцы мои, вещь, которая спроста не случится,— рассказывал Топорков.— Если, скажем, один царь другому на каком-нибудь банкете раза по шее даст или из-за земли поссорятся,— вот и вышла война. Был у нас в отряде Рыбаренко — хохол, говаривал: «Пановья дерутся, а у хлопцев чубья трещат». И как, братцы мои, трещат чубья эти самые! Что чубьям,— головам нет числа, ровно с одуванчика цветка ветер семена сдунет — столько солдатских головушек за день слетит.
Шли мы, помню, с отрядом. Про японца, значит, был разговор. Шапками закидаем, заплюём! Ну, шли весело, только как стали попадаться нам на встречу возы, а на них раненые, как дрова накладены; кто стонет, кто охает, кто криком кричит. Ну, тут мы и познали, что и япошка — не ложка, за голенище не сунешь.
Помню, отслужил нам поп молебен и повели нас в дело. Как крикнет ротный:
— Вперёд, ребята!
Мы:
— Ур‑а‑а‑а!
И порубили мы японцев этих самых видимо-невидимо. Тут я и ногу потерял и отличие получил от начальства — крест георгиевский. Собственной моей рукой четверых зарубил. Будь теперь война — ещё бы послужил отечеству.
— Куда ты годен, кавалер, из-под пушек гонять лягушек?
— Я-то? Защищая отечество, ногу потерял, а ты на заду мозоли натирал.
Тут георгиевский кавалер обидчиво ковылял в каморку.
Но бывало напивался Топорков и тогда шли от него другие рассказы.
— Как подумаю я, братцы, страшно станет! Перед глазами явственно японец стоит, ну живой, и глаза косые со слезой смотрят «помилуй, дескать». А я колол в живот прямо пикой, как в подушку. Помню, ещё пику он ухватил руками, выдернуть сам из себя хотел. Как, думаю, за что я его убил? Что он мне худого сделал? А? Дома ждёт жена своего ходю, может и дети малые, как у меня, пищат, а отец не придёт. За другую просватала его пика, за мать сыру-землю. И другой так, третий, все… Как живые… Проклятые хозяева наши, толстопузые, жирно едят, мягко спят, бабами нашими пользуются, а мы из-за них кровь льём!! Из-за чего я ногу потерял? Нет, ты постой, кого я защищать пошел? Коли у меня всё имение — сапог да поленья? Родину? — плюнуть мне на Родину, да растереть, коль я на весь век, может, нечеловеком стал…
Иногда Топорков, работая шилом, тихонько пел солдатские песни:
И пел так жалостно, что жена бросала работу, а
Непрошенная, нежданная, нелюбимая, нежеланная пришла война с немцами.
Казарма провожала лобовых:
Стой, машина, стой, вагон, Золоты колеса! Сидит Ваня на диване Курит папиросу! Э‑эх!
Каталась из конца в конец в тёмных коридорах удалая песня. Билась о стены, неслась, прячась в тёмных, паутинных углах:
Вышел месяц из тумана, Вынул ножик из кармана. Девок резать, баб душить: Всё равно на фронт
Но никто не обижался. Лобовые гуляли. Разве можно запрещать, ведь последний денёк и погулять не грех!
Песня лилась и ломалась с посвистом и дробью под писки гармоники. Иногда плескалось разбитое стекло, иногда орали:
— Кто я? Мазурик? Мазурик? Это вот видел?..
— У меня свой, покрепче, на нюхни!..
— Ты что, за воротки хватать, за воротки? Хрясь, хрясь!
Тогда взрослые выползали из каморок и уговаривали:
— Брось, брось, Вася, успокойся. Брось.
А он:
— Что,— за воротки хватать? Пустите меня, пустите, я ему башку оторву.
Лобовые гуляли…
…Утром, к зелёному хозяйскому дому подкатил лихач. В полдень знали, что приехала Морозиха и сам. Потом прошёл слух, что Морозиха ездила к губернаторше. К чему бы?
— Душенька, какая симпатичная эта Морозова, честное слово. Знаешь, заехала утром ко мне. Про неё говорят — староверка, строгая. Нисколечко,— наоборот, такая приятная, интеллигентная! — так рассказывала хорошенькая губернаторша мужу вечером.
