# Товарищ Цзян Цин

Роксана Уитке

Перевод с английского

Roxane Witke. Comrade Chiang Ch’ing. Little, Brown and Company Boston — Toronto 1977.

Предисловие и общая редакция В. А. Андреева

## Предисловие

Книга профессора истории Нью-Йоркского университета Роксаны Уитке «Товарищ Цзян Цин» написана после поездки автора в Китай в августе 1972 года. Изучая вопрос о роли женщин в современном Китае, Уитке встречалась со многими деятельницами женского движения в КНР. Однако основное содержание книги составляют беседы автора с Цзян Цин, женой Мао Цзэдуна, находившейся в то время в зените славы (она была членом Политбюро ЦК КПК и признанным лидером «культурной революции»).

Подражая Мао Цзэдуну, который в 30‑е годы поведал свою биографию американскому писателю Эдгару Сноу, Цзян Цин тоже «раскрыла свою душу» американской собеседнице. Это было явное желание рассказать о себе миру, сделать ход в преддверии той политической борьбы за власть, которая развернулась в Пекине впоследствии, особенно после смерти Мао.

Книга Уитке интересна прежде всего тем, что в ней Цзян Цин, спутница Мао Цзэдуна с 1937 года и участница многих событий китайской истории на протяжении четырёх десятилетий, даёт им свою оценку, проливает определённый свет на нравы представителей китайской правящей верхушки, отмечая безжалостность, коварство и непредсказуемость поступков этих людей. Сама Цзян Цин, разумеется, всецело принадлежала к этому миру. Как пишет Уитке, Цзян Цин познала один из важнейших уроков жизни: «Единственный путь, который позволяет не быть пешкой в чужих руках,— это обрести власть».

Как известно, Цзян Цин и её сторонники («банда четырёх») проиграли в этой борьбе: с приходом к власти Хуа Гофэна в качестве преемника председателя КПК они были арестованы. 3‑й пленум ЦК КПК десятого созыва в июле 1977 года «навсегда исключил» их из партии и снял «со всех постов внутри и вне партии». О Цзян Цин в решении пленума говорится, что она «изменница», «в 1935 году в Шанхае была арестована шпионской организацией гоминьдана, завербована и освобождена. С тех пор Цзян Цин служила гоминьдану. В 1937 году, скрыв своё помещичье происхождение и контрреволюционную биографию предательницы, она пробралась в партию». Новым руководством КНР была организована в масштабе всей страны кампания против Цзян Цин и её приверженцев.

Много внимания уделено в книге вопросам культуры, искусства, литературы, истории. Ко времени визита Уитке Цзян Цин считалась главной проводницей идей Мао в создании «надстройки». Автор показывает, что в области культуры и искусства резкие повороты и шатания, волюнтаризм и произвол характерны для современного Китая не меньше, чем в области политической жизни. Претензии Цзян Цин на политическое лидерство, особенно в предвидении близкой смерти Мао, нашли отражение в волюнтаристском отношении к китайской истории, в искусственном преувеличении роли императриц независимо от их действительного значения в историческом развитии страны.

В своих интервью Цзян Цин допускает недружественные высказывания по адресу Советского Союза, заявляя, будто СССР «не оказал большой помощи» китайской революции, в трудный для КНР период пытался навязать Пекину свою волю, «добивался от китайцев выплаты долгов».

В целом книга Уитке даёт разностороннюю картину тех сложных процессов, которые происходили в Китае в последние сорок лет и многие из которых происходят до сих пор.

В целях информации издательство «Прогресс» направляет читателям в двух выпусках полный перевод книги Роксаны Уитке «Товарищ Цзян Цин».

В. А. Андреев

## Выражение признательности

Я хочу поблагодарить Фонд Джонсона (город Расин, штат Висконсин), Объединённый комитет по сокращённому Китаю Исследовательского совета социальных наук и Американского совета научных обществ, а также Национальный фонд гуманитарных наук за то время, которое они уделили мне, щедро оказывая помощь. Замечательную атмосферу научного сотрудничества создавал в течение двух лет Центр по изучению Восточной Азии при Гарвардском университете. С пониманием относились к нуждам моей исследовательной работы Станфордский университет и университет штата Нью-Йорк в Бингемтоне. Среди друзей и коллег, которым я более всего обязана за то, что они воодушевляли меня и критически оценивали мою работу,— Ларнед Брэдфорд, Джон Фэйрбэнк, Ся Цзиань, Майкл Ипсон, Дональд Келлп, Дональд Клейн, Джон Льюис, Эндрю Натан, Джон Сервис, Эзра Вогель и Фредерик Уэйкмэн-младший. Особая похвала — моей маленькой дочери, которая всегда интересовалась, когда же Цзян Цин выйдет к обеду.

Роксана Уитке

Январь 1977 года

## Хронология


 | Общая | Цзян Цин
1900 | Боксёрское [ихэтуаньское] восстание и интервенция восьми держав с целью освободить посольский квартал в Пекине, осаждённый повстанцами | 
1911 | Революция 1911 года против маньчжурской династии. Создание республики | 
1914 |  | Март. Родилась в Чжучэне (провинция Шаньдун)
1916 | Начало эпохи милитаристов, продолжавшейся 12 лет | 
1919 | «Движение 4 мая» | 
1921 | Основание Коммунистической партии Китая (КПК) | 
1925 | 30 мая. Британская полиция стреляет в студентов, вышедших на демонстрацию в поддержку китайских рабочих | 
1926 | Чан Кайши становится во главе националистических вооружённых сил в Северном походе, продолжавшемся до 1928 года | 
1927 | Гоминьдан (ГМД) проводит чистку своей партии и идёт на разрыв с КПК после четырёх лет сотрудничества | Переезжает с матерью в Тяньцзинь
1928 | Мао Цзэдун начинает партизанское движение в Юго-Восточном Китае | 
1929 |  | Переезжает с матерью из Тяньцзиня в Цзинань. Принята в Шаньдунский провинциальный экспериментальный художественный театр
1931 | 18 сентября. Мукденский инцидент: вторжение Японии на Северо-Восток | Едет в Циндио, становится студенткой университета и странствующей актрисой. Вступает в Лигу левых театральных деятелей и в Лигу левых писателей
1932 | 28 января. Японцы наступают на Шанхай. | Вступает в Антиимпериалистическую лигу
 | 12 декабря. СССР устанавливает отношения с нанкинским (гоминьдановским) правительством | 
1933 |  | Февраль. Вступает в КПК в Циндао. Летом отплывает в Шанхай
1934 | Октябрь. Начинается Великий поход Красной армии, закончившийся год спустя на Северо-Западе | Выступает в Шанхайской труппе труда и учёбы. Преподаёт в вечерней рабочей школе и ищет связи с подпольной организацией КПК о Шанхае. Схвачена и заключена в тюрьму гоминьданом
1935 | В Обращении КПК от 1 августа предлагается политика единого фронта с ГМД; последний не принимает это предложение. | Февраль. Выпущена из тюрьмы; возобновляет актёрскую работу. Вступает в Ассоциацию национального спасения
 | Август. Совещание в Цзуньи утверждает Мао первым среди равных в КПК. | 
 | Студенческое «движение 9 декабря», вспыхнувшее в Пекинском университете, распространяется по всей стране | 
1936 | Сианьский инцидент: Чан Кайши арестован и соглашается на единый фронт с КПК | Под именем Лань Пин ещё два года занята актёрской работой в фильмах левого направления.
 | Июль. Уезжает из Шанхая (вскоре осаждённого)
1937 | 13 августа. Японским вторжением в Шанхай начинается тотальная японо-китайская война | Август. Попадает в Яньань; принята в партийную школу и Школу и Академию искусств имени Лу Синя; в течение шести месяцев проходит военную подготовку
1938 |  | Выступает на сцене и преподаёт в Академии искусств имени Лу Синя. Начинает совместную жизнь с Мао
1939 |  | Шестимесячная деловая поездка в Наньнивань. В течение следующих восьми лет она главным образом подруга и секретарь Мао
1942 |  | Май. Участвует в совещании по вопросам литературы и искусства в Яньани, на котором Мао устанавливает для всех нормы пролетарской культуры
1942—1944 | Кампания по упорядочению стиля: перестройка революционных институтов Яньани на основе идей Мао | 
1945 | Август. Капитуляция Японии | 
1946 | Весна. Провал примиренческой миссии Маршалла. Возобновление гражданской войны между ГМД и КПК | 
1947 | 13 марта. Под командованием Мао начинается северо-западная операция, продолжавшаяся до 12 июня 1949 года | Служит политическим инструктором во время северо-западной операции
1949 | 1 октября. Основание Китайской Народной Республики (КНР). | Март. Послана в Москву и Ялту на лечение, возвратилась осенью. Стала членом Общества китайско-советской дружбы
 | Националисты во главе с Чан Кайши отступают на Тайвань. | 
 | Мао находится с визитом в СССР (16 декабря 1949 года — 1 марта 1950 года) | 
1950 | Начало корейской войны (закончилась в 1953 году). Продолжение аграрных реформ; начало реформы брака | Весна. Участвует инкогнито в проведении аграрной реформы в Восточном Китае.
 | Назначена руководителем сектора кинематографии отдела пропаганды. Выступает с осуждением фильма «Тайны Цинского двора».
 | Весна — лето. Возглавляет расследование дела У Сюня
1951 |  | Осень. Снова участвует инкогнито в проведении аграрной реформы, а также реформы брака в окрестностях Ухани. | Зима. Движение против трёх зол: коррупции, расточительства и бюрократизма | 
 | Вынуждена уйти с поста главы общего отдела ЦК партии. Снова становится секретарём Мао и остаётся им все 50‑е годы. |  | 
1952 |  | Вновь едет в Москву и остаётся там до осени 1953 года. В течение следующих шести лет большей частью прикована к постели
1954 | Февраль. Начало чистки Гао Гана и Жао Шуши; выступление Ху Фэна против КПК поддерживают другие писатели — выходцы из Шанхая | Организует обсуждение в марксистском духе романа «Сон в красном тереме»
1955 | Мао наносит ответный удар по Ху Фэну и диссидентам в литературе | 
1956 | Май. Мао выступает с заявлением «Пусть расцветают сто цветов» | Ещё не будучи излеченной китайскими врачами (диагноз её болезни — рак), опять, против своей воли, отправлена в Советский Союз
1957 | Январь. Чжоу Эньлай находится в поездке по Советскому Союзу и странам Азии. | Снова на родине
 | Февраль. Речь Мао «О правильном разрешении противоречий внутри народа», повторяющая лозунг «ста цветов» и рассчитанная на приглашение народа и партии к участию в критике. | 
 | Июнь. Начало кампании по упорядочению стиля, направленной против правых — тех, кто критиковал партию в период «ста цветов» | 
1958 | Весна. Начало «большого скачка». | 
 | Лето. Организация народных коммун. | 
 | Декабрь. Мао уходит с поста председателя КНР, уступая место Лю Шаоци, который назван его преемником | 
1959 | Июль. Пэн Дэхуай критикует Мао в Лушани, за что смещён с поста министра обороны и заменён Линь Бяо | Июль. Срочно прибывает в Лушань, затем выезжает с Мао в Ханчжоу и уже одна — в Шанхай. Восстанавливает свои физические силы и начинает изучать ещё не подвергшийся перестройке культурный мир Шанхая
1960 | Фактический конец китайско-советских дружественных отношений | 
1961 | ЦК признаёт, что план сельскохозяйственного производства на 1960 год, как его задумал Мао в своём «большом скачке», не выполнен | Занимается классовым анализом исполнительских видов искусства
1962 |  | Вместе с мэром Шанхая Кэ Цинши начинает наступление на феодальные и буржуазные проявления в искусстве и литературе. | Сентябрь. Доклад 10‑го пленума ЦК восьмого созыва, куда входит циркуляр от 16 мая, составленный Цзян Цин. В «духе 10‑го пленума» подтверждено, что основой культурной революции являются приоритет идеологии и классовая борьба | 
 | Весна. Составляет циркуляр от 16 мая |  | 
1963 | Начало кампании за социалистическое воспитание — за то, чтобы в течение трёх лет вести по всей стране классовую борьбу и учиться у Народно-освободительной армии Китая (НОАК) | Декабрь. На острове Хайнань занимается поисками музыкального сопровождения к опере «Женский красный батальон»
1964 |  | Июнь и июль. Фестиваль пекинской оперы. Выступает с первой публичной речью. Не предавая огласке свои действия, продолжает реформу оперы и балета, одновременно способствуя проведению других фестивалей искусств.
 | Октябрь. Появляется с Мао в день национального праздника и в другие торжественные дни.
 | Декабрь. Избрана депутатом Всекитайского собрания народных представителей
1965 | Началось наступление культурной революции | Организует критику пьесы У Ханя «Разжалование Хай Жуя», начатую от имени Яо Вэньюаня в ноябре
1966 | Февральские тезисы. Сопротивление Пэн Чжэня нападкам на У Ханя. | Февраль. Возглавляет в Шанхае совещание представителей вооружённых сил, посвящённое работе в литературе и искусстве. Назначена Линь Бяо советником в армии по делам культурной революции. | 18 мая. Пресловутая «контрреволюционная речь» Линь Бяо в Ханчжоу. | Составляет второй циркуляр от 16 мая, перечёркивающий февральские тезисы. | 13 июня. ЦК временно отменяет все занятия в высших учебных заведениях. | Становится секретарём Постоянного комитета Политбюро. | 1—12 августа. Удалены со своих постов Лю Шаоци и Дэн Сяопин. |  |  | Ноябрь. Назначена советником НОАК по культурной работе, благодаря чему полностью сосредоточила в своих руках цензорский контроль над искусством | Декабрь. Рабочим дано указание о проведении культурной революции на промышленных предприятиях | 
 | Создаётся группа по делам культурной революции при ЦК КПК во главе с Чэнь Бода; Цзян Цин и Чжан Чуньцяо — его заместители. |  | 18 июля. В посланном ей личном письме Мао выражены опасения насчёт Линь Бяо. | 8 августа. «Решение ЦК КПК из шестнадцати пунктов». |  |  |  |  | 
 | 20 июля. Возвращается в Пекин и обосновывается в Пекинском университете | 18 августа. Первым парадом хунвэйбинов на площади Тяньаньмэнь начинается «мобилизация масс». |  |  |  |  | 
1967 | Начало «январской бури» в Шанхае, сопровождаемой «анархистскими» тенденциями. Создание Шанхайской коммуны. | Январь. Назначена советником реорганизованной Группы по делам культурной революции в НОАК | Февраль. Начало «февральского регрессивного течения» — ревизионистской реакции на «январскую бурю». Постепенное создание ревкомов по всей стране. |  |  | Май. Возглавляет подгруппу по делам культурной революции, ответственную за контроль над литературой и искусством в стране. | Июль — август. Беспорядки в Ухани и наступление ультралевых. Нападки на НОАК. | 
 | Февраль и март. Контрнаступление левых, призывающих к «великим союзам». |  |  | После выступлений в течение почти года перед группами и на различных митингах председательствует на митинге в Пекине по случаю 25‑й годовщины выступлений Мао в Яньани. Публика бурно приветствует её. Это событие — зенит культа её личности | Сентябрь. Ультралевое течение подавлено, что ведёт к постепенному восстановлению порядка в течение февраля | 
 | Апрель. Суд над Ван Гуанмэй [женой Лю Шаоци] в Университете Цинхуа. |  |  |  |  | 
1968 | Февраль — июль. Вновь появляется правое, регрессивное течение. | 
 | Растёт число ревкомов, которые становятся к концу года новыми органами власти | 
1969 | Ⅸ съезд партии, на котором был принят новый Устав партии, где Линь Бяо назван «близким соратником и преемником товарища Мао Цзэдуна» | Апрель. Избрана в Политбюро. В течение двух последующих лет соперничает с Линь Бяо
1970 | Сентябрь. Борьба в Лушани против попытки Линь Бяо захватить власть | 
1971 | 12 сентября. По сообщениям. Линь Бяо гибнет в авиационной катастрофе над территорией Монголии | Зима. Среди тех, кто готовит общенациональную кампанию против Линь Бяо. Вплоть до конца 1974 года продолжает пересмотр революционных опер, балетов и музыкальных произведений, появившихся в 60‑х годах. Экранизирует некоторые из них
1972 | Февраль. Визитом президента Никсона возобновляются китайско-американские отношения. Опубликование шанхайского коммюнике. | Принимает президента и г-жу Никсон. | Лето. Развёртывание пропаганды против Линь Бяо | 12 августа. Встречается с автором этой книги.
 | 25—30 августа. Негласно продолжает в Кантоне беседы с автором этой книги
1973 | Январь. Предан осуждению фильм Антониони о Китае. |  | Осень. Объявление кампании против Конфуция как продолжения кампании против Линь Бяо | Сентябрь. Принимает Филадельфийский оркестр
1974 | Поношением шаньсийской оперы «Три визита в Таофэн» предпринимается попытка реабилитировать Лю Шаоци. | Январь. Празднование первого десятилетия образцового революционного театра, создание которого она одобрила | Весна. Выпад против «буржуазной музыки» в исполнении Филадельфийского оркестра в Пекине и Шанхае в сентябре 1973 года |  |  | Июль. Цзян Цин воздаётся хвала как «истолковательнице идей Мао Цзэдуна» за её достижения в создании надстройки. | Изменение отрицательного отношения к первому императору-легисту и к императрицам в китайской истории | Сентябрь. Принимает Имельду Маркос и привлекает внимание страны к бригаде в Сяоцзиньчжуане, где она пытается внедрить свои утопические идеи
1975 | Январь. На сессии Всекитайского собрания народных представителей Чжоу Эньлай излагает план модернизации экономики; Дэн Сяопин становится заместителем председателя ЦК |  |  | Март. Выступает с заявлением по внешней политике.
 | Сентябрь. Присутствует с Дэн Сяопином и Хуа Гофэном на совещании работников сельского хозяйства в образцовой Дачжайской бригаде
1976 | Январь. Смерть Чжоу Эньлая влечёт за собой политическую смерть Дэн Сяопина, который становится объектом новой, как говорят инспирированной Цзян Цин, кампании против правых. |  | 7 октября. Хуа Гофэн провозглашён преемником Мао на посту председателя партии и на его других военных и государственных постах | Октябрь. Арестована вместе с Ван Хунвэнем, Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюанем («банда четырёх»). Кампания в масштабе всей страны против них и их сторонников продолжается и в 1977 году
 | Апрель. Инцидент на площади Тяньаньмэнь. |  |  | 
 | Июль. Серия катастрофических землетрясений, главным образом в Северном Китае. |  |  | 
 | 9 сентября. Смерть Мао Цзэдуна |  |  | 

## Пролог

> Если хочешь получить знания, то участвуй в практике, изменяющей действительность. Если хочешь узнать вкус груши, то тебе нужно её изменить — пожевать её.

> Мао Цзэдун. Относительно практики.

Спустя месяц после смерти Мао Цзэдуна 9 сентября 1976 года его вдова Цзян Цин и три других высокопоставленных руководителя — Яо Вэньюань, Ван Хунвэнь и Чжан Чуньцяо, пришедших к власти благодаря защите принципов культурной революции Мао, были арестованы самозваными преемниками и заклеймены как враги партии и государства. В последующие недели улицы Пекина, Шанхая и других городов были наводнены миллионными массами, которые обвиняли эту «банду четырёх» в попытках убить Хуа Гофэна, преемника Мао на посту председателя партии, и узурпировать высшую партийную и государственную власть. В Шанхае демонстранты несли чучела Цзян Цин с петлёй палача на её шее и транспаранты с её именем, написанным иероглифами, похожими на кости. Говорят, в начале октября Хуа информировал Политбюро ЦК о том, что Цзян Цин пыталась усилить свою власть рядом неправомерных поступков, в том числе некими экстраординарными беседами с учёной-американкой, которые состоялись летом 1972 года и продолжались целую неделю. Её обвинили в том, что она использовала эти беседы, чтобы «утвердить свой культ», и выдала иностранке личные и партийные тайны. Весь следующий месяц в дацзыбао она изображалась в карикатурном виде, её поносили как «императрицу» и «предательницу». На некоторых плакатах были фотографии беседующих Цзян Цин и «учёной-американки» (моя то есть). То, что когда-то было её прерогативой, стало её наказанием.

Цзян Цин — четвёртая и последняя жена Мао Цзэдуна, некогда самого влиятельного и долговечного революционного вождя современного мира. Во время наших бесед и написания мною этой книги она была, несмотря на сдержанность китайского правительства в освещении её деятельности, самой могущественной женщиной в мире. В наших беседах она говорила о себе как о жене Мао Цзэдуна куда меньше чем о своей тридцатилетней борьбе за то, чтобы самой стать лидером. Даже во время и после культурной революции 60‑х годов, когда она находилась у руля политики, её положение было непрочным. Восстанавливая прошлое, она тонко, но отчётливо демонстрирует причины этой непрочности. В первое десятилетие этих 30 лет её, в общем, не замечали, во второе и третье она была связана своим положением жены революционного вождя в обществе, в основном патриархальном — пусть и в меньшей степени, чем раньше. И лишь к четвёртому десятилетию, когда Мао начал сдавать и стал скорее символом, чем действующим вождём, она быстро выдвинулась на первый план.

Она видела, что, хотя она и принадлежит к высшему эшелону власти, мир не признаёт её. С незапамятных времен любой талантливый мужчина в Китае стремился оставить своё имя в истории. А Цзян Цин — одна из очень немногих женщин в китайской истории, имевших такое же устремление. Эта книга — свидетельство её желания добиться признания истории, её попытки записать своё прошлое таким, каким его знает одна она, и остаться в памяти потомков благодаря своим убеждениям и свершениям.

Конечно, Цзян Цин сильно рисковала, ища такой личной известности. Добиваясь выхода книги о себе, она бросила вызов концепциям коммунистической эпохи. С конца 30‑х годов и до середины 40‑х, в период, когда китайские коммунисты, обосновавшиеся тогда на Северо-Западе (в Яньани), были молодыми и полными энтузиазма сельскими революционерами, малоизвестными или имевшими дурную репутацию, правящий гоминьдан (ГМД) стремился нейтрализовать их вызов, отказывая им в доступе к внешнему миру. Коммунисты обходили это затруднение, благоразумно поверяя версии своих жизнеописаний отдельным отчаянным журналистам, которым удавалось добраться до районов их пребывания. Была надежда, что иностранные гости (самым запомнившимся из них был Эдгар Сноу) представят миру за пределами Китая образы борющихся революционеров, которые вызвали бы симпатию к ним.

В середине столетия, с утверждением в Китае власти коммунистов, которые начали всеобщую перестройку страны и людей и вступили в официальные дипломатические сношения с иностранными державами, эпоха, когда составление биографий поручалось кому-то, кончилась. Хотя в Китае 70‑х годов в основном продолжала господствовать та же группа людей, что и в дни Яньани, они агрессивнее, чем когда-либо ранее, отстаивали маоистское положение о том, что историю творят массы. Вооружённые уверенностью, обретённой почти за четверть века правления, руководители приглашали тысячи иностранцев посетить Китай, ничуть не сомневаясь, что те будут поражены переменами и в положительном духе подробно расскажут остальному миру об освобождённых массах этой страны.

Настоящая китайская коммунистка, Цзян Цин вряд ли стала бы открыто оспаривать аксиому, что массы творят историю и что поэтому следовало бы писать о них. И всё же она не могла забыть, что, живя в тени Мао в Яньани, она упустила возможность сделать своё имя и свои дела известными за рубежом. Потому-то летом 1972 года, находясь на гребне волны вдохновлённой ею культурной революции, она воспользовалась случаем, чтобы убедить меня (мне было поручено давать сообщения лишь о женщинах Китая), а следовательно, и мир в том, что она в одиночку боролась за тo, чтобы стать одним из лидеров и соперничать с другими в борьбе за власть после смерти Мао.

В своих высказываниях ей часто приходилось бывать уклончивой. Её политический талант, подобно политическому таланту китайских правителей прошлого, дополняли артистические и литературные способности. На обороте одной художественной фотографии, которую она дала мне (с изображением пика Ханьян в хребте Лушань), она переписала то, что, скорее всего, было неопубликованным стихотворением Мао. (По стилю и содержанию оно схоже с другими его стихотворениями начала 60‑х годов.) Следуя традиции, когда в стихотворении формально говорится о природе, а фактически — о политике, он сравнивает её с чудесной горной вершиной, почти постоянно окутанной туманом, поднимающимся от реки («цзян» — из имени Цзян Цин — означает «река»); лишь изредка (и в этом, вероятно, заключается смысл её подарка) «её величество» освобождается от него.

### Ⅰ

«Давайте я вскрою себя перед вами»,— предложила Цзян Цин. И она начала именно «вскрывать» каждое событие своей жизни с волнующей прямотой и идеологической виртуозностью. Метафору «вскрытие», некую постоянную величину в её сознании и лейтмотив её рассказа, она позаимствовала у своего кумира Лу Синя, крупнейшего писателя-бунтаря ⅩⅩ века. Её «вскрытия», как и его, всегда были двоякими: «вскрытием» себя и «вскрытием» других. В более вольном переводе для масс это превратилось в самокритику и критику — каждодневную литанию революционной жизни.

«Вскрытия» Цзян Цин в наших интервью выявили избыток противоречий и конфликтов. Среди особо приметных были несоответствие между её внутренней незащищённостью и твёрдостью, с какой она представала перед публикой, парадокс её положения как постоянного противника в сообществе товарищей и беззаветное служение вере в конечную благотворность революции. Эмоциональную и идеологическую жизнь Цзян Цин пронизывала маоистская убеждённость в правоте положения Маркса, что диалектика есть «алгебра революции». С детства она взращена на конфликтах. Марксистская диалектика, которую она впитала в себя в юности, укрепила её своенравный и воинственный темперамент. Эти качества укрепились благодаря её опыту радикала-агитатора, выступающего против репрессивного правительства Чан Кайши. Выход замуж за «короля бандитов», обеспечивший ей положение в революционном авангарде, может быть, и удовлетворил бы её сердце и ум, но ход событий, особое понимание Мао Цзэдуном главного в жизни и её личные устремления решили дело иначе.

Итак, жизнь Цзян Цин, революция, а значит, и эта книга пронизаны противоречиями. Одни из них озадачивают, другие проливают свет истины. В повседневном языке марксизма, ставшего маоизмом, фигурируют главным образом конфликты эпического характера между классами (помещики против крестьян, капиталисты против рабочих, буржуазия против пролетариата), и большинство иностранцев, наблюдающих за Китаем, удовлетворяется такими грубыми противопоставлениями. Но революционное сознание отражается и в других, более обычных и легче постигаемых конфликтах. В их числе — трения среди руководителей, между руководителями и теми, кем руководят, между полами, среди поколений, между общественным и личным, между интеллектуальным либерализмом и политической ортодоксальностью, а также между «сильной» и «слабой» сторонами человеческой натуры. Хотя официальные высказывания Цзян Цин не выходили за пределы марксистских категорий, история её жизни показывает, что другие конфликты имели столь же большое значение и психологически более непосредственно затрагивали её.

В общем, жизнь, которую она описала, была одинокой и трудной, лишённой доверия и нежности, если не говорить о немногих семейных и товарищеских привязанностях. После того как воспитанные ею и Мао дети выросли, а Мао, весь уйдя в себя, целиком отдался своему безрассудному политическому курсу, что сопровождалось частыми его отъездами, она стала одинокой как никогда. В середине жизни она оказалась перед выбором — состариться в неизвестности или бороться за место в сообществе руководителей, где она могла бы удержаться благодаря своему уму. И вот в начале 60‑х годов она ринулась в культурную революцию. При этом она выработала собственный политический стиль — продуманно-диалектический и тактически-дружелюбный, но в основе своей агрессивный. Постепенно она усовершенствовала искусство добиваться абсолютной преданности от доверенных лиц и советников, которые в свою очередь координировали деятельность нижестоящих во всей политической системе. Но её удовлетворённость их преданностью всегда соседствовала с опасением предательства. Как и Мао, она могла без колебаний отказаться от товарищей или даже публично опозорить их, если от них больше не было политической пользы. В мире, где понятие «служить всему народу» выше понятия «служить отдельным людям», никакая дружба не мешала выносить суждения с «классовой позиции». В силу своих высоких политических критериев она вела речь о врагах (поистине «вскрывая их») гораздо чаще, чем о друзьях.

Ещё в 1934 году, будучи честолюбивой молодой киноактрисой, она испытывала противоречивые чувства к массам — уже тогда конечному субъекту и объекту всякого радикального политического призыва. Кинутся ли они к ней с цветами? Или убьют её? Или же так опозорят, что толкнут на самоубийство? Как я обнаружила, её личные навязчивые идеи почти всегда были привязаны к политике. Первый пример — длинная история преследования её (отчасти воображаемого, отчасти действительного) комиссаром от культуры Чжоу Яном и его фалангой, состоящей из талантливых людей, против которых она три десятилетия таила злобу, пока не обрела достаточной власти, чтобы уничтожить их. Личное желание мести в сочетании с политикой служения Мао заставили её требовать культурной революции, направленной против упрямой «ревизионистской» идеологии этих людей, которая кажется нам значительно более либеральной, чем её идеология и идеология Мао.

Она чувствовала постоянную неуверенность в том, что Мао поддержит её грандиозные проекты, особенно когда тот стал скорее удалившимся на покой философом, чем царствующим монархом. Тревога, которая красной нитью проходит через её рассказ,— это больше оправданная, чем параноидная реакция на запальчивость Мао. После развода с первой женой, простой крестьянкой, навязанной ему родителями, он женился и затем бросил свою вторую жену, интеллигентную женщину, родившую ему трёх сыновей; гоминьдан казнил её в отместку за его коммунистическую агитацию. Третью жену, помешавшуюся во время мучительного Великого похода, после её долгого пребывания в изгнании в Советском Союзе заточили в китайскую психиатрическую лечебницу. Намерения Мао в отношении двух своих ранее назначенных преемников, Лю Шаоци и Линь Бяо, неожиданно изменились, и он уничтожил обоих в расцвете их сил. Как могла Цзян Цин в качестве жены Мао или его политического помощника хоть в малейшей мере чувствовать себя прочно перед лицом таких действий?

### Ⅱ

Не прибегая к антропологическим изысканиям и не представив себе всю сложность обстановки, в которой действовала Цзян Цин, можно упустить из виду рациональное зерно её жизни. Такие легковесные ярлыки, как «радикал», «ультралевый» или даже «параноидный», скудно освещают грани её личности или революции, которой она вместе с миллионами других посвятила себя. Когда общество больше склонно разглагольствовать о том, что должно быть, чем показывать то, что есть, неизбежная задача воссоздания фактов нелегка.

Современный Китай движим влиянием традиций не меньше, чем энергией революции. В политической динамике главными везде являются отношения между руководителями и руководимыми. Философ Конфуций, проповедник этических и политических принципов, которых придерживались около 25 веков, сравнивал воздействие правителя на народ с давлением ветра на траву. Скрытой добродетелью и открытым действием, словом и делом правители показывают образцы для подражания своему народу, который подчиняется главным образом их моральной силе.

Не всегда, может быть, сознательно, но с самого начала своего движения коммунистические руководители придерживались такого же взгляда, а затем распространили его и в отношении всех слоев населения. «Руководящие товарищи» (как называют себя руководители высшего эшелона) служат образцом добродетели и деятельности для народа. Чтобы поощрить подобное же поведение в народе, отдельных лиц из масс вознаграждают за то, что те подчиняются моральной силе, исходящей из центра. В свою очередь самые достойные из масс выдвигаются как местные образцы для подражания. Процесс соревнования распространяется на основные области контроля — семью, школу и работу. Но во всей политической структуре политика, проводимая на низших уровнях, исходит сверху.

Кто же тогда правит и кто творит историю? Руководители, которые уже наверху, и те, что недавно вышли из масс, как подразумевается конфуцианской традицией? Или главным образом массы, как учил Маркс и как утверждают китайские коммунисты? Цзян Цин, как и режим, поборницей которого она стала, говорила и действовала в соответствии с обеими традициями. И она жила на обоих концах общественного спектра, хотя и не чувствовала себя уютно ни на одном из них.

То, что она была женщиной, ставило перед нею постоянную дилемму. Дитя масс, она отвергла свою семью, научилась с помощью актёрского искусства завоевывать людей на свою сторону и с боем пробилась к вершине революционной власги. Выход замуж за Мао, закрепивший достигнутое ею, казалось бы, поставил её во главе нового общества, в котором, как говорят, мужчины и женщины равны. Но в действительности она была вынуждена жить в тени великого человека, исключённая из совета вождей и отрезанная от масс, которые начинали переделывать историю. В середине своей жизни она освободилась из-под господства Председателя, использовав других сильных людей и театральное искусство, чтобы восстановить связи с массами. Лишь они обеспечивали ей политическую законность и уверенность, возможную для жизни в условиях нескончаемой революции.

Для Цзян Цин бремя жизни лишь среди масс отягощалось тем, что правящее националистическое правительство 30‑х годов было полно решимости истребить недовольных, особенно политических радикалов вроде неё. Это усугублялось тем, что она была женщиной, а в китайских семьях по традиции к девочкам относились с пренебрежением и чернили актрис и кинозвёзд. Когда она соединила свою судьбу с судьбой Мао Цзэдуна на освобождённом Северо-Западе, это породило и другие предубеждения: против молодых женщин, занимающих место более старых жён, и против тех жён руководителей, которые ищут самостоятельности и прямых связей с народом. Выдвинувшись собственными усилиями как вождь 60‑х годов, она вступила в конфликт с ещё одной традицией и почти общепринятым допущением, что власть в искусстве — это естественное право мужчин. В ходе культурной революции она возглавила важнейшую сферу культуры, которая в современном Китае служит приводным ремнём политической идеологии и тем самым определяет сознание народа. Как никакая другая женщина своего времени, она совершила ницшеанский скачок через своё поколение и жила, всё больше проникаясь фаустовским убеждением, что нет искусства, которым она не могла бы овладеть, науки, которой она не сумела бы познать, царства, которого она не могла бы завоевать.

Стихийная бунтарка в детстве, Цзян Цин стала женщиной крайностей. Обретя марксистское политическое сознание, она отвергла среднюю позицию. Она питала отвращение к среднему классу в окружавшем её обществе. Из представляемых на её контроль драм она изгоняла «средние персонажи» (не представляющие классовых противоположностей). Всё задуманное она доводила до конца, невзирая на последствия. Для неё было неверным то, что не задевало её саму, кого-то другого или какой-то класс общества. Её постоянные рискованные действия, обострённое чувство прошлого и импровизированный стиль культурной революции выявляли её как сознательную бунтарку против некоторых набивших оскомину показных сторон коммунистической политики и против старомодного бюрократизма, который отстраняет женщин и молодёжь от власти и ответственности.

Хотя в обществе господства мужчин у неё имелись все основания быть феминисткой, она не была ею в обычном смысле этого слова. Иногда она высказывалась о трудностях, с которыми сталкиваются китайские женщины, и о переменах в их положении (она не говорила при этом о положении женщин на Западе). Но она почти никогда не жаловалась (хотя это часто было правдой) на то, что мужчины — в отдельности и в общем — не признавали за ней права на своё мнение и на власть. Причины её умолчания были большей частью идеологическими. Согласно марксистскому взгляду на прошлое Китая, феминистское движение относилось к буржуазно-демократической стадии развития. Поэтому Коммунистическая партия Китая разъясняла теорию, согласно которой женщины при социализме должны прекратить борьбу за освобождение своего пола, присоединиться к классовой борьбе и воевать вместе со своими братьями-пролетариями против общих угнетателей — помещиков, капиталистов и империалистов. Всякий раз, когда в наших интервью Цзян Цин разражалась тирадами против мужчин, она громила их «ревизионистские» и «контрреволюционные» замыслы и лишь очень редко — их «мужское превосходство». Сказать во всеуслышание о том, что коммунистическое руководство придерживается мужского шовинизма, значило бы поставить под вопрос успех нынешнего режима в достижении социалистической стадии и выступить против традиционного революционного положения, будто бы руководители — это добродетельные образцы, которым должен подражать весь народ. Не могла она также обвинять своего мужа — в основном по общественным и личным соображениям. Председатель Мао, помимо всего прочего, представал перед массами женщин как их личный защитник, как вождь, который наполнил их сердца чувством гордости, сказав: «На женщинах держится половина неба».

Цзян Цин следует помнить как человека необычайной смелости, как женщину-вождя в переходное время и как одного из вождей революционного авангарда. Она была осколком феодальной эпохи, когда правители женились на безвластных, но красивых и талантливых женщинах; некоторым из этих женщин удавалось со временем обрести власть за троном и только редко — править с самого трона. На следовавших один за другим этапах освобождения страны мало женщин было вознесено на высшие посты. Но культурная революция дала беднякам, молодёжи и женщинам больше возможностей, чем раньше, улучшить свой внесемейный статус. Хотя поначалу Цзян Цин пришла к власти через супружество, впоследствии она добилась автономии, показав другим женщинам пример в достижении политической власти независимо от мужей или семейных связей.

Если бы Цзян Цин сделала политическую карьеру в материальной сфере революции (в сельском хозяйстве, промышленности или науке), моя работа по воссозданию истории была бы намного легче. Немногие возразят, например, против того, что растущее и уравновешенное производство и распределение продуктов питания должно быть первейшей национальной задачей в огромной стране, периодически переживающей голод. Но к тому времени, когда Цзян Цин вскарабкалась на командную вышку революции, экономикой заправляли люди, которые уже давно обладали властью. Другие укрепились как блюстители политической правды — идеологии.

Цзян Цин же больше всего привлекала нематериальная сторона революции — то, что, согласно марксистской терминологии, составляет «надстройку». Мао прекрасно знал, что самая большая задача революционного руководства — обработать человеческий разум, убедить как неграмотных, так и образованных повернуться спиной к вековым ценностям во имя классовых интересов пролетариата. Как явствует из рассказа Цзян Цин, руководители Китая, равно как те, кто изучает их, размышляют и над моральными проблемами революции, и над проблемами управления ею, вопросами применения пропаганды и злоупотребления ею, хотя, в общем-то, о размышлениях вождей над различными альтернативами наедине с самими собой мы знаем куда меньше, чем об объявляемых ими решениях.

Как часто говорят, идеология находится в изоляции: иностранные журналисты и политические аналитики считают, что «идеологи», или «радикалы», принадлежат к отдельному лагерю. Однако в Китае идеология тоже органически связана с решением материальных вопросов. Эта связь между идеями и действием завладела умом Цзян Цин, основной работой которой было управлять побуждениями людей. Как, например, убедить крестьян и рабочих порвать с обычаями поколений и свергнуть вышестоящих (помещиков, капиталистов и прочих), которые, быть может, казались им скорее покровителями, нежели тиранами? Как толкнуть миллионы молодых людей на нарушение главной конфуцианской заповеди относительно сыновней почтительности — представления о том, что мудрость старости никогда не следует ставить под сомнение, а нужно послушно следовать ей? Как научить женщин идти против мужчин, если привычная униженность была для женщин, может быть, удобнее принижения мужчин? Как заставить людей, которые веками придерживались древних способов изготовления вещей, вводить новшества для выполнения небывалых задач производства? Как посредством духовных, а не материальных стимулов побудить этих новых производителей работать эффективнее?

Ответы на такие вопросы состоят в перестройке языка убеждения и системы поощрений и наказаний — в такой целеустремленной перестройке, которой не знала человеческая история. В этой надстроечной деятельности, начавшейся в полную мощь в 60‑х годах, Цзян Цин выступила «главным инженером», который гордо держит в руках чертежи, составленные не кем иным, как Председателем Мао. В своём мире, соединившем в себе общественное сознание как настоящего, так и прошлого, она, Мао и их сторонники не терпели никакого противостоящего авторитета или власти.

«Великий писатель — это, так сказать, второе правительство его страны»,— писал Солженицын в романе «В круге первом» за несколько лет до дезертирства. Поскольку под влиянием европейских понятий свободы и либерализма традиция царизма сильно смягчилась, Советский Союз был вынужден терпеть более или менее постоянную общину диссидентов. В Китае же самодержавную императорскую традицию мало затронули такие идеи, до того как эту традицию унаследовало всё то же правительство Мао Цзэдуна. Миллионы её сторонников заглушили разрозненные голоса несогласия, впервые раздавшиеся, когда либералы какое-то время сопротивлялись такому же диктатору Чан Кайши. Писателей, не поддержавших правительство Мао, подавили, уничтожили или «спасли» запрограммированной перестройкой мышления.

При правлении Мао свободы совести, высказывания и печати, провозглашённые как непременные условия нашей культурной жизни, были осуждены как буржуазные, реакционные и контрреволюционные. Когда Цзян Цин переключилась с борьбы против одного центрального правительства (националистов 30‑х годов) на защиту другого (правительства Мао Цзэдуна), она стала законодательницей в духовной сфере, старейшиной в надстройке, главой национального синдиката пролетарской культуры. Она исходила из того, что раз центральное правительство — подлинно «народное», то «второе правительство», левое или правое, абсолютно не нужно.

Цзян Цин и Мао (она смещена, он умер) неизбежно будут сравниваться как личности и как руководители. Преданность делу была свойственна и той и другому, но контраст в таланте и стратегии был разительным. Речи Цзян Цин не хватало идеологической виртуозности, широты охвата исторического прошлого, сочности, остроты, а также поэтической возвышенности, отрешённости и налёта абсурда, которые изредка смягчали лакированный образ Мао. Цзян Цин гораздо больше училась жить среди людей и проверять свою политическую карьеру практическим успехом. В общем, история её жизни и оценки её влияния могут стать более важным вкладом в историю, чем те мнения, которые она высказывала китайскому народу, и те, что высказаны ею в этой книге.

У товарища Цзян Цин, как её называли все в Китае, было какое-то особое очарование, которое я почувствовала, находясь рядом с нею, но обнаружила, что расстояние рассеивает его, а в том, что она пишет, этого очарования вообще нет. Несмотря на свой возраст, она обладала особой привлекательностью (некоторые могли бы назвать это сексуальностью), проистекавшей из её большой власти. Её внушительный монолог сопровождался театральными сменами настроения — от ярости к нежности и к бурному веселью, подобно изменчивому облику культурной революции, которую она возглавляла. «Свойство кинозвезды», проявлявшееся в её политическом руководстве, было не просто наследием короткой актёрской карьеры далекого прошлого — казалось, оно коренилось в сознании ею своего места в истории и было одинаково убедительным как в личной жизни, так и в общении с массами. Резонанс её личности отражал осознание народом собственной великой национальной драмы.

### Ⅲ

Эта книга «разрешена к изданию» лишь постольку, поскольку Цзян Цин выразила своё желание издать её. Она вовсе не просила дать ей просмотреть рукопись до издания. Наша первая встреча (в Пекине) застала меня врасплох: я имела при себе записную книжку, но была слишком ошеломлена, чтобы ею воспользоваться. Цзян Цин затронула широкий круг вопросов — одни слегка, другие основательно. Записи интервью, переданные мне примерно две недели спустя, были, как она объяснила, отредактированы с целью «уточнения и отбора материала» премьером Чжоу Эньлаем, Яо Вэньюанем (главным среди литературных сотрудников Цзян Цин) и «некоторыми другими руководящими товарищами» (эта ссылка не исключала Мао). Как я и предполагала, некоторые скандальные замечания о пародиях Линь Бяо и их вредном воздействии на её психическое и физическое здоровье были вычеркнуты из официальной записи (но не из моей памяти). По её просьбе такие частности в этой книге опущены.

На последующих встречах я постоянно делала заметки, невзирая на заверения Цзян Цин, что меня снабдят записями, как и в первом случае. В их основу будут положены, сказала она, магнитофонные записи, дополненные записями одного или нескольких официальных переписчиков, или же только эти последние, когда надо охватить основную часть времени нашего нахождения в пути. Как бы я ни верила в их расторопность и в то, что Цзян Цин сможет сдержать своё слово, я всё-таки приготовила собственную запись, которая охватывала бо́льшую часть того, что она говорила, и включала в себя мои собственные наблюдения за ней: как она выглядела, как двигалась, окружающую обстановку — и участие других. Мои записи пригодились бы, если бы их нужно или можно было сравнить с обещанными: политическое редактирование [рассказа Цзян Цин] Чжоу Эньлаем и другими руководителями представило бы самостоятельный интерес.

После моего возвращения в Соединённые Штаты в 1972 году Цзян Цин и я обменялись более чем за год многочисленными книгами и фотографиями, двумя художественными фильмами и различными письмами по дипломатическому каналу, предоставленному китайским представителем в Организации Объединённых Наций Хуан Хуа и его женой Хэ Лилян. Однако вопрос о доставке остальных записей на несколько месяцев повис в воздухе. Время от времени я получала сообщения о том, что подготовка их (как и первой записи) на двух языках (китайском и английском) затруднительна, но что они ожидаются в ближайшее время. Наконец в мае 1973 года Хэ Лилян сообщила мне от имени мужа и своих товарищей, что стенограмму наших бесед сочли «слишком длинной и запутанной», чтобы выпустить её в качестве официального документа их партии или правительства. Я вольна, заверила она меня (она и её муж повторяли это и в других случаях), опубликовать первую запись (суть её была тесно связана с последующим более полным рассказом Цзян Цин) и осуществить издание на основе собственных заметок. Мне следует не готовить «биографию» (сделать это значило бы попрать марксистскую аксиому о том, что историю творят массы, а не вожди, и представление китайских коммунистов о том, что Мао — единственный источник правды и мудрости), а написать историю революции «с точки зрения Председателя Мао», выделив одну-две главы для Цзян Цин.

— Но я не встречалась с Председателем Мао и поэтому не знакома с его точкой зрения,— ответила я.

— Вы можете прочитать его работы,— сказала Хэ Лилян.

Многие читали, многие иностранцы читали, сказала я ей, но я могу добавить мало нового к личному аспекту Председателя Мао, и это малое неизбежно сведётся к тому, что мне говорила Цзян Цин. Я поняла, что получено указание аннулировать первоначальное поручение Цзян Цин для меня — опубликовать без сокращений её «точку зрения».

То, что мне было отказано во всём, кроме первых записей, поначалу удручало, но потом заинтриговало меня, поскольку я обнаружила явные противоречия и столкновения интересов среди китайских руководителей. Лёгкое беспокойство, которое я ощущала в их подчёркнутом гостеприимстве, проявляемом по отношению ко мне в их нью-йоркском представительстве, было, я знала, лишь внешним отражением гораздо более глубоких и сложных расхождений, постоянно скрываемых от китайской общественности, которой преподносили только краткие замечания и указания Председателя Мао. Но в конечном счёте их решение не присылать официального текста бесед Цзян Цин развязало мне руки как автору этой книги. Вместо того чтобы действовать всего лишь в качестве рупора Цзян Цин, как от меня того ожидали, я могла передать сказанное ею, но оценить его с помощью посторонних источников и привнести собственную интерпретацию. Частью рассказа неизбежно стал бы конфликт среди руководителей. Например, по своей ли воле Цзян Цин, всё время обещавшая мне записи и никогда не нарушавшая своего слова, пока я была в Китае, неожиданно решила не давать разрешения на их издание? Исходило ли это решение от Мао или его подсказали ему другие (возможно, возмущённые тем, что она пренебрегла законами сохранения революционной тайны, болтала целыми днями о себе, показала волчью грызню среди руководителей, высказала скоропалительные мнения, отличные от мнений Мао или так или иначе расходящиеся с коллективным мнением)?

Такие тонкие нюансы лишь укрепили мою решимость использовать обширные материалы, предоставленные мне Цзян Цин. Подготовка мною книги не укрылась от китайской делегации в ООН, и их беспокойство в связи с этим, казалось, усиливалось по мере того, как шло время и кое-что из сути бесед Цзян Цин со мною (и возражений сверху) становилось, очевидно, известно им из Пекина. Наконец в январе 1974 года Хэ Лилян (которая незадолго до этого провела три месяца в Пекине) попыталась ещё раз уговорить меня не издавать полного биографического описания, или, как я предпочитала называть его, «историю революции главным образом с точки зрения товарища Цзян Цин». Хэ спросила меня, припоминаю ли я «майское коммюнике» (в мае 1973 года она и Хуан Хуа предостерегали меня от написания биографии), и предложила плату за подчинение их указанию. Естественно, я отказалась. Из уважения к первоначальным пожеланиям Цзян Цин и к истории (которую, я чувствовала, нельзя лишать этой уникальной записи) я продолжала работать над задуманным.

То, что высокопоставленные китайские должностные лица стремились утаить, высокопоставленные американские должностные лица столь же страстно желали узнать. Представители службы государственного секретаря Киссинджера, ЦРУ и ФБР прямо и косвенно, через друзей и коллег просили у меня полные копии записей и моих личных заметок. Я отказалась предоставить их по двум соображениям. Во-первых, ни один представитель китайского правительства в Китае не пытался использовать меня как канал политической информации правительства США, и никаких вопросов национальной безопасности дело не касалось. Во-вторых, как историк, который поехал в Китай, не представляя никого, кроме самого себя, я не считала себя обязанной предлагать свои необработанные материалы другим, пока не проверю их сама с целью уточнения и отбора материала и не подготовлю книгу, которая сделала бы понятной для широкой публики удивительную жизнь Цзян Цин и её значение в революционной истории.

После того как я вернулась из Китая и провела год в Станфорде и два года в Гарварде, факт моих интервью с Цзян Цин (правда, всего лишь фрагменты главного) стал известен в учёных кругах и тем из прочей публики, кому я рассказывала о её жизни, её товарищах, а также о Китае вообще. С конца осени 1975 года, когда обычная возня стареющих и умирающих, а также восходящих руководителей, желающих выдвинуться, воспринималась общественностью не так, как обычно, обрывки моих частных или публичных замечаний об этих интервью были подхвачены наблюдающими за Китаем журналистами, дело которых — возвещать о взлётах и падениях в китайском руководстве. Среди разрозненных сообщений одно было о том, что неосторожные разговоры Цзян Цин с иностранкой и откровения о «тайной стратегии» Председателя Мао привели её к закату и падению. Тогда это было явным преувеличением ввиду её последующих частых появлений и сохранения её принципов руководства. Весной следующего года, во время публичного осуждения Дэн Сяопина, предполагаемого преемника Чжоу Эньлая, проезжавшие через Кантон замечали дацзыбао, клеймившие Цзян Цин (предполагаемую вдохновительницу движения против правых) за то, что та добивалась издания книги, в которой раскрывались внутрипартийные дела и говорилось о «личных делах, что было неприятно для Председателя Мао». Подобные спекуляции, в том числе безответственные сообщения о похищении частей моей рукописи из моего служебного кабинета в Гарварде [*] и отправке их исполняющему обязанности премьера Дэн Сяопину, который якобы переслал их Мао, весной следующего года распространились и за рубежом.

Упоминания о таких измышлениях в отношении китайских правителей и о риске, с которым связаны их личные контакты с иностранцами,— неотъемлемая часть рассказа Цзян Цин. В воссоздании ею прошлого настойчиво повторяется тема о том, как её всю жизнь изводили всякого рода сплетнями, которым неизбежно подвержены женщины, преследующие политическую цель. Она надеется, как-то раз заметила она мне с участием, что мой тесный личный контакт с нею и то, что я о ней пишу, не сделают меня объектом клеветы подобного рода.

Непостоянство настроения Цзян Цин, её переходы с личного на общественное, с откровенности на благопристойность и от собственных мнений к маоистской ортодоксальности необычно затруднили оценку её как человека и исторического деятеля. К её прямым и непрямым высказываниям в этой книге добавлены мои наблюдения за ней как человеком и рассказчицей. Когда нужно, её высказывания даются в исторической перспективе, на основе документальных источников. Её необоснованные преувеличения (принадлежность её политического стиля) опущены. Трудность целостной оценки её прошлого (задача, которую сама она, как хозяйка, рассказчица и образец для подражания своему народу, выполнить не могла) усугублялась тем, что нам чужда китайская культура, в том числе сексуальные табу, от которых несвободна даже самая революционная женщина. К этому добавляются проблемы перевода (буквальный перевод с китайского не всегда звучит грамотно по-английски) и закоснелости марксистской терминологии, которая заняла большое место в повседневной жизни китайского народа и в его восприятии мира.

Чисто хвалебное произведение о Цзян Цин могли бы, если бы захотели, состряпать сами Председатель или Центральный Комитет и распространить его на тех языках, на каких сочли бы нужным. Моё слегка отредактированное изложение бесед, имевших характер устных мемуаров, в конечном счёте никому не принесло бы пользы — и меньше всего Цзян Цин, чьё мировоззрение нужно разъяснить. Журналистское сплетение сенсационных и скоропалительных суждений — столкновение её и моих культуры и класса — упростило бы действительность и оставило бы неисследованным мучительное развитие личных и исторических событий, ради показа которых она рискнула своей судьбой. Поэтому я предпочла представить её так, как этого, по-видимому, и требовал факт общения с нею: рассказ Цзян Цин и моё описание, как непосредственный результат наблюдения за нею и её миром, я дополняла более отвлеченными суждениями. Ибо я, как несколько раз доверительно отмечала Цзян Цин, не журналистка, а историк.

## 1. Неожиданная встреча

> Я никогда не рассказывала никакому другому иностранцу о своём прошлом. Вы первая иностранка, кому я рассказала, потому что услышала, что вы желаете знать о нём.

> Цзян Цин. 12 августа 1972 года

Возможность поехать в Китай представилась мне неожиданно, благодаря крутому повороту в китайско-американских отношениях, начавшемуся летом 1971 года после более чем двадцатилетней приверженности политике «непризнания». В основе этой своеобразной доктрины лежал наш страх времён холодной войны перед коммунизмом — политической идеологией, уникальное китайское воплощение которой всё ещё оставалось непостижимым для нас. Под стать нашему принципиальному невежеству была уходящая корнями в историю поглощённость Китая самим собой, ныне слегка ослабленная марксистским мировоззрением, узаконивающим ритуальное поношение империалистических сверхдержав: китайские коммунисты обрисовывали правление в Соединённых Штатах просто бесподобно. В какой-то магический момент, порождённый политикой реалистического подхода, нашу запрограммированную враждебность сменило непреодолимое желание приступить к переговорам. За тайным посещением премьера Чжоу Эньлая государственным секретарём Генри Киссинджером последовала знаменитая поездка президента Никсона в Пекин. Наблюдая по телевидению эту историческую встречу, мы начали давать новую оценку нашей странной смеси восторженности и враждебности по отношению к способам, какими руководители революционного Китая мобилизовали энергию более чем 800 миллионов человек наперекор традициям их прошлого.

Перемены были стремительными. Осенью Китайскую Народную Республику приняли в ООН, и искусная рука китайской дипломатии, прокладывающей себе путь с помощью культурного обмена, протянулась в Америку. Неожиданно оказалась неутолимой жажда нашего народа к непосредственному познанию «настоящего» Китая. В отличие от многих коллег, которые спешно стали ходатайствовать о визах и обивать пороги китайского посольства в Оттаве, я на такое не пошла. Я стала взрослой в период холодной войны 50‑х годов и поэтому была убеждена, что история социального и интеллектуального развития современного Китая, предмет моего преподавания и изучения в 60‑х годах, останется «академичной» — не потребует личного участия.

Случай и каприз покончили с этим неучастием. В конце осени 1971 года я отправилась в обычную поездку в Нью-Йорк, чтобы присутствовать в Колумбийском университете на семинаре по современному Китаю. В тот вечер я остановилась в скромной гостинице «Рузвельт». На следующее утро, когда я после завтрака просматривала в холле «Нью-Йорк таймс», моё внимание привлекло движение твёрдо прокладывающей себе путь группы людей — прямых, как штык, с устремлёнными вперед взглядами, короткой строгой стрижкой, в тёмно-синих кителях со стоячими воротниками. Совершенно очевидно — китайская делегация, только что прибывшая из КНР. Этих официальных лиц временно разместили на 14‑м этаже, а я, живя в той же самой гостинице, и не подозревала о столь удивительном совпадении.

До очередного дела у меня оставалось несколько свободных минут, и я поспешно поднялась на лифте на 14‑й этаж, в основном движимая побуждением посмотреть, верны ли эти эмиссары-аскеты из Пекина той кулинарной традиции, о которой я узнала пять лет назад на Тайване. Съедают ли они сейчас типичный для жителей Северного Китая завтрак из твёрдых оладий и жареных пирожков, согревая, может быть, свои чайники на старомодных радиаторах гостиницы?

Двери открылись, и предо мной предстали два огромных полицейских и одетый в униформу коридорный. «Кто вы?» — спросил один из полицейских. Я назвала себя. «Цель прихода?» Я несла какую-то бессмыслицу о своём интеллектуальном интересе к Китаю, когда мне бросилась в глаза фигура китайца в пижаме, который с любопытством выглядывал из-за двери. Я крикнула ему, употребляя разговорный язык: «Ни чила ма?» («Вы поели?») [*], и спросила, как он и его соотечественники поживают в американском городе. Встревоженный, он исчез. После некоторой суматохи из-за двери появился стройный человек в рубашке с короткими рукавами и мешковатых брюках. «Я Лю»,— нервно сказал он, проводя меня в небольшую комнату. Мы сели. Он предложил мне чаю и сигарет — то и другое китайского производства. На смеси китайского, французского и английского языков мы повели учтивую беседу об изменениях в китайской дипломатии, возможности («отдалённой») обмена студентами и вероятности обмена идеями между китайским и американским народами. Беседа носила общий характер, обе стороны держались уклончиво. Имя Председателя Мао не называлось.

Когда я уходила, получив произнесённое спокойным тоном приглашение г‑на Лю прийти как-нибудь ещё, в лифт следом за мною вскочил коридорный. Пока мы спускались, он быстро проговорил: «Вы думаете, я коридорный, а я сыщик. Мало того, я студент Университета Джона Джея. Если вы действительно профессор, как вы говорите (а у меня есть на этот счёт сомнения), почему бы вам не исправить мою курсовую работу по экологии?» Его предложение повисло в воздухе, потому что я бросилась наутёк по улицам и наконец оторвалась от него, пробежав несколько многолюдных кварталов.

Эта странная встреча помогла напомнить мне о том, о чём холодная война и заботы учёного почти заставили меня забыть: что коммунисты — это люди, которые могут говорить и вести себя иначе, чем это допускает та крикливая идеология, которая отражена в их печати.

К тому времени, когда я спустя несколько недель снова приехала в Нью-Йорк с другой научной миссией, китайцы переселились в ставшую их собственной гостиницу на Западной 66‑й улице. Там они начали более успешно обороняться от пронырливых американцев. У меня было несколько свободных часов, и я решилась на повторный визит. Теперь это оказалось не столь лёгким делом: понадобилось около 20 телефонных звонков. Среди ошибочно соединённых номеров было представительство (вскоре упразднённое) Китайской Республики (Тайваня) в ООН, откуда разъярённый мужской голос прорычал: «Коммунистические бандиты здесь не живут!»

Потеряв ещё несколько монет, я соединилась с коллегой г‑на Лю, Хэ Лилян — советником представительства и женой посла Хуан Хуа, главы представительства и в течение ряда лет самого высокопоставленного китайца, служившего за границей. Она назначила встречу в полдень. К нашей беседе, которая шла то на китайском, то на французском языке (в то время французский был её основным дипломатическим языком), присоединился Гао Лян, в то время второй секретарь представительства. Гао Лян, крепкий и энергичный человек, говорил только по-китайски. Как выяснилось из нашего разговора, они уже сами знали о том, что я готовлю к изданию книгу о современном китайском феминизме (благодаря этой затее я познакомилась с мятежной юностью многих из их нынешних «революционеров-ветеранов»). Они знали также, что я была соавтором[1] 16‑томного сборника непереведённых личных воспоминаний революционеров «Реет красное знамя». В своих замечаниях об этом сборнике они предупредили меня, что в мыслях, высказанных некоторыми из соавторов, в том числе павшими товарищами, «содержатся ошибки». Они полюбопытствовали также о написанной мною небольшой исследовательской работе о самых ранних очерках своего Председателя, которую я озаглавила «Мао, женщины и самоубийство в эпоху 4 мая»[2]. При обсуждении дилемм, стоящих перед женщинами в социалистических революциях (тут Хэ Лилян стала уверять меня, что, если только женщины присоединятся к классовой борьбе пролетариата, они будут равны с мужчинами), я упомянула о том, что по возвращении в Беркли осенью 1967 года после двухлетней научной поездки в Азию и Европу я прочитала много сообщений о Цзян Цин и была зачарована ею. Эта когда-то незаметная женщина, жена Мао Цзэдуна, неожиданно стала главенствовать в стране, яростно нападая на стариков и их институты. Я не смогла не отложить в сторону всякую другую работу, чтобы дать подробное описание её жизни. Но замысел этот оказался почти неосуществимым, поскольку до времени культурной революции, открыто вспыхнувшей в 1966 году, коммунистическая печать почти не замечала её как личность и её какой бы то ни было политической роли, которую она, вероятно, играла. Такая сдержанность центра открыла путь поспешным предположениям «наблюдателей за Китаем», которые были удивлены и приятно возбуждены, увидев, как китаянка держит в своих руках власть.

В этот хор вплелись голоса старых болтливых китайских господ, которые заявляли (иногда в печати), что эту вновь родившуюся звезду они знавали в старые дни, когда она, не будучи ни большой красавицей, ни заметной актрисой, была женщиной, безусловно, темпераментной и весьма самостоятельной[3]. Общим лейтмотивом таких воспоминаний были (как и следовало ожидать) сексуальные истории: любовные приключения кинозвезды и разбитые сердца на её пути к власти. Такая информация была не только сомнительной точности, но и вряд ли уместной. А что, если бы объектом всех этих россказней был мужчина, неожиданно поднявшийся на вершину власти? Разве догадок и сплетен сексуальной направленности, придуманных раболепными или разъярёнными женщинами, было бы достаточно в качестве надёжного источника для его биографии? Шесть недель копания в этой грязи вызвали у меня омерзение. Я отбросила всё это до тех пор, пока спустя месяцы не встретилась с самой Цзян Цин.

Возбуждённая и рассерженная моими сообщениями о неправильном, порочащем представлении о Цзян Цин за рубежом, Хэ Лилян признала, что Цзян Цин — «подлинная революционерка», но что мне не следует особенно останавливаться на её прошлом. Почему бы не изучить более молодых товарищей-женщин, особенно тех, что выдвинуты в ЦК в последние годы? Не буду ли я возражать, если она и Гао Лян напишут от моего имени письмо в Пекин с просьбой посетить Китай для изучения положения революционных женщин и революционной культуры? Лишь увидев страну собственными глазами и непосредственно поговорив с людьми, я смогу избежать неверного пути — писать «академично», на основе ошибочных или нежелательных документов, имеющихся в иностранных библиотеках.

Конечно, я бы не возражала. Но я и не приняла её предложение всерьёз. Я просто вернулась к преподаванию в университете штата Нью-Йорк в Бингемтоне и к подготовке к печати своего очерка-размышления об истории китайского феминизма 20‑х годов. Через несколько недель мне позвонил Гао Лян; его голос был пронзительным от возбуждения. Китайское Общество дружбы с зарубежными странами (орудие правительства, имеющее дело со странами, с которыми у Китая нет официальных дипломатических отношений) пригласило меня посетить Китай в качестве «частного лица» летом в удобное для меня время. Все расходы в Китае будут оплачены. Нет, сказал мне Гао Лян, в Оттаву ехать не нужно. Просто пришлите паспорт — новый, чистый от свидетельств предыдущих поездок на Тайвань. Через несколько дней паспорт вместе с визой был возвращён в простом коричневом конверте.

### Ⅰ

18 июля я вылетела в Гонконг; в аэропорту Кай-Так меня приветствовали «наши друзья», любезные представители Общества дружбы, которые доставили меня в какую-то неприметную гостиницу. На следующее утро главный из этих друзей, г‑н Лай, и двое других незаметно проводили меня на поезде через полуостров Коулун [Цзюлун] до города Шумчуня — пограничной станции между Гонконгом и КНР. Там я оказалась на пороге цивилизации, которую знала только из истории и вряд ли могла представить себе, как она выглядит в нынешних реальных условиях жизни людей. В исследовательских поездках прошлых лет я мельком видела с вершин холмов Гонконга и с прибрежных островов Куэмой и Мацзу то, что мы когда-то называли «красным Китаем». Со столь большого расстояния люди казались тогда всего лишь каллиграфическими отпечатками на длинных неясных пространствах ландшафта. Теперь, вблизи, окружающее всё равно оставалось каким-то нереальным. Под звуки фанфар революции я повернулась спиной к Коулуну, прошла мост Лоу — и предо мною предстала, словно взятая из книжек, картинка вечного Китая: весёлые рабочие и крестьяне на переднем плане, тщательно ухоженные поля на среднем и высящиеся зелёные холмы на заднем плане. В ослепительном блеске утреннего солнца этот первый мимолетный образ реального производил впечатление сюрреалистической картинки Питера Макса.

Из Шумчуня я проследовала поездом до Кантона [Гуанчжоу], где была отдана на попечение двух женщин — членов местного отделения Общества дружбы — одной молодой, а другой средних лет. Обе были подчёркнуто гостеприимны. После сиесты (этот их обычай шёл вразрез с моим всегда бодрым настроением: я могла лишь притворяться, что сплю) и отличного обеда, составленного из блюд южан, я продолжила путь в Пекин самолётом. Но в пути наши сверхосторожные пилоты передали нам, что погода ужасная, и решились на незапланированную ночную остановку в Чжэнчжоу, примечательном как центр табачной промышленности. Лишённые своего багажа, мы провели ночь, изнемогая от жары, на плетёных кроватях в роскошной для пролетариата, но ветхой гостинице и закончили полёт утром.

В аэропорту меня встретила пекинская группа Общества дружбы. Пока мы ехали на машине по одной из обсаженных с обеих сторон ивами дорог, отходящих от столицы, я вела непринуждённый разговор с тремя представителями Общества, которым на ближайшие шесть с половиной недель предстояло быть моими постоянными сопровождающими: Юй Шилянь, опытной переводчицей лет 35, Чэнь Вэньчжао, переводчиком-стажёром чуть старше 30 лет, и второй женщиной, Чэнь Минсянь, которую мы обычно называли Лао Чэнь («почтенная Чэнь»), поскольку она была старше нас (ей было за сорок). Хотя разница в возрасте между двумя моими младшими сопровождающими и Лао Чэнь составляла менее десяти лет, это десятилетие означало разрыв между поколениями. Первые были законченным продуктом политически направленной коммунистической системы образования, а Лао Чэнь получила образование при наполовину западной либеральной системе, ликвидированной после победы ортодоксии коммунистической партии. Она не говорила по-английски, но её более обширные познания и бо́льшая чуткость облегчали наше общение и тем самым, мне кажется, ослабляли трения, которые нередко возникали во время моего пребывания в Китае.

Вскоре после того, как я поселилась в гостинице «Пекин», меня попросили набросать предполагаемый маршрут поездки и представить список лиц, с которыми я желала бы беседовать. Маршрут поездки, включавший в себя крупные города, был обычным; список интервью начинался с тех, на которые можно было рассчитывать, и кончался, по всей вероятности, невозможными, в том числе интервью с героиней этой книги (то была формальная вежливость по отношению к самой выдающейся женщине и авторитету в области революционной культуры Китая). В то время я никак не ожидала, а из-за её пугающей репутации и не желала видеть её.

За три недели я совершила прекрасную экскурсию по Пекину, императорскому и революционному, вылетела на Северо-Запад, где посетила Сиань, бывшую столицу великолепной Танской династии (618—910), и Яньань, город лачуг, подновлённый и превращённый в храм культа Мао Цзэдуна и КПК. Всюду, где я останавливалась, переводчики устраивали мне встречи с мужчинами и женщинами разных возрастов, средства к жизни которых изменились со времени революции. За несколькими памятными исключениями, эти тщательно отобранные представители нового общественного строя отреклись от привычек своего прошлого или преобразовали их в соответствии с ортодоксальной политической идеологией. Для такой, как я, воспитанной на индивидуалистической морали и привыкшей к академическому интеллектуальному брожению, их нескончаемая политическая литания была невыносимой. Мне постоянно приходилось напоминать себе, что они не просто пытаются что-то доказать мне, а, скорее, убеждают самих себя в том, что те или иные новые верования — ныне «правильные», а старые — «неправильные». При таком, в основном запрограммированном, общении дело было в разнице поколений. Богатство и откровенность воспоминаний обычно зависели от возраста и общественного положения человека. Более пожилые женщины, пережившие политические испытания эпохи основателей нынешнего строя, оказывались упрямыми и гибкими в спорах на установленные темы, особенно в упорядоченных рассказах о том, как победила революция. У некоторых было острое, даже грубоватое чувство юмора. Но революционные мандаты не позволяли почти никому отвечать на вопросы неортодоксального политического свойства. Интеллектуальные вольности любого рода между нашими обособленными классами и культурами исключались. Более молодые женщины, выросшие в сравнительно спокойной обстановке середины столетия, куда менее уверенно, нежели более старые женщины, рассказывали о пережитом и выносили суждения даже по знакомым им вопросам. Как ни парадоксально, высказывания совсем юных девушек были не по годам рассудительными и избитыми. Но их незамысловатый пересказ партийной линии давал убедительные доказательства способности их руководителей определять допустимый образ мыслей и контролировать поведение народа.

Сама простота большинства рассказов о плохом прошлом и хорошем настоящем, о чудовище Лю Шаоци (первом отвергнутом преемнике Мао) и чудесном Мао вынудила меня сказать своим сопровождающим, от которых зависел успех моей работы, что, если они хотят, чтобы иностранцы читали мои рассказы о женщинах Китая, акцент нам следует сделать на другом. Вместо того чтобы иметь дело исключительно с этими «типичными» представителями масс, заурядность которых делает их неинтересными для иностранцев, не лучше ли было бы для меня встретиться с людьми необычными (имена которых по крайней мере известны за рубежом) и показать, какой путь пройден ими?

Это предложение возымело действие: в третью неделю моего путешествия уровень интервью постепенно повысился. Возросли и трудности для обеих сторон. За полдня или полный день встреч с историками, врачами и артистами (в большинстве женщинами) я постоянно оказывалась в положении единственного оппозиционера их упорно отслаиваемой идеологической ортодоксии. Устав и испытывая жажду по интеллектуальной игре, я иногда чувствовала себя в роли адвоката дьявола (то есть ревизиониста или защитника отвергнутого Лю Шаоци) — единственное, что оставалось, чтобы противостоять той простой политической и интеллектуальной линии, которую они защищали.

### Ⅱ

Вечером 11 августа мои сопровождающие, более взволнованные, чем обычно, объявили, что завтра утром Дэн Инчао (главный руководитель революционного движения женщин, жена премьера Чжоу Эньлая) и Кан Кэцин (соратница и жена Чжу Дэ, основателя Красной армии) будут говорить со мной об истоках женского движения. Такое полное совпадение основной темы моего исследования и главного в их жизни по меньшей мере взволновало меня.

Я стремительно спустилась по длинным маршам гостиничной лестницы и погрузилась в ночное тепло центральной площади Тяньаньмэнь. Там я незаметно слилась с массами людей, движение которых не прекращалось до утренней зари. После короткого сна я уже была на ногах, готовая к интервью, намеченному на девять часов в министерстве иностранных дел. С Дэн Инчао и Кан Кэцин были другие женщины-руководительницы, хотя их роль при этих двух «матриархах» революции была явно второстепенной. Хрупкая женщина лет около семидесяти, Дэн Инчао обладала блистательным остроумием и большим чувством юмора. В то утро она принялась рассуждать о кризисах прошедших пятидесяти лет, рассматривая почти неизвестный аспект — женщина в революции.

С головой, распухшей от этих волнующих экскурсов в прошлое, я возвратилась в гостиницу «Пекин», впервые испытывая сильное желание погрузиться в китайскую сиесту.

Путь мне преградила Юй Шилянь, что озадачило меня, потому что в это время дня она и другие гиды обычно дремали. Приглушённым голосом Юй сказала:

— После полудня к вам, может быть, придут молодые товарищи.

— Кто?

— Точно не знаю, — ответила она уклончиво.

Через несколько минут она снова показалась у двери и объявила, что, вероятно, эти «молодые товарищи» придут ко мне.

— Пожалуйста, приведите в порядок свои дела, а я закажу свежие чашки и чаю получше.

Пока я приводила в порядок бумаги и книги на столе, принесли подносы с чаем, минеральной водой и пирамидой свежих фруктов. Вернулась Юй. Её глаза сияли от возбуждения.

— Они уже идут. И кажется, их послала товарищ Цзян Цин!

Ровно в три часа у моей двери остановились две внушительного вида молодые женщины, удивительно привлекательные в суровом революционном стиле. Сюй Эрвэй и Шэнь Жоюнь пожали мне руку и представились с сердечной неофициальностью партийных работников высокого ранга. Я приветствовала их на китайском, а они ответили на отличном английском языке; произношение у них было такое, словно они происходили из британского высшего класса.

— Товарищ Цзян Цин хочет, чтобы вы имели представление о её политических идеях,— начала Шэнь.— Она дала нам указание прочитать вам краткое изложение четырёх основных речей, которые она произнесла во время культурной революции.

— Почему так спешно? — спросила я с удивлением.

— Понятия не имеем,— ответили они с улыбкой и приступили к делу.

Два с половиной часа, сделав всего один перерыв, чтобы попить из кружек сырой воды, они читали сделанный экспромтом перевод на английский язык текста длинной бессвязной речи Цзян Цин, произнесённой в феврале 1966 года на совещании, посвящённом работе в области литературы и искусства в вооружённых силах[4]. В её смелой директиве из 10 пунктов был призыв к НОАК (Народно-освободительной армии Китая) взять на себя инициативу в проведении культурной революции против пережитков и возрождения «чёрной линии 30‑х годов» (когда в Китае впервые получили расцвет пролетарское и буржуазное искусство и мировая «левая» культура) и в создании новой, революционной культуры, которая служила бы рабочим, крестьянам и солдатам.

Они дали понять мне, что моя роль — не просто покорно слушать, а усердно записывать, как это принято у коммунистов. Когда в риторических местах или при повторах моё перо переставало двигаться, одна из них или обе пристально смотрели на него до тех пор, пока я не начинала писать снова.

— Почему бы не дать мне прочитать эти тексты в оригинале, чтобы не тратить вашего времени?

— Потому что товарищ Цзян Цин дала нам указание прочитать их вам.

Я подозревала тогда (и это подтвердилось по возвращении в Америку, когда я смогла изучить записи речей Цзян Цин), что в первоначально опубликованных вариантах, большинство из которых было выпущено в Китае ограниченным тиражом, содержатся дружеские отзывы о Линь Бяо, Чэнь Бода и других вожаках культурной революции, впоследствии удалённых из рядов революционной элиты.

Так они продолжали читать, а я записывать, пока в 5:40 Юй не подала им сигнал стуком в дверь. Они немедленно подхватили свои чёрные пластиковые портфели (принадлежность должностных лиц) с не прошедшими цензуру речами Цзян Цин и быстро распрощались. Волнуясь и проявляя нетерпение, Юй сказала мне, что мне следовало бы привести всё в порядок. Но я, измученная долгим утренним пребыванием с женщинами — создательницами этого необыкновенного общественного строя — и умопомрачительной послеобеденной писаниной, сказала Юй, что вечером спокойно поужинаю, запишу свои мысли и для разнообразия лягу спать пораньше.

— Вы не сможете сделать этого,— резко сказала она.

— Почему же?

— Потому что, возможно, у товарища Цзян Цин будет время повидаться с вами этим вечером. Поэтому надо торопиться!

Через несколько минут «возможное» превратилось в «вероятное», а затем в «несомненное». О характере, месте и цели такого визита ничего не было сказано. Я силилась быть благоразумной и избавиться от прежних представлений о Цзян Цин, большей частью неприятных. Лишь однажды я видела её лично на расстоянии четырёх столов на банкете в Доме народных собраний [в помещении ВСНП], который был устроен 1 августа по случаю 45‑й годовщины создания НОАК. Она вошла размеренной деревянной походкой вместе с другими руководителями, и её усадили посередине за «высокий стол» революционных патриархов, в число которых входили Чжу Дэ и Дун Биу — тощие восьмидесятилетние старики с восковыми лицами. Одетая в серую униформу, она едва поддерживала разговор со своей блестяще одетой соседкой по столу мадам Сианук из Камбоджи, которая улыбалась и оживлённо болтала, нимало не смущаясь угрюмым выражением лица Цзян Цин. Я вспомнила также новую стрижку Цзян Цин, облачённой в мешковатую военную одежду, и её ухарскую кепку, когда она произносила горячую речь перед массами во время культурной революции Первое впечатление о ней я получила по фотографии начала 60‑х годов, от которой веяло 50‑ми годами: явно смущённая, она вымученно улыбалась перед фотокамерой.

— Осталось 20 минут! — сказала Юй, спешно извлекая меня из влажных от пота рубашки и брюк, что были на мне с пяти часов утра. Быстро приняв холодный душ и двойную дозу таблеток от головной боли, я оделась в одно из двух своих дорожных платьев, которое выбрала Юй, сказав: «Лучше чёрное, чем красное».

Гостеприимство китайцев вошло в поговорку, напоминала я себе, пока наша машина, непрерывно сигналя, катилась по проспекту Чанань. Под стать ему — и их умение держать гостей в руках, угождая их интересам и вкусам, а затем заставая их врасплох. Когда машина подъехала к широкой лестнице, ведущей в зал ВСНП, где руководители устраивают крупные политические мероприятия и приёмы, стало очевидным, что вроде бы гипотетический план на вечер на самом деле был тщательно подготовлен. Раз уж Цзян Цин послала одно из своих редких приглашений иностранке (и в данном случае роль этой иностранки определяла она сама), то были мобилизованы массовые средства информации, чтобы создать видимость официальности. Фотокорреспонденты из партийного телеграфного агентства Синьхуа, столпившиеся возле машины, делали фотоснимки при свете магниевых вспышек, а когда мы поднимались по ступенькам, направляли на нас телекамеры. В главном холле состоялось быстрое знакомство с людьми из окружения Цзян Цин, в том числе с известной племянницей Мао Цзэдуна, заместителем министра иностранных дел Ван Хайжун. Мы прошли ещё несколько залов, и нас заставили остановиться в большом вестибюле, ярко освещённом лампами дневного света. Кто-то откашлялся и громко объявил, что товарищ Цзян Цин находится в соседней комнате и «почти готова» принять нас.

### Ⅲ

Открылась дверь, и, широко улыбаясь, торжественно вошла Цзян Цин. Стиснув мою руку, она испытующе посмотрела мне в глаза. Наши руки опустились, но глаза оставались прикованными друг к другу, казалось, целую вечность (две минуты, быть может), прежде чем были произнесены первые слова.

— Вы моложе, чем я думала,— заметила она.

— Старше, чем кажусь,— сказала я в надежде, что она не будет разочарована.

Она засмеялась и сказала, что стареет: ей скоро шестьдесят. Я возразила, сказав, что она выглядит намного моложе своих лет: ведь даже в революционную эпоху за возрастом сохраняется привилегия старшинства. Во время последующего обмена замечаниями она без всякого стеснения рассматривала моё лицо, волосы, платье и туфли на высоких каблуках, не пытаясь скрыть своё любопытство. Я была столь же любопытна, но, надеюсь, менее навязчива в своих оценках.

Цзян Цин была в изогнутых, с коричневым пластиковым верхом очках, которые я уже видела на её портретах с начала 60‑х годов. От жары её свежее, оливкового цвета лицо блестело. Её нос и щёки, хорошо очерченные, в общем напоминали нос и щёки Мао. Телесного цвета бородавки на кончике носа и в нижнем правом углу рта скорее украшали, чем портили её лицо.

Ростом в пять футов и пять дюймов, она считала себя очень высокой (как большинство шаньдунцев). Стоя рядом со мною и обнаружив, что я на несколько дюймов выше, она шутя отнесла это за счёт моих туфель. Стройная и тонкая в кости, с покатыми плечами и тонкой талией, она двигалась с исключительной гибкостью и грацией. Жесты её изящных с длинными и тонкими пальцами рук были плавными.

Одежда её была консервативной: голубовато-серые брюки и такой же жакет поверх сшитой на заказ белой шёлковой блузки. Как почти все в Китае, она носила пластиковые туфли, хотя и необычного белого цвета. Под стать им была белая пластиковая сумочка, вполне соответствующая стилю культуры нашего собственного пролетариата. Фасон, покрой и качество её костюма, как и у Дэн Инчао, были лучше средних. Впрочем, края её одежды, как и у Дэн, были слегка потрёпаны. (Что это — сознательное стремление высокопоставленных людей выглядеть по-пролетарски?)

Слева от Цзян Цин как-то скованно стоял Яо Вэньюань, которого она восторженно охарактеризовала как человека, верно служившего литературе с самого начала культурной революции. Мужчина среднего телосложения, с круглыми плечами и крупной лысеющей головой, Яо был одет в китель и брюки из лёгкой жемчужно-серой ткани, как положено руководителям высшего эшелона. Из присутствовавших мужчин на нём одном была типичная кепка рабочего с мягким верхом и узким козырьком. Обутый в начищенные пластиковые ботинки, он всё время переминался с ноги на ногу, то снимая, то надевая кепку, пока другие вели беседу. При той первой встрече он произвёл впечатление человека, никогда не тратившего время зря. Более чем на десять лет моложе Цзян Цин, он вёл себя с ней явно подобострастно и всегда незамедлительно поддерживал её в разговоре.

Она провела нас в комнату для приёмов, где мы начали беспорядочную беседу об истории и литературе; при этом каждый делал героические (или тщетные!) попытки дать критическую оценку культуре другой стороны. Разговор о мелочах шёл на литературном китайском языке (мы обе говорили на нём), но основной вопрос вечерней беседы — о её прошлой жизни, нынешней работе и взглядах по различным вопросам — излагался по-английски переводчиками, каковыми оказались Шэнь Жоюнь и Сюй Эрвэй, достойные восхищения дневные эмиссары Цзян Цин. Вот тут-то, в пылу словесной дуэли, более оживлённой и менее предсказуемой, чем любая из тех, что у меня до сих пор были в Китае, я напомнила Цзян Цин, что совсем забыла делать записи. Она заверила меня тогда, что всё записывается на магнитофонную ленту и переписчиками и что другие руководящие товарищи приведут записи в порядок, прежде чем выдать мне китайский и английский тексты [*].

Комната была обставлена в непритязательном стиле, свойственном интерьеру революционного Китая: очень большие кресла неописуемого вида, столики для закусок и кофейные столики, лёгкие деревянные стулья, принесённые для помощников и переводчиков. Ароматный чай был подан в кружках цвета морской волны с крышками (грубый вариант кружек времен Сунской династии). Место Цзян Цин ничем не отличалось от других, если не считать того, что ручка её чашки была обмотана кусочком красной пряжи, а на её столике для закусок имелась кнопка электрического звонка, прикрытая маленьким полотенцем.

Обед для десяти человек (нас и восьми помощников) был дан за круглым столом в другой просторной комнате. Меня усадили слева от Цзян Цин, а слева от меня находился Яо Вэньюань. Главным в меню было классическое блюдо — пекинская утка. Я заметила, что это моё любимое блюдо. Она знала это, сказала Цзян Цин с широкой улыбкой. Когда появились новые блюда, она поспешила показать необычные кушанья из морских моллюсков и растений, объяснить, из чего они состоят, и убедиться, что я отведала съедобных цветов. Когда принесли тонко нарезанные и изящно уложенные на блюде конечности и внутренности жареной утки, Яо Вэньюань взял палочками для еды разрезанный её язык и засунул его мне в рот. Я проглотила и поблагодарила его, воздержавшись от замечания, что никогда в жизни не ела ничего другого, так сильно напоминавшего кусок резины.

С Яо Вэньюанем я встретилась единственный раз — в тот вечер. Поскольку Цзян Цин была и хозяйкой, и основным объектом интервью, разговаривать с ней неизбежно означало повернуться спиной к нему. Но это не так стесняло, как тот факт, что он был единственным китайцем за время моей поездки, который отказался понимать мой — пусть и далёкий от совершенства — китайский язык. Когда я обратилась к нему, он в отчаянии затряс руками над головой и воззвал к переводчице: «Та шодэ шэмо! Та шодэ шэмо!» («Что она сказала! Что она сказала!»). Так как он был из Шанхая (в его разговоре ещё слышались повелительные нотки, свойственные членам непреобразованного общества этого города), моё мандаринское наречие китайского языка с американским акцентом, нормативное произношение на основе пекинского диалекта, возможно, затрудняли ему понимание. Или же у него вызвал раздражение мой отказ освоить обычный идеологический жаргон?

Молоденькие девушки убрали со стола остатки первых блюд, и более крепкие молодые женщины, к восторгу гостей, внесли на огромных подносах жареных уток цвета жжёного сахара. Они удалились за занавески, где проворно разделали птиц, отделив кожу от мяса и мясо от костей и отложив скелеты для супа, который должен был идти предпоследним блюдом. Пока шла эта работа, я сказала Яо Вэньюаню, что совсем недавно побывала в народной коммуне имени китайско-кубинской дружбы, где наблюдала полный цикл выращивания пекинских уток.

— Этих уток кормят принудительно,— уверенно сказал Яо.

— Да, и я даже сфотографировала последнюю стадию кормления, когда «специалист» всовывает в клюв утки трубку, по которой поступает пища.

— Вы тоже любите фотографировать! — заметила Цзян Цин.— Это общее у нас с вами. Я люблю фотографировать.

Затем мы обменялись мнениями о том, что хорошо фотографировать близ Пекина. Я выбирала прежде всего людей — мужчин и женщин, волнообразно двигающихся в старинном стиле «тайцзи чуань» или поющих на рассвете в старой опере у стен дворца, отражающих звуки. Она предпочитала природу.

— Вы снимали когда-нибудь на закате облака над парком Бэйхай? — спросила она.

Я не снимала.

— Мне не удаются снимки,— продолжала она,— но один с этим видом у меня есть, и я могу дать его вам.

Затем она призналась, что в последние годы сделала непомерно большое количество снимков — около десяти тысяч. Но она уничтожила три или четыре тысячи, и от ещё большего числа предстоит избавиться, особенно от тех, что не имеют художественной или исторической ценности.

— Зачем же делать фотоснимки в столь огромном количестве?

— Просто чтобы уметь владеть собой!

Этой фразой, которую она часто произносила, она кратко выражала своё стремление к самодисциплине и желание всегда делать дело лучше.