— И, знаешь, предложила организовать общество вспомоществования раненым воинам. Как это хорошо — помочь солдатикам! Корпию щипать не годится,— вата есть. А вот рубашки шить — ах, как это мило, честное слово. Я буду председательницей, знаешь, в коричневом платье, с красным крестом, ко мне идёт коричневое. Её, Варвару-то Алексеевну, выберем почётным членом… Да… А, знаешь, у меня к тебе просьба: дай нам в секретари этого Филимончика, он душка такой. Зачем его держать в канцелярии? Дашь, ведь? Ты у меня дуся, да…
Дамы кромсали куски бязи. Шили рубашки, годные разве только на покойника. Ставили благотворительные вечера, сборы которых проедали на шоколаде.
Секретарь-Филимончик — писал протоколы, а старушка-ткачиха, Елена Михайловна, получила от сына письмо:
— Ещё, мамаша, слёзно прошу тебя вышли хоть сухариков, хоть чёрных — есть нам нечего. Отощали. По колен в воде мёрзлой стоим, от этого есть ещё пуще охота.
Елена Михайловна продала часы мужа покойного с надписью на крышке: «Петру Чижову от товарищей в 25‑летний юбилей» и отослала посылку сыну на далёкий фронт.
Сырость и мгла, холод и снег. Жёлтая коробка с решётками сквозь кисею тяжёлого, мокрого снега. С Волги льётся молоко тумана. Тихо и жутко. Лишь протрусит по шоссе невидимый извозчик, да в Затверечье трещит сторож.
— Стой, кто идёт?
— Губернатора канцелярии чиновник!..—
Сырость и мгла, холод и по известняку одинокие шаги.
— Ча‑со‑вой!
— Здесь.
За тюремной стеной тревожно. Приехал чиновник. Привёз приказ:
— «Перевести всех политических в Санкт-Петербург срочно. Секретно».
Часовым:
— «При малейшей попытке к побегу после третьего окрика стрелять».
Администрации:
— «Усилить охрану, дать тройной конвой провожаемым в военное время»…
А на заводских слободах набухали и зрели новые семена. Кто-то проносил листовки на папиросной бумаге. Их читали взасос. Кто-то утрами обвешивал столбы воззваниями о рабочей и крестьянской правде. Утрами перед сменой стражники обходили заборы и скребли их шашками.
Рабочие мимоходом бросали едко:
— Что, перед праздником убираетесь что ли, чистоту наводите?
— Ну, и на нашей улице будет праздник, и мы чистоту наведём, будьте спокойны!
— Трёте? Ну, трите, трите,— ваше дело.
— Бог помощь, сосед Пахомыч, тереть тебе, не вытереть. Шашку, служивый, притупишь!
Стражники прятали голову под хвост и угодливо улыбались.
Директор ткацкой, Петр Трофимыч Марков, выкинувший после 1905 года побольше тысячи с фабрики, ходил на фабрику с лакеем-татарином. А сзади ковылял хроменький человек в котелке.
— Сыщик,— говорили про того.— Охранять, значит, поставлен, на случай нападения. Нынче народ, значит, лихой!..
Много было переговорено, перетолковано, но когда в неурочный час протоиерейский бас гудка на Каулинской потряс влажный и весенний воздух, многие оглянулись с недоумением.
— Что это? Не пожар ли уж?
Но гудок выл как-то особенно радостно с переливами, то затихая, то усиливаясь, то захлёбываясь в собственном голосе.
Казалось, что кто-то тёмный повалил другого, зажал ему ладонью рот, но тот, отбиваясь сквозь ладонь, звал людей к чему-то. К чему?
И все поняли, что началось.
Какой-то мальчишка, бегая из зала в зал, кричал:
— Дяденька, кончай работу! Каулинские встали… Сюда идут, сам видел!..
— Свободу теперь, значит, заберём. Свободные мы будем: хозяина побоку, купца взашей, сами себе голова!..
— Ребята, прядильная встала, на улицу давай!
А когда народ бежал к воротам,— стражники жались к стенам. Один уже нацепил красную тряпочку.
— Ишь, фараоны чортовы, что лыбите? Вот и на нашей улице вышел праздник!..
Но зла на гонителей не было и все бежали мимо их.
А через окно конторы директор Марков с лакеем-татарином Абрашкой бежал с фабрики. Чуяла кошка, чье мясо с’ела. Помнил старичишка, как выкидывал с фабрики после пятого года правого и виноватого.
Встала фабрика. Погас шум. Только, сотрясаясь щуплыми частями, орал и плакал, как неразумный ребёнок, покинутый матерью, оставленный станок. Скоро и он уснул. Встала — сердце фабрики — паровая.
Вечером обыватель, заставив дверь комодами и гардеробами, опасливо выглядывал из окошка на улицу. Но ничего не было. Тихо и пустынно.
Только за Волгой тревожно и красно горели тюрьма и полицейский участок. Красное зарево, огромное с чёрной каёмкой, колыхалось, как призывное знамя. Улицы были тихи и лишь изредка топал по промёрзшему тротуару патруль,— пять человек. Неумело, к низу болтались у них за плечами винтовки. Рабочий охранял порядок.
Купечество торопливо прятало золото в лампы и цветочные горшки и обсуждало новости дня.
— Тюрьму сожгли… Мазуриков по городу распустили. Сколько их теперь по улицам бегает… Губернатора убили… Офицера труп который день на рынке валяется.
— Недаром, говорят, на соборе крест покосился и «богородица обрадованная» слезами точит. Скорбит матушка-заступница…
Утром водили мучителя Маркова с флагом, возили на тачке мастера ситцевой, братались с солдатами, пели весело:
— «Смело, товарищи, в ногу, Духом окрепнем в борьбе».
В сером здании приюта заседал первый фабком. Бородачи-рабочие слушали и решали вопросы жизни большой фабрики. Они курили цыгарки, держа их жёлтыми пальцами, слушали и говорили. Когда вертлявый оратель чересчур рассыпался о социализме, революции, поддержке и доверии временному правительству и других вещах, ему деловито замечали:
— Мы не шутки шутим, а дело делаем. Коли хочешь говорить, говори дело. А то, заткнись,— недосуг мудрости твоей слушать.
— Да я, товарищи, свобода слова…
— Брось! Недосуг трещотку слушать,— говори другим, если приспичило…
И председатель т. Шишмарев, электрик, нетерпеливо стучал о графин.
— На повестке дня вопросы следующие… Ну, да по простому говоря,— удрали мастера, сбежали то-есть, как работать будем?
— Что,— сбежали? Заставим, коль неохота.
— А то пойдут?..
— Пойдут. Небось Ваньке Морозову работали, ну и нам поработают…
Когда поздно ночью в фабкоме гасили огни, депутаты устало разбредались по казармам. Головы их трещали от непривычного труда. Один говорил другому:
— А знаешь, ребятишки-то сегодня в школе что сделали? На счётах одного мальчишку катали. Ну прямо, как мы, чудные, право, ребята. Мой-то пришёл, рассказал, я, веришь ли, со смеху чуть не помер, право…
— И у Морозихи на портретах глаз проткнули. Маленькие, от горшка два вершка, а понимают…
На завтра, когда шли на работу, заборы были пегие от листков.
— Кадеты? Четвёртый номер? С этими не по пути. Они кругом обернут, да на старо место вывезут. Второй номер — эти больше о кулаках деревенских.
— Ну, врёшь, они за свободу для всех, и для рабочего и для крестьянина и для барина, и для купца и хозяина.
— Что-ж, свободу-то, её, с хлебом есть станешь? Она, как нагайкой в пятом году, так нажгла, досель чешется. Вот этот правильный номер — большевицкий. Коль хочешь хлеба есть, голосуй за номер шесть.
— А ты почем знаешь? Мало бы что написали, бумага всё стерпит…
Так рассуждали. До ночи заседал фабком, разрабатывая правила внутреннего распорядка и звонко цокали по льду шаги патрулей. Редко раздавался окрик: стой, кто идёт? Ночью ходить не дозволено, ступай спать. И опять звенят одинокие шаги.
Когда солнце третий раз встало на свободной фабрике, на заборах висели написанные на ремингтоне правила внутреннего распорядка и подписано: «Общезаводской комитет товарищей тверской мануфактуры».
Пробегая торопливо, какой-то в бобровом пальто заметил:
— Насажали мужиков, писать, как следует не умеют: «ма-ну-каф-ту-ры».
— А вы, господин, молчите! Какой знающий нашелся! Не для тебя писано. Проходи себе,— замечает какой-то рабочий.
И он пошёл, глубоко воткнув голову в плечи, торопливым сторожким шагом.