Одна из забот премьера Чжоу, сказала она, меняя тему разговора,— это советовать ей, каких иностранных гостей следует принимать. Когда Лоис Уилер Сноу, жена Эдгара Сноу, приехала в Пекин в сентябре 1970 года, надо было немедленно устроить приём в её честь. Цзян Цин была дома и легла вздремнуть, когда её вызвали на этот приём, и, поскольку её предварительно не предупредили, она была в замешательстве, не зная, какой подарок преподнести почётной гостье. Со своей стороны г‑жа Сноу тоже настолько растерялась, что случайно отдала Цзян Цин подарок, предназначенный ею для заместителя министра иностранных дел Цяо Гуаньхуа!

— Вы когда-нибудь встречались с супругами Сноу? — спросила она.

Я не встречалась, хотя читала многое из того, что написал Эдгар Сноу. (Мы немного поговорили об этом.) Однако я переписывалась с его бывшей женой Ним Уэйлз, которая брала интервью у ведущих революционерок в конце 30‑х годов[5].

— Нынешняя его жена тоже относится к Китаю очень дружелюбно. Если вы встретитесь с нею, передайте, пожалуйста, ей и всей её семье мой привет и скажите, что я надеюсь, что она приедет снова. Если вы станете другом Китая, вы тоже сможете часто навещать нас. Пока я жива, я непременно буду принимать вас.

При упоминании о будущем и смертности человека её настроение стало серьёзным. Окинув взглядом лица сидящих за столом, она сказала:

— Диалектический материалист вполне может понять закон рождения, старения, болезни и смерти. Можно сохранять политическую молодость, но очень трудно постоянно сохранять здоровье. Сейчас я сознаю, что стара.

Уловив неожиданную смену её настроения, Яо Вэньюань принялся читать стихи:

Старый меч, что лежит в конюшне,
Мечтает о дальнем походе;
Герой на склоне своих лет
Не перестает мечтать о благородных делах.

— Эти строки Цао Цао очень хороши,— заметил Яо.

— Неплохи и другие строки стихотворения.

И Цзян Цин продолжила:

Хоть долго может жить Священная Черепаха,
Придёт время умереть и ей.
Дракон взлетает высоко,
Но и он обращается в прах.

— А за этими следуют ещё четыре строки,— сказала она, но предупредила: — Это наивный материализм.

Не только Небо решает,
Кому дать долгую, а кому короткую жизнь.
Будешь покоен душою и телом —
Непременно продлишь свои дни.

Это стихотворение навело Цзян Цин на мысль об отношении долголетия к физическому здоровью. Как будет видно из истории её жизни, она уже давно страдала от болезней и стала относиться к болезни и личным врагам одинаково — как к противникам её стремления продолжать биологическую и политическую жизнь. Орудуя палочками над новым рядом блюд, она говорила:

— В последнее время я отдыхаю. Но сегодня я пришла ради вас. Я нездорова и плохо сплю в последнее время. Мне нужны врачебный уход, отдых и физические упражнения.

— Какие упражнения вы делаете? — спросила я

— Плаваю, езжу верхом, хожу и работаю в саду,— отвечала она, запуская руку в карман и вытаскивая оттуда горсть цветов жасмина, выращенного ею в Чжуннаньхае (месте жительства семьи Мао в пределах бывшего императорского дворца в Пекине). Когда она вкладывала в мою ладонь эти пахучие белые цветы, я увидела по её лицу, что она заметила моё удивление и восхищение.— Я выращиваю и некоторые китайские лечебные травы,— добавила она.— Жасмин я растила сама. Кроме того, я выращиваю разные овощи. Я сумела обработать участок под рис, который сейчас почти вот такой высоты.— Она изобразила руками высоту что-то около фута.— Один участок я засеяла хлопком. Всё это помогает мне отдыхать — умственно и физически.

— Мы экспортируем цветы жасмина,— продолжала она с очевидной национальной гордостью.— Мы занимаемся также чаеводством в Цзянсу, Чжэцзяне, Гуандуне и Шаньдуне.

— Как и многим иностранцам, мне нравится жасминный чай,— сказала я,— но мой любимый — хризантемовый.

— Хризантемовый чай хорош для зрения. Выращивание хризантем — это побочное занятие. Ими занимаются в обширных районах страны. Вы видели китайские пионовые деревья?

— Видела, но в основном на картинах периода династии Мин или на фотографиях, а в натуре — редко.

— Я могу показать вам несколько фото. Я вырастила несколько таких пионов; они могут применяться и как лекарственные растения.

Раздвинув большой и указательный пальцы дюйма на два, она сказала:

— Кусок коры из корня примерно такой вот длины может сохранять лекарственные свойства четыре-пять месяцев. Ценится очень дорого.

— Что он излечивает? — спросила я.

— Я не доктор традиционной китайской медицины, поэтому не знаю. Есть также травянистый пион. И корни, и цветы его используются в лечебных целях. Конечно, всё, что я выращиваю, я передаю государству. У меня хроническое заболевание верхних дыхательных путей,— столь же прозаично продолжала она.— Это плохо сказалось на мочевой системе. В прошлом всякий раз, когда у меня бывала температура, мне делали инъекции антибиотиков. Но недавно я приняла стебель лотоса, который очень способствует мочеиспусканию. Сейчас я принимаю стебель лотоса четыре раза в день и чувствую себя намного лучше.

Поражённая этим её вскрытием подноготной, я спросила, как принимают стебель лотоса. Она объяснила:

— Пятнадцать минут кипятите его в воде, а затем пьёте эту жидкость, как чай. У неё лёгкий аромат. Никаких тяжёлых болезней у меня нет с 1969 года. Когда учёных-медиков попросили сделать анализ стебля лотоса, они сумели выделить лишь какой-то вид лотосного алкалоида. Но приём одного этого алкалоида пользы не приносит, потому что у стебля лотоса много других свойств. Я думаю, в будущем учёные-медики сумеют провести дальнейшие исследования его состава. Ну, а возьмите белую дневную лилию [туберозу]. Её цветок напоминает шпильку для волос; у неё сильный запах, и змеи сторонятся её. Это растение целиком можно использовать как лекарство. По сей день учёные-медики не сумели дать анализ её состава. Так что медицинская наука далеко отстаёт от требований повседневной жизни. Разумеется, американские учёные могут вести исследования в этой области, если они в том заинтересованы. Так как вы и мы живём на одной и той же широте на противоположных сторонах земного шара, вы тоже можете выращивать то, что мы выращиваем у себя. Вы видели цветок лотоса?

— Да, совсем недавно — в саду Хэйюань во дворце Ихэюань.

— Во дворце Ихэюань одни красные лотосы.

— А те, что в парке Цзычжуюань,— белые,—добавил Яо Вэньюань.

— Китайцы всегда говорили, что все части лотоса ценны,— продолжала она.— Не пропадает ничего. То, что мы ели как закуску,— это корень разновидности белого лотоса. Корень лотоса с красными цветами нельзя так приготовить. Лишь белую разновидность можно употреблять как продукт питания. Южнее Янцзы — обилие лотоса; там выращивание лотоса — обычное побочное занятие крестьянских семей.

В эту минуту в числе последних блюд обеда внесли воздушную лотосовую кашу с белыми жасминными цветами, плавающими на поверхности миски каждого гостя. Цзян Цин пояснила:

— Эта так называемая «сахарная каша из семени лотоса» сделана на просе. Этот вид проса поставляет мой родной город. Просо намного питательнее риса. Затем в блюдо добавляются яичный белок и жир.

Из беглых замечаний Цзян Цин о питательных и лечебных свойствах блюд было также видно, что ей доставляет удовольствие сознание того, что еда поступает к её космополитическому столу в столице из всех местностей страны. О первом десертном блюде — кусках красивой, розоватой на срезе дыни, какой я никогда прежде не видала,— Цзян Цин заметила:

— Это хами гуа, дыня из Хами в провинции Синьцзян,— и продолжала: — Сейчас у нас в Синьцзяне четыре миллиона семьсот тысяч уйгуров.

(Уйгуры — полезное в политическом отношении национальное меньшинство, служащее буфером между Китаем и Советским Союзом.) Мне дыня необычайно понравилась, и я сказала об этом. Кто-то, должно быть, запомнил это, потому что в последующие вечера в гостинице «Пекин» мне подавали отлично вызревшие дыни из Хами, хотя я и не заказывала их.

Настроение у Цзян Цин менялось стремительно. Когда она заметила, что во время обеда испачкала свои брюки соусом от утки, она со смехом всплеснула руками и воскликнула, что измазалась, как ребёнок. Когда на десерт подали последнее блюдо, которое больше всего из когда-либо виденного мною напоминало «персик бессмертия» из даосистской [*] легенды, она насмешливо взглянула на меня:

— До приезда в Китай вы, наверно, представляли нас в своём воображении демонами с тремя головами и шестью руками?

— Не совсем. Но я вполне допускала, что здесь меня хотя бы раз назовут старым прозвищем «иноземный дьявол». Я разочарована [*].

— Ваши волосы не слишком длинны, а юбка не слишком коротка,— съязвила она и сдержанно засмеялась. Позже я обнаружу мелодичность, а иногда и остроту в её смехе.

— Массы всегда узнают и окружают меня, куда бы я ни отправилась,— заявила Цзян Цин в другой момент беседы.— Однажды я решила прогуляться вокруг дворца Ихэюань, но забыла, что тогда был День детей. Неожиданно я оказалась окружённой тысячами людей, и мне некуда было деться.

— Меньше видят — больше восхищаются, больше видят — меньше восхищаются,— добавила она.— Когда я выезжаю на машине, я должна опускать не одно, а целых два матовых стекла, иначе массы узнают меня, закричат и побегут за машиной. Особенно трудно, когда выезжает Председатель Мао. Стоит кому-нибудь заметить его, и массы устремляются за его машиной. Когда выезжает премьер Чжоу, массы стараются привлечь к себе его внимание и толпятся вокруг, чтобы пожать ему руку.

После обеда мы направились в тот вечер в театр Тяньцяо. Прибыли мы туда с опозданием на час. Ставился по заказу «Красный фонарь» — первая опера, переделанная Цзян Цин в соответствии с теми пролетарскими политическими нормами, которые она навязала всем видам искусства во время культурной революции.

По окончании оперы Цзян Цин устроила пышный выход и направилась в закрытый вестибюль, где мы опустились на огромный диван. Как только за закрытой дверью утих шум от уходящих зрителей, она пристально посмотрела на меня и сказала:

— Надеюсь, вы сумеете пойти путём Эдгара Сноу и г‑жи Сноу [*].

— Внушительный пример! — отозвалась я, ужаснувшись трудности такой задачи, но понимая, что главное в наших взаимоотношениях — доверие.

— Могут сказать, что мы промыли вам мозги,— дразнила она.— Вы боитесь?

— Нет. Такая промывка была бы невозможной.

— В конце концов,— сказала она,— здесь были президент и г‑жа Никсон. Если я могу сопровождать президента и г‑жу Никсон, почему я не смогу сопровождать вас? Вы же можете добиться поста президента!

Затем она вернулась к более серьёзному вопросу о моей нынешней роли. Я первая из иностранцев, кому она поведала кое-что из своего прошлого, сказала она, а потом ответила на мой вопрос о публикации этого интервью:

— Вы можете опубликовать его. Но вы должны понять, что я отнеслась к вам не как к корреспонденту, а как к хорошему другу. Сначала я должна попросить премьера просмотреть запись нашей беседы. То, о чём я рассказала вам сегодня вечером, правда. Понятное дело, мы (она и коммунистические лидеры) прошли извилистый и трудный путь. Пусть даже мне скоро шестьдесят, я по-прежнему полна решимости сохранить свою политическую молодость.

Я спросила, что ещё она могла бы сказать о значении слов «политическая молодость» и о других аспектах своей жизни.

— Сейчас на это нет больше времени. В следующий раз, когда вы приедете в Китай, мы снова поговорим об этом. Между прочим, я хочу дать вам кое-что на память. Хотя я плохой фотограф-любитель, я взяла несколько снимков и хочу подарить их вам. Может быть, это просто «хвастовство перед мастером своего дела». Хороших при мне сейчас нет. Я сделала несколько снимков женщин из отрядов милиции, но хорошие снимки растащили. Я поищу их, когда вернусь домой в Чжуннаньхай.

Когда мы попрощались в театре, в котором почти никого не было, кроме тех, кто сопровождал её, меня попросили уйти первой, чтобы дать ей возможность незамеченной проделать в темноте обратный путь.

### Ⅳ

Хотя я не надеялась снова увидеть Цзян Цин, её образ, вызывающий и непостоянный, прочно засел в моём воображении. Чтобы передать другим самую суть её прошлого, было недостаточно тех слабых лучей света, которыми она осветила свои малозаметные молодые годы и крепнувшую связь с силами истории; эти лучи больше дразнили, чем проясняли. Она была всего лишь одной из 400 миллионов женщин. И всё же я подозревала, что её жизненный путь — сплав повседневного с выдающимся — несёт разгадку к пониманию основных дилемм, касающихся женщин и власти в революционном Китае.

Утром после первого вечера с Цзян Цин я возобновила беседы с Дэн Инчао и другими женщинами-руководителями. Наши разговоры продолжались четыре утра подряд. Как и её муж Чжоу Эньлай, Дэн была необычайно знающим человеком и убедительно говорила на идеологические темы, употребляя более богатую лексику, чем политический жаргон. Она была старше Цзян Цин всего на десять лет, но, если говорить о поколениях, разница была значительнее. Дэн принадлежала к первому поколению коммунистов, которые наравне с Мао активно участвовали в движении с начала 20‑х годов, Цзян Цин же — ко второму поколению революционеров, часть которых связала себя с компартией в «белых районах» в начале 30‑х годов, а с революционным ядром Мао в «красных районах» — лишь в конце того десятилетия. Самостоятельно освободившись от старого общественного рабства, Дэн и Цай Чан, жена [заместителя премьера] Ли Фучуня и революционерка сама по себе, наряду с другими женщинами поколения основателей посвятили свою жизнь колоссальной задаче политического пробуждения, организации и революционизации женщин Китая. Беспощадная к себе, чётко осознающая то, что она несёт ответственность прежде всего за решение специфических женских проблем, и привыкшая не отделять себя от остальных женщин во всех политических ситуациях, она отличалась от Цзян Цин, чей феминизм проявлялся в более частных формах, а большое политическое честолюбие не позволяло считать главной целью своей жизни борьбу за равенство полов.

И всё же я не теряла связи с Цзян Цин. Каждый полдень после моих бесед с Дэн Инчао ко мне приходили продолжать чтение речей Цзян Цин её эмиссары Сюй Эрвэй и Шэнь Жоюнь. Первоклассные переводчицы, Сюй и Шэнь не были просто лингвистами или администраторами-функционерами. Будучи политически безупречными и обладая «позолоченными языками», они служили также «переводчиками» в области культуры. Обаяние, красота, познания в лингвистике, политическое чутьё Шэнь и её холодный профессионализм обеспечили бы ей успех в любом обществе. Её необычная одаренность ещё сильнее оттеняла её явную приверженность твёрдому пролетарскому курсу (впрочем, это вознаграждалось растущей известностью и властью). В середине 60‑х годов она полтора года училась в Лондоне, пока не была отозвана вместе с почти всеми жившими за рубежом китайскими коммунистами, чтобы принять участие в культурной революции. В 1972 году она сопровождала в Соединённые Штаты китайскую команду по настольному теннису, приезд которой совпал с открытием там дипломатического представительства. Летом 1972 года Шэнь выполняла самые деликатные поручения Цзян Цин. Позднее в том же году она возвратилась в Соединённые Штаты в качестве личного переводчика заместителя министра иностранных дел Цяо Гуаньхуа. В 1974 году её повысили — зачислили в штат сотрудников миссии связи в Вашингтоне.

После моего неожиданного свидания с Цзян Цин Шэнь стала заходить ко мне в разные часы дня и вечера. В дополнение к политическим читкам она доставила до сих пор не публиковавшиеся фотографии Цзян Цин и Мао в Яньани в 40‑х годах, несколько цветных художественных фотографий, набор фарфоровых панд (изготовленных в знаменитой печи для обжига в Цзиндэчжэнь; правда, её продукция ухудшилась после падения монархии) и другие памятные подарки от Цзян Цин. В её художественных фотографиях (то были пейзажи и цветы — излюбленные объекты традиционной китайской живописи) меня подмывало увидеть техническое осовременение живописной манеры бывшего мандаринского класса. Такая разносторонность в изящных искусствах в сочетании с понятной лишь избранным увлечённостью садоводством, одержимостью самолечением, чувством гордости за физическую сноровку и официальным покровительством театру связывали её в культурном отношении с императорской традицией Китая. Подобным же образом Мао, уважаемый руководитель Красной армии Чжу Дэ, своего рода Фауст Го Можо и другие руководящие революционеры, целиком преданные делу пролетариата, продолжали заниматься классической поэзией и издавать свои стихи в её стиле. Однако товарищи более низкого ранга и поколения, воспитанные при их правлении, были лишены доступа к этой высокой традиции. И подобно своим предшественникам — императорам,— никто из нынешних лидеров, в том числе и Цзян Цин, каким бы исключительным мастерством он ни обладал, не претендовал на то, чтобы быть более чем просто любителем. Изучая её фотографии, я заметила (и это позабавило меня), что посвящения написаны на обороте красным карандашом. То было пролетарское осовременение ярко-красных чернил, которыми всегда подписывались императоры.

При посредничестве Шэнь Цзян Цин в шутку проверила мои познания в фотографии. На снимках кустарниковых пионов, выращенных ею из семян, она применила естественное или искусственное освещение? В какое время дня были сделаны снимки? Откуда взялась атмосферная влага? Испытывая удовольствие от этой игры, я передала свои предположения Шэнь, которая вернулась на следующий день с правильными ответами и сообщила, как довольна была Цзян Цин, обнаружив, что в некоторых случаях её искусные уловки опрокинули мои догадки. Я предположила естественное освещение при утреннем свете там, где на самом деле Цзян Цин с помощью своих охранников использовала сложную систему искусственного освещения в сумерках. И ещё я сочла, что сверкавшие алмазами капельки воды на лепестках — это естественные осадки, а на деле она обрызгала лепестки водой с рук как раз перед фотографированием.


Заботы о моём пятидневном пребывании в Шанхае, которое началось в конце третьей недели августа, взяла на себя усиленная группа гидов. К моим постоянным пекинским сопровождающим прибавились пять женщин и один мужчина из Шанхая; все они были видными фигурами в искусстве, науке и обслуживании иностранцев. Разумеется, это официальное усиление внимания ко мне было результатом первого вмешательства Цзян Цин в мой визит: сопровождавшееся фотоснимком сообщение об этом событии появилось в «Жэньминь жибао». В Шанхае был обычный революционный миракль, включая анестезию иглоукалыванием, применяемую в отношении женщин, охотно соглашающихся на хирургическое вмешательство в свою утробу: нервная блокада плюс политический гипноз — и всё же создавалось впечатление чего-то магического. Цай Цуйань, младшая дочь известного либерального деятеля просвещения Цай Юаньпэя, вполголоса рассказала изобилующую подробностями и лишённую идеологии историю жизни своего отца и историю собственной жизни. Некоторые совсем молодые писательницы признавались в том, как мучительно и почти невозможно писать так, чтобы «служить народу»: в соответствии с нормами обязательной простоты, установленными культурной революцией. Из этих шанхайских женщин режим особенно отметил как образцовую «новую женщину» ткачиху Ван Сючэнь. В свои 30 с небольшим лет она была избрана в 1969 году в ЦК партии девятого созыва, а затем вторично, в 1973 году — в ЦК десятого созыва. Превратившись в политическую звезду, она не утратила скромности. Но её бодрый рассказ о своем прошлом (как и многих других, кроме тех, кто принадлежал к высшему эшелону власти) больше походил на зачитывание официального текста, нежели на воспоминания о том, что человек предпочёл бы рассказать сам.

Самое важное то, что мы были вовлечены в сферу культуры Шанхая, считавшуюся «вотчиной» Цзян Цин, на которой Яо Вэньюань был местным стражем. Занявшее целый день посещение дома современного писателя Лу Синя, творчество которого вызывает большие споры, закончилось дискуссией на литературные темы (позже она возобновилась с Цзян Цин). Беседа о замечательном романе ⅩⅧ столетия «Сон в красном тереме» с закалившимся в борьбе литературным критиком профессором Лю Дацзе из университета Фудан тоже была позже продолжена ею. Яо Вэньюань организовал посещение опер и балетов и интервью с членами трупп.

24 августа во второй половине дня мы возвращались с утомительного интервью с артистами балета, освободившимися под эгидой Цзян Цин от балетного классицизма. Когда мы ехали на машине лицом к окутанному дымкой солнцу, в предзакатных лучах которого вырисовывался низкий индустриальный силуэт Шанхая, мои сопровождающие повернулись к Лао Чэнь, которая, стараясь быть спокойной, с волнением объявила: «Мы узнали, что товарищ Цзян Цин тайно улетела в Кантон, где она размышляет о своей жизни и революции. Она встретится с вами ещё раз или два и ответит на все вопросы о ней, заданные вами в последние дни. Вы вылетите туда завтра на самолёте, посланном из Пекина. Мы должны подчеркнуть, что эта поездка — тайная, о ней не должен знать никто, кроме тех из нас, кто вас сопровождает».

Не собираются ли отвезти нас в таинственное королевство, где царит воля женщин? — молча спросила я себя, изо всех сил стараясь не терять чувства реальности. Спустя момент все мы разразились безудержным смехом по поводу внешней разумности предстоящей задачи нашего путешествия, абсурдной и удивительной. Правда, нельзя было отрицать, что за этой естественной сменой событий скрывается незыблемая серьёзность решения Цзян Цин изложить рассказ о себе.

В полдень следующего дня наша шанхайская группа приехала в аэропорт проводить нас. Юй, Лао Чэнь и меня провели на опустевшее поле, где стоял большой серебристый реактивный самолёт. Три его пассажира, прилетевшие из Пекина — видное лицо в делах пропаганды Чжан Ин, переводчица Шэнь Моюнь и заместитель начальника протокольного отдела Тан Лунбин, теперь единственный мужчина в нашей делегации,— появились у дверей, улыбаясь и махая нам руками.

Просторный и удачно спланированный интерьер самолёта отнюдь не походил на обычный китайский. Чжан Ин и меня направили в передний салон с письменным и обеденным столами, электронными приспособлениями и обычных размеров кроватью, покрытой тонко вышитыми шёлковыми простынями, с такой же подушкой бледно-розового и белого цветов. Уединившись там, Чжан Ин и я предались воспоминаниям о её приключениях в бытность молодым репортёром в Чунпине в конце 30‑х годов, до того как она перебралась в Яньань — район расположения коммунистов, где впервые скрестились пути её и Цзян Цин. В своей более строгой манере шефа пропаганды она противопоставила моей вольной оценке интеллектуальной многосторонности Лу Синя чёткую партийную линию, согласно которой в нём ценились лишь проблески коммунистического духа. Мышление Чжан, явно лояльной к власти, было тем не менее гибким, и наша идеологическая несхожесть не уменьшала взаимного уважения и удовольствия от того, в каком положении мы очутились. Пока мы дружелюбно спорили, две хорошенькие девушки из НОАК доставили на подносах жареную утку, разные сладости, свежеиспечённые сдобные булочки, изысканные фрукты, мороженое, напитки, пиво и вино.

Побеждённая китайским вином, я уступила настоянию Чжан Ин отдохнуть перед тем неизвестным, что ждало нас в Кантоне. Она удалилась в главный салон. Шёлковые простыни осязаемо контрастировали с суровым пролетарским духом часов бодрствования. Когда я впала в забытье, служительница задёрнула занавески бледного цвета. Я спала, пока меня не разбудил мягкий голос второго пилота. Наклонившись надо мной, он называл точные данные времени и местоположения, описывая снижение нашего самолёта в дельте Кантона.

«Товарищ Цзян Цин готова принять!» — эти слова были требованием покинуть дом для гостей, где мы находились в ожидании, и поехать на виллу Цзян Цин. В сумерках наши машины, сигналя, лавировали в беспорядочном потоке людей и повозок на улицах Кантона. Опустилась ночь, когда мы выбрались на окраину, где резкие повороты извилистых дорог мешали разбираться в направлении. К вилле Цзян Цин вела узкая петляющая дорога с густыми зарослями бамбука по обеим сторонам. В них, подчас не совсем заметные, находились часовые из НОАК; их выдавал блеск штыков. Вокруг виллы, просторного одноэтажного современного здания, царил покой. Её окружал тропический ботанический сад, вьющаяся бугенвиллея, хибискос [разновидность китайской розы] с яркими цветами, розоватые лотосы на сверкающих прудах, пахучая магнолия, жасмин и цветы имбиря. Слышалось стрекотание цикад и разноголосое пение птиц.

Вилла была просторной, но её декор — нейтральным, оживляемым лишь вазами ярко-голубого цвета с золотыми ирисами и завитками — всё в современном духе, но не в духе социалистического реализма или сугубо политическом. Здесь, за тысячи миль от северной столицы, свободная от бремени правительственной официальности и личного соперничества, Цзян Цин была мягче и непринуждённее. На ней были отлично сшитая крепдешиновая английская блузка с длинными рукавами и плиссированная юбка до середины икр, воскрешавшая в памяти наш стиль начала 50‑х годов. Белые пластиковые туфли и сумочка оставались те же, что и в Пекине, хотя теперь ручка сумочки была обвязана причудливо порванным квадратиком махровой ткани.

— Вы робеете в моем присутствии? Не нужно.

— Нет.

И действительно, я робела гораздо меньше, чем при нашей первой встрече. Я стала записывать. Было страшно жарко и душно, и я закатала рукава блузки выше локтей.

— Вам слишком жарко,— заметила она и дала знак служителю включить кондиционер. Последний со стоном начал действовать, несколько минут издавал низкое рычание, а затем неожиданно умолк.

Восстанавливая в памяти обстоятельства, предшествовавшие нашей первой встрече недели две назад, она сказала, что премьер Чжоу спросил её, хочет ли она видеть меня. Он сказал ей, что я «молода и сочувствую Китаю» и что меня рекомендовал Джон С. Сервис после того, как начались мои переговоры с [китайским] представительством при ООН [*]. Хотя я не коммунистка, меня сочли «надёжной сторонницей китайского народа и всех революционеров». Цзян Цин предстояло вылетать с другой миссией, и всё-таки она решила тогда остаться, чтобы встретиться со мной. Почему? Поступить иначе значило бы представить себя заносчивой или чванливой. Кроме того, она не могла не чувствовать ответственности перед китайским народом. Она узнала также, что я уже виделась со «старшей сестрой Дэн» (Дэн Инчао), с которой мы начали основательные дискуссии. В большой спешке она организовала для меня просмотр нескольких опер; она уверяла меня, что времени для тщательных приготовлений не было. Потом она мучительно думала, что бы преподнести мне. Теперь она смеялась, вспоминая, какого пота стоило ей всё это беспокойство и суета. Конечно, по-настоящему она меня не знает, но в тот первый вечер в Пекине у неё сложилось обо мне хорошее впечатление. После того как мы расстались, она стала более основательно размышлять о характере моей работы и определила «основную конструкцию» (она употребила это выражение, не объяснив его точного значения) серий интервью, которые она даст, зная, что они будут опубликованы.

Четыре-пять дней назад она встала на заре, чтобы вылететь в Кантон. Почему в Кантон? Чтобы отдохнуть от повседневной управленческой работы и полечиться. Освободившись от пекинских забот, она спала и ела лучше. За несколько дней вошла в норму её память, которая в последние месяцы периодически отказывала ей. Чтобы у меня не сложилось ошибочного представления, будто бы это её обычный способ времяпрепровождения, она заверила меня, что обыкновенно посвящает себя «серьёзным политическим делам», и решительно заявила: «Я не терплю пустяков». Мы с ней не станем тратить время по пустякам.

Незадолго до моего прибытия она выступила приблизительно перед полутора тысячами человек и информировала группу должностных лиц о текущем положении. Помимо этого, она действительно хотела встретиться со мною, но, подчеркнула она, нашу встречу нужно держать в секрете. Если массы в Кантоне и его окрестностях узнают, что она продолжает оставаться здесь, рядом с ними, они будут ужасно возбуждены. А если они обнаружат её подлинную цель — беседы с иностранкой, они будут озадачены. Поэтому вплоть до своего отъезда в конце августа я не должна общаться или переписываться ни с кем, кроме неё, членов её окружения и моих сопровождающих.

У Эдгара Сноу, продолжала она, было достаточно времени для долгих бесед-исследований с Председателем Мао, премьером Чжоу и другими революционерами старшего поколения, которые действовали на Северо-Западе в конце 30‑х годов. А среди тех, с кем разговаривала я, пока что самой старшей была Дэн Инчао. Во время «движения 4 мая» (1919) ей было 15 лет; Цзян Цин было тогда всего пять — слишком мало для того, чтобы постичь всё значение этого эпохального события. Цзян Цин признала, что у Дэн Инчао более продолжительное революционное прошлое, чем у неё; но, указала она, её история «шире», потому что она не была ограничена делами женщин.

Когда она и другие руководители действовали на Северо-Западе (1937—1947), их общей целью была поддержка взглядов Председателя Мао. Ввиду особой выгоды своего положения в те годы (она и Мао поженились в 1939 году) она смогла бы обсудить яньаньский период в более ярких подробностях, чем это сможет сделать Дэн Инчао. Хотя сама она не участвовала в Великом походе из Центральных советских районов на Северо-Запад в середине 30‑х годов, её рассказ мог бы пролить свет на прошлое. А вообще, она могла бы сделать особый упор на событиях, которым лично была свидетельницей. Но она не будет ничего навязывать мне. Если меня не интересуют военные дела, она не будет затрагивать их. Поскольку буржуазия всегда «вооружена до зубов», китайцы не могут обходиться без оружия. Китайцы не хотят войн, утверждала она. Но существует различие между справедливыми и несправедливыми войнами. Китайцы никогда не ведут несправедливых войн против других. Её бровь опустилась, и она сказала, что не намерена вести догматическую болтовню.

Улыбаясь, она протянула руку к изящной золочёной шкатулке, из которой достала искусно сделанный небольшой сандаловый веер. Любовно поглаживая его пальцами, она сказала, что пользовалась им многие годы. Одна сторона шёлкового покрытия была украшена нарисованными от руки лепестками сливы. На другой было записано стихотворение Мао Цзэдуна «Дунъюнь» («Зимние облака»), датированное 26 декабря 1962 года, днём его семидесятилетия — 70 суй (согласно традиционному китайскому способу исчисления возраста, день рождения считается днём первой годовщины со дня рождения). В стихотворении говорится:

Зимние облака тяжелы от снега, носятся пушинки хлопка,
Почти не осталось неопавших цветов.
С небес обрушиваются ледяные ветры,
Но земля нежно дышит теплом.
Лишь герои могут сокрушать тигров и леопардов,
И отважного не испугают дикие медведи,
Цветы сливы шлют привет кружащемуся снегу;
Не удивительно, что мухи замерзают и гибнут.

Пока я просматривала строки Мао, она уверяла меня, что это не подлинный образец его собственноручного письма. Каллиграфия Председателя — это произведение искусства; его обычная манера письма (скоропись) великолепна и не уступает манере Ван Сичжи [*]. Если бы кто-нибудь решил, что имеет шанс заполучить подлинный образец каллиграфии Председателя, он рискнул бы жизнью, чтобы добиться этого. Она показала многочисленные образцы смелой, подчас недостаточно строгой каллиграфии Мао, висевшие на стене за нами. Возвращаясь к разговору о веере, она сообщила, что заказала мне веер, который вскоре прибудет; впрочем, я могу пока пользоваться этим. Через несколько минут она решила отдать его моей дочери.

— Как её зовут?

— Александра.

— Почему вы выбрали русское имя? — спросила она с вызовом.

Я сказала что-то о том, что русские, как и другие, заимствовали имена у греков; впрочем, её, по-видимому, это не заинтересовало.

Затем она встала, чтобы подобрать лепестки белого жасмина и миниатюрные белые цветы орхидеи с фарфоровых блюдец на столе, погрузила пальцы в чашку с водой и сбрызнула лепестки. Этим красивым ритуалом начинались все последующие вечера в её компании. Случалось, в ходе беседы она осыпала оторванными лепестками присутствующих женщин. Под ритмичные взмахи наших вееров проходили вечерние часы, и острый запах цветов, смешанный с густым ароматом сандалового дерева, обволакивал нас и проникал во все уголки комнаты.

— Как мы будем действовать? — приглашающе спросила она.

Поскольку мне больше всего хотелось выяснить, как она решит изложить дело, я сказала, что инициатива должна принадлежать ей как руководителю в вопросах культуры. И я знала, как сильно это будет отличаться от интервью какого-нибудь западного или частично подвергшегося влиянию Запада руководителя, который стал бы ожидать от меня определённого ряда вопросов, в том числе утверждающих. Более того, я уже пробыла с нею достаточно, чтобы понять, что мои интересы как американки не имеют прямого касательства, если вообще не чужды самой сокровенной динамике её жизни и революционной истории Китая.

Рассказ о её жизни длинен, мучителен и романтичен, мечтательно, словно во сне, начала она. «Но не пишите только обо мне»,— добавила она поспешно. Говоря как марксист, она рекомендовала изложить рассказ о ней на фоне революции в целом. Если принять в расчёт панораму революционного опыта, роль любой отдельной личности кажется очень малой. А её роль была прямо-таки крошечной, сказала она твёрдо.

Я должна чувствовать себя свободной и могу спорить с ней; это не повредит нашей дружбе, которая сохранится. Её единственная просьба — не искажать сказанного ею. У меня нет никакого намерения восхвалять или обвинять её, ответила я, надеясь тем самым отмежеваться от дидактики как конфуцианских, так и коммунистических историков. Моя основная цель — точно передать сказанное ею и значение её личности, что возможно лишь при непосредственной встрече. Цитируя Лу Синя, она сказала, что, хотя она будет критиковать и других, себя она будет критиковать более сурово. Никогда не нужно быть удовлетворённым самим собой. Она надеется, что моё уникальное знакомство с Китаем не сделает меня высокомерной. Какой бы выдающейся ни была жизнь человека, он должен оставаться скромным.

Она догадывается (при этом она понимающе улыбнулась), что я хочу узнать побольше о её личной жизни. По этой причине мы начнём с войны, ибо принципы ведения военных действий содержат в себе путеводную нить к жизни, которую она вела, и к динамике революции в целом. Если мне не интересно, она не будет навязывать мне военную историю. Как бы там ни было, заверила она меня, её изложение не будет сухим. Затем мы могли бы перейти к истории её личной жизни начиная с детства.

Было девять часов вечера. С последующим перерывом на ужин и переходом в другую комнату, где воздух был посвежее, она говорила непрерывно до 3:30 утра. По мере того как проходили часы, её энергия возрастала, и её, казалось, не заботило то, что слушатели обессилели и даже дремали от физического бездействия при неослабевающей жаре в условиях, когда единственной действующей силой был её монолог.

Каждый вечер Цзян Цин заканчивала своё повествование лишь после неоднократных напоминаний своих телохранителей и медсестёр и периодически подаваемых сигналов двух своих личных врачей, расхаживавших или потихоньку наблюдавших за ней из дальних углов комнаты. Помимо этих стражей её персоны, в нашу компанию постоянно входили Сюй Эрвэй и Шэнь Жоюнь, сменявшие друг друга в качестве переводчиков, заместитель министра пропаганды Чжан Ин, заместитель начальника протокольного отдела Тан Лунбин (единственный мужчина в её политическом окружении) и двое моих сопровождающих — Юй Шилянь и Лао Чэнь. С ними я временами обменивалась взглядами и улыбками, хотя они, обычно разговорчивые, в присутствии Цзян Цин хранили почти полное молчание.

Следующим вечером мы перебрались в виллу побольше (хотя Цзян Цин продолжала жить в первой), с большим количеством комнат, которыми можно было пользоваться поочередно, по мере того как знойный южный воздух становился спёртым. Каждая из этих похожих на пещеры комнат была одинаково обеспечена полотенцами — большими и маленькими, сухими и влажными, тёплыми и холодными,— с помощью которых мы освежали себя, чаем, сигаретами, вазами с сушёными фруктами, письменными принадлежностями, микрофонами. Распорядок наших продолжавшихся шесть дней интервью был таков: начало рано вечером, перерыв на поздний ужин и продолжение бесед до раннего утра. Один раз мы собрались дополнительно поздно утром, а затем — в полдень. Вот так Цзян Цин, действуя в императорско-пролетарском духе (что она считала своей прерогативой), часто уходя в сторону и перескакивая с предмета на предмет, поведала мне о своей жизни в революции.

## Часть первая Совершеннолетие

### 2. Побег из детства

> Воспоминания мои несвязны. Они — словно рыбьи чешуйки, соскабливаемые ножом: одни прилипли, другие упали в воду. Разбередишь старые раны, и воспоминания поплывут, заиграют, но они так переплетены нитями крови, что, пожалуй, оскорбят взор изысканных эстетов.

> Лу Синь. Воспоминания о Вэй Суюане (1934)

Цзян Цин появилась на свет в марте 1914 года. Её назвали Ли Цзинь. Ей не хотелось бы, сказала она, называть точный день своего рождения, потому что она не желает, чтобы массы праздновали его. Её родина — Чжучэн, город примерно с 80 тысячами жителей, расположенный на южном берегу реки Вэйхэ, милях в 50 от космополитического портового города Циндао провинции Шаньдун. Занимая уязвимое положение между Чжилийским заливом [Залив Бахайвань.— Ред.] и Жёлтым морем, Шаньдун был одной из первых провинций, ставших жертвой иноземного империализма. В 1860 году прибрежный город Чифу [Яньтай.— Ред.] уступили Франции. В 1898 году порт Вэйхай был сдан в аренду англичанам, а полуостров Циндао — Германии. В год рождения Цзян Цин, ставший годом начала первой мировой войны, Япония присвоила себе занимаемые немцами районы Шаньдуна в качестве опорной базы, с которой можно было втянуть весь Китай в разбухавшую японскую империю. В годы её детства постоянное военное присутствие Японии, принесшее с собой соответствующие колониальные атрибуты, порождало во всей провинции хроническую неустойчивость, перемежавшуюся кровавыми кризисами.

Несмотря на всё большее засилье империализма, Шаньдун мог похвастать внушительным революционным наследием. Эта провинция, издавна изобиловавшая разбойниками, была основным поставщиком военных сил Тайпинского и Боксёрского восстаний середины и конца ⅩⅨ века, а также дала немало бойцов для революции 1911 года, о жертвах которой помнят как о мучениках. В дипломатическом плане шаньдунские события были главной причиной националистического инцидента 4 мая 1919 года. Спустя девять лет его столица Цзинань стала местом Цзинаньского инцидента, обозначившего крутой поворот к новой эре китайско-японского военного противоборства.

Условия жизни в Шаньдуне, второй по величине и плотности населения провинции Китая, были ужасны, о чём дают полное представление воспоминания Цзян Цин о детстве. В обычные времена простолюдины ели по-настоящему лишь один-два раза в неделю, и было много случаев желудочных заболеваний и медленной смерти от недоедания. Голод уноcил огромное число жизней. Но Чжучэн, родной уезд Цзян Цин, находился в лучшем материальном положении, чем большинство других уездов, и мог предложить сравнительно немало в смысле культуры и образования. После падения последней династии получила развитие новая, современная система образования. Во время массового оттока студентов за границу в первые два десятилетия ⅩⅩ века из Чжучэна выехало в Японию, Европу и Америку больше студентов, чем из любого другого уезда Шаньдуна. Хотя Цзян Цин среди них не было, впоследствии она попала под влияние некоторых из подвергшихся иностранному воздействию студентов, возвратившихся в качестве учителей, писателей, гоминьдановцев-реформистов и заговорщиков-радикалов.

В первый раз Цзян Цин завела речь о своём детстве вечером во время нашего обеда в Пекине. Она начала осторожно, оставаясь верной избитым политическим штампам (не только коммунистическим), делая общие ссылки на беды «старого» общества, общеизвестное вероломство помещичьего класса и националистическое сопротивление всяким разновидностям иностранного империализма. Позднее, продолжая, она говорила более непринуждённо, с минимумом идеологической подстройки.

#### Ⅰ

— Раз вы желаете знать о моём прошлом, я могу сказать вам кратко,— начала она.— Я выросла в старом обществе, и у меня было жалкое детство. Я не только ненавидела помещиков Китая, но и испытывала стихийное чувство неприязни к зарубежным странам, потому что иноземные дьяволы и с Востока, и с Запада обычно грубо обращались с нами. Нам не хватало еды и одежды. Иностранцы смотрели на нас свысока и называли нас больными людьми Востока.

Ли Цзинь было первым из нескольких её имен, до того как она приняла имя Цзян Цин, под которым известна в сообществе коммунистов. У неё было много братьев и сестер (она не стала говорить, сколько); младшие из них по крайней мере на десять лет старше её. (Если существовал осознанный мотив в неопределённости её высказываний о числе и именах членов семьи, а впоследствии — о друзьях, то это, вероятно,— желание защитить оставшихся в живых от внимания публики, расследования или обвинений в повторяющиеся периоды политической борьбы.) Когда она родилась, её отец был «стариком» лет шестидесяти. Матери было за сорок, Цзян Цин помнит, что она была намного моложе и гораздо ласковее отца. Её отец начал жизнь учеником плотника, а со временем стал владельцем ремесленной мастерской по изготовлению колёс (для знаменитых скрипучих тачек Шаньдуна). «Из-за того, что мы были бедны и у нас не хватало еды, отец всегда бил или поносил мать». За такое поведение он получил прозвище «мажэнь ишуцзя» — мастер оскорблять других. Он бил детей всякий раз, когда испытывал желание к тому, но, когда он зверски нападал на мать, все дети обступали её, всячески стараясь защитить.

Некоторые из приступов его ярости невозможно было забыть. Во время «праздника фонарей» (пятнадцатый день первою лунного месяца) кто-то из соседей, принимавших у себя помещиков, поднял многочисленные фонари. По-видимому взбешённый этим показом недостижимого для него богатства, отец Цзян Цин, схватив лопату, бросился за матерью и ударил её сначала по спине, а потом по руке, разбив ей мизинец. Цзян Цин бросилась к матери, чтобы прикрыть её собою, и сама получила удар по зубам; один зуб у неё был выбит. Описывая эту бурную сцену, после которой мать осталась с изуродованным пальцем, Цзян Цин подняла указательным пальцем верхнюю губу, чтобы показать, где ей в детстве выбили зуб. Несколько запоздало вспомнив про идеологию, она заметила: «Сначала я думала, что все мужчины плохи, потому что мой отец плохо обращался с матерью и с нами, детьми. На деле же поступать так его заставляла тяжкая нужда». Этот инцидент, что бы ни думал о нём отец, стал, кажется, последней каплей, которая переполнила чашу терпения матери. Она привязала Цзян Цин к спине и бежала, чтобы никогда не возвращаться. Цзян Цин таинственно добавила, что, хотя она была ещё маленьким ребенком, с этого момента она стала находить дорогу в темноте, а потом ходить ночью одна.

Какой-то помещик в уезде Чжучэн, у которого были жена и несколько наложниц, но не было сына-наследника, попросил мать Цзян Цин войти в его семью служанкой. Цзян Цин сначала отказалась пойти вместе с нею, но потом согласилась. С тех пор она помнила мать в окружении многих людей. Возможно, Цзян Цин смущала причина, по какой её мать пришла в этот дом, поскольку она так оправдывала её: «Моя мать нанялась на работу, чтобы я могла ходить в школу. И всё же мне удалось закончить ступень начальной школы только потому, что обучение и книги были бесплатными. Но даже тогда я часто голодала или не имела горячей пищи, и это привело к хроническим желудочным расстройствам». Она вспомнила, как её рвало, после того как она заставила себя съесть грубые холодные лепёшки, которые ей дали родственники, чтобы утолить голод, и как её долго тошнило. Она сказала, что с детства страдает плохим пищеварением.

Когда она была ребёнком, ей никогда не давали новой одежды и вообще настоящей одежды девочек (здесь в её рассказе чувствовалась обида). Ей доставались одни обноски от брата. Её волосы всегда были заплетены в две косички, и это послужило причиной неприятности. В семье, на которую работала её мать, одной из маленьких девочек помещика понравилось насмехаться над странной внешностью Цзян Цин. Однажды, когда у неё было задиристое настроение, она схватила Цзян Цин за волосы. Разъярённая Цзян Цин изо всех сил толкнула её. Домочадцы бросились на защиту той девочки. Результат: матери Цзян Цин пришлось уйти.

Вскоре её мать нашла другое место, на этот раз в доме разорившегося помещика. Жили они там впроголодь. Как-то раз ночью, когда Цзян Цин оставили одну в комнате, где она жила вместе с матерью, в ветхую оконную раму, обтянутую бумагой, стал хлестать проливной дождь. При свете лишь маленькой масляной лампы Цзян Цин пришлось несколько часов неподвижно просидеть на кане (широкой кирпичной печке-лежанке, обычной для домов Северного Китая) в ожидании возвращения матери. Когда на рассвете дождь прекратился, появилась мать. Поражённая тем, что нашла её в том же самом сидячем положении, в каком она оставила её, мать разрыдалась и взяла Цзян Цин на руки. Она протянула ей печенье, но ребёнок слишком измучился, чтобы съесть больше кусочка. Мать вовсе не могла ничего есть и потихоньку спрятала драгоценную еду, чтобы разделить её потом с дочерью.

«Когда мне было всего пять или шесть лет, я научилась ходить в темноте, разыскивая свою мать». Она несколько раз повторила это, предоставив слушателям догадываться, какое же ночное занятие было у её матери. Картина её одинокого блуждания в темноте стала одним из мотивов её воспоминаний о детстве. Другие, продолжала Цзян Цин, боятся встретить в темноте чертей, привидения или богов; у неё таких страхов не было никогда. Но одного она боялась — волков[1]. Годами её неотступно преследовал страх перед тем, что они выследят и съедят её. Тревожные мысли о волках напомнили ей о другом времени, когда она жила в некой деревне Чэнь, где у всех, как и у её семьи, была фамилия Ли. Она питалась всего раз в день, и голод заставлял её бродить по улочкам в поисках матери. В той малолюдной деревне было полно собак. Стая голодных собак неожиданно напала на неё, и одна из них укусила её за ногу. (Приподняв край платья, она показала нам слабо различимые шрамы чуть выше лодыжки.) Встревоженная лаем собак, прибежала мать, подхватила Цзян Цин на руки и, обливаясь слезами, отнесла ребёнка домой.

Благодаря тому, что её мать нанялась в дом разорившегося помещика, Цзян Цин приняли в другую начальную школу в Чжучэне. Этому содействовал образованный человек по имени Сюэ Хуаньдэн, который сыграл видную роль в период «движения 4 мая» (когда поощряли образование для бедняков и для девочек наравне с мальчиками) и стал впоследствии профессором Пекинского женского педагогического училища (авангарда управляемой китайцами системы высшего образования для женщин). Когда она поступила в начальную школу, профессор Сюэ дал ей новое имя, Юнь Хо («заоблачный журавль»), которое подходило ей — она была высокой и стройной. Эта школа, находившаяся в ведении уезда, была создана в основном для дочерей помещиков, нескольких девочек вроде неё — дочерей из семей трудящихся — приняли «для вида». Слишком бедная для того, чтобы купить форму, Цзян Цин носила одежду, какую могла достать,— большей частью обноски от мальчиков. Другие дети высмеивали её внешний вид: из одного изношенного башмака выглядывал большой палец, который они в насмешку окрестили «старшим братцем», с других концов выступали её пятки, прозванные «утиными яйцами».

Подобным же насмешкам её подвергали «тётка» и «племянница» в доме хозяина её матери (тётка и племянница были, вероятно, родственницами хозяина, а не кровными родственницами Цзян Цин). Однажды она пришла в ярость из-за их насмешек и ударила тётку в грудь. Обе женщины завыли от жалости к самим себе, но не дали сдачи. Почему? Потому что она (Ли Цзинь) была слишком мала, объяснила она. Ужасно расстроенная этим происшествием, она поспешила в школу и объявила директору, что бросит школу и убежит. К её изумлению, он принял её сочувственно, вытер ей слёзы и сказал, что не стоит расстраиваться из-за таких вещей. Важно одно — чтобы она усердно училась в школе. Она смягчилась. Со временем учителя стали уважать её, а некоторые даже полюбили.

Но в школе были свои неприятности. Самым ненавистным для неё предметом был «сюшэнь» — самосовершенствование в конфуцианской морали [*]. Как-то раз, когда она грезила на этом уроке, учитель рассвирепел, затащил её в туалет и пять раз ударил линейкой. (Оказалось, что учитель, заметила она, бил также дочь хозяина её матери.) После урока он с извиняющимся видом пришёл помириться с ней. Впрочем, она оказалась вовлечённой в другие конфликты, и её исключили из школы после первого полугодия. Тогда она поклялась, вспоминает она теперь, никогда и никому не позволять плохо обращаться с собой. Так внезапно на пятом году закончилось её пребывание в начальной школе.

Мир часто изумлялся тому, как долго китайцы были «цивилизованным» народом, скептически заметила Цзян Цин. Она с детства познала бездну их варварства. Как-то она узнала, что в Шаньдуне обычное дело для местных громил — обезглавливать своих земляков и выставлять только что отрубленные головы на городской стене для устрашения местного населения. Когда она ребёнком увидела это, ей стало плохо, и она поняла, что «у людей нет сердца». Если мать знала, что подобные кровавые дела намечаются на какое-то время, когда её не будет дома, она просила соседей завязывать ребенку глаза. Но даже с завязанными глазами Цзян Цин могла представить в своём воображении эту ужасную резню.

В её самых ранних воспоминаниях остались неизгладимыми и другие картины насилия. Уезд Чжучэн был богатым районом. И всё же каждый год во время уборки урожая местные бандиты и даже некоторые помещики отбирали у других зерно. Пойманных на месте преступления заключали в тюрьму, а некоторых расстреливали или рубили палашами. Двое армейских офицеров в районе Чжучэна регулярно проверяли тюрьмы и решали, кто должен умереть. Цзян Цин вслушивалась в звуки города и училась по количеству винтовочных залпов, раздававшихся у высокой кирпичной городской стены, узнавать, сколько человек убито. Из любопытства она однажды обошла всю длинную городскую стену. Она узнала, что офицеры при своей ежедневной проверке тюрем часто убивали по десятку и более людей, в том числе тех, кто был явно невиновен. Почему убивали невинных? Военные правители, первой заботой которых была собственная безопасность, ввели правило — слегка приоткрывать городские ворота на заре и плотно закрывать их в сумерках. Поскольку они боялись, что чужаки и другие неопознанные люди могут вызвать беспорядки, в незваных гостей стреляли без предупреждения. Осторожно понаблюдав, она установила, что казни совершаются у Малых восточных ворот. Они находились неподалеку от подвесного моста, который раскачивался, когда по нему кто-нибудь шёл. Раскачивание вызывало у неё ощущение падения, но она не боялась, потому что дом, где она жила, был построен на крутом обрыве и она привыкла к высоте.

Она вспомнила, как удивлялась, почему это одни люди должны убивать других. А ещё большее недоумение вызывал восторг публики в таких случаях. Когда наступало время намеченных казней в Чжучэне, «богачи» наблюдали за зрелищем с высоты городской стены. Она знала, что зрелище это весьма впечатляющее. На палашах, которыми жертвам отрубали головы, трепетали красные кисточки. Приводили шеренгу узников; у каждого на спине была доска с надписью. Даже когда она не наблюдала за казнью, а только слушала, она понимала смысл хлопков. Каждый взрыв аплодисментов означал чью-то смерть. И она знала, что громче всех хлопают богачи.

— Однажды я увидела, как висят головы,— продолжала она. В те дни Цзян Цин с семьёй жила между внутренней и внешней стенами города Чжучзна, а в школу ходила в часть, ограниченную внутренней стеной. Как-то раз, когда она возвращалась из школы домой, её внимание привлек необычный звук шагов. Она подняла голову. К ней приближался старик. Он нёс на плече шест с головами двух мужчин; они болтались, привязанные за волосы, и с них ещё капала кровь. Ошеломлённая, ничего не видя перед собой, она прибежала домой, бросила на пол книги и свалилась на кровать; её била лихорадка. «Я думаю, этого достаточно, чтобы показать вам кое-что из моего детства»,— спокойно сказала Цзян Цин.

#### Ⅱ

Цзян Цин выросла в грозное и смутное время, оставившее в её сознании неизгладимый след. С начала 20‑х годов усиление милитаризма и империализма, угрожавшее целостности страны, и рост промышленности в открытых для иностранцев портах Шанхае и Циндао больно ранили политическое самосознание молодого поколения периода «движения 4 мая». Коммунисты и гоминьдановцы, чтобы разжечь пламя восстания в городах и тем самым способствовать революции, вступали в тайные связи с рабочими фабрик и заводов, принадлежавших иностранцам, вели марксистскую пропаганду и подстрекали к забастовкам протеста против применения физических мер воздействия, против продолжительного рабочего дня, использования труда детей и жалких условий проживания в бараках. Когда на принадлежавших японцам текстильных фабриках в Циндао и Шанхае вспыхнули забастовки, японцы ответили арестами «радикалов», многие из которых были студентами. Самое потрясающее столкновение 20‑х годов произошло в Шанхае 30 мая 1925 года, когда английская полиция открыла огонь по студентам университета и другим демонстрантам, выступавшим в защиту китайских рабочих от эксплуатации на фабриках и заводах, принадлежавших японцам и англичанам. Весть об этом кровавом столкновении вызвала мощную волну протеста общественности, докатившуюся до Циндао и других китайских городов.

В конце 20‑х годов тысячи японцев, отстаивавших в Шаньдуне свои давнишние интересы, жили в Цзинани и Циндао. Хотя Цзян Цин подробно не останавливалась на этой фазе политической истории Китая, та не прошла для неё бесследно. Весной 1928 года, когда Цзян Цин было всего 14 лет, националистические силы под командованием Чан Кайши и военачальников Фэн Юйсяна и Янь Сишаня приступили ко второму этапу Северного похода, чтобы завершить объединение Китая. Япония немедленно направила экспедиционные войска с целью защитить интересы тысяч японцев, проживавших в Цзинани, и помешать продвижению националистических сил на север. 2 мая Чан Кайши перевёл свою штаб-квартиру в Цзинань, чтобы опередить японские войска. В первую неделю мая японские и националистические силы сосуществовали в Цзинани, соблюдая шаткое перемирие, нарушаемое передачей [недружелюбных по отношению к другой стороне] сообщений средствами связи и многочисленными мелкими инцидентами. Затем 7 мая Чан Кайши увёл основную часть своих войск и возобновил движение на север. Оставленные им войска погибли от рук японских оккупантов, которые почти на год установили режим террора. Управляя городом руками подчинённых им китайцев, японцы временно отменили свободу печати и собраний и беспощадно убивали китайских граждан, подозреваемых в сочувствии делу Чан Кайши[2]. Цзян Цин вскользь упомянула об этих кризисах — лишь постольку, поскольку они затрагивали её жизнь.

После того как был свергнут последний маньчжурский император (1911), продолжала Цзян Цин, военный правитель Чу Юйпу завладел в конечном счёте провинцией Чжили (впоследствии Хэбэй), в которую входила столица Пекин. В 1927 году Цзян Цин с матерью переехала в Тяньцзинь к старшей сестре, бывшей замужем за мелким чиновником, который служил при Чу Юйпу и других северных милитаристах. Она запомнила 1927 год как год, в который «Чан Кайши предал революцию». «Мне было всего 13 лет или около того. Я должна была делать всю работу по дому: мыть полы, убирать комнаты, ходить по магазинам и ломбардам. Этот физический труд закалял меня. И всё же я очень хотела продолжать учиться в школе. Но плата за обучение во всех школах была для меня слишком высокой. Кроме того, мой зять потерял работу». Позднее в том же году (она вспомнила, что это было накануне прибытия в Тяньцзинь 6 июня 1928 года войск, участвовавших в Северном походе) она решила уйти из дому, надеясь поступить на работу на сигаретную фабрику (тогда сигареты ещё завертывали вручную, и эту работу выполняли в основном дети). Но её зять запретил ей уходить, несмотря на тяжёлые обстоятельства, которые заставили его заложить почти все пожитки семьи. Он сказал ей, что работа в таком месте превратит её в «мелкого бюрократа» (значение этого выражения она не разъяснила). Хотя запрет огорчил её, она уступила воле зятя. В 1929 году он и её сестра переехали в Цзинань, столицу провинции Шаньдун, взяв с собой Цзян Цин с матерью.

От города Цзинань, расположенного на западе Шаньдуна в шести милях от реки Хуанхэ, было каких-нибудь два часа неторопливой езды до Дайшаня, священной горы Конфуция. Цзинань был очень важным культурным центром со времен династии Мин, когда была возведена внутренняя городская стена со множеством внушительных ворот и башен. Внешняя стена города появилась во времена маньчжурской династии [Цин]. Цзинань тогда уже был центром приёма экзаменов на чиновничьи должности для провинции Шаньдун. Когда Цзян Цин приехала туда, население города превышало 400 тысяч человек, а его внутренняя транспортная система и внешнее железнодорожное сообщение были самыми лучшими в провинции. Реформизм начала ⅩⅩ века способствовал превосходному состоянию народного образования: в городе имелось свыше 200 начальных школ плюс несколько средних школ и высших учебных заведений, в том числе университет Чжилу[3]. Во всей системе образования интеллектуальную жизнь определяли по-современному мыслящие профессора, многие из которых были гоминьдановцами[4]. Национальный состав города стал сложным с конца ⅩⅨ века, когда местное правительство сделало город открытым для иностранцев, прежде всего для европейцев, а среди них — преимущественно для немцев. Но самыми последними иммигрантами города были японцы (ко времени прибытия Цзян Цин их было около пяти тысяч)[5].

Со времени династии Мин Цзинань прославился своими театрами, в которых вопреки повсеместному китайскому обычаю среди исполнителей были и женщины. В этом историко-культурном центре Цзян Цин нашла своё призвание актрисы. Её обучение началось в Шаньдунском провинциальном экспериментальном художественном театре, своего рода закрытом учебном заведении. Как было принято в республиканском Китае, расходы на обучение и жизнь брало на себя правительство, а взамен выпускники обычно должны были работать какой-то неустановленный период учениками при театре.

«В 1929 году меня приняли в Шаньдунский провинциальный экспериментальный художественный театр в Цзинани. Это была художественная школа, где я изучала главным образом современную драму, а также классические музыку и драму. Мне было тогда всего 15 лет. Школа предоставляла бесплатное обучение и еду и денежное пособие — два юаня (около 60 американских центов) в месяц [*]. Поскольку школа предпочитала принимать выпускников неполных и полных средних школ и даже студентов университета, формально я не подлежала приёму. Меня приняли лишь потому, что в школе было слишком мало девочек. Я проучилась там всего один год, но познала многое. Я изучала всё, что мне попадало под руку. Вставала я затемно и старалась выучить как можно больше». Она не только усердно читала драматическую литературу и училась петь в традиционной опере и играть в современной драме, но и ознакомилась с рядом музыкальных инструментов. Среди них был рояль (для Китая того времени экзотический инструмент), на котором она училась играть три месяца. Хотя её преподаватель любил свою ученицу, он был непреклонным сторонником строгой дисциплины. Следя за скоростью игры, он бил её по запястью палочкой; этот педагогический приём она считала предосудительным. Прозанимавшись так мало, она не пошла дальше гамм и элементарных упражнений.

В классе Цзян Цин было всего три девушки. Она была самой младшей. Две другие, как и остальные учащиеся школы, смотрели на неё свысока из-за её поношенной одежды. Жена директора, Юй Шань, некогда ученица первого женского педагогического училища в Тяньцзине (где училась также Дэн Инчао, жена Чжоу Эньлая), была сестрой одной из этих девушек[6]. «Реакционерка», она без конца изводила Цзян Цин. Но Цзян Цин не оставалась в долгу и ухитрялась устраивать всяческие каверзы другим ученицам. Теперь, спустя более 40 лет, она припомнила одну с удовольствием и не без злорадства (в чём открыто призналась).

Школа размещалась в старом конфуцианском храме. В его комнатах летом было очень душно. После уроков учащиеся часто выходили освежиться в громадный главный зал. Цзян Цин отчётливо помнила гигантскую статую Конфуция в центре зала. Конфуция окружали 72 мудреца — его ученики. Как-то в знойный вечер Цзян Цин в изнеможении уселась на старый плетёный стул в зале. Тут чинно вошли две другие ученицы и потребовали, чтобы она встала и принесла им стулья. Цзян Цин решила подчиниться, но по-своему. Сначала она предложила подержать лампу, чтобы помочь им, потом внесла для них в зал два стула. Когда они гордо уселись, она выскользнула с лампой из зала, захлопнула за собой дверь и убежала. Оставшись одни в жуткой кромешной темноте, девушки завизжали, умоляя спасти их.

Несколько учеников бросились успокаивать их. Раздобыв фонарь, юноши направились в темноту, чтобы выследить Цзян Цин и «проучить» её (так она сказала). Со всех ног она помчалась к высокому кустарнику возле речки, и они не смогли найти её там. Но девушки знали, что в конце концов ей придется вернуться в комнату, где они жили вместе, и они расквитаются с ней. Когда Цзян Цин решила, что они уснули, она незаметно проскользнула в комнату, ощупью добралась до своей кровати и плотно натянула на себя сетку от москитов. Однако девушки знали, что Цзян Цин ужасно боится щекотки. Когда она заметила, что чьи-то пальцы угрожающе просовываются через сетку, наступила её очередь завизжать. Рассерженные девушки старались добиться от неё обещания не повторять такой злой шутки. «Там будет видно»,— уклончиво сказала она.

На их долю выпадало и много хорошего. Для игры в пьесах Цзян Цин нужно было сначал овладеть пекинским диалектом — общепринятым мандаринским языком всякого официального и культурного общения в Китае. Она говорила на шаньдуньском диалекте, а точнее, на диалекте местечка, где она родилась. Другие учащиеся покатывались со смеху от её неуклюжих стараний: они-то уже бегло говорили на пекинском диалекте. Тем не менее она настойчиво добивалась своего, вспоминала Цзян Цин скорее с гордостью за успехи, чем с обидой. Один однокашник был её репетитором и терпеливо выслушивал её упражнения в декламации.

Однажды школа осуществила экспериментальную постановку «Трагедии на озере» — «буржуазной драмы» известного драматурга Тянь Ханя — основателя Драматического общества Южного Китая, новаторской и весьма влиятельной драматической группы того времени. Ученице — сестре жены директора отвели главную роль (исполнительницы её менялись: Цзян Цин играла по понедельникам, когда зрителей обычно бывало мало). Как это было присуще ей, она полностью входила в роль и тем исторгала слёзы у зрителей. А тёплый приём вызывал поток слёз у неё самой — таков был результат следования «натуралистической» школе актёрской игры (как она потом разъяснила, коммунистический режим в конечном счёте отверг натурализм). Как-то раз, когда после представления она снимала с себя грим, директор школы и её преподаватель пришли в уборную похвалить её исполнение и провозгласить, что она обещает быть трагической актрисой. Потрясённая их похвалой, она опять расплакалась и выбежала из уборной. Несмотря на этот эпизод, который она расценивала как мелодраму, об общем духе того периода она вспоминала с досадой. «На деле в Цзинани меня повсюду презирали»,— прибавила она без дальнейших пояснений.

«Школу закрыли, когда в Цзинань вступил Хань Фуцуй, один из военачальников Северо-Западной армии[7].

С несколькими преподавателями и учащимися школы я участвовала в организации гастролирующей театральной труппы, которая направлялась в Пекин. Я уехала, не известив заранее мать, а только отправив ей письмо с железнодорожной станции перед самым отходом поезда.

В том году [1930] мне было всего 16 лет, а жизнь в Пекине была неимоверно трудна. Мне не хватало самого необходимого: у меня даже не было нижнего белья. Хотя я взяла с собой лучшее стёганое одеяло нашей семьи, я всё равно дрожала от холода, потому что его ватная подбивка износилась от старости. В то время над Пекином проносились сильные пыльные бури и ночи были зловещими. Я ещё не разбиралась в политике. Я не имела никакого представления о том, что значит „гоминьдан“ и „коммунистическая партия“. Я знала лишь, что хочу добывать себе пропитание сама и обожаю драму.

Затем ранней весной 1931 года я уехала в Циндао». (Она отчётливо помнит первое впечатление от Циндао: холодный туман и солёные морские ветры в гавани. Как странно, заметила она, что, хотя до её родного города Чжучэна было менее 50 миль, до сих пор она никогда не видела океана.) «Мой прежний преподаватель и земляк [Чжао Таймоу], ранее бывший директором Экспериментального театра в Цзинани, стал теперь деканом Циндаоского университета, будучи одновременно профессором литературного факультета. Благодаря этому он договорился о том, чтобы меня приняли в Циндаоский [ныне Шаньдунский] университет».

Предложение Чжао Таймоу было соблазнительным, но Цзян Цин беспокоил переезд в совершенно незнакомую ей среду Циндао. Чтобы подбодрить её, Чжао пообещал создать ради неё в университете отделение искусства (вероятно, драматическое — она не сказала, какое) и предложил оплатить её расходы на дорогу в Циндао. Соученики по Экспериментальному театру убеждали её принять предложение. Наконец она согласилась. (Она поехала в университет, хотя её, кажется, так и не зачислили в него.) «Чжао фактически принадлежал к реформистской группе гоминьдана. По своим взглядам на литературу и искусство он был близок к Ху Ши [*]. Когда-то буржуазия высоко ценила меня,— добавила она с улыбкой.— Было время, когда члены группы Ху Ши, в которую входили лица вроде Лян Шицю и Вэнь Идо, пытались склонить меня на свою сторону [*]. Вэнь Идо был одним из моих преподавателей в Циндаоском университете. Я посещала вольнослушательницей многие из его лекций.

Кто нас больше всего учил на отрицательных примерах — так это японский империализм. После Мукденского [Шэньянского] инцидента 18 сентября 1931 года японские империалисты захватили три наши северо-восточные провинции [Маньчжурию]. Мы не могли потерпеть этого. Мы не могли стать рабами иностранного государства. Что до меня, то я тоже чувствовала себя обязанной сопротивляться японской агрессии».

К тому времени весь Китай охватила мощная волна национальной демократической революции. Многие студенты бастовали или обращались с петициями к органам правительства, а рабочие поддерживали их. Движение вобрало в себя широкие слои народа.

«Взволнованная такой обстановкой, я сказала своему преподавателю Чжао: „Я хочу присоединиться к подаче петиций“. Он резко спросил: „И вы хотите устраивать смуту?“ Я была озадачена и ничего не могла ответить. Поэтому я повернулась и ушла, отлично зная, что он страшно недоволен мною. Я ушла одна к холмам и бродила по лесам [*], недоумевая, что же он имел в виду, называя патриотическое движение студентов „смутой“. Когда я наконец поняла ошибочность его взглядов, я решила вступить в Лигу левых театральных деятелей [организация коммунистического фронта] в Циндао.

В Циндаоском университете студенты бойкотировали тогда занятия и экзамены. При таких условиях я отказалась принимать всякую дальнейшую помощь от своего преподавателя. Поэтому я поступила в штат работников университета в качестве служащей библиотеки. Моя работа состояла в оформлении карточек. Одновременно я продолжала посещать занятия. Каждый месяц я зарабатывала 30 юаней [около 9 американских долларов] и 10 из них посылала матери. Поскольку жизнь в Циндао была очень дорога, мне не хватало остающихся 20 юаней: я не только содержала себя, но и должна была выручать других товарищей. Нам приходилось оплачивать из собственных карманов постановку пьес, призывающих к „национальному спасению“ [*],— деньгами нам не помогал никто. Когда мы переносили свои постановки на фабрики или в деревни, люди тепло принимали нас и помогали нам, но им тоже приходилось трудно. В то время я не знала, что освобождение должно быть достигнуто бедняками. Лишь позже, после вступления в партию, я узнала от других товарищей, что мои наивные представления несостоятельны, что нужно служить пролетариату».

Университет был лишь одной стороной жизни Цзян Цин в Циндао. Вскоре после того, как Цзян Цин присыла туда в 1931 году, она и часть собратьев-драматургов (упомянутых выше «товарищей») основали Драматическое общество побережья. Его цель была больше политической, чем художественной: театральными средствами вести пропаганду против японцев в школах, на фабриках и в сельских районах[8]. После выступлений в разгар новогодних празднеств в городе труппа выехала в село, чтобы распространять вести о том, что китайская Красная армия в Цзянси создаёт советские районы. В 1931 году о руководителях Красной армии и создании новой жизни в советских районах было известно очень мало, а их вооружённые силы ещё не создавали серьёзной угрозы безопасности националистического режима. И всё равно говорить о существовании Советов было опасно. Чтобы избежать ареста гоминьдановскими агентами, проникшими в сёла, члены Драматического общества побережья решили меньше привлекать к себе их внимание на этой оккупированной японцами территории, разделившись на мелкие группы, которые порознь направились в сельские районы.

Впервые окунувшись в жизнь деревни, они столкнулись с невообразимой нищетой. Нельзя было купить почти никакой еды, по сути дела, не существовало ресторанов и постоялых дворов. Цзян Цин неоднократно упоминала о терзаниях голода. То, что им подолгу приходилось быть без всякой еды, подрывало их моральный дух.

Первой деревней, куда они добрались, была Лаошаньвань, расположенная на побережье в нескольких милях к северу от Циндао. Когда актёры прибыли, жители деревни были поражены костюмами западного образца у мужчин и платьями с «мандаринскими» воротниками и юбками с разрезом у женщин — одеждой, обычной для городов республиканского Китая. Встревоженные этим вторжением, жители деревни преподнесли гостям серебряный доллар, очевидно, чтобы побыстрее выпроводить их. Более того, возмущённые крестьяне обвинили их в том, что они явились просто ради забавы, а не для того, чтобы дать серьёзное представление. Так что пропаганда труппы не дала заметного результата. В те годы, добавила Цзян Цин снисходительно, они ничего не знали об «обобщении опыта», когда политработники, обученные коммунистическим методам, сразу же после представления или завершения работы проводят коллективную оценку сильных и слабых сторон исполнителей.

Когда они собрались покинуть Лаошаньвань, крестьяне посоветовали им отправиться в Вангочжуан, деревню побольше и с несколькими постоялыми дворами, расположенную на побережье всего в нескольких милях к югу от Циндао. Там Цзян Цин поручили работать с детьми. Поскольку к тому времени японцы захватили весь прибрежный район вокруг Циндао, Цзян Цин нашла общий язык с детьми, обучая их антияпонским песням. Дети охотно пели их, уже наслушавшись от родителей о кознях «западных и восточных дьяволов». Дети привязались к ней, и некоторые приглашали её к себе домой. Испытывая явное удовлетворение от этого воспоминания, она тем не менее отметила, что другие члены труппы пользовались не меньшим успехом.

За несколько дней пребывания труппы в Вангочжуане Цзян Цин постепенно освоилась с местным образом жизни, и крестьяне начали симпатизировать ей. Она с удовольствием вспомнила, что они выделили её из труппы и просили её петь их любимые арии из пекинской оперы. Даже тогда она не была поклонницей пекинской оперы, но считала себя обязанной сделать им приятное. Бывало, они подпевали ей на местный лад. Как только члены труппы вошли в доверие к людям, они стали вкладывать политическое содержание в песни и сатирические куплеты. Такие новшества были особенно по душе молодым крестьянам. И всё же они изумлялись, когда актёры начинали рассказывать им (основываясь большей частью на сведениях из вторых рук) о жизни в советских районах и особенно об общественном пользовании продовольствием и одеждой.

В основном политическая работа Драматического общества побережья находилась ещё в стадии эксперимента. Одной из пробных постановок в Вангочжуане был первоначальный вариант пьесы «Положи свой бич»[9]. Эта одноактная с пением и оркестровкой пьеса о маньчжурских беженцах, живущих при японской оккупации, была образчиком уличных спектаклей, которые в 30‑х годах стали весьма популярной формой отражения темы народной обороны. Поскольку первоначальный вариант был с изъянами, Цзян Цин не хотела, чтобы партитура пошла по рукам. Когда кое-кто из местных музыкантов попытался заполучить у неё экземпляр партитуры, она быстро засунула её в карман, выскользнула из толпы присутствовавших и побежала на кладбище, где спрятала её под надгробным камнем.

Среди зрителей в Вангочжуане было немало солдат, которым явно понравилось представление труппы. Тронутая их похвалой, Цзян Цин согласилась провести время с тремя из них. Когда они заговорили о политических делах, солдаты подчеркнули выгоды сотрудничества между Коммунистической партией Китая и гоминьданом; мысль эта даже тогда казалась ей совершенно неправильной. Она дружески рассталась с солдатами, несмотря на политические расхождения с ними; солдаты очень просили её принять кое-какие подарки себе и друзьям в знак признательности за их культурную работу. В тот вечер она вернулась на постоялый двор, сгибаясь под тяжестью даров: ватных стёганых одеял, сваренной на пару капусты, излюбленного блюда в этих местах Шаньдуна, и распространённого в Северном Китае испечённого на пару хлеба. Только потом она узнала, что среди солдат, с которыми она разговаривала в тот день, были участники Шанхайского восстания 1927 года (результатом которого стало кровавое удаление гоминьданом из своих рядов членов коммунистической партии) и что в Вангочжуане ещё до их прибытия была создана ячейка компартии. Цзян Цин так и не установила связь с этой ячейкой; её первые контакты с партией начались позже, в городе Циндао.

После нескольких дней пребывания в Вангочжуане актёры собирались покинуть деревню. Некоторые её жители упрашивали Цзян Цин остаться, и её тронуло их гостеприимство, но актёрам предстояло двигаться дальше. Всякий раз, когда они отправлялись в дорогу в тех отдалённых местах, у них кончались деньги и в желудках урчало от голода. Однажды, будучи, как обычно, без гроша, все они влезли в автобус. Через несколько часов у автобусной остановки на узкой горной дороге водитель потребовал от них платы за проезд. Они пробовали убедить его, что заплатят по прибытии на место, но он громко протестовал и высадил бы их, если бы несколько здешних жителей не пришли им на помощь, внеся за них плату. Эта путающая привычные представления встреча «бедных» горцев с «богатыми» городскими интеллигентами произвела на Цзян Цин глубокое впечатление. Вскоре она провела исследование социального смысла этого явления в пространной статье, опубликованной в Циндао.

Упоминание об этой статье, написанной в 1931 году, напомнило Цзян Цин об одном не столь давнем происшествии. Во время культурной революции «клика Линь Бяо» (до осени 1971 года Линь Бяо прославляли как основного политического помощника Цзян Цин) поручила двум группам отыскать материалы, которые можно было бы использовать против неё (в борьбе за власть). Одна, ранее известная как «группа 16 мая»[10], собрала всякого рода неприятные для неё сведения о её прошлом. Эта группа потребовала от Чжоу Эньлая, чтобы он лично разыскал статьи, написанные Цзян Цин за много лет до этого, в том числе в период, когда она была членом Драматического общества побережья в Циндао в начале 30‑х годов Чжоу уступил настояниям, но его поиски ни к чему не привели. Помимо статьи, появившейся в Циндао, от их внимания ускользнула ещё одна статья, «Моё открытое письмо», появившаяся спустя несколько лет в шанхайской газете «Дагунбао». После краткой заминки в своём повествовании Цзян Цин внесла исправление в своё предыдущее замечание: Чжоу всё-таки удалось напасть на её статью для женского журнала. Так давно написав её, Цзян Цин почти забыла о ней. Те, кто допрашивал Цзян Цин, обвинили её в том, что она написала статью просто ради денег. Она поставила их в тупик тем, что согласилась с ними! Перебиваясь с хлеба на воду, она написала ту статью только ради денег.

#### Ⅲ

В республиканскую эпоху для бедного студента не было необычным посещать занятия в университете в качестве вольнослушателя, выполняя ту же работу, что и официально зачисленный студент, но без права на диплом. В этом качестве Цзян Цин познакомилась с известными профессорами не только Циндаоского университета, но впоследствии также Пекинского и Шанхайского университетов. Как вольнослушательница Циндаоского университета, она впервые получила представление о высокообразованных людях как личностях и как источниках новых идей. Хотя впоследствии она отвергла свободные научные исследования, в восприимчивом 17‑летнем возрасте ей доставляло радость свободное движение мысли в университетской среде.

Годами не возвращалась она мысленно к пережитому в Циндао, созналась Цзян Цин, и в восстановлении ею событий тех лет были пробелы. В силу разносторонности её работы в области драмы она проявляла страстный интерес к литературе, старой и современной, и пыталась писать (что было распространено среди образованной и идеалистически настроенной молодёжи её поколения). Первым своим преподавателем она назвала Вэнь Идо, который вёл курсы танской поэзии, романа и драмы, а также истории китайской литературы. Вторым был Ян Чжэньшэн, автор романа «Нефритовый господин» (1925) и в то время ректор Циндаоского университета. У него она постигала писательское дело и узнала его лучше Вэнь Идо. Она посещала также лекции Фан Линлу, писательницы, которая, насколько она припоминает, была тогда председателем Литературной ассоциации Чжэцзяна. Цзян Цин отметила, что Вэнь Идо, Ян Чжэньшэн и Фан Линлу учились в Соединённых Штатах и что ко времени Освобождения в 1949 году Ян и Фан были ещё живы.

Имена других её преподавателей теперь выпали из её памяти. Больше всего ей запомнились впечатления от собственных первых литературных проб. Она написала свой первый небольшой рассказ по курсу, который вёл Ян Чжэньшэнь. Тот восторженно отозвался о рассказе, заявив, что он очень напоминает произведения знаменитой писательницы Се Бинcинь. Большая поклонница Бинсинь (в основном известной именно под этим именем), Цзян Цин была потрясена таким сравнением. Дальше дело пошло не так хорошо. Хотя Ян счёл её рассказ лучшим в группе, у него нашлось одно критическое замечание. «Госпожа Ли,— сказал он,— ваш грабитель слишком благовоспитан. Проклиная кого-нибудь, он употребляет выражение: „Чтоб ты упал замертво“ (гайсы). Но это же изысканный язык, недостаточно грубый для грабителей». Униженная этой критикой, она больше не приходила на занятия к нему.

Летом 1931 года Цзян Цин написала пьесу «Чьё преступление?» — об одном молодом революционере, жившем со своей болезненной матерью. Когда полиции не удалось найти его, она схватила вместо него мать. В конце концов сына арестовали, а мать умерла. Упоминание о фабуле пьесы вызвало в памяти Цзян Цин имя Чжао Бинъо, её писавшего пьесы преподавателя, с которым у неё в начале осени тоже был мучительный разговор. Он похвалил её стиль, но выразил недоумение по поводу политических неясностей в тексте. Он спросил её напрямик, принадлежат ли её «революционеры» к коммунистической партии или к гоминьдану. Всё ещё не имея никакого понятия о существенных различиях между ними и поставленная в тупик, она вспылила: «Скажите вы мне, в чём разница между Коммунистической партией Китая и гоминьданом!» Его резкий смех над её легковесным ответом показал ей, что он считает её дурой. И всё же пьеса настолько понравилась ему, что он убеждал её сделать вместо одного акта три. Главное было вовсе не в пьесе, сказала она, а в том, что его язвительный укол возбудил её любопытство. Хотя во время гастрольной поездки Драматического общества побережья она выступала с незамысловатой пропагандой Советов, теперь она стала задумываться над тем, в чём же состоят идеологические различия между коммунистической и гоминьдановской партиями. «С этого момента я начала наблюдать».

В ту осень обычное спокойствие университетской жизни было нарушено Мукденским инцидентом 18 сентября 1931 года: японские войска двинулись на Маньчжурию. В разгар этого кризиса она ещё ничего не знала о смысле «реформизма» [*] и его отношении к гоминьдану. Она и другие вроде неё ошибочно считали тогда, что эти «националисты», которых было полно в университетах,— патриоты, ставящие независимость страны превыше всего. Теперь она осознала, что эти почитаемые «реформисты» в действительности не собирались любой ценой сопротивляться японской агрессии. Когда в пылу реакции на Мукденский инцидент она сама открыто высказалась за сопротивление, они критиковали её за то, что она смутьянка. Язвительная насмешка Чжао Бинъо ещё звучала у неё в ушах, когда она бродила в одиночестве в лесу под Циндао, размышляя над тем, что он сказал. Её осенило, что Чжао, должно быть, член гоминьдана — «националистической» партии, которая не придерживается твёрдой линии сопротивления. Когда студенты в университете начали причинять ей неприятности, она предположила, что и они работают на гоминьдан. После этого она не принимала больше помощи от Чжао Бинъо и пошла собственным путём.


Комната для приёмов, в которой мы с Цзян Цин беседовали, была огромная; и всё же августовский вечер в Кантоне, где Цзян Цин рассказывала о своем детстве, был таким душным, что воздух начал словно обволакивать нас. Она предложила нам перейти в другую комнату. Встав, она с удовольствием потянулась, поправила платье и двинулась первой. Мы перешли в довольно большую комнату. Стулья и кресла, столы, принадлежности для письма и магнитофонной записи, еда и питьё, а также полный набор тёплых, холодных, влажных и сухих полотенец были точно такими же, как и в первой комнате. Мы сели, и она возобновила свой рассказ.


Она занималась также у писателя Шэнь Цунвэня, который преподавал в Циндаоском университете художественную литературу. Будучи его студенткой, она постепенно узнала его. Он жил с сестрой Шэнь Чжоучжоу, которая часто приглашала Цзян Цин в гости. Говоря, что он поражён литературным талантом Цзян Цин, Шэнь старался улучшить её стиль, заставляя её писать по рассказу в неделю. По её мнению, он был искренен, но она не делала никаких усилий. С её, бедной студентки, точки зрения, семья Шэнь была богатой[11]. Когда сестра Шэня, видя нужду Цзян Цин в деньгах, предложила заплатить ей за вязку свитера, та отказалась. Позднее Цзян Цин узнала, что Шэнь Чжоучжоу обучалась во французской миссионерской школе в Пекине, привилегированном заведении с высокой платой за обучение — 500 или 600 серебряных юаней за семестр.

Подводя итог тому, что дали ей в культурном отношении годы, проведённые в Цзинани, Пекине и Циндао, Цзян Цин сказала, что один год (1929/30) она обучалась в школе искусств и два года (1931/33) вращалась в «высших слоях культуры», имея в виду интеллектуальный круг Циндаоского университета и культурную среду Драматического общества побережья. В те годы она полюбила романы и поэзию. Ей нравилась также переводная иностранная поэзия; особенно много она читала «старых иностранных поэтов», хотя и отметила, что поэзия в общем-то непереводима и поэтому не может быть по-настоящему понята иностранцами. В молодости она сочиняла стихи, которые считала достойными издания, а также писала очерки, часть которых была опубликована, но в 30‑х годах решила, что писать стихи и очерки куда менее важно, чем активно осуществлять революцию. Что же касается формального образования, то она училась всего восемь лет, пять из них в начальной школе. Её подлинным учением, как и у Мао, было «социальное образование», образование в школе опыта. И в 1933 году оно только начиналось.

### 3. Из партии в тюрьму

> Революция — это мучительное дело, смешанное с грязью и кровью, не такое приятное и безупречное, как думают поэты. Она необычайно приземлена и влечет за собой много скромных, утомительных задач — не столь романтических, как думают поэты.

> Лу Синь. Размышления о Лиге левых писателей (1930)

> Орест. Вы не видите их, не видите — зато я вижу: они преследуют меня, я должен убегать.

> Т. С. Элиот. Суини-агонист

1933 год, год вступления Цзян Цин в компартию, стал главным в её жизни, а следовательно, и в её рассказе. Для неё, как и для тысяч недовольных молодых людей её поколения, отвергающих семью и считающих, что религиозные обряды лишены смысла, вступление в партию стало главным ритуалом на пути к зрелости. И подобно другим, стремившимся учиться, зарабатывать деньги своим трудом и незаметно жить в городах, которыми безжалостно управлял гоминьдан, Цзян Цин, видимо, было бы трудно сохранять постоянное членство в партии — главным образом потому, что из-за её подпольного характера усложнялось обнаружение её организаций. Когда Цзян Цин тайно вступила в партию в Циндао, она имела слабое представление о её организационной структуре и о том, кто ещё, помимо круга её непосредственных товарищей, принадлежит к ней. Ещё меньшее представление она имела о том, что будет значить в её стране марксизм — чужеземное учение, пока ещё недостаточно понятое китайскими коммунистами. И ещё уязвимей делала её принадлежность к женскому полу в мире, где продолжали господствовать мужчины.

Коммунистическая партия Китая была основана в Шанхае 12 лет назад [1921.— Ред.] десятком довольно молодых людей, весьма разгневанных на мир и страстно желающих переделать его. По указаниям из Москвы КПК и её естественный соперник ГМД с 1923 по 1927 год действовали совместно против милитаризма, надеясь таким образом добиться объединения и возрождения своей страны. Неотвратимый раскол между двумя этими партиями произошёл весной 1927 года, когда глава гоминьдана Чан Кайши, стремясь установить свой полный контроль над городами, повёл всеобщее наступление на позицию подпольно действовавших там коммунистов. Окончательный разрыв произошёл в апреле, после резни в Шанхае, где организация коммунистов-рабочих и их потенциальные возможности для восстания в городе были наибольшими.