Отправляли лучших на фронт, провожали до станции, усаживали в телятники. Отдавали последние сухари и дорогой, настоящий белый сахар.
Уезжающие весело пели, а провожающие женщины плакали. До смерти не забыть, как одна старуха, упорно ковылявшая за провожатыми, что-то везла на санках. Когда все сели в вагон, она робко открыла дерюжку и подала мятый медный самоварчик ребятам.
— На‑те милые, возьмите, голубчики! Я‑то уж в гроб гляжу, не нужен мне самовар‑то, а коли занадобится, в чайник кипяточку заварю. А вам пригодится, будет холодно — побалуетесь, кишёчки полоскаете. Возьмите, не обидьте старуху. Сколько лет берегла… муж мой покойник подарил, на муку не сменяла… А это чайку четверточку, довоенный, перловский, возьмите, служивенькие от старухи!
Ведь, пожалуй, этот самый, старухин медный самовар, мятый, с зелёными подтёками мог бы занять почётное место в Музее Революции.
Тронулся поезд. Бранчливо перекликнулись буфера и далеко уплыли платформа, старуха с салазками, серьёзные провожающие лица.
Так проводила Пролетарка лучших своих сыновей разбивать огненное кольцо белогвардейщины.
Ели по хлебным карточкам воробьиную долю, работали с синью под глазами на усталых землистых лицах. Только сон был не ограничен синими и серыми карточками, напечатанными на бумаге из под конфет. Некоторые директоры, механики саботировали, не ходили на фабрики, паяли, зажигали лампы, чинили примусы и жили в вечном страхе перед людьми в кожанках и с портфелями. А вечером, оглядевшись, рассказывали сальные анекдоты про евреев и подбирали к буквам РСФСР названия: — «распустили солдат-фронтовиков, собрали разбойников», «русский сахар фунт — сто рублей».
Но сахар стал дорожать и стоил тысячу.
Мещанство и отставное купечество сосали политуру и денатурат и пели частушки:
Пароход идёт С двумя парами. Будем рыбу кормить Комиссарами.
Многие уезжали в хлебородную губернию и возвращались обобвшивейшими и голодными.
А большая фабрика работала вяло, как больной, после сыпняка или испанки.
— Эй, кто тут есть крещёный? Здоровеньки будете?
— Не веруем…— повернулся со спины мой товарищ.
Кто-то к нам подходил из сырой летней тьмы, нестойко хлюпая плохо связанными гонками.
— Рано ещё… Молод, состаришься — уверуешь… Да‑а‑а. Мир компании. За огоньком вот,— не прогоните? А может старичку и папиросочка найдётся?..
— Не курим мы.
— Не курите? Эхе‑хе‑хе, ребята вы, ребята, желторотые щенята… Не курите? И все вы такие-то — не курите, не пьёте, по бабам не стреляете, девок не гоняете. Себя не тешить с молоду — старость вспомянуть нечем. Все, все, как рожь в овсе, семя хорошее, а всё-равно лошадь с’ест. Жизнь-то она богом на то и отпущена, чтобы себе жить — не тужить, родителей тешить. Она, жизнь-то, короткая и в писании сказано: «не согрешишь — не покаешься, не покаешься — иже спасён не будешь».
Говорящий выхватил из грудка головню, раздул её. Тлеющийся свет озарил морщинистое лицо с козлячьей бородкой и шрамом на левой щеке. Голос у старика был мягкий, гладкий, речь плыла плавно, глубокой речкой,— складная, густо посолённая прибауткой и басенкой.
— Эй, молодец, ты чего звёзды считаешь? Всё-равно всех не счесть. Али уснул? Гляди-ка, рыбешка-то — тово, и гляди — лесу оборвёт, эва, как водит.
Я поднялся и тихонько пошёл по гонке, где у конца торчали наши удочки. С одной из них я снял жирного ерша, колючего и сопливого.
— А ты плюнь на наживку-то, обязательно плюнь, рыба завсегда берёт охотнее, когда плюнешь! — посоветовал из темноты мягкий стариков голос.
Река ленивая и полная шагала вниз, шепча струйкой и подгрызая берег. В Рябееве пропели петухи и вправо за лесистым крутояром рождался день. Вернувшись к костру я застал разговор:
— Что это плывёт, Борька, как думаешь?
— И к чему бы, в примеру, плыть? Не иначе — мальчишки поганцы солому зажгли да вниз пустили, озорничают. А раньше… А мало ль, что тут раньше бывало! Эх, отошли денёчки, померли люди. Богатыри-люди, не в пример нынешним…
Старик помолчал,— видно горящая солома зажгла на его мозгах многолетнюю пыль…
— Нет, что я теперь — последний человек, паразит, как нынешние товарищи говорят. А раньше может я первым человеком был. И по этим местам, почитай, от самой Залогинской фабрики и по самую Поповку. И на фабрике управляющий, Иван Иванович, мне первый дружок. И Никулин сам, да кого ни возьми. Куманёк мне, Никулин-то, я дочку его крестил. Да, стало быть, кум, потому я и у хозяина, Ивана Абрамова, а, допрежь того, Арсенья Абрамова, был самый, что ни есть, наипервейший охотник, да и вообще…—
— Вот сейчас солома-то плывёт, а раньше-то здесь лодочки-моторки хаживали. Вот плывёт, эдак, горит костёр костром, мне и вспомнилось, что и светляков в «Иванов день» на лугу лодок этих ходило, плавало. И на каждой-то лодочке по купцу, по именитому, со приказчиком, а всех-то лучше, да больше лодка Морозова — «Новинка». Вот люди тогда были, так люди, а теперешние — что? Тараканы от них дохнут. Хоть, к примеру, вот, скажем, Арсений был, что захочет — подавай, хоть ты тресни, а подашь — озолотит. Вот, к примеру, сказать,— слабый он был к бабам. Полюбилась ему дьячкова дочка. Эн из той церкви, что вон за той горушечкой притулилась. Да, ну и не то, чтобы она из себя казиста была, а так. Ну он к ней и
— Предоставь,— говорит,— мне её, Ермилыч, добра не пожалею, озолочу!..
— Ну,— говорю,— зачем такие слова говорить.
— Не надо мне,— говорит,— троих. Хочу Ольгушку (это её так, Ольгой, выходит, звали, дьячкову дочку).
— Я, конечно дело, пошёл к старшине, кум он мне был, и жениха-то её марш в солдаты, вне очередь. Девка, конечно, убивалась, а парня забрили-таки. Одинокая девка, что в поле горох, да репка. Кто ни пойдёт — щипнёт. Однако, не сдалась. Я ей, дуре, добра желаючи, в шелке, в бархате ходить обещал, а она мне в ту пору всю рожу поцарапала. А, ты так? — думаю себе, ну, ладно! Снарядил я коня, да вечером, как она по-воду шла, настиг, да на лошадь, да и в Поповку. Ну, нашли вёдра, думали утонула девка по жениху горюючи. Но дошли всё же вестишки, что живёт она в Поповке, у Морозова. Дьячёк жалобу в консисторию понёс. Однако, известно,— человек ежели богатый, тряхнёт, да мошной брякнет и будет по-твоему. Золотым-то молотом не диво и железные ворота пробить. Пошёл,
— С сильным не борись, с богатым не судись! И ушёл дьячёк не солоно похлебав.
В эту пору пришла в волость бумага на предмет розыска беглого рядового — Павла Кучерова. Кряду же и завод Морозова — кирпичный. Не этот, не Рябеевский, а выше — Синебрюховский, загорелся. А потом прошёл слух, что лихие люди лесом похаживают. Тут и у меня петух красный пропел. Проснулся — горю с четырёх концов. Выскочил в окно. Гляжу — Павел, он самый, да на меня. Умолил я его отпустить, а как обернулся он, я ему поленом по голове как дёрну, и покатились мы по земле. Я-то кое-как нож достал, а он вырвал, да как полыснёт мне по роже. И не быть бы мне живому, кабы люди не поспели. Его схватили. Связали. Уж и бил я его, и ногами, и по всякому, как валялся он связанный. Замертво в волость свезли. Всю мне рожу испортил, чорт. Ну и упекли его под суд. Видно, не бывать плешивому кудрявым. Ну, известно, мне Морозов дом-то лучше сгоревшего втрое поставил. А теперь хуже я пса. Прохода мне не дают. Я ли их дураков на работу не устраивал, э‑эх!..
Солнышко встало розовое, свежее. Старик поднялся, собрал удочку и, видя, что и мы поднялись, сказал:
— Вам куда? — Влево? Ну, тогда мне вправо. Счастливо оставаться.
И, согнувшись, пошёл он по траве, оставляя тёмные следы.