Разрыв между партиями породил ещё одно расхождение — между крестьянской и городской фракциями КПК. В 1928 году Мао и Чжу Дэ, своенравные деятели ЦК, навербовали бойцов в свою зачаточную Красную армию в Цзинганшани в провинции Цзянси. Но преобладавшая городская фракция в ЦК с презрением отвергала неортодоксальное представление, будто бы наивных крестьян можно мобилизовать на революционную ломку правил землепользования их собственными силами. В конце 20‑х годов эту фракцию возглавлял Ли Лисань — искусный полемист и организатор рабочих, обучавшийся в Москве. Из своего шанхайского центра он собрал остатки коммунистической организации, разгромленной весной 1927 года в результате гоминьдановской чистки, и в течение трёх лет устраивал дорого обходившиеся городские восстания. Одновременно, находясь в Шанхае, он стремился организовать «революционный подъём» в сельской местности силами Красной армии, которые штурмовали бы промышленные центры и таким путём отдали бы их во власть коммунистов. В течение года начиная с трудного лета 1927 года во главе КПК стоял другой молодой радикал, Цюй Цюбо, много писавший на темы политической и литературной теории. Он тоже просчитался в оценке революционного потенциала городов. Оба они, видимо, забыли, что Китай — глубоко консервативная страна с еле развитой промышленностью и преобладанием сельского хозяйства. Ни один из них не представлял также, до какой степени по-своему будут действовать сельские революционеры, игнорируя указания из города. Такие грубые ошибки шанхайской фракции делали её руководителей и их ближайших сторонников ещё более уязвимыми для похожей на гестапо тайной полиции гоминьдана, которая устраняла известных или подозреваемых коммунистов из организаций их общего фронта и из подпольных организаций, изгоняла их с улиц, бросала в тюрьмы одних и казнила других. Потерпев поражение в своей попытке применить классическую Марксову формулу в Китае, эти молодые идеалисты приблизительно в 1933 году оставили Шанхай. Одни перешли в провинцию Цзянси на Юго-Востоке, где Мао и Чжу Дэ уже основали «красную базу», другие попросили убежища у покровителей в Москве. Даже после роспуска городского аппарата среди людей, полных великих устремлений. продолжались дебаты о правильном пути революции для Китая. Что должно быть объектом деятельности коммунистических руководителей Китая — город или деревня? Кто должен выступать перед миром в качестве теоретиков и представителей КПК — много путешествовавшие городские интеллигенты или действующие с сельских баз военные? Следует ли членам партии по-прежнему подвергать себя риску, работая в разрозненных «белых районах», или же им надо собраться в «красных районах»? Вплоть до 1935 года идеологическая ориентация ЦК не менялась с русской на китайскую. На заседании в Цзуньи, устроенном в августе во время Великого похода, Мао Цзэдун оказался первым среди равных в новом коллективном руководстве.

Эти огромного значения исторические перемены начались, когда Цзян Цин подростком старалась жить самостоятельно (немногие девушки пытались тогда делать это), без поддержки родителей, братьев и сестёр или мужа и его родни. Воспитанная в городе и привязанная к городу, она не знала почти ничего о китайской деревне, где было множество подпольных ячеек и опорных баз революционного действия. Когда в 1931 году агрессия Японии в Мукдене, направленная против территориальной целостности Китая, вынудила её скептически пересмотреть свой мир и действовать, как подобает патриотке (а это граничило тогда с подрывной деятельностью), где-то в других местах Мао Цзэдун и Чжу Дэ открывали новый этап истории. Полагаясь на свою молодость, культ силы воли и умение подогревать возмущение народа, порождённое нищетой и угнетением, они повели свои поставленные вне закона войска к горам Цзянси, веками служившим прибежищем для бандитов. Там Мао стал председателем первого китайского советского правительства с новоиспечённой столицей в городе Жуйцзине, который изменился за время, пока он был столицей. В Шанхае коллективное руководство из «28 большевиков» (прозвище обученных в Москве молодых китайцев, возвратившихся на родину в конце 20‑х годов) в 1931 году вывело Цюй Цюбо из Политбюро и отстранило его от власти над коммунистами городов. Они [эти большевики] были тогда совершенно уверены, что Коминтерн, действуя через них, сможет кратчайшим путём подвести Китай к некой новой национальной целостности сообразно с интересами международного коммунизма. С 1931 по 1935 год (время политического пробуждения Цзян Цин и посвящения её в партию) во главе «28 большевиков» стоял Ван Мин, известный в коммунистическом сообществе под именем Чэнь Шаоюя. Хотя большей частью Ван Мин находился тогда в Москве при Коминтерне, его «большевики» добились предельного влияния в городах Китая, тогда как в сельских районах их политическая опора была слабой.

Факты из жизни в городском подполье восстановить почти невозможно. Ни один китайский историк не осмеливался дать объективное и исчерпывающее описание того периода, а большинство оставшихся в живых приняли нечто вроде обета молчания. И в традиционном, и в революционном планах их мотивы были политическими: оградить старых товарищей по борьбе от обвинений в поведении, которое ныне считается неортодоксальным, и сохранить определённые мифы об истоках и ранней истории партии, восхваляющие Мао или хотя бы не хулящие его.

Один из этих мифов — что деньги не могут испортить отношения между товарищами и что вступление в партию нельзя купить. Но, как засвидетельствовала Цзян Цин, за членство часто приходилось платить наличными или, если дело касалось женщин, даже предлагать себя. Подлежали также оплате помощь за установление связи с другими товарищами, молчание в трудные моменты и даже будущие услуги. Можно лишь задаться вопросом, намного ли всё это отличалось от вошедшего в поговорку «вымогательства» прошлого.

Правда, важнее всего было психологическое воздействие жизни в разрозненных сообществах радикалов, стремившихся поддерживать связи с понёсшим тяжёлый урон городским крылом партии. Хрупкость связей между такими новичками, как Цзян Цин, и ускользающими и не всегда надёжными владыками коммунистического подполья в городах, которыми сурово правил гоминьдан, породила в ней и других коммунистах её поколения особый стойкий комплекс взаимоотношений и поведения. Они всегда были начеку, в напряжении, в ожидании какого-нибудь подвоха. У них вошли в привычку осторожность, подозрительность, склонность к увёрткам. Они были то зависимыми, то мятежными. Время от времени они совершали бьющие на эффект действия, чтобы привлечь к себе внимание и взбудоражить мир.

#### Ⅰ

Выжидающе глядя на меня, Цзян Цин задала напрашивающийся вопрос: «Хотите знать, как я вступила в партию?»

Рассказ о двух её годах в Циндао постепенно наводил слушателя на этот вопрос. Ответ на него раскрывал для всеобщего сведения дотоле скрытое событие её жизни. Она была ещё полустуденткой, ищущей свой путь актрисой и начинающей писательницей, когда вошла в контакт с членами партии благодаря постепенному расширению своего интеллектуального кругозора. Пока она изучала драму в Цзинани, она относилась к театру как к источнику дохода и способу овладения культурой, сказала Цзян Цин. Но попав в начале 1931 года в намного более современный портовый город Циндао, она, хоть и не сразу, избавилась от наивности, свойственной молодым (как она поняла это теперь), и стала уделять всё больше внимания анализу политических событий и налаживанию политических связей. Она совмещала учёбу с актёрской работой.

В те два года в Циндао она в основном придерживалась неистово националистических политических позиций. Ярче всего ей запомнились два события: Мукденский кризис 18 сентября 1931 года и японское нападение на Шанхай 28 января 1932 года. Когда вести об этих посягательствах на целостность Китая дошли до Циндао, она вместе с молодыми радикалами требовала, чтобы националистическое правительство проводило более твёрдую политику сопротивления Японии. Вскоре они пришли к мнению, что профессора, которых она почитала за их учёность и когда-то уважала как «реформистов», на деле склоняются к отказу от сопротивления. Более того, как она уже объясняла, они отнеслись враждебно к её желанию предать гласности мнение, что свою страну нужно защищать. В результате ряда инцидентов она поняла, что не может больше зависеть от них как наставников какого бы то ни было рода. Их политический консерватизм и видимое нежелание рисковать вынудили её быть независимой и искать более близкое по духу сообщество. Она нашла самое радикальное — компартию.

Цзян Цин усердно домогалась членства в этой партии. Завоевав доверие тех, кто был во внешних кругах партии, она со временем смогла работать в самой партии. В 1931 году она вступила в циндаоские отделения Лиги левых театральных деятелей и Лиги левых писателей, а в следующем году — в Антиимпериалистическую лигу. В какой-то степени все они были организациями коммунистического фронта, и о них она потом могла бы рассказать мне больше. Чтобы зарабатывать себе на жизнь, она служила регистратором в библиотеке Циндаоского университета. Эта лёгкая работа позволяла ей отдаваться «серьёзному чтению», пользуясь намного более богатым собранием книг, чем любое известное ей дотоле. На досуге она прочитала «первую марксистско-ленинскую работу» — «Государство и революция» Ленина,— которая пробудила в ней интерес и к другой социалистической классике, имевшейся в переводе на китайский язык.


Когда Цзян Цин описала свою работу, я сделала замечание об очевидном сходстве путей её и Мао, который 12 годами ранее провёл год на точно такой же скромной должности в библиотеке Пекинского университета. Оба воспользовались возможностью читать оказавшиеся в их велении книги и лучше всего запомнили своё первое приобщение к фундаментальным трудам Маркса и Ленина. Оба примерно через год вступили в КПК. «Меня нельзя сравнивать с Председателем,— категорически отрезала она.— Он проделал большую многостороннюю работу, а я выполняла лишь очень незначительную работу среди студентов, крестьян, рабочих и в армии во время Освободительной войны».


В Циндао сложилась «мрачная» политическая обстановка. Вследствие «предательской деятельности» некоторых (находившихся под контролем Коминтерна) членов партии местная партийная организация в начале 30‑х годов была частично распущена. Без постоянной подпольной организации привлечение новых членов как никогда отличалось произволом. Каждое заявление о приёме рассматривалось одним человеком, что давало большой простор капризам влиятельных лиц.

В конце 1932 года Цзян Цин представили тогдашнему секретарю циндаоской партийной организации Ли Дачжану, который впоследствии стал главным представителем партии от Сычуяни, самой большой провинции Китая. Она добавила, что он жестоко пострадал во время культурной революции. Рассказывая о себе Ли Дачжану, Цзян Цик настоятельно просила его объяснить, почему её так долго не представляют городской партийной организации. Месяцами она пыталась установить нужные контакты, но все её усилия были тщетны. Озадаченный, он ничего не объяснил, хотя она подозревала, что объяснение есть. Почему к ней отнеслись с предубеждением?

Хотя Ли Дачжану было чуть больше двадцати, он уже приобрёл среди молодых радикалов репутацию профессионального революционера. Он устроил для неё ряд тайных встреч, чтобы благополучно доставить её в штаб-квартиру партии, избежав ареста или другой репрессивной меры националистического правительства.

В начале 1933 года был назначен день, когда трём членам компартии предстояло как бы случайно встретиться с Цзян Цин на улицах Циндао. Ей сказали, чтобы она шла указанной ей дорогой в компании одного студента. Они должны были тесно прижиматься друг к другу, изображая влюблённых, но продвигаться осторожно, остерегаться шпионов и агентов и следить за условленными сигналами. Уловка удалась, и её доставили к людям, непосредственно представлявшим партию. Её дело подготовили, и к февралю она стала членом партии[1].

Заговорщические козни, обеспечившие ей наконец членство в партии, закалили её, а также, видимо, повлияли на её внешность. В ту весну, вспоминала она, кое-кто из друзей, ничего не зная о том, что происходило с нею в политическом плане, дал ей прозвище Эр Ганьцзу (буквально «два стебля»), потому что ноги у неё были ужасно худые и она переставляла их с бравым видом. Она похудела, ибо питалась очень скудно: не ела почти ничего — каких-нибудь два шаобина (оладьи из пшеничной муки — обычная еда в Северном Китае) в день. Когда друзья-студенты спрашивали её, как это ей удается обходиться столь малым, она невинно лгала им — говорила, что ест у родственников. Ей следовало бы питаться в университетском общежитии, но это обходилось бы в восемь юаней в месяц, чего она не могла себе позволить. Экономила она и на другом: например, покупала в театр билеты третьего класса, хотя предпочла бы сидеть в первом.

Почему ей приходилось так экономить деньги? «Чтобы расплатиться с Ли Дачжаном!» — живо откликнулась она, отказавшись развивать эту тему, но намекая на то, что по крайней мере для неё существовала цена членства в партии.

#### Ⅱ

Позднее в ту же весну Цзян Цин вошла в число сотен, а вскоре тысяч представителей нового левого поколения писателей, художников и драматургов, которых неотвратимо влекло из других городов в Шанхай. Этот город — Париж Востока, Москва Востока, Мекка современной китайской культуры — процветал на том, что давал возможность приобщиться к сущности и духу западной цивилизации, но ему не удалось передать этот свой уникальный дух космополитизма остальному Китаю. Для актрисы, мечтающей о национальной сцене, равно как и для молодой революционерки, которую влечёт к себе центр политической деятельности, Шанхай был необычайно мощным магнитом. Но из памяти политических радикалов ещё не изгладилась чистка националистами рядов шанхайских коммунистов в 1927 году, и для них это был город, окрашенный кровью тысяч «мучеников революции», казнённых по подозрению в коммунистических связях. Этот политический разлад возвестил о начале «царства белого террора». С тех пор на службе у правящего гоминьдана находились банды, тайные агенты и военная полиция. Как ни парадоксально, сама эта поляризация политических интересов в сочетании с существованием буферных зон британского международного сеттльмента и французской концессии, где благодаря закону экстерриториальности китайцы теоретически не подлежали аресту, делала жизнь левых несколько менее опасной, чем, к примеру, в Нанкине или Пекине. Там господство националистов было более полным и наталкивалось на менее энергичное сопротивление.

В день своего отправления из Циндао Цзян Цин была и взволнована и испугана. Друзья проводили её до пристани и познакомили там с одним молодым человеком (его имя ей не хотелось бы называть в нашей беседе), который должен был стать её компаньоном в путешествии на юг, в Шанхай. Такая договорённость вызвала у неё недоумение, но она не протестовала. В этом первом плавании по океану она ужасно страдала от морской болезни. Хотя она взбиралась на горы, «как тигр», она не обладала (и не обладает до сих пор) способностью переносить морское плавание. Плавание превратилось в кошмар: её тошнило и рвало. С отчаяния потеряв контроль над собой, она обратилась за помощью к другим, в том числе навязанному ей спутнику. Увы, бесполезно!

В довершение неприятностей ей внушали опасения взаимоотношения с компаньоном. Из их разговора он узнал, что в шанхайском порту её встретит, как она рассчитывает, ещё один её друг, бывший однокашник. Стоило ей высказать некоторую неуверенность по поводу этой договорённости, как он нагло предложил провести первую ночь в Шанхае вместе в гостинице. Оскорблённая его бесцеремонностью, она наотрез отказалась. Она поняла тогда, что он «плохой человек». Где-то в Шанхае есть пансион для женщин, убеждала она его. Она наймёт такси или рикшу и поедет прямо туда, если друг не встретит её. Он настаивал на своём и, изменив тактику, предложил найти для неё подходящий стол и ночлег, если она даст ему вперёд 15 юаней. Она отвергла и это. Когда они сошли на берег, она напряжённо искала глазами в толпе лицо своего друга и почувствовала такое облегчение, найдя его, что тут же бросилась к нему. Они побежали к его машине и уехали так быстро (она покраснела при воспоминании об этом), что она забыла багаж на пристани.

Вечером по прибытии в Шанхай она случайно встретила ещё одного друга — члена какого-то драматического общества, связанного с русскими. (Здесь она прервала свой рассказ, чтобы напомнить, что Советский Союз незадолго до этого [12 декабря 1932 года] установил дипломатические отношения с нанкинским правительством.) Это драматическое общество работало тогда над «прогрессивным спектаклем» о сельском Китае. Он пригласил её перекусить с ним в «Искренней компании» — тогдашнем крупнейшем универсальном магазине Шанхая [*]. Когда они ели, тишину ресторана прорезал визгливый женский голос, донёсшийся с улицы. «Что это?» — в тревоге спросила она. «Да проститутка пристаёт к клиенту»,— был его ответ. Так она впервые вкусила пресловутой уличной жизни Шанхая. (Она смеялась, вспоминая об этом.)

Разговору в тот вечер предстояло оказать глубокое влияние на её четыре последующих года в Шанхае, задумчиво продолжала она. Тогда она впервые узнала о недавно возникшем Обществе весенней и осенней драмы, уже ставшем большой силой в левом театральном движении[2]. Во главе его стоял драматург Тянь Хань, одновременно возглавлявший Лигу левых театральных деятелей. Вероятно, он не знал о том, что она вступила в ниндаоское отделение лиги в 1931 году, году её основания, заметила Цзян Цин в нашей беседе. В те дни Тянь Хань ещё не был «перебежчиком», сказала она, косвенно напоминая о кампании клеветы против него, начавшейся под её эгидой во время культурной революции. И все жё, решила она, если бы она смогла встретиться с ним и завоевать его доверие, то он, имея многосторонние культурные и общественные связи с компартией (он вступил в неё к 1931 году)[3], наладил бы её контакты со штаб-квартирой шанхайской партийной организации, тем самым дав ей возможность сохранить непрерывность членства в партии.

Раз она уже была членом партии, почему оказалось так трудно наладить связи в Шанхае? — спросила я.

Она объяснила, что из-за линии Ван Мина организационная структура партии в Шанхае всё больше разрушалась и к середине 30‑х годов распалась почти полностью. Вследствие этого открытые прямые связи членов местных организаций в других городах были невозможны. «Нам посчастливилось уцелеть, как обломкам кораблекрушения»,— сказала Цзян Цин, имея в виду кочующих членов партии вроде неё. Оставить Циндао, сказала она, значило отказаться от драгоценного свидетельства своей партийности, ибо в городе Шанхае утверждения о предыдущем членстве в партии не имели смысла — надо было заводить новые личные связи с членами шанхайской организации. Она была уверена, что Тянь Хань как глава Лиги левых театральных деятелей сумеет помочь ей. В те дни он был неуловим, и она начала искать его, не имея ни малейшего представления о том, где он живёт. Нельзя было забывать также, что при белом терроре поиски подобного видного и имевшего широкие связи левого деятеля были сопряжены с риском для жизни.

Итак, Цзян Цин провела несколько первых дней в Шанхае, разыскивая Тянь Ханя и других руководящих лиц Общества весенней и осенней драмы. Узнавать о передвижениях людей и устанавливать связи любого рода было чрезвычайно трудно, потому что её родной шаньдунский диалект и пекинский диалект, которым она овладела для сцены, не имели ничего общего с шанхайским диалектом, и она должна была освоить и его. На кружном пути к своему убежищу она запросто могла натолкнуться на шпионов и быть арестована. Цзян Цин обрисовала это со вкусом рассказчика, тонко чувствующего драматизм действия. С живостью она вспоминала, как она, молодая девушка, волновалась, стоя перед выдающимися драматургами и одновременно крупными политиками и объясняя, кто она такая и чего надеется добиться в Шанхае. Она хочет познакомиться с Тянь Ханем, говорила она, потому что понимает, что он не только глава Общества весенней и осенней драмы, но и человек, влиятельный в партийных кругах, с которыми ей нужно наладить связь. Должно быть, её искренность и серьёзность расположили к ней этих людей, ибо они занялись подготовкой знакомства.

В ходе поисков Цзян Цин узнала, что Тянь Хань был старшим из двух братьев. К ней приставили младшего брата, Гянь Хуна, известного в своём кругу под кличкой Бандит. Он вёл себя по отношению к ней так, что ей это всё больше не нравилось. Как ему было приказано, он предложил взять её на встречу со своим старшим братом, который, чтобы избежать репрессий правительства, непрерывно менял квартиры. Сначала Тянь Хун привел её в дом, который, как оказалось, занимала его мать. Адреса Цзян Цин не могла припомнить, но запомнила, что мать, женщина впечатляющей внешности, приняла её любезно. Она пригласила Цзян Цин остаться с ними на несколько дней и рассказать им всё о себе. По сути, не имея другого выбора, Цзян Цин согласилась, но говорила осторожно. Она сказала им только то, что им нужно было знать,— имена некоторых членов партии, которых она знала в Циндао (часть их в последующие годы предала партию, горестно добавила она). Перечисление имен знакомых товарищей, работающих в партийной сети в других местах, расположило к ней семью Тянь Ханя.

Спустя несколько дней Цзян Цин навестили Гянь Хань, Чжоу Ян и Ян Ханьшэн [*]. Они сообщили, что ЦК, который они представляют, ознакомлен с положением в циндаоской организации партии и разрешает ей установить по соответствующим каналам контакт с шанхайской партийной организацией. (Видимо, такой акт был предварительным условием возобновления её членства.) Затем её спросили, какую работу она будет выполнять для партии. Зная, что она актриса, ей предоставляли выбор — выступать на сцене или в фильмах. Культурная работа важна для нашего дела, согласилась она, но отвергла то и другое и объявила о своём желании «работать в массах как рядовой член партии»; это означало, что её не волнует слава и она предпочитает вести пропаганду, которая свяжет её с народом на основе неофициального каждодневного общения. Её ответ, должно быть, удивил их (сейчас это позабавило её); видимо, они ожидали обратного. И всё же они согласились и назначили её в одну из нескольких пролетарских драматических групп — Шанхайскую труппу труда и учёбы во главе с драматургом и режиссёром-постановщиком Чжан Гэном, человеком, с которым ей предстояло иметь трудности.

В деятельности Шанхайской труппы труда и учёбы — школы общего образования, а также исполнительских видов искусства — нашли отражение просветительская философия и общественные позиции Тао Синчжи, коллеги Чжан Гэна. Тао, человек, которым Цзян Цин всегда будет восхищаться, и дал название труппе. В те годы Тао, больше всего известный как просветитель, был так же знаменит, как Вэнь Идо, хотя ни тот, ни другой не были членами КПК. Когда Цзян Цин познакомилась с Тао, ему было за сорок и он по-отечески относился к идеалистически настроенным молодым людям, в том числе к ней. Ей довелось быть среди тех, кого он «любил и защищал», сказала она.

Шанхайская труппа труда и учёбы располагалась в Дачане (районе, который ныне служит аэродромом непосредственно для Шанхая), неподалеку от другой группы — Драматической школы Шань Хай, которой руководил сам Тао Синчжи. В Шанхайской труппе труда и учёбы не бралась плата за обучение, что привлекало туда студентов из близлежащих промышленных и сельскохозяйственных районов, испытывавших экономический и культурный застой. В программу обучения входили вечерние курсы и другие дополнительные формы просвещения для женщин, продавцов и других, кто в своё время упустил возможность получить образование. С самого начала Тао Синчжи проявил к этой школе большой интерес, часто посещал её и остро чувствовал ответственность за продолжение её существования. Если у школы иссякали средства или кому-то из учащихся не хватало еды, Тао и некоторые преподаватели сами брались за дело и добывали необходимые деньги.

Далее с очевидным обожанием и почтением Цзян Цин сказала, что Тао был человеком обширных познаний и философского склада ума: это качество, уже как бы заложенное в значении его имени, подтвердилось тем, как он изменил его. При рождении ему дали имя Чжисин (буквально «знание — действие») — намёк на формулу неоконфуцианского философа Ван Янмина (1472—1529) «чжи син хэ и» («знание и действие едины»), провозглашавшую интуитивизм. Имя, данное Тао, означало: «Только когда познаешь — можешь действовать». Но в зрелые годы он переставил иероглифы в обратном порядке — Синчжи (буквально «действие — знание»), тем самым изменив смысл на противоположный: «Только когда станешь действовать — можешь узнать» [*].

Вдохновлённый демократической просветительской философией Джона Дьюи, который выступал в Китае с лекциями в эпоху 4 мая, Тао Синчжи продолжил свою учёбу в Америке, что сделало его «либерально мыслящим». По возвращении в Китай он стал решительным сторонником такой формы народного просвещения, когда учащийся не платит за обучение, жильё и питание; это было одно из проявлений движения за массовое просвещение, начатое его коллегой Джеймсом Янем. Когда Цзян Цин познакомилась с Тао, он был директор Юйцай, бесплатной начальной школы в Чунцине, имевшей отличную репутацию. Несколькими годами ранее (в 1927 году) имя Тао приобрело известность в связи с тем, что он учредил неподалеку от Нанкина Сяочжуанское экспериментальное деревенское педагогическое училище. Это училище, по словам Цзян Цин, «специализировалось на свободной мысли», что означало приемлемость любой политики; такого принципа ГМД боялся и считал его предосудительным. Начиная с 1927 года, когда ГМД обрёл диктаторскую власть, многих студентов этого училища, в том числе нескольких членов компартии и Союза молодёжи, арестовали за публичные высказывания демократических и анархистских убеждений. В конце концов в 1930 году правительство вообще закрыло училище и арестовало его учащихся и преподавателей. Такое устранение нетрадиционного учебного заведения стало сенсацией для журналистов на обоих концах политического спектра. Молодого радикала Цзян Цин глубоко тронули их рассказы о смелых юношах, которые пели «Интернационал» прямо перед своими тюремщиками и не позволили им запугать себя.

Поскольку Тянь Хань нёс ответственность за назначение её в Шанхайскую труппу, труда и учёбы, он считал, что может позволить себе контролировать все аспекты её жизни. Поэтому он поручил своему младшему брату Тянь Хуну (Бандиту) сопровождать её на занятия и докладывать обо всём, что она делала. Это было невыносимо. К тому же Тянь Хун вмешивался в её работу и проявлял признаки влюблённости, что ей было неприятно. В конце концов она отправила Тянь Ханю письмо, в котором подробно описала, как невыносим стал его младший брат, и попросила подыскать ему другую работу.

В те дни младший брат и все другие близкие Тянь Ханя называли его Лао Да — буквально Старшой, или в более свободном переводе Номер первый, потому что он был первым сыном в семье Тянь. Но это прозвище подходило ему и потому, что оно было (не столь уж исключительно, как она утверждала) из арго бандитов и хулиганов. (Она сказала это с явным удовольствием и со злобой по отношению к человеку, которому отомстила в последующие годы.) Как она узнала язык бандитов? В результате политической работы с людьми из низших общественных слоёв, которые «обогатили» её лексикон выражениями «дна» общества. Но по-настоящему она познакомилась с бандитским жаргоном в начале 50‑х годов, работая инкогнито в сельских районах. Там она нахваталась всякого рода словечек, употребляемых подонками, в том числе узнала клички девяти главарей шайки хулиганов. Верховодил ими тот, кого называли Старшой.

Несмотря на её донесение Старшому (Тянь Ханю) о Бандите (Тянь Хуне), привязанность к ней последнего не поколебалась. Немного времени понадобилось ей и для того, чтобы понять, что его назойливость была также актом политического вмешательства под конечным контролем Тянь Ханя, приёмы которого отличались коварством. Поначалу она сама разыскивала Тянь Ханя, чтобы войти в связь с местной партийной организацией в Шанхае, теперь происходило обратное. Тянь Хань применял хитрую тактику, чтобы помешать ей войти в связь с другими членами партии, которые в будущем, возможно, могли бы защитить её от репрессалий правительства. Не имея этих крайне важных связей, но уже известная в некоторых кругах как человек, участвующий в операциях левых, она находилась в опасном положении, предоставленная «плыть по воле волн». Факты были неумолимы: она барахталась, лишённая защитной среды подпольной коммунистической организации, и это стало известно. Кое-кто из тех, кого она некогда считала друзьями, теперь отказывался пускать её на порог, понимая, что человек в её положении обречён на арест, а в этом случае пострадают и они сами.

Благодаря знакомству с Тянь Ханем её представили Ляо Моша, ещё одному члену Лиги левых театральных деятелей. Писатель-борец, Ляо «в те дни был ещё на правильном пути» (намёк на его последующую скрытую критику режима Мао оружием журналистики; это преступление в конечном счёте навлекло на него опалу). Цзян Цин отметила также, что жена Ляо была дочерью знаменитого человека, которого она, впрочем, не назвала. В начале 30‑х годов Ляо бедствовал. Они с женой жили в убогих условиях в мансарде. Когда Цзян Цин познакомилась с ними, жена Ляо была беременна. Под тем предлогом, что Цзян Цин всё ещё искала штаб-квартиру партийной организации, Ляо Моша пригласил её перейти жить к нему, вероятно, чтобы проверить её политические взгляды и характер. Не имея ничего лучшего, она согласилась. Их жильё было таким тесным, что ей пришлось спать на узком столе. Невыносимо раздражали их постоянные перебранки, которые вспыхивали теперь из-за неё, как посторонней; она почти не спала.

В период своей жизни с Ляо и его женой она начала изучать сообщество интеллигенции, сосредоточенное вокруг Дася (общепринятое название Шанхайского университета). Там она стала посещать занятия в качестве вольнослушательницы. В 30‑е годы, включая сюда и период демонстраций 9 декабря 1935 года [*], университет сохранял «весьма левую политическую окраску» — то есть соответствующую линии Ван Мина, связанного с русскими. Всякий раз, когда студенты и преподаватели устраивали демонстрации, гоминьдановские власти арестовывали большое число молодых коммунистов и членов Союза молодёжи. Когда волна студенческих протестов достигла своего предела во время демонстраций 9 декабря, «толпы сторонников Ван Мина высоко подняли красное знамя». Она особенно подчеркнула, что большинство арестованных составляли члены КПК.

Когда она стала посещать занятия в Дася, погода была жаркая и сырая. Ей припомнилось приятное ощущение от того, что можно было носить самую лёгкую одежду. Со студентами она сходилась медленно. То, что она была приезжей актрисой, причём явно вовлечённой в дела левых, подрывало доверие к ней других. Пытаясь создать себе положение в Дася, она прежде всего решила развязаться с Ляо Моша и его женой (ей казалось, что общение с ним компрометирует её в личном и политическом отношениях). А для этого требовалось быстро раздобыть денег. Она навестила свою однокурсницу — довольно состоятельную, насколько ей было известно. Девушка приняла её любезно, что удивило Цзян Цин, так как она привыкла к бесцеремонным отказам. Когда Цзян Цин завела разговор о том, чтобы та одолжила ей 20 юаней, девушка какой-то момент колебалась, пробормотала что-то насчёт того, что совсем недавно заплатила за обучение в университете и наличных денег у неё мало, но всё же взаймы дала. Цзян Цин положила деньги в карман и прямиком направилась в мансарду Ляо Моша. Она намеревалась в свою очередь одолжить их ему: ведь она знала, что он очень нуждается (из её рассказа, который стал здесь путаным, следовало, что она, уходя, тем самым «покупает» его молчание). Как только он принял деньги, она объявила, что съезжает с квартиры, и попросила его поскорее возвратить деньги.

(Здесь она прервала повествование, чтобы с негодованием сказать, что по сей день так и не получила с него ни гроша.)

Как бы ни обстояло дело с Ляо, она должна была как можно скорее вернуть деньги однокурснице. Как выйти из положения? У неё имелись некоторые другие скромные источники дохода, среди них — преподавание неполный рабочий день китайского языка в нескольких школах Шанхая. Оплата была почасовой, ставку она не могла припомнить. Её единственный крупный расход в Шанхае составляли траты на транспорт: приходилось ездить на занятия, в школы, на театральные постановки и по другим делам. Так что она сумела скопить немного и в приемлемый срок вернуть подруге 20 юаней. Каким огромным облегчением это было — большим, чем могла представить себе девушка, ничего не знавшая о её тайных затруднениях. Ляо Моша больше не имел права рассчитывать на неё, и она твёрдо решила впредь никогда не иметь дел с членами Лиги левых театральных деятелей (решение, от которого вскоре пришлось отказаться) и меньше всего с теми, кто, как она считала, мешали её доступу к ведущим членам партии в Шанхае, которые могли дать ей то, чего она желала больше всего,— возобновления членства в партии.

#### Ⅲ

В 30‑х годах для левых всех возрастов и профессий демонстрации стали образом жизни. Организованные группы могли излагать свои взгляды по общенациональным вопросам и обращаться с петициями к правительству более безнаказанно, чем отдельные лица. В 1933 году, вспоминала Цзян Цин, демонстрантам было легче маневрировать, чем в последующие годы. В августе (когда она приступила к преподаванию) она в качестве представительницы группы учителей предместий присоединилась к небольшой группе студентов и рабочих, которые направлялись к пристани приветствовать английского лейбориста лорда Марли и редактора «Юманите» коммуниста Поля Вайяна-Кутюрье: те прибыли на шанхайскую антивоенную конференцию, намеченную на первую неделю сентября[4]. Китайцы с двумя духовыми оркестрами приветствовали их, размахивая красными флагами и устраивая фейерверки, выражая своё почтение этим выдающимся поборникам «антиимпериализма».

Демонстрации, зарождавшиеся в университете, разительно отличались от тех, что проходили на улицах Шанхая. О том, что составляло университетскую среду (профессора, студенты, занятия, непрерывная игра идей), её воспоминания менее ярки, чем о неминуемом аресте и о бунте. Как она помнит, в 1933—1934 годах партийная организация в Шанхае, а следовательно, и в Дася всё ещё придерживались левой линии Ван Мина, а политическая ориентация Коммунистического союза молодёжи была ещё левее ванминовской. Из-за этого и других расхождений в политической позиции среди самих членов партии она не могла автоматически считать таких союзников по борьбе друзьями [*]. Какими бы малонадёжными друзьями они ни были, им всё же приходилось жить вместе под угрозой ГМД, который стремился подавить организованное сопротивление, внедряя в студенческую среду синерубашечников (милитаристский молодёжный корпус, который часто называли фашистским и сравнивали с коричневорубашечниками Гитлера и чернорубашечниками Муссолини), шпионов и агентов; все они были тайно вооружены. Там и в Шанхае в целом было трудно отличить друзей от врагов.

Вскоре Цзян Цин вместе с друзьями начала участвовать в многочисленных шанхайских демонстрациях в поддержку дела национального сопротивления. В годовщину поразившего всех отпора, данного японцам в Шанхае мятежной 19‑й армией ГМД 18 июля 1932 года, она с одним юношей примерно её же возраста отправилась собирать деньги для армии. В пути они встречали других сторонников сопротивления, в том числе группу мужчин, которые буквально положили свои жизни на рельсы ради этого дела. Глядя на этих непреклонных людей, лежащих на железнодорожных рельсах в знак крайнего презрения к тому, что правительство терпит японское вторжение, она подумала, что кое-кто из них, наверно, бойцы Красной армии, дислоцировавшейся тогда в Центральных советских районах [*]. (Может быть, речь шла о 19‑й армии, учредившей в ноябре в Фучжоу «народно-революционное правительство». Его предложение о едином фронте с коммунистами, располагавшимися в близлежащих Центральных советских районах, было отвергнуто.)[5]

Часто участвуя в уличных демонстрациях, Цзян Цин познакомилась с тем, как они организуются. Студенческий вожак обычно без особых предосторожностей объявлял о времени и месте демонстрации. Те, кто поддерживал её, быстро прибывали, строились, выдвигали лозунги и требования и рассеивались прежде, чем полиция и переодетые полицейские могли схватить их. Оживившись при воспоминании о вызове, который молодёжь бросала властям, и её (в том числе и самой Цзян Цин) способности к героическим действиям, она несколько раз повторила, что такие демонстрации всегда проводились с риском для жизни. Но у демонстрантов не было выбора. Как ещё могли они заявить о том, что дорого им, и собирать деньги для своего дела? В таких предприятиях она и её товарищи-радикалы пользовались поддержкой Лиги левых деятелей просвещения, к которой принадлежал их либеральный покровитель Тао Синчжи и другие сочувствующие им лица.

Детальнее и надёжнее помнила она о демонстрациях в память о вторжении Японии в Маньчжурию в 1931 году (Мукденский инцидент). Для левых студентов и радикалов вообще эти демонстрации добавили волнений к и без того бурной для них осени. Тайные агенты ГМД и изменники КПК захватили видных представителей Коммунистического союза молодёжи и заявили, что те — «их люди». Преисполненные решимости не превратиться в «пешек врага», эти принесённые в жертву члены союза поклялись, что лучше умрут за своё дело, чем струсят и останутся в живых. В открытом противоборстве они выкрикивали хором: «Лучше разбить нефрит, чем сохранить черепицу!» (сопротивление любой ценой) и «Левое лучше правого!» Как Цзян Цин ни восхищалась ими, их пример напугал её. После этого она избирала демонстрации более рассудительно, сказала она.

Она решила вновь попытаться установить связь с подпольной партийной организацией. Разумеется, её замысел — влиться в ряды участников массовых демонстраций в память о Мукденском инциденте — был рискован, но она надеялась привлечь внимание некоторых благожелательно относящихся к ней членов партии и произвести на них впечатление своей беззаветной преданностью коммунистическому делу. И это удалось! Её рассчитанное поведение во время демонстрации покорило кого-то из руководителей, и тот сделал ей знак подойти к нему и поручил ей возглавить колонну.

Теперь, в авангарде, её ждали дальнейшие испытания. Один из руководителей демонстрации попросил её понаблюдать за двумя работницами, только что присоединившимися к демонстрантам. Она сразу же увидела, что до тех пор никогда не встречала их. (Здесь она передала свои первоначальные впечатления откровеннее, чем обычно.) С удивлением она обнаружила, что эти работницы одеты гораздо лучше её. Как такое могло быть? Очевидно, их не отягощали семьи, им никого не нужно было содержать. Собственное её положение было иным. (Она не разъяснила, что хочет этим сказать, и остаётся догадываться, имела ли она в виду, что содержит мать, мужа, любовника или просто товарищей.) Хотя сама она одевалась не нарядно, но всё же лучше, чем обыкновенная работница. Как актриса и студентка, она не следовала пролетарской моде — даже по политическим соображениям. И всё же людей, которые задавали тон на этой демонстрации, не оскорбляла её театральная внешность, какой бы диковинной она ни была в той обстановке. Ведь, в конце концов, они выбрали её лидером.

В середине дня демонстрации (18 сентября) Цзян Цин играла в бенефисе «Убийство детей», злободневной драме, в основе которой лежал японский фильм. Вырученные от спектакля деньги должны были пойти бастовавшим рабочим англо-американской табачной фабрики. Как всегда, имелись билеты нескольких классов. Обычно билеты стоили всего по 20—30 центов, а дорогие — по 5—10 юаней. Поскольку не все билеты были распроданы, Тао Синчжи, неутомимый покровитель труппы, скупил дорогие билеты только ради поддержки актёров и дела рабочих.

То представление «Убийства детей» стало незабываемым для неё. События дня сильно взволновали театралов и исполнителей, среди которых были и другие демонстранты. Обычно, находясь на сцене, Цзян Цин обращала мало внимания на реакцию публики, но на этот раз она следила за её поведением. Поскольку это была пьеса протеста, зрители рисковали быть наказанными не меньше, чем сами исполнители. И в тот день производились аресты. Как только занавес опустился, актёры покинули театр через чёрный ход и бросились догонять демонстрантов.

Когда после демонстрации все разошлись, Цзян Цин осталась без денег, измученная и голодная. Она пошарила в кошельке, ища денег на транспорт, но ничего не нашла, а это значило, что ей нечем было заплатить и за обед. Тут она вспомнила, что «белые русские» содержат поблизости небольшой ресторан, в котором подают чудесный борщ. Она знала старика владельца и была уверена, что он бесплатно накормит её, если она попросит. Войдя в ресторан, она поняла, что некоторые из обедавших — те, что присутствовали на дневном представлении,— изумлены при виде её: они думали, что полиция забрала и её сразу же после спектакля. Но тут же они стали приветствовать её по имени — Ли Юньхэ — как актрису, ставшую известной благодаря исполнению множества ролей. (Кажется, она совсем не заметила, что, говоря это, льстит самой себе.) Должно быть, кто-то сказал хозяину, что Тао Синчжи, либерализм которого тот мог поддерживать, на виду у присутствующих похвалил её исполнение; в тот вечер старик русский отлично накормил её.

Когда она договаривалась о том, чтобы на следующий день принять участие в антияпонской демонстрации, для неё выделили женщину, которая должна была привести её к исходному пункту демонстрации. Но эта женщина по каким-то своим причинам оставила её по пути. Боясь, как бы другие не подумали, что она уклоняется от ответственности за демонстрацию, Цзян Цин поспешила к Нэйшэнцзя, где её ещё никто не знал, затем направилась в другой район, но обнаружила, что он окружён конными полицейскими-сикхами, олицетворявшими английское колониальное господство. Обойдя этот опасный район, она по возможности незаметно продолжила свои поиски. Случайно она встретила друга, который сказал ей, что демонстрацию перенесли на Пекинскую западную дорогу — главную магистраль, используемую для демонстраций. На пути туда она пробежала улицу Айвэньи, где никого не обнаружила, затем направилась дальше и шла до тех пор, пока не увидела группу стоявших на улице изысканных господ — «пишущую братию». Их необычное присутствие среди обыкновенного люда показало ей, что скоро начнётся демонстрация.


Воспоминание об этих метаниях по улицам утомило Цзян Цин, и последние слова она произнесла почти шепотом. Она ненадолго умолкла, потом заговорила снова. Предшествовавшим вечером разговор о детстве привёл её в такое возбуждение, что ей пришлось принять для успокоения снотворное. По неосторожности она превысила дозу и без сознания упала на пол. Там её нашла медсестра, подняла и отвела в спальню. Она смеялась, рассказывая мне об этом. Нынешним вечером её дюжий телохранитель Сяо Цзяо, медсестра и врач были бдительнее, чем прежде. Они прохаживались по комнате, наблюдали за её настроением и ловили признаки утомления. Сяо Цзяо собирается отправить её отдыхать в полночь, дразнящим тоном сказала Цзян Цин и снова рассмеялась. По этому смеху можно было догадаться, что он будет (как бывало и раньше) твёрдо стоять на своём. Это предстоящее столкновение двух характеров придало ей бодрости. Она встала, развязала свой шёлковый пояс и прошлась по комнате; при ходьбе концы пояса подрагивали на бедрах.


Среди людей, находившихся в стороне от демонстрантов, она узнала юношу, который когда-то был её учеником, а теперь стал членом студенческого сообщества. Он нёс перевязанный пакет (возможно, с оружием или листовками), что должно было вызвать подозрение. И как раз конный полицейский-сикх заметил его, поднял дубинку и, наклонившись вбок на своей скачущей лошади, выбил пакет из рук юноши. Ошеломлённый ударом, тот на мгновение потерял равновесие, затем выпрямился и побежал прочь. Первым побуждением Цзян Цин, разгневанной зверством сикха, было побежать за юношей и помочь ему. Но это было бы безрассудно, потому что её тоже могли бы сбить с ног. Чтобы не привлекать внимания к себе, она медленно прошлась у магазина одежды, делая вид, что рассматривает на витрине последние моды. Поскольку ей пришлось смотреть на витрину, она не могла видеть полностью происходящего вокруг. Вскоре к ней подошла и тихо встала рядом женщина средних лет, которую она знала под именем Лао Ван (Почтенная Ван). Эта женщина уже около года занималась низовой партийной работой в Шанхае. Уловив её сигнал, Цзян Цин последовала за нею по улице Айвэньи поблизости от моста Ницзэн. Неожиданно они почувствовали, что по их следу идёт полиция. Цзян Цин жестом велела Лао Ван продолжать путь одной: Лао Ван знали меньше, и потому ей было легче обмануть полицейских. Соблюдая осторожность, Цзян Цин вернулась к школе, в которой преподавала.

Хотя она не была членом ЦК или провинциального комитета партии (или хотя бы шанхайской партийной организации), её известность как коммунистки и революционерки росла. А это означало, что во время демонстраций ей надо было соблюдать особую осторожность. Если её просили принять участие в «летучих митингах», которые быстро организовывались и столь же быстро рассеивались, она тщательно обдумывала условия, прежде чем принять их. Принесёт ли её жизнь в тюрьме такую же пользу, как на свободе — при выполнении культурной работы? (Она высказала это и другие тревожившие её предположения, возникавшие в общем потоке рассуждений, где тонко примирялись готовность к самопожертвованию, решимость уцелеть и стремление к славе.)

Для левых политических и культурных организаций возможность уцелеть зависела от выработки эффективных способов поведения и связи — таких, которые меньше всего привлекали бы внимание полиции. Цзян Цин и её друзья до бесконечности спорили о том, какая тактика сулит наибольший успех. Посторонним нелегко было разобраться в сложной общественной и политической структуре района, где она работала, и трудность проникновения в неё делала подпольную связь всё более устойчивой, но требующей постоянной осторожности.

В ту осень она получила перегнутое по длине письмо. Наверху двумя иероглифами, означающими «заоблачный журавль», было написано её благоприобретенное имя — Юньхэ [*]. Но иероглиф «хэ» был изменён: справа остался только элемент «птица», а левая часть для предосторожности была удалена. Такая тактика не была необычной в «белых районах», где люди изменяли свои имена для политической маскировки, а также по более обычным личным и профессиональным соображениям. Само письмо содержало скрытый смысл. Его отправитель выражал ей соболезнование: её-де укусила бешеная собака, и она всё ещё находится в больнице. Эти странные слова скрывали подлинный смысл, который она поняла так: её жизнь в опасности, и она должна немедленно удалиться из этих мест.

Как взбесил её тогда этот тайный приказ! Со времени прибытия в Шанхай её первейшей целью было войти в доверие к людям, которые могли бы помочь ей наладить связь с местной организацией КПК. Соперничавшие группы из левых организаций и среди них некоторые неприятные ей личности уже давно пичкали её советами, зачастую противоречивыми. К тому времени одна из этих организаций, Революционная лига, переместилась далеко влево, «даже левее партийного центра» (который ещё придерживался линии Ван Мина). Союз молодёжи и другие молодёжные и студенческие организации тоже, как она выразилась, «кооптировались левыми». Теперь эти ультралевые группы понуждали её и некоторых её друзей не столь левого толка уйти из города, на деле не заботясь о том, куда они пойдут. Зная о её бедственном положении и личных неурядицах, Лига левых деятелей просвещения усилила приказ: велела ей покинуть эти места немедленно. Поначалу она сопротивлялась: не говоря уже о том, что переезд в Пекин не отвечал её политическим и профессиональным интересам, Шанхай был единственным местом, где у неё были тесные личные связи. В конце концов она уступила и переехала в Пекин.

По её воспоминаниям, белый террор в Пекине был так же жесток, как и в Шанхае. Напряжённость усиливало присутствие 3‑го шанхайского полка, который разместили в Пекине и Тяньцзине для защиты гоминьдановского правительства. Оторванная от всех и более уязвимая, чем когда-либо прежде, она стала вольнослушательницей Бэйда (Пекинского университета). Здесь, в этом третьем университете (после Циндаоского и Шанхайского), её больше всего привлекали общественные науки — область, в которой одним из самых популярных преподавателей в Бэйда был теоретик-марксист Ли Да. Всякий раз, когда он читал лекции по политической науке, в аудитории собирались студенты со всего университета. Часто среди них была и она.

В Бэйда у неё почти не бывало денег. Её доход (источник его не был назван) составлял всего семь юаней в месяц. После уплаты за жильё на еду оставалось по четыре цента на один раз. Бэйда, где некогда работал Председатель Мао, был самым знаменитым из всех высших учебных заведений страны. Даже вольнослушатель вроде неё мог многое познать там благодаря посещению лекций и чтению. Ей удалось также раздобыть карточку, которая открыла ей доступ в Пекинскую городскую библиотеку. В течение нескольких месяцев она проводила в ней основную часть дня за чтением книг из необычайно богатого собрания библиотеки и всё это время перебивалась с хлеба на воду[6].

В её эпизодическом повествовании аскетический автопортрет учащейся оттенялся другим, более девическим. Её лицо посветлело от смеха, когда она описывала свою первую попытку (в бытность в Пекине) ездить на велосипеде. После нескольких неприятных падений она вошла во вкус. В молодости она была во многом неловка, призналась она, и чувство равновесия было у неё неважным. В езде на велосипеде, как и во всем другом, её выручала сила воли.

#### Ⅳ

Весной партийная организация Лиги левых деятелей просвещения тайно устроила возвращение Цзян Цин из Пекина в Шанхай. Это было чревато более значительной личной драмой, чем подразумевалось под простым фактом перемещения. Заступничество лиги означало, что после более чем годового опасного пребывания вне партии связь с ней восстановлена. Благодаря искусному руководству лиги и проникновению в школьную систему Шанхая других левых групп многие секторы этой системы перешли в последние месяцы под контроль КПК (по выражению Цзян Цин, «попали в наши руки»).

Партия поручила ей преподавать в одной из вечерних школ для работниц, которую по стечению обстоятельств возглавляло шанхайское отделение Христианской ассоциации молодых женщин. ХАМЖ была «просвещённой» школой в смысле разработки программы, но «донельзя реакционной» в большинстве других отношений. Конечно, Цзян Цин не проявляла никакого интереса к её христианской, духовной основе.

Служба Цзян Цин как христианству, так и коммунизму выглядит противоречивой и требует большего исторического пояснения, чем то, что она дала. В 1927 году, когда Чан Кайши предал сотрудничавших с ним коммунистов, большинство направляемых ими профсоюзов было разгромлено и подлежало замене другими — или не имевшими политической силы, или умело контролируемыми гоминьданом. Этот сдвиг в ориентации рабочих в сочетании c мировым экономическим кризисом и перемещением ЦК КПК в Цзянси означал, что в 1932 году немногочисленным оставшимся в Шанхае коммунистическим рабочим организациям приходилось устанавливать другие связи. Кроме проникновения в организации ГМД, выбор был невелик[7]. В то время большим уважением пользовались современные реформистские христианские институты, сведущие в области труда. В условиях назревавшего в городах кризиса 30‑х годов как ХАМЖ, так и ХАММ (Христианская ассоциация молодых мужчин) по-настоящему взялись за улучшение быта рабочих и деятельности среди рабочих за рубежом. В Китае центр их деятельности приходился на Шанхай, где организованная эксплуатация человеческого труда была самой сильной и всесторонней. С точки зрения интересов ГМД их иностранное и христианское происхождение укрепляло престиж правительства в период, когда ГМД стремился предстать на международной арене в положительном свете. Таким образом, ХАМЖ и ХАММ были единственными неофициальными организациями в Шанхае, которые могли открыто вести патриотическую и иную реформистскую работу, не вызывая противодействия правительства[8].

Руководители шанхайского отделения ХАМЖ благоразумно назначали на ответственные должности китаянок наравне с иностранцами. Среди назначенных была Цзян Цин: вероятно, её, как имевшую некоторый опыт преподавания в Шанхае, рекомендовала Лига деятелей просвещения. Услуги, предоставляемые работницам — в большинстве своём неискушённым крестьянкам,— начинались с организации общественных клубов и отдыха и кончались изучением и улучшением условий труда на фабриках, обучением чтению и письму и элементарной медицинской помощью. ХАМЖ присоединялась также к кампаниям бойкота японских товаров, ставила антияпонские пьесы и проводила лекции и беседы на патриотические темы[9].

В своей прогрессивной деятельности ХАМЖ смыкалась с более радикальными организациями, в том числе Лигой левых деятелей просвещения, Лигой левых писателей и Лигой левых театральных деятелей, а также с КПК. Последних, разумеется, заботило не только распространение грамотности и воспитание патриотизма, но и развитие у рабочих обоих полов пролетарского классового сознания, необходимого, как они считали, для свержения капиталистического и империалистического классов в Китае и за его пределами.

Мир промышленных рабочих, куда в 1934 году была направлена Цзян Цин, был чужд всему её прежнему жизненному опыту. Она не замедлила заметить, что назначение на службу в среде рабочего класса не значило, что она будет вместе с женщинами заниматься физическим трудом. Она была учительницей, и эта многосторонняя роль подразумевала жизнь вместе с работницами. За этим назначением, сказала она, стояла ХАМЖ. После того как она проработала там какое-то время, ХАМЖ добавила к её обязанностям посещение семей рабочих и сбор сведений об условиях их жизни. Ей по-настоящему нравились эти личные посещения домашних очагов других людей. Впоследствии её посылали собирать сведения о лечебницах и небольших фабриках, до которых у иностранных реформистских организаций обычно не доходили руки.

Сделавшись знатоком в сборе и сообщении сведений о небольших фабриках, она перешла к более крупным, которые обычно принадлежали иностранцам, хотя управлялись китайцами. Доступ туда был труден, так как владельцы боялись, что неблагоприятные сообщения посторонних, вдобавок ещё исподволь подстрекающих рабочих объединиться для ведения антияпонской пропаганды, расстроят производство — единственное, в чём они были действительно заинтересованы. Условия труда были для них в лучшем случае второстепенной заботой. Из всех своих дел, на которые Цзяy Цин хотя бы отчасти вдохновила ХАМЖ, она считала самыми увлекательными посещения фабрик, малых и больших.

Какие бы препятствия ей ни чинили и какие бы оскорбления она ни терпела при исполнении поручений, это возмещалось широким влиянием её на рабочих за пределами фабрик. Их вселяли в общежития — обычно дешёвые, сбитые из дранки дома, которые ГМД передавал фабрикам, чтобы те использовали их для рабочих, разлучённых с семьями. Мужчин и женщин поселяли порознь, и все стороны их жизни строго контролировались.

Цзян Цин поместили в общежитии, расположенном в фабричном районе. Она занимала маленькую отдельную комнату в задней части дома. Комнаты на лицевой стороне использовались под классы, а в остальной части спали женщины по нескольку человек в комнате. Теперь она бранила себя за то, что была поначалу наивной и неумелой. Например, она позволяла себе тратить слишком много времени на подготовку к преподаванию в период своей жизни, когда она была также актрисой и занималась политикой. Многие часы она готовилась к урокам и исправляла письменные работы своих учениц, в результате чего почти не спала и часто работала чуть ли не до изнеможения. Усталость и разочарование — вот преобладающие чувства, которые остались в её памяти от этого периода её жизни.

И всё же пережитое ею было ничто в сравнении с пережитым теми работницами. Большинство её учениц приходило с больших текстильных фабрик, которые принадлежали в основном японцам, но управлялись китайцами[10]. Остальные работали на принадлежавших англичанам сигаретных фабриках, в частности на фабрике англо-американской табачной компании. Работа начиналась в шесть утра, вспоминала Цзян Цин. Чтобы прийти вовремя, женщины в её общежитии должны были вставать в четыре часа утра и по тёмным улицам идти на фабрики. Условия труда на фабрике англоамериканской табачной компании были «адскими», а заработок — самое большее 17—18 юаней в месяц. Обычным был детский труд, причём дети не зарабатывали почти ничего. Летом, когда воздух был страшно влажным, все окна были закрыты, и внутри создавалась паровая баня, а зимой окна открывались настежь. Почему? Потому что владельцы боялись, что удобства сделают работниц медлительными: они пользовались летним жаром и зимним холодом, чтобы держать в руках рабочую силу. Уборные на больших сигаретных фабриках были такими грязными, что Цзян Цин тошнило от одного их вида.

Оснащение сигаретных фабрик было жалким: ряды грубых деревянных скамеек — вот и всё. Чтобы получить утром место, детям (работа им не гарантировалась) приходилось с вечера выстраиваться в очередь и ждать всю ночь. Те, кому удавалось получить место, были вынуждены часами работать без передышки: непрерывно завёртывать сигареты и складывать их в коробки. («Как раз то, к чему я так стремилась в детстве!» — заметила Цзян Цин со смехом.)

Чтобы показать нравы на одной сигаретной фабрике, она привела случай с «дочерью одного богатого человека». Она не объяснила, зачем богатому человеку понадобилось посылать свою дочь на работу в заведомо скотских условиях. Безусловно, девочка была с амбицией. Чтобы наверняка получить место на следующее утро, она накануне вечером встала в очередь очень рано. Но наниматель захотел поставить впереди неё нужного ему человека. Богатая девочка воспротивилась этому. Тогда наниматель просто схватил её за плечи, протащил по полу и пинком сбросил с лестницы. Её искалеченное неподвижное тело так и осталось лежать на лестничной площадке. Вскоре девочка умерла. Когда рабочие становились очевидцами таких вот происшествий, их легко было мобилизовать, спокойно отметила Цзян Цин.

Кроме работниц с сигаретных фабрик, среди её учениц были женщины с близлежащих небольших носочных фабрик, принадлежавших китайцам и управлявшихся китайцами же. Там заработки были ещё меньше, чем на сигаретной фабрике. Самый высокий заработок носочницы — намного выше среднего — составлял 12 юаней в месяц. Эксплуатировали рабочих беспредельно. Если ломалась игла в машине, работницу, отвечавшую за эту машину, заставляли платить юань за замену иглы. Одной из учениц Цзян Цин случилось сломать восемь игл за месяц. После начала выплаты штрафов у неё не осталось денег на комнату, питание и помощь семье, с которой она уже не жила. Из-за того, что она так и не смогла выплатить сразу всю сумму штрафа, фабричное начальство эксплуатировало её ещё больше (это означало, что ей приходилось сносить всякие иные надругательства над собой). В то время, сказала Цзян Цин, сама она зарабатывала так мало, что не могла помочь девушке.

При всей беспомощности этих женщин перед произволом фабричного начальства они жили всё же лучше законтрактованных рабочих, с которыми она тоже имела дело[11]. Чтобы у фабрик всегда имелись в запасе работники, вербовщики (или «поставщики», как их ещё называли) постоянно ездили в деревни набирать крестьян, которых они привозили с собой для низкооплачиваемой работы в городах. Поставщики пользовались самыми бессовестными приёмами. Чтобы раздразнить невежественных и крайне бедных крестьян, они изображали Шанхай земным раем, где даже самый простой крестьянин может заработать кучу денег. Пожилые крестьяне, беспредельно доверчивые и прилагавшие отчаянные усилия, чтобы не умереть с голоду, продавали поставщикам своих детей и других членов семьи. «Рай», которым их соблазняли в Шанхае, оказывался сущим «адом». Рабочий день был неимоверно долгим. После смены рабочих держали в крошечных, с клетку, комнатах. Их скудный паёк состоял из жидкой каши и воды. Все они страдали от недоедания. Многие умирали.

Цзян Цин обнаружила, что вдобавок к враждебному отношению гоминьдана к её политической работе конкурирующие левые группы завидуют её успеху. В период, когда она учила фабричных работниц, жившие в Шанхае руководители КПК и Союза молодёжи, состоявшего из честолюбивых молодых радикалов, непрочно связанных с КПК, соперничали друг с другом в стремлении завоевать массы и утвердить свои идеи.

Стоило ей добиться какого-то успеха в устранении неграмотности и пропаганде (в том, что она называла низовой работой), как некоторые члены Союза молодёжи попытались снискать её расположение, надеясь тем самым поставить себе в заслугу её успех. Для неё были очевидны их осведомлённость о том, что партийная организация Лиги левых деятелей просвещения покровительствует её работе, и их обида на такую высокую связь. Однажды какой-то член союза застал её врасплох, без предупреждения заявившись к ней в её заднюю комнату в женском общежитии. Может быть, он пытался изнасиловать её или начать драку, потому что она говорила об этой встрече как-то уклончиво. Ясна была лишь его решимость попытаться привлечь её на свою сторону в личном и политическом отношениях. Она осталась непреклонна и дала понять ему, что отказывается принять «их стиль политики». «Эти слова спасли меня»,— сказала она. Избавившись от него, она начала организовывать своих сторонников на ежегодную уличную демонстрацию в память о Мукденском инциденте.

Что касалось города вообще, то главным врагом был, разумеется, ГМД, силы безопасности которого выступали во множестве обличий. Жизненный опыт делал её всё более осмотрительной и умелой, когда надо было улизнуть от них. (Это она вспоминала с явным удовольствием.) В те дни для полиции ГМД, которая жаждала увеличить свой счёт жертв, было совершенно обычным делом наугад устраивать облавы в автобусах. Заметив, что полицейские приказывают водителю остановить автобус, на котором она ехала со знакомыми рабочими, она применяла один из нескольких приёмов, чтобы избежать опознания и возможного ареста. Она старалась как можно скорее выйти из автобуса и скрыться, пока не начался обыск. Если, выйдя из автобуса, она не могла избежать встречи с полицейскими, она очень учтиво разговаривала с ними, и те, смягчившись, отпускали её. Если же её заставали в автобусе, который подвергался основательному обыску, и выйти было трудно, она готовилась к упорной защите. А если полицейские допрашивали её тогда, когда при ней были секретные политические документы, она, бывало, вела себя так отвратительно, что они сразу же теряли самообладание и разрешали ей проходить.

Несмотря на её пример и точные разъяснения, женщины из её вечерней школы скрывали свою политическую работу менее умело. По собственной небрежности некоторые из них попадали в руки членов Коммунистического союза молодёжи, которые оскорбляли их словом и действием. Такие наносимые её ученицам обиды она воспринимала как собственные. Может быть, по своей малограмотности они не чувствовали, как опасно иметь при себе бунтарские печатные материалы. Ей отчётливо запомнился один случай. Она неожиданно заметила, что некоторые девушки принесли политические листовки на урок, который предполагалось посвятить грамотности и общему образованию. Взбешённая такой беспечностью, она наглядно показала их ошибку, тут же предав листовки огню. Когда от листовок остался один пепел, она приказала девушкам пойти на кухню и вскипятить в котлах воду. К этому внепрограммному уроку привлекли даже повариху, которая почти ничего не знала о происходящем. Все вместе они сгребли обуглившиеся обрывки листовок и погрузили их в кипящую воду, которая уничтожила последние вещественные доказательства их тайных политических операций.

В те дни Цзян Цин обычно преподавала в двух классах: утром для женщин, работавших на фабрике в ночную смену, и вечером для работающих в дневную смену. Днём она не преподавала и могла заниматься другими делами. Как-то вечером она попала домой поздно и после исправления домашних заданий своих учениц легла спать только в четыре часа утра. Работницы ночной смены возвращались в общежитие перед самым рассветом. Они снимали обувь у двери и в чулках на цыпочках проходили по дому, чтобы не беспокоить учительницу. Комната, которую занимала Цзян Цин, плохо проветривалась, и она иногда оставляла дверь приоткрытой. В то утро их топот по лестнице был громче обычного и дополнялся ударами каких-то предметов о стены. В недоумении она открыла дверь пошире и увидела проходящих гуськом женщин. Обыкновенно при них бывали лишь небольшие коробки с материалами для работы, которые они каждый раз носили на фабрику и обратно. Но на этот раз в руках у каждой был большой свёрток, содержимое которого Цзян Цин не могла определить. Встревоженная, она приказала им идти прямо в комнаты, намереваясь произвести проверку.

Почему она могла действовать столь властно? — спрашивала она себя теперь, слегка удивляясь собственному поведению. Потому что среди учащихся рабочих учительница Ли, как они её называли, пользовалась таким уважением, что проявляла свою волю в отношении их так, как считала нужным. Они относились к ней хорошо, уверенно заявила она. И они ценили её умение казаться менее вовлечённой в политику, чем это было на самом деле: ведь наказания они жаждали не больше её. Что же касается тех таинственных свёртков, то она приказала развернуть их все до одного. Женщины начали медленно развязывать их. В нетерпении она оттолкнула их и развернула свёртки сама. Она обнаружила, что её ученицы принесли листовки — печатное доказательство своей политической работы,— завернув их в газеты, они думали, что благодаря такой хитрости листовки не вызовут подозрений. «Что за глупости!» — завопила Цзян Цин. Тут же она заставила отобрать ценные листовки, а газеты, громоздкие и приметные, выбросить. Она строго наказала им, что при переносе нелегальных материалов на фабрики и обратно они должны брать только самые маленькие пачки. А ещё лучше — засовывать листовки в зонтик. Тогда, если в пути будет обыск, работница сможет немедленно выкинуть листовки и с невинным видом утверждать, что, кроме зонтика, у неё ничего не было.

Безопасности тех, кто занимался скромным делом распространения листовок среди трудящихся масс, нельзя было добиться лишь усилиями Цзян Цин. К тому же тут затрагивалась безопасность и её самой. Цзян Цин часто напоминала своим подопечным, что если кто-то из них по пути в общежитие почувствует слежку, то нужно не возвращаться прямо, а завернуть в дом другой работницы или незаметно войти в магазин, чтобы сбить врага со следа. Но даже при такой договоренности непредвиденное отсутствие любой работницы всегда тревожило её.

Однажды ночью, когда несколько работниц не вернулись в обычное время, она не могла уснуть, боясь, что с ними что-то стряслось. В конце концов пришли все, кроме двух, появившихся спустя несколько часов. Убеждённые в том, что за ними следят, они поступили, как она приказывала им: незаметно прошли в дома знакомых работниц и продолжили свой путь, когда тот оказался свободным. Этот случай и то, что ещё один член Союза молодёжи, видимо так же завидовавший ей, как и тот первый, выследил её на пути домой, показали, что это место уже не безопасно для неё. Поэтому она собрала свои пожитки, заняла денег и поселилась в другом доме.

#### Ⅴ

После переезда она как-то пошла отослать письмо и по пути встретила старого друга из Циндао (она живо обрисовала его впечатляющую внешность и шикарную белую униформу). В разговоре он упомянул, что работает кассиром на шанхайской почте, расположенной на территории международного сеттльмента. Но было очевидно также, что он принадлежит к какой-то левой организации, а работа на почте — всего лишь прикрытие. Он так рад видеть её, повторял он снова и снова. Может быть, её интересует его работа, и она поможет ему кое в чём? Может быть, она поможет ему, доставляя печатные материалы для людей в школах, где она преподает? Смущённая и испуганная его предложением, Цзян Цин сказала, будто бы она «ещё не установила связь с партийной организацией», надеясь, что это остановит его. Конечно, то была ложь, признала она, но ложь во спасение.

Она доложила об этой встрече партийной организации Лиги деятелей просвещения, и ей посоветовали, как поступить, если они встретятся снова. Спустя несколько дней она прогуливалась по парку Цзаофэнь (созданному для иностранцев, сухо заметила она; но она могла ходить туда, потому что купила сезонный билет). Там она опять случайно налетела на своего друга. По указаниям партийной организации Лиги деятелей просвещения она вручила ему письмо, содержание которого ей не было известно. Они обменялись несколькими словами, и она сказала, что им больше не следует встречаться. Кажется, он почувствовал её скованность, но явно не хотел терять связь с нею. Через несколько дней он прислал ей экземпляр левого издания «Познание мира». Они опять встретились в парке Цзаофэнь, и он продолжал обхаживать её, на этот раз пригласив на обед. Встревоженная, она отказалась, сославшись на недостаток времени. Чтобы скрыть от него свой обычный маршрут, она пошла из парка в другом направлении — туда, где парк граничил с жилым кварталом. Там ей случайно встретилась подруга, которая в период их первого знакомства была конторской служащей в Циндао. Девушка пригласила Цзян Цин к себе поболтать. Не смея задерживаться, Цзян Цин отклонила приглашение и быстро продолжила путь пешком, потому что в нужную ей сторону автобусы не ходили.

После того как она рассталась с девушкой, тишину улицы вдруг нарушили крики и ругательства. Цзян Цин оглянулась и увидела двух мужчин, гнавшихся за кем-то в том направлении, куда шла она. Какой-то человек прокричал им: «Глупые свиньи!» Спустя момент они оказались прямо за её спиной. Повернувшись, она успела заметить, что один мужчина одет рабочим, а другой — торговцем: это были переодетые агенты. Они схватили её, прежде чем она смогла сказать что-нибудь, и крепко зажали между собой. Её «похищали» впервые в жизни, и она пришла в бешенство. Им безразлично, гневно говорила она им, что насильственное задержание её — это открытое нарушение иностранного закона экстерриториальности, по которому китайцы не подлежат аресту китайскими полицейскими на этой улице. Бесцеремонно они доставили её в полицейский участок. Поскольку на месте не было дежурной женщины-полицейского, они не могли обыскать её как положено, а не раздевая её, они смогли найти лишь экземпляр «Познания мира», что само по себе не могло служить уликой.

Хотя для содержания Цзян Цин под стражей в полицейском участке не имелось достаточных оснований, захватившие её по-прежнему были полны решимости выдворить её из города (насильственное изгнание из города было одним из лёгких решений гоминьданом проблемы борьбы со «смутьянами»). Боясь остаться одна в незнакомом месте, она сказала, что не сумеет выбраться из города тёмной ночью. Да и одета она неподходяще для такого путешествия, добавила Цзян Цин. Не обращая внимания на протесты, они торопились отправить её и дали из своих разношёрстных запасов безвкусное китайское бархатное платье, какое в обычное время она ни за что бы не надела. Они отвернулись, и она надела платье, но натянула поверх собственное — прямое, иностранного покроя, а затем шерстяной вязаный жакет. Из своего оставленного белья она незаметно вытащила самый ценный и самый уличающий её документ — секретный бланк заявления от партийной организации,— сунув его в уголок жакета. И вот в этом странном одеянии она вышла из полицейского участка в ночную тьму.

Это ночное бегство из города, как и другие ужасы своей жизни, Цзян Цин описывала то в сюрреалистическом духе, то гротескно. Она шла быстро, переходя на бег всякий раз, когда могла. Когда она проходила по знакомым местам, несомненно являя собой странную фигуру беглянки, было ещё несколько попыток перехватить её. Она спасалась бегством. Вскоре она достигла пределов города — начиналась сельская местность. Тяжело дыша, усталая, она шла по дороге. Неожиданно её грубо схватили сзади и зажали. Изо всех сил она старалась вырваться, но безуспешно. «Похищают!» — снова и снова во всю силу лёгких кричала она. Напрасно: за пределами города никто не мог услышать её и прийти на помощь. Сначала она думала, что схвачена полицейскими, но, получше приглядевшись, увидела, что и на них гражданская одежда тайных агентов. Не надеясь на избавление, она пыталась сыграть на том, что её будто бы хотят изнасиловать. Она заявила этим людям, что они ведут себя по отношению к женщине как скоты. Её слова возымели какое-то действие, ибо один из них стал держать её слабее и сделал несколько бессмысленных рыцарских жестов. Когда они двигались по трудноразличимой дороге, она воспользовалась этим. Сделав вид, что споткнулась, она скатилась с дороги и прыгнула на рисовое поле. Прежде чем мужчины опять схватили её, она вытащила из уголка жакета свой секретный документ — бланк заявления от шанхайской партийной организации, как можно быстрее засунула его в рот, прожевала и проглотила. Ощущение от проглоченной бумаги было по меньшей мере необычным. И всё же она знала, что уничтожила все явные доказательства уличающей её связи.

Агенты снова вытащили её на дорогу, доставили в уездный полицейский участок и посадили там за решётку. Из камеры она подслушала их доклад по телефону о том, что они поймали одну подозреваемую. Этот успех, считают они, делает обоснованной их просьбу пользоваться частной автомашиной с чёрным номером (такая машина была престижнее обычного такси с белым номером). Но тогда все машины были небольшие, добавила Цзян Цин вне всякой связи со своим рассказом.

Пока она бездеятельно сидела в камере, до неё дошло, что её держат в заключении не из-за неё самой, а из-за предполагаемой связи с лицами, которых ГМД считает главными врагами государства. Националистическое правительство, пояснила она, установило высокие вознаграждения за головы государственных преступников. Предприимчивый агент мог заработать много денег, а также добиться почёта, поймав подозреваемого, признания и связи которого позволили бы ему в конечном счёте схватить государственного преступника и получить награду.

В каких связях могли они подозревать её? Очевидно, с самым известным коммунистом Ван Мином, главой так называемых «28 большевиков», которые незадолго до этого, в 1930—1931 годах, вернулись из Москвы после подготовки их Коминтерном, чтобы возглавить ЦК КПК. В середине 30‑х годов (поспешно заметила Цзян Цин, руководствуясь нынешними политическими соображениями) Ван Мин оказался «ренегатом» КПК [*]. Несмотря на ошибки Ван Мина, его сторонники заправляли коммунистическим аппаратом Шанхая. Теперь для спасения своей жизни она не могла раскрывать никаких связей с ним или находившимися под его влиянием организациями. И менее всего могла она показать себя причастной к восстаниям в городах или к организации рабочих — основным тактическим звеньям стратегии Ван Мина.

Когда её допрашивали, она пыталась представить в самом невинном свете то, за чем они, должно быть, уже вели наблюдение,— своё пребывание в парке и свидание с молодым человеком, очевидно осведомителем. (Она явно находилась под наблюдением.) Это её привычка — бродить в парке Цзаофэнь (обычное место свиданий для левых, полагавших, что экстерриториальность для иностранцев защищает их от ареста китайцами): она любит смотреть, как играют дети. А сейчас ей нужно вернуться к своей работе — преподаванию в школе. Должно быть, её рассказ не был убедителен. Всё ещё как подозреваемую её перевели из уездного полицейского участка в городской. Цзян Цин со смехом вспомнила, как вне себя от того, что её опять отправляют за решётку, она с насмешкой сказала своим тюремщикам: «Лучше бы вы ловили настоящих коммунистов!»

#### Ⅵ

Оливковая кожа Цзян Цин блестела от неослабевающей жары поздней ночи, переходящей в раннее утро. Она сказала: «Вот так гоминьдан однажды похитил меня и восемь месяцев держал под стражей». Об этом эпизоде из своего прошлого она никогда до сих пор не говорила [*]. На её лице отразились противоречивые чувства: сожаление о бессмысленном лишении её свободы и насмешка над превратностями человеческой жизни в переполненной женской тюрьме.

Среди заключённых — политических, а не уголовных преступников — была опытная коммунистка, которая дала ей отличный совет. Оценивающе осмотрев Цзян Цин, эта женщина сказала ей, что короткая стрижка придаёт ей вид радикала. Сама женщина носила длинные косы, чтобы выглядеть отсталой. Она притворялась неграмотной, и ей вполне удавалось изображать из себя дуру. Цзян Цин обдумала сказанное этой женщиной и прилагала усилия к тому, чтобы казаться невежественной дурочкой. Когда другие заключённые запевали революционные песни, Цзян Цин упрямо пела что-нибудь из пекинской оперы! (На самом деле для неё это было отсталостью уже тогда, со смехом воскликнула она.) Впрочем, как ни старалась она выглядеть тупой, полицейские были непоколебимы в своей решимости расследовать её революционные связи. Их настойчивость, как она узнала позже, объяснялась тем, что одна «предательница» из заключённых уведомила полицию, что Ли Юньхэ (Цзян Цин) не так проста, как старается показать.

Среди политических преступников была работница, которая находилась в тюрьме уже восемь месяцев, когда туда попала Цзян Цин. Её история, сказала Цзян Цин, была типичной для многих хороших товарищей, обманутых ренегатами партии. В этом деле ренегатом был тюремный чиновник по прозвищу Хэй Дахань (буквально «Большой чёрный китаец» — кличка из бандитского жаргона, в данном случае отнесённая к человеку, гнусность которого состояла в предательстве им КПК) — человек, прежде имевший отношение к «ошибочной левой линии» группы Ван Мина. Родом из провинции Аньхой, Хэй Дахань стал коммунистом и работал на партийный комитет провинции Цзянсу. Во время политической работы в Шанхае он был арестован. Через два часа он предал партию, вступив в тайную полицию ГМД, но продолжал делать вид, что остаётся хорошим коммунистом. Как тайного агента ГМД его вовлекли в дело, крайне опозорившее его в глазах левых. Был один товарищ — женщина, которую он знал и твёрдо решил уничтожить. Целыми днями он неотступно следил за нею и наконец обнаружил, что она живёт на территории французской концессии в относительной политической неприкосновенности. Он вошёл к ней в доверие и сказал ей, будто властям стало известно, кто она такая: её жизнь в смертельной опасности, она должна немедленно сменить место жительства и взять с собой все свои партийные документы.

Это была жестокая уловка, с горечью оказала Цзян Цин, потому что женщина имела партийный билет. Она жила на территории французской концессии, полагая, что закон экстерриториальности защитит её от китайской полиции. Но Хэй Дахань всё-таки убедил её уйти оттуда, и, как только она оказалась у границы концессии, полиция окружила её и потащила в полицейский участок. В официальном сообщении о её аресте утверждалось, что она «добровольно» показала схватившим её свои партийные документы, добавила Цзян Цин язвительно.

После того как её бросили в тюрьму, где главной фигурой был Хэй Дахань и где находилась и Цзян Цин, он попытался вступить с нею в половую связь (не известно, удалось ли ему это). Приблизительно в то же время он женился на другой женщине, которую предал, когда стал гоняться ещё за одной. Ренегат и неверный муж, он был к тому же садистом и ни за что избивал свою жену. Однажды он заставил её лечь на землю, подложил кирпичи под лодыжки и обрушился всем своим огромным телом ей на ноги. В результате у неё оказались сломанными колени, и она осталась калекой на всю жизнь.

У женщины, арестованной по вине Хэй Даханя, отобрали все партийные документы и тем самым лишили членства в партийной организации, которая могла бы защитить её. В тюрьме полиция всячески вынуждала её написать показания о своих товарищах-коммунистах. Она отказалась и продолжала отказываться под пытками. В конце концов в дело вмешался ренегат Хэй Дахань и написал показания за неё.

Что касалось Цзян Цин, то самой большой трудностью для неё было поддерживать связь с внешним миром. У неё теплилась надежда на то, что кто-нибудь придёт и скажет о её невиновности. Как иначе могли освободить её? Она написала письмо в вечернюю рабочую школу, где преподавала неполный рабочий день, и попросила кого-нибудь приехать в качестве свидетеля. Несколько недель она ждала ответа, но напрасно. Не получала она ответов и на записки к заключённым. Единственным результатом её попыток связаться с людьми в тюрьме и вне её было то, что она привлекла к себе внимание: вскоре тюремные чиновники подвергли её дальнейшим изнурительным допросам.

Через систему связей, не ясную для неё в то время, она узнала, что партийная организация «не забыла её»: действуя анонимно, она прислала ей стёганое одеяло, хлеб и немного денег. Деньги полиция присвоила. Хлеб прошёл через грубые руки тюремщиков и попал к ней в виде крошек. Только одеяло осталось в сохранности.

Вскоре прибыла ещё одна партия только что арестованных женщин. При беглом взгляде на них Цзян Цин с удивлением узнала среди них пять или шесть своих бывших учениц. По тайной тюремной связи она узнала, что партия поручила двоим из них доставить ей деньги, хлеб и одеяло. Их недовольный вид говорил о том, что они обижены на неё: они думали, что передачи для неё послужили уликой, приведшей к их аресту. Вне себя от того, что эти женщины должны подвергнуться незаслуженному наказанию, Цзян Цин потребовала дать ей возможность поговорить с тюремным начальством. Окружённая стражниками, которые привели её в главное управление тюрьмы, Цзян Цин стояла перед чиновниками и громко поносила их: «Вы не сумели поймать настоящих товарищей! Не знаете вы и как ловить настоящих женщин! Вы схватили лишь нескольких девушек, которые по доброте своей прислали мне одеяло… Почему бы вам не расстрелять меня?» В ярости Хэй Дахань ударил Цзян Цин по лицу. Удар оглушил её, и она еле удержалась на ногах. Он обругал её бранными словами. Она крикнула в ответ: «Как вы смеете ругать меня!»

Её бывшие ученицы, случайно услышавшие этот разговор, крайне расстроились, вспоминала Цзян Цин. Чтобы уверить её, что они не обижены, они напрочь отвергали всякую причастность её к их аресту и высказали предположение, что их забрали за участие в политических демонстрациях. Пока они утешали друг друга, внимание Цзян Цин отвлеклось: через узкое окно она увидела приближающуюся похоронную процессию. Она вдруг поняла, что это хоронят работницу-коммунистку, убитую тогда, когда она занималась своей политической работой. Хэй Дахань тоже заметил процессию, и на мгновение в его глазах блеснула жестокость. Затем, придав своему лицу выражение великодушия, он с напыщенным видом объявил своим собратьям-агентам, полицейским и заключённым, что не намерен воспользоваться похоронной процессией коммунистов, чтобы произвести новые аресты. Без всякой иронии он пояснил, что сейчас тюрьма и так переполнена заключёнными, чтобы принять новых.

Снова водворённая в камеру, Цзян Цин стала наставлять кое-кого из узниц, какие ответы давать при допросах. При каждой возможности они должны говорить что-нибудь безобидное, вроде: «Да мы просто наблюдали за процессией!» Но у них всё получалось неумело. Одна, арестованная за распространение листовок, была неграмотной и не понимала порочащего характера этих материалов. Другие заключённые, по явно беспристрастным воспоминаниям Цзян Цин, давали волю чувствам. Спустя какое-то время она заметила, что стоит одной женщине заплакать, как к ней присоединяются все остальные. Чтобы проверить это, Цзян Цин попросила одну из своих бывших учениц, всё ещё относившуюся к ней как к своей учительнице, начать плакать. Женщина послушно заплакала — и вся тюрьма разразилась слезами. Массовые рыдания крайне раздражали тюремных охранников — как правило, более молодых и менее чёрствых мужчин, чем тюремное начальство. Один из самых нестойких охранников всегда приносил плеть и угрожал отхлестать всякого, кто плакал. Одна эта угроза вызывала у некоторых женщин слёзы. Вскоре все всхлипывали — и даже кое-кто из охранников.

Когда недавно задержанные предстали перед следствием, каждую допрашивали отдельно. Это было одинаково мучительным как для ожидавших допроса, так и для допрашиваемых. В конце концов большинство женщин, задержанных после Цзян Цин, было освобождено. А почему не Цзян Цин? Потому что, объяснила она, не было никого, кто бы засвидетельствовал её «политическую невиновность». Перед тем как должны были отпустить одну из учениц Цзян Цин, она отвела девушку в сторону и попросила сообщить партийной организации, что нуждается в защите и что без свидетельства в её защиту её никогда не освободят. Она посоветовала также девушке заверить партийную организацию, что тюремщики до сих пор не знают, кто она такая.

Если девушка и выполнила её указания, из этого ничего не вышло. В качестве последнего средства Цзян Цин решила использовать связи с иностранцами, зная, что тюремные чиновники боятся посещений тюрьмы иностранцами. Она попросила ещё одну бывшую ученицу, которую должны были отпустить, договориться с каким-нибудь иностранцем из ХАМЖ, чтобы он пришёл поручиться за неё. Это удалось. Иностранец прибыл, засвидетельствовал её невиновность, и Цзян Цин отпустили.

По выходе из тюрьмы Цзян Цин не вернулась на прежнее место жительства из боязни впутать в дело других. Она поселилась у подруги. В начале февраля 1935 года праздновался Новый год по лунному календарю, и в её жизни тоже начинался новый период.

### 4. От левизны к сценическому центру

> [Эти мужчины или женщины] не могут стать ни людьми гуманными, ни великими злодеями. [Ho сопоставьте их с другими, и вы убедитесь, что] по уму и способностям они окажутся выше, а по лживости и коварству ниже миллионов простых людей. Рождённые в знатных и богатых домах, они в большинстве случаев становятся развратниками: рождённые в образованных, но обедневших семьях делаются отшельниками и приобретают известность; родившись даже в несчастной обездоленной семье, они становятся либо выдающимися актёрами, либо знаменитыми гетёрами, но никогда не доходят до того, чтобы стать рассыльными или слугами и добровольно подчиняться и угождать какому-нибудь пошлому, тупому обывателю.

> Цао Сюэцинь. Сон в красном тереме

Шанхай 30‑х годов стал к середине столетия великолепной, но зловещей легендой. Город этот был космополитичнее всякого другого со времени расцвета Чанъаня, столицы Танской династии. В Ⅷ и Ⅸ веках сюда из Центральной и Южной Азии хлынул поток торговцев и миссионеров (главным образом буддистских), быстро внеся разнообразие в жизнь Китая. Тысячелетие спустя, когда китайский империализм шёл к закату, порт Шанхай был втянут в систему неравноправных договоров, с помощью которых европейские и американские торговцы и христианские миссионеры (те и другие шли своими путями) стремились соответственно извлечь из Китая прибыль в материальном отношении и спасти его в духовном. Рост торговли вызывал новую общественную и интеллектуальную дифференциацию. Шанхай, больше всех других китайских городов подвергшийся влиянию Запада, стал центром современного образования, издательского дела, журналистики и решительного экспериментирования в сценическом искусстве.

Воспоминания Цзян Цин о шанхайском периоде её жизни тонко раскрывают контрасты между иностранцами и китайцами, богачами и бедняками, реакционерами и радикалами, капитулянтами и патриотами — крайностями закреплённого законами неравенства в богатстве и власти. Для обездоленных вроде неё жизнь могла быть мучительной.

В начале 30‑х годов иностранцы в Шанхае составляли около 50 тысяч из примерно трёхмиллионного населения города. Как о людях Цзян Цин имела о них только поверхностное представление. В её воспоминаниях, по существу, ни один из них не упомянут среди её знакомых, друзей или врагов. Но в масштабе всего города их присутствие чувствовалось очень сильно. Они сами (и к собственной выгоде) выделили себя в международном сеттльменте и французской концессии, где жили в построенных на иностранный манер особняках, окружённых идиллическими парками и кругами для верховой езды. Они увеселяли себя собственными оркестрами, балетом и кино, а их книжные магазины снабжали их книгами и периодическими изданиями, где сообщались новости о других мирах. Многочисленные соблазны иностранной культуры прельщали молодых китайцев, которые стремились стать образованными людьми, сбросив с себя путы прошлого, но могли также стать политически опасными или потерять своё достоинство.

Внесённый иностранцами дух коммерции в Шанхае вызвал к жизни новый класс китайских капиталистов, людей честолюбивых, научившихся действовать на внутреннем и мировом рынках и в то же время служивших финансовой опорой гоминьдановскому режиму. Если иностранцы жили в аристократической неприкосновенности, то этот новый полунезависимый класс вёл «жизнь взаймы», ибо уже появившийся на горизонте коммунизм не собирался терпеть свободное предпринимательство или продукты его культуры.

И всё же в 30‑х годах в среде этого делового класса, его сыновей и дочерей, которых несло к революции растущих надежд, нашёл для себя выгодный рынок Голливуд. Фигурирующие на экране образы обаятельных мужчин и женщин из других обществ стимулировали потребность во внешних атрибутах городской жизни — барах с коктейлем, парижских модах, международной кухне, танцевальных залах, такси и «общественных» танцах, эстрадных певцах вроде Бинга Кросби, чьим популярным песням китайские пуритане от культуры дали название «жёлтой музыки», и непременно в целых улицах публичных домов, в том числе в такой экзотике, как женщины из «белых русских», и немалом количестве массажных кабинетов. Плотские наслаждения, экзотические развлечения и социальные преимущества, достававшиеся городским нуворишам, притупляли их политическое сознание. Их пренебрежение к неимущим, которых было во много раз больше, и готовность получать выгоду от иностранных вкладчиков, помышлявших о политическом господстве над Китаем, сделали их легко уязвимой мишенью для политически сознательных левых. Противников гоминьдана объединяли сочувствие к беспомощным массам, которым так недоставало руководства, и твёрдая решимость бороться за целостность страны. Но на первый план большинство радикальных писателей, преподавателей, организаторов демонстрации и актёров ставило внедрение пролетарского классового сознания в обнищавшие массы — самое большое естественное богатство Китая; считалось, что эти массы должны находиться на острие революционных преобразований.