Заволжский день начинается рано, когда ещё ленивый зимний рассвет не
Дело его стариковское, сторожевское, нехитрое, да и не лёгкое — глаз нужен. А так себе, сиди себе да думай вволю. И подумать-то есть о чем, потому — жизнь прожита длинная и пёстрая, как одеяло из лоскутков.
— А что,— не попить ли нам чайку?
Скинет рукавицы на стол, и оботрёт рукавом пот со лба.
— Чайку? — чайку можно. Сегодня Василию Петрову очередь, я вчерась ходил.
И пока Василий Петров ходил с ведрушкой в холодилку за чаем, говорят о том, о сём. Из ящика выкладываются кружки, сахар, хлеб.
— Д‑а. Вот и чай идёт.
— Наливай, что‑ль!
Кто-то стучит в проходную дверь. Старик подымается и, шмурыгая сапогами, идёт отпирать. В дверь входит другой старик, бородастый и сгорбленный с добрыми глазами, хитро притаившимися среди морщин лица. Под мышкой у него зелёная книга.
— 3‑д‑р‑а‑ствуйте! Чай да сахар компании.
— Милости просим. Здравствуй дед Левон. Жив ещё?..
— А то помер! Тебя переживу, даром, что ты молодой. Я, брат, продукция довоенная, крепкая,— на износ веку ей не будет, а ты теперешняя… Самого-то нет?..
— Здесь, где ему быть. Вышел только куда-то.
Дядя Левон, старший рабочий с прудов. Частенько он заглядывает на подпись, материальную книгу.
— А что ты так на продукцию сердит теперешнюю? Чем не потрафили? — заводит один из молодых рабочих, смеясь глазами.
— А как же, ну скажи! Товар наш взять, где-ж ему довоенного угнаться. Ни форсу такого нет, ни лоску.
Дядя Левон лезет в пиджак, достаёт из папиросной коробки дома заготовленную папироску, спички, и пуская дымом продолжает.
— Калоши
— А за что его, лоск-то! Раз сдёрнешь, и нет его. Скажем, сошьют тебе рубаху лощёную да блестящую и пойдёшь ты в церковь. Но дорогой тебя дождь застанет и воротишься ты в чём? Хорошо это? Ну, а галоши. Это-то, точно… Всё сразу разве сделаешь, сразу и блохи не убьёшь, не только социализм построить.
— Со‑ци‑ализма! На что она мне. И без ей проживем. Как отцы и деды жили, не тужили и не плакали.
Тут сторож Крылов, доселе молчавший, встаёт, и, сверкая молодыми глазами, начинает:
— Не дело, Левон, говоришь. Раньше ты сколько работал. А?
— Ну, 9 часов.
— А ещё раньше?
— Ну, десять. А тебе что? Тогда к
— А у тебя память-то, право плохая! Помнишь, как 12‑то работали? Забыл? В голову ровно молотком кто тебя дует, а ты стой. А ещё чего? Булку-то в праздник только и видал. А дети почему шли кривоногие и брюхатые? А ещё скажи на милость, почему молодые на стариков походили? Это с хорошей жизни, что ли? Аль забыл, как в пятом году и пораньше с флагами ходил, песни пел? Наша теперь фабрика, сами себе хозяева!..
— Да, фабрика-то наша, а гудки чужие. Не наши, стало быть, гудки.
— А чьи-ж?..
— А, да что ты пристал: — чьи-ж, чьи-ж! Подь ты в болото. Оно, конечно, облегчение вышло: ребята наши в школах.
Дядя Левон опять лезет в карман.
— Ишь, ты «Сафо» куришь, а говоришь! — проезжается кто-то относительно коробки.
— Сафо, которое из корешков фабрики «Дядя Левон и компания».
Дядя Левон чиркает спичку,— головка ломается.
— Ишь, и спички тоже вот. Шведские, а головки советские,— пять минут вонь, а потом огонь. Продукция с качеством.
В это время проходит мастер. Дядя Левон берёт шапку и уходит.
— Качай вторую пару. Сейчас в отбельную берут.
Поднимаются из-за стола, стряхивают крошки и идут. Мягкий шум ремня переходит в урчание: — перевели с холостого шкива.
А старик Крылов снова уселся на скамеечку и уложив голову на руки смотрит вперёд.
— Да‑а — говорит он, и опять затихает.