При всей своей революционной риторике эти представители нового левого направления в своих действиях не выходили за пределы двух основных исторических традиций. Первая — это долг учёного, чётко определённый неоконфуцианской школой, процветавшей во время Минской и маньчжурской династий (1368—1911),— долг, обязывающий выступать против циничного отказа от беспокойного мира или даоистcкого ухода от него. Напротив, люди высокого положения должны были посвящать себя заботе о всеобщем благе. Сравнимое с этим чувство ответственности за общество и проявляли в 30‑х годах политически сознательные писатели, художники, преподаватели и актёры, полные решимости «пробудить массы», как они выражались на своем жаргоне, и отстаивать их интересы в противоположность интересам эгоистичной и заботящейся только о себе олигархии. В своей горячей риторике против иноземной угрозы левые 30‑х годов следовали другой исторической тенденции — восставать против иноземного господства. Основатели Минской династии ниспровергли варваров-монголов и восстановили власть коренного населения. Когда спустя три столетия династия Мин стала менее способна защищать себя, Китай попал в 1644 году под власть маньчжуров. Затем, через 267 лет, маньчжуров в свою очередь свергли силы, объединившиеся вокруг Сунь Ятсена. А сейчас, в 30‑х годах, шедшее им на смену поколение молодых националистов готовилось дать отпор японцам.

Новым для ⅩⅩ столетия было распространение средств связи. Воздействию полемической печатной литературы всех политических оттенков способствовали рост грамотности, увеличение числа печатных изданий и более широкое их распространение. Кроме того, голос радикалов усиливали проникнутые духом политики театр и кино. Нововведения в театре начались в последнее десятилетие маньчжурской династии и ускорились при республике. В вольном переводе преобладающая форма традиционного китайского театрального искусства получила название «опера». Китайская опера, не одинаковая в разных местностях и непрерывно эволюционизировавшая в пределах каждой школы, в целом отличалась простотой сюжета, абсолютно стилизованными персонажами, с непременной пантомимой, захватывающей акробатикой, пронзительным пением и слабой оркестровкой. За исключением некоторых местных и современных разновидностей, все роли исполнялись мужчинами. Когда китайцы занялись поисками новых идей за рубежом, они отвергли наш номинальный эквивалент — большую оперу, понимая, что для их культуры неприемлемы её музыкальная и вокальная сложность и высокий стиль. Их привлекла наша драма, в которой лишь слова были носителями смысла и которая обещала новые захватывающие сюжеты, образы и философские понятия.

Влечение китайцев к иностранному театру быстро росло, но очень скоро победа коммунистического режима прервала этот процесс. В 1907 году группа китайских студентов в Токио образовала Общество весенней ивы. Их первой постановкой (все роли исполняли мужчины) был китайский вариант «Дамы с камелиями» (роман Дюма-сына в переводе на китайский уже пользовался огромным успехом)[1]. Западная драма быстро привилась среди молодёжи, жаждавшей выступать в новых ролях. 20‑е годы, единственный осознанно «современный» период, в отношении культуры или политики которого впоследствии не высказывались сожаления, были отмечены обилием переводов. Первыми в их списке были произведения Ибсена, Стриндберга, Юджина О’Нила, Бернарда Шоу и Оскара Уайльда. Одновременно китайские драматурги — подражатели и новаторы — создавали собственные драмы на исторические и современные темы. К середине 20‑х годов национальную известность получили Хун Шэнь, Цао Юй, Оу Ян, Юй Цянь и Тянь Хань. Четыре десятилетия их произведения доставляли удовольствие прогрессивным людям, пока строгий пролетарский дух культурной революции не положил этому конец.

Совсем юной актрисой Цзян Цин пробовала свои силы в современном репертуаре, а также и в старом. Затем перспектива того, что Китай рухнет перед вставшим на путь экспансии японским империализмом, вынудила писателей-авангардистов пересмотреть теорию «искусства для искусства», господствовавшую в более спокойные 20‑е годы. Эстетическое заигрывание с иностранщиной, столь любимое первым свободным в культурном отношении поколением того времени, мгновенно прекратилось в начале 30‑х годов. «Новые левые», более уверенные в своих целях, чем в средствах их достижения, старались писать ясным народным слогом, который мог бы пробудить массы к «спасению страны».

В стране, где любят создавать общества и организации на всех уровнях руководства, образование левых лиг было естественным политическим явлением. Внешне это были профессиональные организации писателей, театральных деятелей, преподавателей, журналистов, критиков и так далее, и они привлекали, как правило, молодых мужчин и женщин левых взглядов, хотя и не обязательно членов компартии. Как и другим молодым радикалам, Цзян Цин непременно надо было принадлежать к группам — просто чтобы выжить. Впервые она была втянута в этот подверженный быстрым изменениям комплекс левых лиг в Циндао в 1931 году, когда вступила в Лигу левых театральных деятелей, образовавшуюся в том году в результате слияния десятков мелких театральных групп. Наиболее значительными из них были Шанхайский художественный театр, основанный годом ранее, когда он поставил «Игру любви и смерти» Ромена Роллана и переложение для театра романа Эриха Марии Ремарка «На западном фронте без перемен», и Драматическое общество Южного Китая, основанное деятельным драматургом Тянь Ханем. С самого начала Лига левых театральных деятелей имела современный и интернациональный характер. Подобно Театральной гильдии, Театру-лаборатории, Федеральному театру и Театральному коллективу Соединённых Штатов в 30‑х годах, она боролась за театр как средство передачи политических идей.

Под воздействием чрезвычайных условий военного времени в новом театре появились разные направления. Обычным явлением стал уличный театр и его деревенский аналог — такой, в каком участвовала Цзян Цин в бытность членом Драматического общества побережья в Шаньдуне. Такой театр впоследствии приобрёл популярность у коммунистов. Не располагавшие большими средствами любительские труппы ставили в городах более пролетарские по форме драмы в стиле Герхарта Гауптмана и Бертольта Брехта. Цзян Цин участвовала и в них, а впоследствии играла в профессиональном театре, удовлетворявшем вкусы интеллигенции и потребителей культуры из среды зарождающегося буржуазного класса. На этой коммерческой сцене «великие буржуазные драмы» Гоголя, Островского, Стриндберга и Ибсена ставили вопросы об условиях человеческого существования, способствуя культурной революции, свободное развитие которой Цзян Цин пресекла в 60‑х годах.

В Китае начала ⅩⅩ столетия актрисы оставались отклонением от нормы, особенно в профессиональном театре. В любительском театре, имевшем не столь коммерческий характер, к ним относились получше. Старая опера почти полностью была монополией актёров, часть которых специализировалась на женских ролях. Они добивались жизненного сходства, ковыляя на маленьких ходулях, которые символизировали женскую красоту — перебинтованные ноги. Но преобладание актёров в Китае не было повсеместным. В Кантоне на оперной сцене издавна появлялись и мужчины, и женщины, а в провинции Чжэцзян опера была, по сути, монополией женщин, исполнявших и мужские роли. Уроженец Чжэцзяна писатель Лу Синь частенько замечал, что мужчинам очень нравились представления с участием одних девушек.

Каким бы ни было положение актрис в сравнении с положением актёров, в обществе смотрели с презрением на тех и других. Даже в космополитическом Шанхае 30‑х годов их ставили на одну доску с палачами, преступниками, бродягами и проститутками, хотя лучшие из них общались с новым и растущим классом торговой буржуазии. Во всех наших интервью Цзян Цин как бы оборонялась, говоря о своём социальном положении в те дни, хотя своё волнение на этот счёт она выражала большей частью языком политики.

В начале 20‑х годов первым начал настаивать на привлечении актрис на современную сцену известный драматург и режиссёр Хун Шэнь (некогда студент Гарварда)[2]. Развитие этой тенденции — использовать актрис в любительском и экспериментальном театре — ускорилось благодаря покровительству Тянь Ханя. Его влиятельное Драматическое общество Южного Китая, основанное в Шанхае в середине 20‑х годов, было предшественником как Шаньдунского экспериментального художественного театра в Цзинани, куда впервые поступила Цзян Цин в 1929 году, так и Лиги левых театральных деятелей. Обе эти драматические группы одними из первых доказали художественную целесообразность использования актрис. Хуже было с общественным мнением. По печальной иронии судьбы, Цзян Цин так и не удалось подавить личную неприязнь к Тянь Ханю (он не любил её так же, как и она его), признав его профессиональные достижения (он начал «движение за малую сцену» для любительских коллективов, а также принялся за репертуар современной драмы, что поначалу привлекло её внимание с точки зрения общественной).

#### Ⅰ

«В 30‑х годах в Шанхае было полно ассоциаций деятелей искусства»,— заявила Цзян Цин о левых лигах, в функции которых входила защита деятелей современного искусства от грубой гоминьдановской цензуры неортодоксальных книг, уничтожения гоминьданом авангардистского искусства, запрета новаторских фильмов и урезывания свободного образования. Каждая лига имела свою «политическую окраску», в которой равно отражались и личные качества её руководителей, и её идеология. К середине 30‑х годов среди прочих существовали лиги левых писателей, деятелей просвещения, театральных деятелей, а также Социалистическая лига. Со временем все примкнули к Федерации левых деятелей культуры, возглавленной драматургом Ян Ханьшэном, с которым Цзян Цин впервые встретилась в конце 1933 года, когда он был в числе руководителей Лиги левых театральных деятелей. Хотя организационно эти лиги существовали самостоятельно, сеть личных уз между их членами, в число которых входили и члены Коммунистического союза молодёжи, была для непосвящённых замысловатой и запутанной.

Вскоре после освобождения из тюрьмы, примерно в новый, 1935‑й год (по лунному календарю), Цзян Цин возобновила актёрскую работу. Она впервые стала пользоваться настоящим успехом, сказала она. Некоторые левые группы начали присылать по каналам подполья посланцев для установления контактов с нею. Хотя она не была тогда в Шанхае полноправным членом партии (не имела партийного билета), то, что левые лиги искали её, ясно показывало, что они признают её личностью с «революционным характером». Они узнали её, подчеркнула она так настойчиво, словно кто-то доказывал обратное. Теперь они соперничали друг с другом в стремлении завоевать её талант на свою сторону. Должно быть, они понимали, что, какими бы безобидными ни казались на первый взгляд пьесы, фильмы и другое, где она была занята, они были по своей сути революционными.

В первые месяцы 1935 года она всё ещё страдала от последствий своего долгого пребывания в тюрьме, где нехватка еды и медицинской помощи физически ослабила её. Во время заключения у неё прекратились и не возобновлялись менструации, днем её знобило и лихорадило. Эти медицинские данные были сообщены шанхайской партийной организации, и та предложила послать её в курортную зону в провинции Чжэцзян, чтобы она подлечилась в более мягком климате. Она отказалась, потому что больше всего хотела вновь включиться в культурную жизнь Шанхая. И всё же понадобилось ещё несколько месяцев, прежде чем она смогла нормально работать.

В новогодние праздники Театральная ассоциация, которой тогда руководил Тянь Хань, предоставила ей бесплатный билет на постановку его пьесы «Песня возвращения к весне»; этим они поздравили её с выходом из тюрьмы. Она рада была пойти, но не имела ничего тёплого, чтобы надеть на себя: вся её зимняя одежда исчезла, пока она находилась в тюрьме. Почти всё время она мёрзла, сказала она, и объясняла это, помимо плохой одежды, физической слабостью. Она разрешила этот вопрос, взяв на время пальто у подруги, и направилась в Золотой городской театр. Там она выбрала дорогое место на балконе, откуда могла хорошо видеть весь ход спектакля.

Через несколько дней, во время новогодних празднеств, она пошла посмотреть ещё одну пьесу. Её рассказ об этом не имел никакого отношения к пьесе — она хотела показать, что некоторые крупные коммунистические руководители совсем не знали того, что она тоже коммунистка. Сидя в ожидании, пока поднимется занавес, она рассеянно рассматривала окружающих. Вдруг её взор привлекла знакомая фигура — женщина в удивительном наряде (красивые туфли, чёрная меховая шуба, лорнет), известная тогда под именем Циншу [*],— жена одного «видного лица». Как говорили, она только что вернулась из Советской зоны близ озера Хунху. Она явно не заметила, что Цзян Цин была в тот вечер в театре. Через несколько месяцев она узнала, что Цзян Цин — член Лиги левых театральных деятелей, но по-прежнему не знала, что она ещё и коммунистка (осознавшая себя таковой и впервые официально оформившая своё членство в Циндао).

Позднее той же весной Цзян Цин вернулась поездом в Пекин и несколько недель находилась в трудном положении, без защиты партийных организаций. Она возобновила посещения в качестве вольнослушательницы лекций Ли Да в Пекинском университете и проводила долгие часы за чтением в Пекинской городской библиотеке. В тот период она узнала, что Тянь Хань и некоторые другие известные левые в феврале были арестованы (предположительно, за коммунистическую деятельность)[3]. Она вспоминала, как боялась, что их арест будет иметь неблагоприятные последствия для её собственной политической карьеры: ведь они задавали тон в организации, которая поддерживала её,— в Лиге левых театральных деятелей.

В то время националистическое правительство было настолько антикоммунистическим, что опасно было даже смотреть советские фильмы (при воспоминании об этом Цзян Цин рассмеялась: неужели такое могло быть?). Однажды, когда она отправилась посмотреть в Пекине советский фильм, ей пришлось сразу же после окончания сеанса выскользнуть через запасной выход, чтобы не подвергнуться проверке правительственными полицейскими, что расположились у главного входа. Выйдя на улицу, она случайно встретила преследовавшего её год тому назад Тянь Хуна (Бандита), младшего брата Тянь Ханя. Она предусмотрительно рассказала партийной организации Лиги деятелей просвещения о том, что видела его (и других).

Неожиданно она получила письмо от Лиги деятелей просвещения, в котором ей предлагали вернуться в Шанхай и обещали предоставить роль Норы в «Кукольном доме». Это взволновало её: она обожала роль Норы. Когда она прибыла в Шанхай, её покровители в лиге предложили ей присоединиться к известной группе актёров, специализировавшихся на современной драме. В последующие недели они поставили несколько пьес Ибсена, «Грозу» Островского и «Ревизора» Гоголя, где она исполняла главные женские роли. Она выступила также в инсценировке романа Диккенса «Повесть о двух городах». Она признала, что сам роман, известный ей в переводе, был лучше пьесы. Хотя выраженные там взгляды «реакционны», книга, по её мнению, ценна как источник познания истории.

Что касается исполнения ею роли Норы, то газеты и журналы отозвались о ней с восторгом, но она спрашивала себя, не повлияло ли на критиков её знакомство с некоторыми важными людьми в шанхайском культурном мире. Лишь Чжан Гэн, который за два года до этого был её режиссёром в Шанхайской труппе труда и учёбы, а теперь стал видной фигурой в шанхайской партийной организации, отрицательно отозвался о манере её игры: он назвал её «слишком натуралистической»[4]. Жёсткий сторонник общепринятых норм, он так и не сумел понять её трактовку личности Норы: она решила представить Нору бунтаркой. Поступив так, она вышла за рамки первоначального ибсеновского замысла её образа и, как она считала, улучшила его. Её интерпретацию этого образа публика встретила громом аплодисментов (Она добавила, что в те дни публика редко аплодировала каждому исполнителю. Сейчас в революционной опере это обязательно.)

В «Кукольном доме» как произведении искусства отсутствует удовлетворительная развязка, продолжала она. Как-то Лу Синь произнёс речь, которая потом появилась в виде статьи «Что будет делать Нора после того, как уйдёт?»[5]. Лу Синь был одним из многих, кто строил предположения о том, как сумеет Нора уцелеть после ухода из дому. Превратится ли она в какой-то «экспонат для общества»? Сумеет ли когда-нибудь найти работу? Лу Синь проанализировал эти и другие вопросы, относящиеся к эмансипации женщин.

#### Ⅱ

Выступления Цзян Цин в больших современных драмах на шанхайской сцене принесли ей новую известность. Впервые в жизни она стала общаться со знаменитыми актёрами и актрисами, и имя Ли Юньхэ (её сценическое имя в то время) стало широко известным. Хотя игра для требовательной и чуткой публики доставляла ей огромное удовольствие, материальные условия жизни актёров были в общем ужасными. Безудержная инфляция вела к резкому росту цен на всё, что производилось. В противоположность простому управлению пролетарским театром, не требовавшим больших затрат (этим она когда-то занималась), коммерческий мир страдал от алчных владельцев театральных помещений, взимавших непомерную арендную плату. Например, если спектакль давал 500 юаней, половину суммы надо было выплатить владельцу театра за одно лишь пользование помещением.

Исполнители более или менее поровну делили между собой финансовое бремя, но страдания Цзян Цин усугублялись ощущением того, что другие члены труппы смотрят на неё с пренебрежением. За что бы им было презирать её? Видимо, они, довольно аполитичные представители культурной элиты, опасались, как бы им не пришлось отвечать за её левую деятельность. К тому же они явно считали, откровенно прибавила она, что её актёрское мастерство отнюдь не выдающееся. Их очевидное презрение так расстраивало её, что она никогда не чувствовала себя непринуждённо в их присутствии и даже не могла спокойно спать по ночам. Как памятны ей муки, когда она часами ворочалась в постели! Чтобы расположить к себе собратьев (хотя бы в профессиональном смысле), она направляла избыток нервной энергии на репетиции наедине с собой. Когда её одолевала бессонница, она вставала и далеко за полночь вслух повторяла наизусть тексты ролей. Даже теперь ей слышатся звуки тех лет — жужжание и постукивание швейной машины у портного этажом ниже. Вот так, больше собственными усилиями, чем с помощью систематического обучения, она достигла того особого мастерства, которого требует современная драма. Важнее всего было поставить голос так, чтобы вести на сцене нормальный разговор: такое владение голосом было намного тоньше пронзительного пения в старой опере или резкой речи в импровизированных пропагандистских пьесах. По мере роста её репутации в театральных кругах те, кто привык презирать её, стали заискивать перед нею. При воспоминании об этом на её лице промелькнула насмешливо-беспристрастная улыбка.

Исчерпав свой европейский репертуар, эта видная любительская группа, с которой была теперь связана Цзян Цин, поставила несколько «знаменитых демократических националистических пьес» — все написаны китайцами и все на современные темы. Во время работы над ними от группы откололось Общество 40‑х годов. Почему его члены назвали так себя в 30‑х годах? Потому что вообразили себя авангардом — на десять лет впереди своего времени! Одной из первых поставленных ими пьес (в ноябре 1936 года в знаменитом Золотом городском театре) была «Сай Цзиньхуа» Ся Яня. Пьеса получила название по имени печально известной красавицы «боксёрской» эпохи, которая стала любовницей немецкого генерала. Цзян Цин пришла в ярость, увидев, как китайская актриса изображает презренную Сай, женщину, предавшую дело китайского национализма. Её откровенное мнение о Сай настолько взбесило других членов Общества 40‑х годов, что они пригрозили убить её, заявила она срывающимся от волнения голосом[6].

Хотя режиссёр Чжан Гэн критиковал её игру, продолжала Цзян Цин, она привлекала его, и его ухаживания за ней повредили ей в политическом отношении. К 1935 году он и некий Сю Маоюн заняли видное положение в руководстве компартии в Шанхае. По сути дела, Чжан Гэн был руководителем городской парторганизации. Ввиду отсутствия соперников он стал смотреть на Шанхай как на личную вотчину. Надо признаться, сказала она, Чжан Гэн оставил у неё горькие воспоминания — она испытала на себе его твёрдую убеждённость в законности господства мужчин. Когда она приобрела больше известности как актриса и её видели с ним, он стал хвастать в партийных кругах, что она «принадлежит» ему. «Она моя девушка, и потому не касайтесь её»,— говаривал он (Здесь она буквально застонала от негодования и поведала о том, как противен он был ей.) И всё же она сумела не подпускать его к себе. Она никогда не позволяла ему провожать себя до дома вечером после политических собраний, как бы часто он ни просил её об этом. Однажды он набрался духу и предложил ей выйти за него замуж. Она отказалась наотрез. Очевидно, он был унижен. В отместку он запретил Лиге левых театральных деятелей, которая подчинялась ему как руководителю шанхайской партийной организации, поддерживать с ней дальнейшую связь. В довершение всего он распространил лживый слух о том, что она троцкистка.

Мстительность Чжан Гэна нанесла вред её собственной политической работе. Например, в начале марта 1935 года (может быть, она имела в виду 1936‑го?) она организовала любительскую постановку в театре одной гостиницы по случаю Международного женского дня 8 марта. Она дала другим участникам указание встретиться в гостинице в седьмом часу для последних приготовлений и репетиции. Она прибыла, как было договорено, но из других никто не появился. Её бросили в беде (не сорвал ли Чжан Гэн эту договорённость из чувства обиды?), и она была в отчаянии, потому что к тому времени были проданы почти все билеты — в основном рабочим, которых она не могла огорчить. Несколько билетов купил её верный друг Тао Синчжи.

После лихорадочных поисков собрали группу актёров, и началась поспешная репетиция. В тот день у неё была высокая температура, но не оставалось ничего другого, как не обращать на это внимания. Когда она пела в дуэте, то неожиданно вспомнила, что ещё не доставлен театральный реквизит. Сразу же после репетиции она в лихорадочном исступлении бросилась купить что-нибудь взамен его, но, выходя из театра, поскользнулась и покатилась с лестницы. К счастью, Цзян Цин осталась невредимой, но пока она приводила себя в порядок, кто-то подошёл к ней и объявил, что представление в том театре дать невозможно. Она была в панике! В последний момент положение спасло вмешательство племянницы Хуан Шаосюна, высокопоставленного чиновника правящего гоминьдана, который предложил подписать документ, позволявший им дать представление. Как только приготовления были закончены, Цзян Цин пошла за кулисы, чтобы заявить протест против злонамеренного бойкота постановки, о которой она уже договорилась.

Пережив из-за всех этих сложностей нервный кризис, она ударилась в слёзы во время представления и так безудержно рыдала, что не могла вспомнить роль и не слышала суфлера. Но это непредусмотренное место в пьесе, должно быть, взволновало публику (даже теперь она вспомнила об этом с удивлением), которая прямо-таки плакала вместе с нею. Отчаянно стараясь восстановить порядок, один из актёров на сцене притворился пьяным и стукнул её по спине, чтобы привести в чувство. Это помогло, и представление продолжалось более спокойно. К концу пьесы она была так слаба, что еле двигалась, и температура поднялась у неё до 104 градусов по Фаренгейту. Как обнаружилось, незначительная инфекция у неё переросла в пневмонию. Друзья немедленно поместили её в больницу, где она находилась несколько дней.

#### Ⅲ

1935 год был поворотным для Китая и остального мира. Угрозу Гитлера и Муссолини нельзя было больше игнорировать. А в Восточной Азии агрессивные японские милитаристы планировали вторжение в Китай со своей базы в Маньчжурии. Коммунистический мир, центром которого была тогда Москва, ответил на это созывом Ⅶ конгресса Коминтерна. Приказ Москвы Китаю был прост: отбросить в сторону все политические разногласия, чтобы противостоять международной фашистской волне. Но исполнить этот приказ было невообразимо трудно. Китай страдал как от глубокого и длительного застоя, так и от гражданской войны, порождённой происками милитаристов и конфликтами между гоминьданом и коммунистами. Москва обращалась к товарищам в городах, где националистический и революционный подъём был наиболее заметен. А где-то на заднем плане Мао Цзэдун и Красная армия совершали свой Великий поход из Жуйцзина на юго-востоке в Яньань на северо-западе. Кто представлял себе тогда, что их эксперимент с крестьянской революцией окажется, несмотря на пренебрежение Москвы, самым успешным в мировой истории?

Воспоминания Цзян Цин о 1935 годе оставались воспоминаниями о революционной обстановке в городе. Политический климат первой половины годя она описала как состояние «неравновесия». Директивы из Москвы о политическом курсе вызвали организационные изменения, расшатавшие дисциплину в рядах самозваных левых. Когда Цзян Цин вернулась в Шанхай в 1935 году, Лига левых театральных деятелей продолжала существовать, но её состав за прошедшие четыре года значительно изменился. В конце июля новые руководители лиги наметили собрание на 1 августа. Цзян Цин присутствовала на нём. На открытом заседании руководители представили «Манифест 1 августа», составленный в Москве Ван Мином (занятым тогда на Ⅶ конгрессе Коминтерна). Манифест призывал упразднить Революционную лигу, а вместо неё создать ассоциацию национального спасения, объединяющую разные слои. Главной задачей общества было призвать все союзы и партии отложить в сторону сектантские цели и сделать «национальное спасение» общей задачей мировой борьбы против фашизма[7].

Этот манифест явился не только поворотным пунктом для китайского коммунизма, но и вызвал глубокий раскол в литературном мире. Провозглашение политики единого фронта означало, что возможность контроля шанхайской парторганизации за подчинёнными организациями ещё уменьшится. Что касается Цзян Цин, то из-за действий Чжан Гэна, продиктованных местью, она опять оказалась отрезанной от партийной организации, хотя ей и удавалось поддерживать связи с другими левыми группами. Среди них были Киноассоциация национального спасения (в которой она играла заметную роль, сказала Цзян Цин), Женская ассоциация национального спасения[8] и Лига друзей Советского Союза. Это были всего лишь некоторые из многих новых ассоциаций, призванных воплотить в жизнь идею единого фронта прежде враждовавших партий, лиг и других политических групп. Но их названия были обманчивы, предупредила Цзян Цин. Руководители большинства из них, по названию левых, были «предателями, ренегатами или спецагентами» (преувеличение, конечно, но до какой степени — определить трудно). Она знала некоторых членов Революционной лиги (предположительно, прокоммунистической), бывших на деле антикоммунистами. Впрочем, вскоре Лига левых театральных деятелей на основании составленного в Москве «Манифеста 1 августа» распустила Революционную лигу.

Хотя Ассоциация различных слоёв за национальное спасение была создана в августе 1935 года, её фактическое становление проходило медленно; организация её, по воспоминаниям Цзян Цин, ещё не закончилась к моменту, когда она спустя два года уехала из Шанхая в Яньань. Фактически левые лиги кое-как существовали года два, хотя руководители их становились всё более консервативными, тогда как в члены продолжала идти революционная молодёжь вроде неё самой.

Как «подлинно» революционная молодёжь могла доказать свои заслуги? Одним из доказательств, объяснила Цзян Цин, было утверждение о прежнем членстве в партии, но в «белых районах» доказательство достоверности такого утверждения осложнялось из-за трудности сохранения прежнего членства в партии (пример тому — её собственное дело) и ложных утверждений некоторых о своём членстве в партии. В то время приходилось предполагать, что утверждение человека о принадлежности к партии могло быть и ложным (в Яньани ставилась под сомнение её принадлежность к партии). И действительно, многие из левых организаций начала и середины 30‑х годов, хваставшиеся своей принадлежностью к партии, на деле в партию не входили. И всё же какая-то часть подлинно левой молодёжи была связана с номинально левыми организациями. Судить о революционности человека всегда следовало с крайней осмотрительностью, предупредила Цзян Цин. Например, партийный теоретик Ай Сыци был действительно хорошим товарищем, хотя кое-кто думал о нём иначе. Хорошим товарищем был и Линь Цилу, которого подвергали ложной критике. Её однокашник по партийной школе в Яньани, Линь впоследствии работал в Синьцзяне, где был «замучен» в одно время с Мао Цзэминем, самым младшим братом Председателя.

Некоторые члены «ложных» левых лиг специализировались на подрыве репутации любого талантливого человека, в ком они видели соперника. Одной из главных мишеней для нападок был писатель Лу Синь, пламенный левый, хотя такие же кампании велись и против других, в том числе её самой. Сплетники и журналисты чернили её и распространяли на её счёт политическую клевету. (Здесь она говорила сердито, но подробностей не излагала.) Она сумела выстоять лишь благодаря уверенности в том, что её поддерживают массы (а не люди, делающие вид, что говорят от их имени). Массы чувствовали, что, даже выступая в буржуазных драмах или как-то иначе проявляя себя в «высших слоях культуры», она одновременно вела подлинно революционную работу.

В числе тех, кто играл видную роль в «высших слоях культуры», были так называемые семь господ (Шэнь Цзюньжу, Чжан Найци, Цзоу Таофэнь, Ли Гунпу, Ша Цзяньли, Ван Цзаоши и женщина Ши Лян)[9] — коалиция журналистов и других лиц свободных профессий, возглавлявших движение «национального спасения». По словам Цзян Цин, они были немного старше «революционной молодёжи», с которой она была связана. Гоминьдан нападал на них за их левую и «коммунистическую» деятельность (хотя ни один из них не был коммунистом) лишь потому, что они были известны как члены исполнительного комитета Всекитайской федерации ассоциаций национального спасения. Их арестовали в ноябре 1936 года, как раз за месяц до того, как Чан Кайши задержали в Сиани[10] и заставили одобрить наступательную политику «национальной обороны», за которую «семь господ» выступали ранее. Но и после этого «семерых господ» не выпускали из тюрьмы в Сучжоу до тех пор, пока в июле 1937 года не вспыхнула китайско-японская война. Цзян Цин выехала тогда из Шанхая в Яньань. Конечно, она не пользовалась такой известностью, как «семь господ», но (тут её речь стала защитительной) «все революционные рабочие» признавали и её, хотя ей и не удалось узнать их всех. Среди левых некоммунистов «семь господ» были наиболее заметными, но существовали и другие, более молодые, которые впоследствии перебрались из Шанхая в Яньань. Там они голословно (лживо) утверждали, что представляют партийную организацию «белых районов».

В Яньани дать оценку её собственному делу было непросто, потому что несведущих людей многосторонний характер её работы вводил в заблуждение. На её деятельность в Шанхае после 1935 года «напластовались» преследование её (предположительно, партийной иерархией) как личности и растущее отчуждение между левым руководством и массами, которыми оно якобы руководило. Быть учительницей и членом «подлинно» левых лиг в её два первых года на тогдашнем жаргоне означало, что она «занимается массовой низовой работой». Но когда стала осуществляться программа создания единого фронта, главным её защитником вместо парторганизации Лиги деятелей просвещения стала парторганизация Лиги театральных деятелей. Соответственно изменился профессиональный статус Цзян Цин. Имевшая широкие связи в мире исполнительского искусства, Лига театральных деятелей перевела её теперь в «высшие слои» — в среду подлинно выдающихся актёров, драматургов, критиков и писателей, сравнительно не стеснённых левыми лигами и другими антиправительственными организациями. Это выдвижение из пролетариата (или из интеллигентов, работавших для него) в мир многообразных городских зрелищ предъявило к ней новые требования в личном и профессиональном планах. Киноимпресарио стали засыпать её контрактами. Здесь она заговорила с волнением и только потом вернулась к повествованию о своей жизни как киноактрисы.

К концу 1935 года коммунистическое сообщество в Шанхае раздирало соперничество и ослабляло отступничество. Вследствие этого оно находилось в опасной изоляции от основного ядра коммунистического движения, которое с муками обосновывалось тогда на Северо-Западе. ЦК во главе с Мао Цзэдуном прибыл туда в октябре 1935 года, проведя год в Великом походе. Что могли знать, задала она риторический вопрос, эти руководители революции о подлинном характере большинства левых организаций в Шанхае 30‑х годов? Прибыв в Яньань, они обнаружили, что совершенно ничего не знают о реакционной политике, проводимой большинством мнимых левых лиг. Реальное положение дел в Шанхае не раскрылось перед ними вплоть до кануна культурной революции, когда Цзян Цин наконец-то добилась того, что правда вышла наружу. (Как могли высшие руководители оставаться в неведении столь долгое время?)

#### Ⅳ

Один человек был на голову выше всех групп молодых и не столь молодых левых и руководителей борьбы за гражданские права в 30‑х годах — Лу Синь. В размышлениях Цзян Цин о современной эпохе Лу Синь был для неё таким же героем в культуре, как Мао Цзэдун — в политике (впрочем, китайские коммунисты не проводят чёткой грани между культурными и политическими вопросами). Она отдавала этим двум людям явное предпочтение перед всеми другими и чаще цитировала их. Исходя из идеологических целей, которые она поставила во время культурной революции и продолжала защищать до середины 70‑х годов, в ходе наших интервью она показала на изрядном числе примеров (зачастую притянутых за уши) удивительное чувство взаимного понимания и глубокого взаимного уважения двух этих людей.

В витиеватые рассуждения о Лу Сине Цзян Цин пустилась как-то около полуночи. Её слушатели то и дело клевали носом и взбадривали себя горячим чаем и чередующимися компрессами из холодных и горячих, а затем влажных и сухих полотенец, энергия же Цзян Цин была неиссякаема. От изнуряющей жары, усиливаемой ярким искусственным освещением, на её лбу выступили капельки пота. Не прерывая своего монолога, она время от времени запускала руку в пластиковый бумажник, вынимала зелёно-белую расчёску и проводила ею поверх своих коротко остриженных волос, чтобы пригладить их.

Относительно биографии Лу Синя она сказала, что ещё юношей он «выступал против конфуцианства». В годы перед «движением 4 мая» 1919 года, часть которых он провёл, обучаясь в Японии, он стал «радикальным буржуазным демократом». В середине 20‑х годов политические преследования северного милитаристского правительства заставили Лу Синя уйти с преподавательской работы в Пекинском женском педагогическом училище, где он оказался вовлечённым в спор о назначении реакционного директора — женщины (Ян Инью). В 1926 году он получил преподавательскую должность в Амойском [Сямыньском] университете, в следующем году переехал в Кантон, где возглавил литературный факультет Университета имени Сунь Ятсена. Он прибыл в Шанхай в 1927 году, то есть в поворотный момент политической истории страны. Там он стал называть себя «наблюдателем течения» и три следующих года изучал народ. Затем он оставил простое наблюдение жизни народа и взялся за перо, как за оружие[11].

Лу Синь ещё находился в Шанхае, когда Цзян Цин прибыла туда в 1933 году. Там свирепствовал белый террор. Подпольные ячейки партии подвергались частым нападениям, и иногда удар наносился по нескольким ячейкам в один день. Хотя Лу Синь никогда не был членом партии, он старался защитить друзей-коммунистов. Например, генерал Чэнь Гэн из Красной армии, раненный в кампаниях по окружению в Центральных советских районах, в 1933 году отправился лечиться в Шанхай. Лу Синь, узнав о его приезде, пригласил его к себе в дом и познакомился с ним[12]. Чэнь Гэн и другой командир Красной армии, Се Фучжи, какое-то время жили под защитой дома Лу Сипя. Писатель и бывший партийный лидер Цюй Цюбо[13] тоже был близким другом Лу Синя. Но это было до того, как он стал «ренегатом», резко добавила она.

Она почитала Лу Синя ещё в молодости, когда необычное выражение содержания было слишком тонко для её понимания. Она постоянно читала его более просто написанные очерки под заголовком «Понемногу обо всём» и другие произведения, которые он писал для литературного приложения шанхайской газеты «Шэньбао». Узнать, какие произведения принадлежат именно ему, было мудрено, ибо он всё время подписывался разными псевдонимами, чтобы запутать политические власти, полные решимости заставить его замолчать. Со временем она научилась узнавать его произведения по стилю.

Знал ли о ней Лу Синь, спросила я её. Когда она жила в Шанхае, кто-то сказал ей однажды, что Лу Синь видел её выступление на сцене, ответила она, слегка покраснев. Ей так говорили, подчеркнула она, точно она не знает.

В середине 30‑х годов она была лишь незначительным человеком и ещё не оценила Лу Синя во всей полноте. Но позже она узнала, что Председатель Мао давно знает Лу Синя как блестящего знатока общества и писателя. Находясь на Северо-Западе, Председатель жадно читал все статьи Лу Синя, какие только мог достать. Где бы он ни оказывался, он всегда искал новые произведения Лу Синя. Прочитав очерк Лу Синя «Моё открытое письмо», Председатель обсудил его с Чжоу Эньлаем и заявил: «Этот человек действительно честен!»

Став женой Председателя (так Цзян Цин обычно выражала резкий скачок в своём положении), она к своему удивлению, узнала, что у участников Великого похода было с собой совсем мало книг, в том числе работ Маркса и Ленина. В последующие годы многие из этих книг похитили те, кто понял их уникальную историческую ценность. Ей удалось получить обратно несколько томов с собственноручными пометками Председателя. Она подчеркнула, насколько ценными стали эти книги.

После того как в 1935 году Красная армия дошла до севера Шэньси, партия послала кого-то установить контакт с Лу Синем, чтобы защитить его и привлечь к своему делу. Сначала этот человек искал Лу Синя в Шанхае, где, как знала партия, его жизнь была в опасности, но не смог его найти. Поиски начались по всей стране, но безрезультатно. Если бы Председателю удалось вызволить Лу Синя из Шанхая и переправить в районы расположения коммунистов, доверительно предположила Цзян Цин, тот не поддался бы так легко болезни (Лу Синь умер в октябре 1936 года); при поддержке партии он прожил бы дольше.

Партия начала поиски Лу Синя, когда вспыхнула «борьба между лозунгами», сказала она, имея в виду известный спор, вызванный директивой Ван Мина из Москвы. К тому времени ЦК КПК поддержал линию Председателя Мао в искусстве, которая кратко выражалась лозунгом «Народная литература для национальной революционной войны» [*]. Этот лозунг, указала она, был проникнут пролетарским классовым характером, а также духом сопротивления Японии. Противостоящим лозунгом Ван Мина была всего лишь «литератора национальной обороны». Но поскольку можно было сказать, что каждый класс стоял за национальную оборону, лозунг Ван Мина не имел, утверждала Цзян Цин, никакого особого классового характера, присущего марксистскому анализу. Лу Синь принял лозунг Председателя Мао и упорно отстаивал его. Мнимые «левые» (левые по названию, правые по существу) совместно выступили против Лу Синя в этом вопросе. Их возглавляли Чжоу Ян, Тянь Хань, Ян Ханьшэн и Ся Янь («четыре злодея»)[14]. Защита ими лозунга Ван Мина была «настоящей политической проституцией в духе Сай Цзиньхуа» — любовницы немца — или Ши Дакая — крупного помещика, пробравшегося в ряды участников Тайпинского восстания (1850—1864). Как Сай, так и Ши были «стопроцентными предателями-антикоммунистами», в негодовании заявила Цзян Цин, не смущаясь тем фактом, что их деятельность и основание Коммунистической партии Китая разделяли соответственно 20 и 70 лет.

Лу Синь был человеком твёрдых принципов, продолжала Цзян Цин. Например, он никогда не дарил подарков. Где-то он написал, что, если будешь угощать гостей самым лучшим, они будут ругать тебя. Несмотря на это, когда он узнал, что Мао Цзэдун ведёт красные вооружённые силы на Северо-Запад, он послал ветчины и другой еды, чтобы облегчить их путь. Но, должно быть, его подарки были утеряны или украдены, потому что их так и не получили.

При всей его необычности, о Лу Сине следует судить с точки зрения исторического материализма. В этом смысле он был «радикальным буржуазным демократом». Три или четыре года он наблюдал за своим политическим окружением. Затем, убедившись в знании обстановки в стране, он боролся до дня своей смерти. Председатель, пристально следивший за делом жизни Лу Синя, с уважением называл его «бесстрашнейшим знаменосцем»[15].

Несколько лет назад были найдены некоторые доселе неизвестные рукописи Лу Синя, сказала Цзян Цин, показывая мне фотокопию его письма, только что доставленную самолётом из Пекина в Кантон для подтверждения её слов. Вот тут у Лу Синя сказано, что он уже несколько месяцев изучает реакционные афиши гоминьдана; они поносят всех, кроме «четырёх злодеев»[16]. Это и другие места доказывают, что Лу Синь был острым наблюдателем: она и другие, подобные ей, в те дни лишь чувствовали, что «четыре злодея» и их сторонники — плохие люди. Хотя ей приходилось иметь дело с такими людьми, она ещё не видела всей глубины их зла. Почему? Потому что не имела лусиневской остроты наблюдения, его внимания к деталям. Тогда она была очень молода, но интуитивно чувствовала, как дурны эти люди — те самые, что препятствовали её контактам с партийным центром.

«Наблюдения» Лу Синя не были пассивными: он не держал своих взглядов при себе. Он критиковал других искренне и воздавал по принципу «зуб за зуб», как она выразилась. Его острый язык и боевое перо нажили ему многочисленных врагов.

Через несколько лет после выхода замуж за Председателя Мао Цзян Цин подружилась с Сюй Гуанпин, вдовой Лу Синя. «Она говорила мне, что, когда они выходили вдвоём из дому, они не решались идти вместе по одной стороне улицы, а шли по противоположным сторонам. Поэтому, если бы гоминьдан взял одного из них, другой уцелел бы. Такую жизнь мы все вели в те дни. Всякого, кто высказывался за сопротивление Японии, могли арестовать».

Авторитет Лу Синя в Шанхае был высок не только среди художников и интеллигентов, которые знали его лучше всех, но и среди «широких масс рабочих и крестьян». Они чувствовали, что он знает об их бедственном положении и побуждает начинающих авторов писать в их защиту. Когда Лу Синь умер в октябре 1936 года, трудовой люд вышел на его похороны. Демонстрация получилась огромной и была проведена в духе политического неповиновения. «Я шла в первых рядах похоронной процессии,— в волнении припомнила Цзян Цин.— Мы пели все революционные песни тех дней, кроме „Интернационала“. Если бы мы запели его, нас бы наверняка арестовали. Мы шли по четыре в ряд, взявшись за руки».

Художники, писатели и интеллигенты, которые следовали за Лу Синем при его жизни, остались верны ему и после его смерти. Хотя он оказал «огромное влияние» на Дин Лин, Сяо Цюня, Ху Фэна и других, их значение непомерно раздуто в исторических источниках. Эти «хитрые личности надели маску левых, но в действительности были спецагентами враждебного гоминьдана», резко заявила она (что равносильно назвать Джона Стейнбека членом общества Джона Бэрча).

Что касается «четырёх злодеев», столь же резко продолжала она, то в середине 30‑х годов они утверждали, будто бы представляют организацию партии, хотя на деле лишь извращали её принципы. Эти псевдокоммунисты, равно как и представители гоминьдановского правительства, преследовали Лу Синя и неустанно боролись против него (преимущественно оружием литературы и журналистики) вплоть до дня его смерти. Жизненные силы Лу Синя были подорваны в обстановке преследований, которым подвергались в 30‑е годы все члены компартии и сочувствующие им. Она снова высказала предположение, что если бы Председатель (или даже она и Председатель) забрал его из Шанхая в коммунистические районы, то Лу Синь прожил бы дольше. Конечно, он никогда не был членом партии, но для людей вроде него членство в партии было необязательно. Она и Председатель считали его «беспартийным марксистом».

Она узнала, сказала Цзян Цин, сердито нахмурившись, что, когда я неделю назад была в Шанхае, меня не убедили в том, что в определённом смысле Лу Синя следует считать коммунистом. Повернувшись к Чжан Ин, она велела ей дать копию ответа Лу Синя одному троцкисту в 1936 году[17]. Чжан Ин немедленно представила фотокопию китайского оригинала. «Прочтите это,— сказала мне Цзян Цин.— Тогда вы поймёте, в каком смысле Лу Синь был хорошим коммунистом».

Под её испытующим взглядом я быстро пробежала глазами это письмо, а потом прочла его внимательно. В нём Лу Синь хвалит реалистический подход Мао Цзэдуна к революции в противоположность возвышенной теории троцкистов и критикует тех, кто «выступил бы против предложения Мао Цзэдуна и других объединиться против Японии». Во время культурной революции письмо использовалось в качестве учебного материала для партийных руководителей, а затем широко распространялось в начале пропагандистской кампании по превращению Лу Синя в центральную в идеологическом отношении фигуру в официальной коммунистической истории Шанхая 30‑х годов. Среди основных участников этой продолжающейся работы по пересмотру истории была Сюй Гуанпин, вдова Лу Синя, которая в 1967 году, в разгар культурной революции, когда уничтожали тех, кто три десятилетия назад был противником Лу Синя, писали: «При гоминьдановском белом терроре [Лу Синь] забывал о личной безопасности и открыто заявлял, что считает великой честью быть одним из товарищей Председателя Мао. Большие расстояния разделяли в то время Лу Синя и Председателя Мао, но сердце Лу Синя было с Председателем Мао, билось вместе с сердцем Председателя Мао. Для Лу Синя наш великий вождь Председатель Мао был самым красным солнцем в его сердце».

Для правильного понимания некоторых позиций Лу Синя в политической полемике 30‑х годов Цзян Цин рекомендовала мне прочитать ответное письмо Лу Синя Сю Маоюну[18], которое вносит ясность в спор между лусиневским лозунгом «Народная литература для национальной революционной войны» и ванминовским лозунгом «Литература национальной обороны», поддержанным Чжоу Яном. Ван Мин, повторяла она, имел в виду лишь одно: всё приемлемо независимо от классового характера, если соблюдается ритуал поношения японцев. Чтобы понять политические и исторические взгляды Лу Синя и его оценку того, как люди поступали по отношению друг к другу в Шанхае, нужно прочесть «О едином антияпонском фронте», «О конфуцианстве» и «Людские сплетни — ужасная вещь»[19]. Все эти очерки восстанавливают уникальные исторические обстоятельства, в которых всё левое сообщество, в том числе она, подвергалось преследованию с помощью манипулирования общественным мнением.

Слегка коснувшись моей руки, Цзян Цин кивком указала на широкий стол, где помощники только что сложили высокой стопой около 20 толстых томов, переплетённых вручную в красное. «Полное собрание сочинений Лу Синя первого издания 1938 года»,— с восхищением объявила она, добавив, что теперь это издание редкость. Даже её специально уполномоченным помощникам было нелегко найти это собрание в книжных магазинах или личных библиотеках. Это издание — подарок мне с целью отметить взаимный интерес к Лу Синю и показать неизменную приверженность компартии ко всем его произведениям. Читать Лу Синя нужно всегда в первом издании, предупредила она. Почему? Потому что в 50‑х и 60‑х годах «четыре злодея» и издатели, сотрудничавшие с ними, подготовили новые издания, внеся изменения в сравнении с первым изданием. Некоторые места у Лу Синя они исказили лишь для того, чтобы оправдать «буржуазную линию», проводимую ими против Председателя. Какие были сделаны текстовые изменения? Вычеркнуто всё, что можно было понять как обвинение против них, ответила Цзян Цин, закончив этим кратким замечанием обсуждение вопроса.

#### Ⅴ

Рассказ Цзян Цини о Лу Сине и политике 30‑х годов содержал больше глубокого общественного и личного смысла и иронии, чем она решалась высказывать в нашей беседе. С самого юного возраста её, как и тысячи других молодых мятежников и идеалистов, поразил Лу Синь — писатель, столь же сведущий в старых идеях, как и в современных, китайских и иностранных, но никогда не замыкавшийся в какой-то одной академической школе. В то время как другие образованные люди его преследуемого поколения стремились пережить политические кризисы, избегая опасности, он стал бунтарём, ринувшимся в самую гущу борьбы и не поддавшимся запугиванию со стороны режима, который представлялся современным, но продолжал требовать от китайского народа неукоснительной феодальной преданности. Интеллектуальное величие Лу Синя и то, что он стал символом общего бедственного положения, мешали националистическому правительству казнить или заточить его в тюрьму, как оно обычно поступало с менее значительными инакомыслящими. Как указала Цзян Цин, националисты «убили» его косвенно (распространив сплетни и клевету), одновременно физически и морально уничтожив многих из его протеже[20].

Длившийся несколько часов подряд импровизированный рассказ Цзян Цин о Лу Сине оживил мои представления о нём и не в последнюю очередь о его риторическом стиле. Беседы о нём с большинством других коммунистов, с которыми я встречалась, почти не выходили за пределы унылой марксистской социологии. Конечно, язык Цзян Цин не был свободен от таких же штампов, хотя интеллектуально она могла встать выше их, если хотела. Выражая собственные мысли, она пользовалась острой иронией Лу Синя, высмеивала человеческую глупость и неутомимо наносила удары по личным врагам. Когда она забывалась, а также, как это ни парадоксально, становилась собою, то делала вызывающие заявления, употребляя язык, в котором грубо переплетались ссылки на литературу с разговорной речью; лексикон её был намного богаче, чем у большинства других людей того же политического уровня, хотя по масштабу литературного воображения, тонкости понимания и глубине человеческого сочувствия она не была равна Лу Синю.

Большинство моих бесед о Лу Сине и всех тех, чьи произведения издавались при коммунистическом режиме, концентрировалось на связях Лу Синя с компартией и её идеологией. Мысль о том, что Лу Синь был коммунистом по духу, если не буквально, была также крайне важна лично для Цзян Цин, о чём свидетельствовали параллели, которые она часто проводила между ним и собою. Лу Синь никогда не был коммунистом в формальном смысле слова (он не имел партийного билета), да и она, когда жила в Шанхае, утратила своё положение товарища с партийным билетом; такая политическая неувязка вызывала подозрение к ней в последующие годы. Героизм того и другой при таких обстоятельствах был прямо подчёркнут в её рассказе о примерно одинаковом преследовании их не только гоминьданом, но и литературными комиссарами Чжоу Яном, Ян Ханьшэном и прочими, кого Лу Синь остроумно назвал «четырьмя злодеями»; это прозвище сохраняется за ними до сегодняшнего дня. Таким образом, для неё вера в связь Лу Синя с партией и её идеологией имела первостепенное значение, ибо она показывала непрерывность её собственной политической деятельности, которая продолжалась, поддерживаемая непреклонным коммунистическим духом, когда стёрлась буква принадлежности Цзян Цин к партии.

Спустя более десяти лет после культурной революции идеологи, ориентировавшиеся на Цзян Цин, продолжали черпать из произведений Лу Синя материал для всякого заявления, которое могло быть истолковано как осуждение «четырёх злодеев» и поддержка дела Мао. В воссоздаваемой [Цзян Цин] картине бурлящей, но окрашенной кровью культурной жизни 30‑х годов Лу Синь фигурировал как единственный литератор, достаточно влиятельный, чтобы служить Мао Цзэдуну идеологическим ориентиром в Шанхае в то время, когда Мао и его соратники по походу боролись за существование и за политическую власть в глубинных районах. В этом воссоздании для Цзян Цин было чрезвычайно важно выделить Лу Синя из всех остальных шанхайских писателей и показать, что он единственный, кто мог посмертно в полосу либерализма 60‑х годов быть опорой для неё и для Мао и его сторонников.

### 5. Шанхайское кино в ретроспективе

> Вино, музыка и кино — три величайших творения человека. Самое молодое и самое могущественное из них — это кино. Оно способно будоражить умы, заставляя их мечтать. Мечта — это свободное движение сердца; она, как в зеркале, отражает всю скорбь жестокого мира. Способность кино распространять идеи не имеет границ.

> Тянь Хань. Воспоминания о моей карьере в кино

Кино всегда имело притягательную силу для Цзян Цин. Она считала его абсолютно необходимым для современной культуры. В её представлении кино и литература были тесно связаны между собой. Размышляя о своём бессистемном образовании, которое, впрочем, приобщило её к иностранной литературе, она сказала во время нашей первой беседы в Доме народных собраний:

— Я пробовала писать романы, пьесы и стихи, но ничего хорошего из этого не вышло. Первым американским писателем, с которым я познакомилась, был Эптон Синклер, автор книг «Нефть», «Король Уголь» и «Джунгли». Синклер был реформистом. Позднее я читала Джека Лондона и Джона Стейнбека. Но тем не менее я слишком невежественна. Зато я видела множество фильмов, большей частью рузвельтовского периода: тогда было выпущено много фильмов, основанных на литературных произведениях. Я часто не обедала и ходила голодная только для того, чтобы сэкономить деньги на кино. Я восхищалась игрой Греты Гарбо. Она ещё не сошла со сцены?

Я ответила, что, кажется, она в Нью-Йорке и целиком ушла в личную жизнь.

— Должна сказать о ней доброе слово. Вы, американцы, поступили с Гарбо несправедливо, не дав ей Академической премии [*]. Я считаю, что это вина власть имущих в Соединённых Штатах, а не американского народа. Когда я была в Яньани, один ваш корреспондент, Брукс Аткинсон, часто беседовал со мной о Гарбо.

— Брукс Аткинсон стал широко известен в Америке как театральный критик «Нью-Йорк таймс»,— заметила я.

— Не удивительно, что он так обстоятельно говорил со мной о литературе и искусстве! Он всё ещё в Нью-Йорке?

— Да, но он ушёл из «Нью-Йорк таймс».

— Если вы увидите его, скажите ему, пожалуйста, что я ещё помню его. А если вы увидите Гарбо, скажите, что я посылаю ей привет. Она великая артистка. Грета Гарбо — это «великая Гapбo»! Её интерпретация буржуазно-демократических произведений ⅩⅨ века исключительно талантлива. У неё в характере есть бунтарский элемент. Она держит себя с достоинством, без аффектации и не склонна к театрализации.

Размышляя над неправдоподобным вариантом: Р[оксана] У[итке] сталкивается с легендарной Гарбо на Пятой авеню в небольшом городке Нью-Йорке, каким он представляется китайцам,— я заметила, что в своих фильмах, как, пожалуй, и во всей своей жизни, Гарбо создавала впечатление обособленности, которая отделяла её от других. Она стремилась быть уникальной.

— Да, уникальной,— повторила Цзян Цин.— Ей должны были дать Академическую премию. Я считаю, что «Метро-Голдвин-Майер» должна была бы сделать новые копии её «Камиллы» и «Королевы Христины», снова выпустить их на экран и дать ей премию. Это было бы справедливо. Она шведка. У нас есть копии этих двух фильмов.

Заинтригованная сообщением о том, что фильмы Гарбо всё ещё пользуются успехом в некоторых кругах в Китае, я вспомнила, что в нескольких своих выступлениях в ходе культурной революции Цзян Цин говорила о некоторых непролетарских произведениях, которые могли бы принести пользу, «уча на отрицательных примерах».

— Оцениваются ли теперь фильмы Гарбо и Чаплина, в своё время имевшие восторженных поклонников в Китае, положительно, сами по себе, или отрицательно, как предметные уроки того, как не следует делать пролетарские фильмы? — спросила я.

— Мы можем извлечь кое-что из таланта актёра и из техники производства фильмов, но у нас нет копий таких фильмов.

Откликнувшись на её невысказанное желание, я предложила попытаться прислать ей что-либо, хотя не имела представления, как мне удастся это сделать.

— Нам трудно получать иностранные фильмы,— призналась она.— У нас есть фильм «Звуки музыки». Мы договорились о том, чтобы получить одну копию из Гонконга, но на ней были очень плохо воспроизведены цвета. Затем мы повсюду искали копию получше в других странах, но до сих пор не получили её. Это оказалось нелёгким делом. Фильм этот относительно серьёзный, да к тому же и антифашистский. У режиссёра поразительный талант [*].

За все эти годы она, по её словам, пересмотрела огромное множество фильмов, а свои любимые фильмы смотрела не один раз. Один документальный фильм русского кинорежиссёра Романа Кармена она видела трижды[1].

— Я читала роман одной из ваших писательниц «Унесённые ветром» (в переводе на китайский язык «Пяо», что буквально значит «В вихре», «Подобно ветру».— Р. У.),— сказала она.— Фильм, поставленный по этому роману, назывался «Неистовая и прекрасная женщина».

— Это книга, в которой изображались буржуазные нувориши времён гражданской войны,— решительно вмешался Яо Вэньюань в своей обычной отрывистой манере.— Южные рабовладельцы, защищавшие рабство, проиграли. В то время Америка была на подъёме; жизнь в стране бурлила. Через четыре года наступит двухсотлетие Декларации независимости Соединённых Штатов. Эти 200 лет американской истории заслуживают тщательного изучения. Анализ прошлого и настоящего Америки будет полезен для понимания её будущего.

— Знаете, почему я упомянула об «Унесённых ветром»? — спросила Цзян Цин.— Дело не в том, что эта книга обладает большими литературными достоинствами. Скорее, кинофильм позволил мне наглядно представить, как шла гражданская война в Америке. Я читала кое-какие литературные произведения. В молодости я немного изучала американскую историю, но не вспоминаю её ясно. Помню только Вашингтона и Линкольна. Вашингтон во главе трёхмиллионного населения нанёс поражение Британии с её населением в тридцать миллионов (фактически во времена Вашингтона оно составляло около десяти миллионов.— Р. У.). С нашей точки зрения, Вашингтон впоследствии совершил преступление, разрешив убивать индейцев. Вы — человек, изучающий историю. Я же абсолютно невежественная. Исторически, пока велась борьба с французами, он сотрудничал с индейцами, но после победы над англичанами стал безжалостно убивать индейцев. Но всё же Вашингтон был великим человеком.

Я признала, что с тех пор и поныне правительство Соединённых Штатов медлило с возмещением потерь индейцам и с обеспечением их интересов.

— Это вина монополистических капиталистических групп,— заявила Цзян Цин.—Рабочие не поступили бы так. В Калифорнии монополистические группы возникли поздно; они стали объединяться только в 30‑х годах, значительно позднее, чем на Востоке. И в вестернах 30‑х годов белые изображались варварами по натуре, чудовищно жестокими к индейцам.

— Но ведь американские вестерны, снимавшиеся в 30‑х годах, не были документальными фильмами, отражавшими подлинные факты тогдашней современности,— поспешно возразила я.— В них романтически отображался период, закончившийся примерно в 1900 году.

— Тем не менее вестерны выпускаются в Америке и сейчас,— заявила она, заканчивая на этом беседу.

#### Ⅰ

Однажды вечером после позднего обеда в Кантоне и приятной прогулки со мной по одному из залов её виллы Цзян Цин сообщила, что у неё есть для меня сюрприз: фильм Гарбо «Королева Христина». Лицо её пылало от предвкушения удовольствия. Этот фильм, выпущенный кинокомпанией «Метро-Голдвин-Майер» в 1933 году, издавна был одним из наиболее любимых ею. Она приказала доставить его на этот вечер из Пекина на самолёте. В её личной фильмотеке иностранных и китайских кинокартин имелась почти полная коллекция фильмов Гарбо. Но её единственная копия «Камиллы» уже и тогда была в плохом состоянии из-за многократных демонстраций в течение многих лет. И, как она отметила с огорчением, у неё не было ни одной копии «Анны Карениной».

Глаза её сверкали от радости, пока один за другим гасли огни, а когда мы погрузились в темноту, она заметила, что восхищается этим фильмом, как бы часто ни смотрела его. Фильм проецировался на переносный экран. Показ его сопровождался скрипом, кадры дёргались от старости, а движения актёров неестественно ускорялись или замедлялись. Звукового сопровождения (фильм шёл в оригинале) почти не было слышно. Не было также и китайских субтитров, что отнюдь не смущало Цзян Цин, которая великолепно знала сценарий с начала до конца. По сути, пересказ на китайском языке, нашёптывавшийся ею всё время мне на ухо, был мне гораздо понятнее, чем английский диалог.

Фильм очень заинтересовал меня не только потому, что я не видела его раньше, но ещё больше потому, что она пожелала мне его показать. В чём заключалась связь между этой европейской сказкой и поразительной историей жизни Цзян Цин? Королева Швеции в ⅩⅦ веке Христина — прекрасная и своенравная молодая самодержица, отвергавшая претендентов на брак, которые подбирались для неё старейшими придворными, ради целого ряда возлюбленных по её собственному выбору. Наконец она влюбилась в легкомысленного испанского посла (Джон Гилберт), прибывшего в Швецию, чтобы просить её согласия на брак с королём Испании. Переодетая в идущий ей костюм молодого человека, она отправляется на постоялый двор, где ждут прибытия посла. Поскольку постоялый двор переполнен, обоих «молодых людей» помещают в одну комнату. К концу вечера она сбрасывает с себя личину юноши [*]. Они страстно влюбляются друг в друга, что ведёт к её отречению от престола ради него. Но вскоре он умирает, а Христина лишается и любви и власти. Фильм кончается тем, что Гарбо, светящаяся внутренним светом и спокойствием, в своей классической позе в профиль стоит на носу своего корабля, бесстрашно взирая вперёд, в неясное будущее.

Зажёгся свет, и стал виден чёткий, но менее прославленный профиль самой Цзян Цин с влажными от слёз глазами. Я — тоже затуманенными глазами — посмотрела на свои часы: было уже почти два часа утра, и моё внимание к времени не ускользнуло от взгляда Цзян Цин. Улыбаясь, она беспечно заявила, что это ещё только антракт. Как только камеры будут снова заряжены, мы увидим новый документальный фильм — об археологических раскопках, которые проводились с начала культурной революции около города Чанша в провинции Хунань, поблизости от места рождения Председателя Мао. А пока что, добавила она, мы будем продолжать фотографировать друг друга, начав с того места, где мы кончили ранее в этот день: на площадке для наблюдения за луной над лотосовым прудом в саду орхидей. Чтобы создать естественную обстановку дома, она поручила своему телохранителю Сяо Цзяо поставить огромные горшки с бамбуком и обеспечить яркое освещение помещения. Мы снимали друг друга, пожалуй, не менее часа.

Среди чудес, запечатлённых в археологическом документальном фильме, была «принцесса в рассоле», губкообразное тело которой было обнаружено после того, как она пролежала забальзамированной свыше двух тысячелетий. Цзян Цин упивалась этим фильмом, съёмкой которого она, видимо, руководила, и высказала свои замечания о его научной значимости, не разглагольствуя о строгом соблюдении авторами фильма принципов новой политики пролетарской археологии.

#### Ⅱ

В кино Цзян Цин работала только в 1936 и 1937 годах. Именно этим сообщением она и начала рассказ о периоде своей жизни, о котором обычно предпочитала умалчивать. Но, предупредила она, эти два года не следует рассматривать в отрыве от всей её остальной жизни. Людям нравится думать, что всю свою молодость она провела в борьбе за славу. Кое-кто утверждал, что единственной её целью в жизни было стать звездой к тому времени, когда ей исполнится 21 год. Но как же это далеко от истины! В своей артистической деятельности, как и во всём остальном, она начала с самой нижней ступеньки и медленно пробивала себе путь наверх. В 18 лет она уже имела постоянную работу как актриса, хотя жалованье получала очень маленькое. Помимо игры — а её только, видимо, и замечали посторонние,— тем, к чему она действительно стремилась в юности, была работа на благо коммунистической партии. Пронзительно вглядываясь в меня, она сказала, что иностранцы не сознают, как глубока её приверженность коммунизму. Ничего не знали до этого вечера о её глубокой и давней приверженности партии и другие члены нашей компании. Сказав это, она со зловещей улыбкой посмотрела на своё окружение: от её слов повеяло холодом, они как бы намекали, что возмездие в её власти.

На мгновение она замолчала; её напряжённый взгляд перебегал по лицам окружающих. Затем она снова заговорила. В течение многих лет, заявила она, она подвергалась — и всё ещё подвергается — политическим преследованиям в самой партии и вне её рядов. Откинув голову назад и театрально улыбаясь, чтобы рассеять напряжение, созданное ею у слушателей, она сказала:

— Моя настоящая специальность — это выворачивать валуны и камни. Тут я поистине героиня! Конечно, любая революционная работа прекрасна, какой бы непритязательной или масштабной она ни была. Если она делается хорошо, хвастать этим не следует, если же она делается плохо, надо повысить самодисциплину.

Заговорив затем быстрее, она продолжала cвой рассказ. Она подчеркнула, что не искала славы в фильмах. Но, когда она уже создала себе репутацию как актриса, к ней обращалось несколько кинокомпаний, пытавшихся вынудить её подписать с ними контракты. Лу Синь выступил в её защиту. Со своей позиции знаменитого писателя он критиковал их за столь беспощадное запугивание актёров. Крупнейшие киноантрепренёры (которые прямо или косвенно служили гоминьдану, например через Чжоу Яна и его партийных соратников по культурной работе) развернули контрнаступление, понося писателя и угрожая убить её. Таким образом, в годы своего пребывания в Шанхае и она и Лу Синь в одинаковой мере подвергались преследованиям. Её нервы, как и его, стали постепенно сдавать из-за постоянных нападок. Голос её зазвучал страдальчески, когда она заявила, что всякого рода люди и организации — националисты и коммунисты — замышляли убить её. Против неё были мобилизованы все средства информации — радио, газеты и другие влиятельные органы печати, кроме одной лишь шанхайской газеты «Дагунбао»[2]. Тактика, к которой они прибегали, была, по её словам, вероломной и коварной, хотя и обычной во времена белого террора. Они распространяли слухи, что её собираются похитить. По существу, её старались довести до самоубийства. Она, как частное лицо, не обладала никакой властью. Не имея доступа к органам информации, она не могла защищаться от нападок людей, среди которых были и те, кто контролировал эти органы. Когда же она осознала свою полную изолированность и уязвимость, то изо дня в день жила в страхе. Здоровье её ухудшилось, и у неё угрожающе понизилась сопротивляемость организма болезням.


Цзян Цин говорила всё это с возмущением и отчаянием. Содержавшиеся в её рассказе намёки и необъективная информация побуждают тех, кто читает её высказывания в настоящее время, как в своё время побуждали её немногочисленную аудиторию, задуматься над тем, каковы же в действительности исторические факты, о которых она упоминала, и в какой именно мере она была к ним причастна. О роли, которую она играла в кинопромышленности 30‑х годов, Цзян Цин говорила осторожно и уклончиво, ибо создавала свою личную историю, принимая во внимание как политические споры, осложнявшие коммунистическую революцию на всём пути её развития, так и лиц, обладавших огромной властью до самой культурной революции и всё ещё имевших последователей — писателей и актёров, которых заставили замолчать, а частично и «ликвидировали». Кроме того, в своей собственной деятельности в кино в 1936 и 1937 годах она, возможно, вела себя менее вызывающе по отношению к проповедовавшейся Ван Мином линии «национальной обороны» (которую поддерживали Чжоу Ян и его сторонники), чем ей хотелось бы признать теперь, ибо именно линией Ван Мина руководствовалось шанхайское подполье, да и городские коммунисты вообще. А если бы она была теперь чересчур сурова к людям, порочившим её 35 лет назад, то в случае поворота в ходе политической борьбы в будущем их наследники, воспользовавшись эвентуальным либерализмом в области культуры, могли бы свести с ней счёты.

Мы можем быть уверены в её желании утвердить в качестве исторического факта представление о том, что, хотя ей приходилось вести в 30‑х годах двойственную жизнь в качестве культурного работника коммунистического подполья и в качестве преподавателя и исследователя в реформаторских программах, проводившихся под эгидой Христианской ассоциации молодых женщин, она всегда была искренней коммунисткой. Иными словами, ей хотелось создать впечатление, что она не просто заигрывала с «левыми» в интересах своей театральной карьеры, а более горячо стремилась отражать в искусстве тему классовой борьбы, чем Ван Мин, и поэтому была ближе к радикальной позиции, выразителем которой стал Лу Синь. Впрочем, она не уточнила, как именно её «вынуждали» подписывать контракты (не исключались и злоупотребления сексуального характера) и на какие фильмы, мы можем предполагать, что в фильмах, которые она старалась отвергать, как правило, проповедовалась война сопротивления без элемента классовой борьбы или вовсе не упоминалось о политике, и, таким образом, это были чисто коммерческие фильмы. Когда Лу Синь выступил в защиту актёров и актрис, которых вынуждали играть в непатриотических, прогоминьдановских или «развлекательных» фильмах, сторонники Ван Мина стали порочить его, а ей угрожали смертью. Их (её и Лу Синя — в соответствии с её версией об общности их судьбы) общий враг предупреждал, что, если она не подчинится добровольно, её «похитят» — захватят, вынудят подписать контракт и играть, как ей предпишут. Эта угроза и ужасающая перспектива того, что ей придётся играть вопреки своим политическим принципам, привели её на грань самоубийства. Если бы, не покорившись, она покончила с собой (как это сделали многие другие опозоренные шанхайские актрисы), то её «враги» были бы лишь косвенно повинны в её гибели.

Оценивая руководившие ею мотивы, мы не должны забывать, что в 1972 году она говорила в исключительно благоприятный для себя момент. К тому времени Чан Кайши и его гоминьдановский аппарат были изгнаны на остров Тайвань уже более 20 лет назад, её старые враги из «левых» — Чжоу Ян, Ся Янь, Тянь Хань и Ян Ханьшэн были публично опозорены ею за шесть лет до нашей беседы, а их культурное наследие было уничтожено или конфисковано. Кто же мог теперь подтвердить или опровергнуть её обвинения?

Снова приступив к своему рассказу, Цзян Цин отметила, что, к счастью, ей повысили жалованье (которое она, вероятно, получала за игру на сцене и за преподавание). Но большая часть этих денег шла на содержание «семьи». Кого именно? Двоих товарищей и некоторых других друзей, ответила она уклончиво. Те, кто знал, как мало денег у неё оставалось на жизнь, считали странными некоторые из её привычек, особенно её склонность питаться в ресторанах, обслуживавших богачей. Но они не знали, что когда она ходила в эти прекрасные рестораны (о мотивах, по которым она это делала, можно лишь догадываться), то заказывала только немного свежайшего, ещё тёплого хлеба, который ела очень медленно маленькими кусочками. Деньги, которые она не использовала на покупку самого необходимого или на содержание своей семьи, шли, по её словам, на приобретение книг по самым различным вопросам. Она проводила долгие часы в книжных лавках, перелистывая книги. Когда книготорговцы узнали её лучше, они стали ей доверять. Если она хотела купить какую-нибудь книгу, но не имела при себе денег, они просто посылали ей книгу на дом, разрешая уплатить позднее.

В то время деньги были в Шанхае постоянной проблемой для большинства людей. Для тысяч людей, потерявших всякую надежду получить работу, обычным образом жизни стал разбой. У неё не раз очищали карманы (она громко захохотала при этом воспоминании). Когда она оставалась без денег, у неё не было иного выбора, кроме как идти к ростовщикам. После того как она стала известной по работе в театре и кино, обращаться к ростовщикам было очень неудобно. Из всего её имущества под заклад принимали только её наручные часы и ручку (символы принадлежности к интеллигенции и чиновничеству в республиканском и коммунистическом Китае). Однажды, когда она положила на прилавок свои часы и ручку, ростовщик внимательно посмотрел на неё и спросил, сколько она за них хочет. Пять юаней, сказала она. Не торгуясь и не сказав ни единого слова, он спокойно протянул ей пять юаней и взял часы и ручку. Такой лёгкий обмен, случавшийся редко, показал, что ростовщик, видимо, узнал её и посочувствовал её трудному положению. В дальнейшем ей становилось всё легче вступать в сделки с ростовщиками. Чтобы не потерять кредит, она взяла себе за правило всегда возвращать полученные ею деньги через несколько дней.

Чтобы подкрепить свой довод о том, что подписать контракты на участие в фильмах её в конечном счёте заставила нищета, она рассказала несколько маленьких сценок из истории первых двух лет своей жизни в Шанхае, каждая из которых свидетельствовала о её острой нужде в деньгах. Зачастую у неё не было денег на проезд в транспорте. Здесь она вспомнила, как однажды поехала на трамвае в отдалённый район города на политический митинг. Когда митинг закончился, на улице было темно, как в могиле. Шёл последний трамвай, а мелочи у неё хватило только на билет третьего класса, хотя она всегда предпочитала ездить первым. Свободные места имелись только сзади, где особенно сильно трясло, когда трамвай тащился по извилистым улицам. Её всё больше и больше одолевала тошнота — она всё ещё, как в детстве, была подвержена приступам тошноты при движении. Наконец, боясь, как бы её не вырвало, она сошла с трамвая далеко от своего места назначения. Теперь ей не оставалось ничего другого, кроме как добираться домой пешком, то есть плестись несколько десятков ли (ли равен примерно одной трети мили). Когда она добралась до своего общежития для работниц, её ноги сильно распухли.

В другой раз, когда она отправилась в городской район Бейсяньчан, поднялся тайфун, и движение транспорта прекратилось. Она не могла найти ничего, кроме рикши, но тот потребовал заранее плату за проезд в сумме, уплатить которую она не могла. У неё не осталось иного выбора, кроме как идти пешком всю дорогу до дома. В какой-то момент ветер так сильно подул, что ей пришлось ухватиться за дерево, чтобы её не унесло. Но даже большие деревья ломались. От них отламывались ветки, разлетавшиеся во все стороны. Дома, забравшись в свою комнату в мансарде, она, по её словам, почувствовала, что вся дрожит и что у неё сильно поднялась температура. А домик, который она делила с работницами-учащимися, угрожающе скрипел при каждом сильном порыве ветра.

Завершая мрачное описание своей прежней жизни, когда для рабочих школы-интерната, где она преподавала, настали тяжёлые времена, она сказала, что голодала наравне со всеми другими. В то же время она была членом общества актёров-любителей, которое давало три представления в неделю, всегда при заполненной аудитории. Но всегда было так, что оно лишь теряло деньги и актёрам приходилось залезать в собственные карманы, чтобы только сохранить свой театр. Ей также приходилось вносить свои деньги. «Совершенно так же, как мужчинам»,— добавила она с ноткой феминистской гордости.

Чтобы у меня не оставалось сомнений в том, какой она человек, серьёзным тоном продолжала Цзян Цин, я должна понять, что она «никогда ничего не брала у мужчин». В старом Китае, когда мужчина и женщина шли куда-нибудь вместе, платил всегда мужчина. Она же, по её словам, никогда так не поступала. Когда у неё не было денег, она говорила мужчине: «На этот раз платишь ты, но в следующий раз платить буду я». Однажды ей вдруг захотелось посмотреть «Камиллу» с Гретой Гарбо в первоклассном кинотеатре. В богемном настроении она накинула пальто мужского покроя и взяла с собой не женскую сумку, а мужской бумажник. К тому моменту, когда она подошла к кассе, все хорошие билеты были уже распроданы и остались только билеты на балкон по одному юаню. За такую цену она могла посмотреть тот же фильм с одного из лучших мест в каком-либо второразрядном или третьеразрядном кинотеатре. Она решила поискать такой театр. Пробираясь по улицам, она чувствовала, что за ней кто-то тайком наблюдал, а затем приблизился, но она не осмелилась оглянуться, чтобы не выдать своих подозрений. У кинотеатра она столкнулась с одним приятелем. Когда они стали покупать билеты, Цзян Цин обнаружила, что у неё пропал бумажник — его стащил карманник, которым, видимо, и был таинственный человек, преследовавший её на улице. Рассерженная и смущённая, она испугалась, как бы её приятель не подумал, что она только делает вид, будто собирается уплатить, а в действительности не намерена этого делать. Кроме того, она не хотела признаться ему, что у неё украли деньги, опасаясь, что он её пожалеет и попытается помочь. Поэтому она быстро простилась с ним, остановила рикшу и стала искать кого-либо из друзей, кто мог бы одолжить ей деньги на самое необходимое. Не найдя никого из знакомых, она наконец отправилась в банк и заняла небольшую сумму под огромный процент. Теперь, добавила Цзян Цин, она со стыдом признаётся, что так и не смогла вернуть запятую сумму до отъезда в Яньань.

Ухудшающееся здоровье угнетало её, а приступы малярии временами вызывали бредовое состояние. Уходя из дома днём, она никогда не знала, какую клевету увидит в газетах или какие сплетни услышит. В те дни она зачастую чувствовала себя так, как будто «предлагала себя в рабство массам». (Она не пояснила смысла этого необычного выражения, означавшего, по-видимому, известность и уязвимость.) Но настроение масс бывает таким непостоянным и непредсказуемым! Они могли то сердиться на неё, то в восторге хватать её за руки и приветствовать её цветами.

Одна из её приятельниц, корреспондентка газеты «Дагунбао», знала о её опасном состоянии — о её постоянном страхе и о том, что её жизнь неоднократно подвергалась угрозе. Эта женщина уговаривала её дать знать о своём тяжёлом положении, сообщив о нём в печати. Почему бы ей не дать отпор врагам? Но Цзян Цин отказалась. Однако вскоре после этого она случайно встретила корреспондента, который поносил её в другой газете. Он с широкой улыбкой протянул руку, чтобы поздороваться с ней. Цзян Цин в бешенстве крепко прижала руки к бокам и огрызнулась: «Вы оклеветали меня жирным шрифтом!»

В 1936 году, когда переживаемый ею личный кризис всё нарастал, она хотела бежать из Шанхая, особенно после празднования «двух десяток» (10 октября было Национальным днём в Китайской Республике). Но, поскольку у неё был заключён контракт с кинокомпанией, она не имела права уехать из города. Примерно в это время некоторые из её близких друзей убедили её написать несколько статей о волновавших её проблемах. Зная, что ранее она не хотела этого делать, они удивились, когда она наконец решилась на это. К сожалению, первая статья, которую она написала, получилась не такой, как она предполагала. В том месте статьи, где она употребила выражение «японские империалисты», типографский рабочий изменил иероглиф, означавший «японский», так, что смысл статьи был искажён. После этого кое-кто из других её друзей советовал ей прекратить дальнейшие попытки обнародовать свои радикальные мысли в печати. «Ты нарвёшься на арест»,— предупреждали они её. Она могла лишь с гневом напоминать им, что двумя годами раньше её уже однажды похищали и заключали на несколько месяцев в тюрьму.

Среди статей, опубликованных ею в Шанхае в эти критические месяцы, была «Наша жизнь», которая появилась в левом журнале «Гуанминь цзацзи» («Свет») 25 мая 1937 года[3]. Хотя её, Цзян Цин, юношеский марксизм, возможно, был наивным — ей в то время было 23 года,— она откровенно выразила своё понимание стоявшей перед актёром дилеммы. Её вера в потенциальные возможности современного движения в драматургии была изложена голосом актрисы, чьи социальное положение, профессиональная компетентность и политические взгляды постоянно ставились под сомнение. Тридцать лет спустя она вновь стала излагать свои аргументы — на сей раз с наблюдательной вышки культурной революции,— но тогда, в «Нашей жизни», она писала:

«Жизнь актёра — это неизвестная величина в представлении большинства людей. Нередко люди с завистью говорят: „О, какая приятная, привлекательная жизнь!“ А иногда какой-нибудь самозваный аристократ презрительно издевается над нами, говоря: „О, это просто какие-то беспутные актёры“. Есть и такие, для кого мы, участники движения за новый театр, подобны соринке в глазу, от которой всячески стараются избавиться. Мы выглядим опасными, как сухой трут, и на нас со всех сторон нападают те, кто стремится нас уничтожить. В настоящее время империализм, пожалуй, величайшая сила; больше всего [империалисты] хотят сохранить для себя старый мир и особые привилегии. Подобно гончим псам (одна из любимых метафор Цзян Цин.— Р. У.), они рыщут повсюду, готовые наброситься и уничтожить… движение за новый театр.

В международном сеттльменте и на территории французской концессии они без всяких причин нападают на наших артистов, и мы знаем, что они будут свирепо наносить нам удары и в других направлениях».

Актёры и актрисы, подчёркивала она далее в статье, должны быть сильны телом, разумом и духом. Они не просто средство развлечения и не игрушки. В нынешние критические времена актёры должны осознать свои социальные обязанности и действовать соответственно. Они должны трудиться наравне с драматургами и режиссёрами, чтобы углубить своё понимание социальных проблем.

Чёткие и страстные фразы тех лет резко контрастировали с тем, как она описывала свою мучительную жизнь актрисы в ходе нашей беседы. «Ли Юньхэ — теперь вы знаете, как она создавалась»,— заметила она загадочно. Помолчав, она взяла себя в руки и мгновенно перешла от отчаяния к решимости. Когда она «пробудилась» от этого кошмара, сказала она, все её мысли заполонил образ красного знамени коммунистической партии. Ей необходима была уверенность в том, что Китай будет иметь своё собственное красное знамя и что весь мир будет иметь собственное красное знамя.

(Она, несомненно, говорила искренне, но не вторила ли она коде революционной оперы?)

#### Ⅲ

Кино, как и современный театр, стало развиваться в Китае с самого начала века. Производство кинофильмов было сосредоточено в Шанхае; впрочем, в Гонконге и других крупных городах тоже появились киностудии. Под влиянием наводнявших рынок иностранных фильмов и под стимулирующим воздействием иностранных капиталовложений китайская кинопромышленность примерно до 1925 года явно подражала Западу: широкий размах получили развлекательное голливудское кино и советская социалистическая пропаганда. На китайских киноработников, многие из которых обучались за границей, большое влияние оказали также высокие технические и эстетические эталоны, установленные японцами, занимавшими гораздо более высокое место, чем китайцы. В основе десятков фильмов в чуждом китайским традициям реалистическом или натуралистическом стиле игры и оформления лежали такие порождённые городскими противоречиями темы, как развитие политической сознательности рабочего класса, просвещение детей бедняков, эмансипация и права женщин, а также проблемы безработицы[4].

Несмотря на прогресс, достигнутый китайской кинопромышленностью, в ней ещё по-прежнему господствовало иностранное влияние. В 1936 году, когда Цзян Цин впервые снималась в кино, в Шанхае первым экраном шло 373 фильма — все, за исключением 30, голливудского производства. В работе китайских киностудий, выпустивших лишь мизерную долю этого общего количества, преобладали голливудский дух и стиль.

Начиная с 20‑х годов китайских коллег в Шанхае обучали американские специалисты в области кино, но к концу этого десятилетия большинство из них было уволено из-за высокой стоимости их содержания. После себя они оставили недоучившийся персонал и устарелое голливудское оборудование. Несмотря на эти препятствия, которые ещё больше усугублялись нехваткой капитала, в Шанхае в конце 20‑х годов уже работало несколько киностудий, каждая со своим особым характером и своим составом кинозвёзд.

С начала 30‑х годов лидеры левого движения в области культуры, и в первую очередь люди, имевшие опыт работы в современном театре, осознали исключительные потенциальные возможности использования кино как средства пропаганды и приступили к его эксплуатации. Кино, как и театр, не требовало грамотности зрителей, а производство и показ фильмов в те дни обходились сравнительно дёшево. Хотя в начале 30‑х годов официального объединения киноработников не существовало, интересы радикально настроенных кинематографистов отстаивали некоторые из руководителей Лиги левых театральных деятелей. Так, Тянь Хань, Ся Янь и Ян Ханьшэн определяли пути развития и современной политической драмы и кино. После нападения Японии на Шанхай 28 января 1932 года Ся Янь убедил КПК в целесообразности создания подпольного Бюро по вопросам кино[5]. По мере всё более широкого использования кино в качестве средства распространения политических воззрений начала развиваться и кинокритика, которая служила целям, определявшимся левыми кругами. В июле 1932 года КПК основала свой собственный журнал — «Искусство кино», с помощью которого имелось в виду содействовать «открытой борьбе и объективной критике», то есть идеологически правильному анализу фильмов[6]. В феврале 1933 года партия создала в Шанхае Китайскую ассоциацию кино в качестве средства для организации производства кинофильмов, которые могли бы использоваться в борьбе с империализмом.

В неменьшей мере, чем политикой или искусством, карьера Цзян Цин определялась сильными людьми. Одним из таких деятелей, уже упоминавшихся выше, был режиссёр и сценарист Ся Янь, чья карьера долгое время развивалась параллельно с карьерой Цзян Цин, а временами и пересекалась с ней. На этом-то поприще они и скрестили мечи. Оба они росли вместе с театром: Ся Янь примкнул к левому движению в драматургии как писатель, а в конечном счёте переключился на кино. Коммунист-революционер с молодости, Ся Янь вступил в марксистскую группу в Ханчжоу и продолжал свою учёбу в Японии. В 1927 году он вступил в КПК, а в 1930—1931 годах входил в число основателей Лиги левых писателей и Лиги левых театральных деятелей. В следующем году в условиях, когда кинопромышленность в целом была деморализована, пострадав в финансовом и политическом отношениях из-за постигшей только что Китай катастрофы — японской экспансии,— он начал ставить авангардистские «левацкие» фильмы. Летом 1932 года он и ещё несколько членов КПК примкнули к кинокомпании «Стар фильм компани» и стали добиваться, чтобы производство частично переключилось с фильмов на романтические, сексуальные и феминистские темы, привлекавшие интеллигенцию западной ориентации, на фильмы, посвященные проблемам жизни китайских масс. Именно Ся Яню принадлежала инициатива отражения в китайских фильмах таких марксистских тем, как классовая борьба[7].

По иронии судьбы (учитывая неприязнь, которая в последующие годы переросла во вражду между Ся Янем и Цзян Цин), в то время, когда Цзян Цин занималась тяжёлым и однообразным трудом — обучением женщин-работниц и обследованием условий труда на шанхайских фабриках,— Ся Янь использовал именно такую пролетарскую обстановку при создании реалистических и натуралистических фильмов с политической подкладкой. В его фильме «Протест женщин», например, отражены ужасающие условия работы в текстильной промышленности[8].

Под влиянием тогдашней конкретной ситуации «Стар фильм компани» и другие студии ставили фильмы, разоблачавшие моральное разложение гоминьдана и сомнительные методы ведения войны сопротивления. Такая откровенность неотвратимо приводила их в тот же антиправительственный лагерь, что и инакомыслящих журналистов, писателей и издателей, и их карали таким же образом. Общество синерубашечников, действовавшее методами гестапо, Комитет по искоренению коммунизма и другие органы безопасности периодически совершали налёты на студии-нарушители и закрывали их, то есть поступали точно так же, как они действовали и в отношении издательств, книжных магазинов, культурных ассоциаций, школ и университетов[9]. Прибегая к старому методу поисков козлов отпущения; синерубашечники распустили в ноябре 1932 года относительно консервативную «И Хуа фильм студио» в качестве предостережения для других, чтобы они не отклонялись от производства чисто развлекательных или политически ортодоксальных фильмов[10].

Ведущие работники закрывавшихся левых студий возобновляли свою деятельность в других кинокомпаниях. Правительство реагировало на это засылкой своих агентов в оставшиеся студии, чтобы подавить их политическую независимость изнутри. Агенты, маскировавшиеся под левых творческих работников, перекраивали сценарии, кинопрограммы и рекламу в интересах гоминьдана. Чтобы заглушить публичные споры по поводу политической значимости фильмов после их выхода на экран, киноприложения к ежедневным газетам и еженедельникам и самостоятельные кинообозрения периодически подвергали цензуре или закрывали по официальному постановлению.

1934 год был последним годом открытой оппозиции левых кинематографистов националистическому правительству. Усилившийся в следующем году нажим, имевший целью сплотить соперничающие политические группировки в единый фронт путём создания вместо них ассоциаций национального спасения, означал, что все споры должны прекратиться ради общего спасения. Но и эти ассоциации не лишены были независимых политических установок. Критикуя официальные меры, представлявшиеся им примирительными по отношению к японцам, они могли ожидать репрессий правительства. Теперь широкие нападки на оппозиционные институты всё чаще заменялись коварным преследованием отдельных «оппозиционеров». Бо́льшая часть газет и журналов контролировалась представителями гоминьдана, обладавшими достаточной властью, чтобы проводить против открыто высказывавшихся писателей и артистов клеветнические кампании, в ходе которых излагались сенсационные подробности о «тёмных» сторонах их личной жизни и осуждалась их политическая философия. В неравных условиях жизни в освобождённом обществе Шанхая женщины были более уязвимы для этих унизительных кампаний, чем мужчины. А женщин, причастных к искусству, и особенно актрис, чья блистательная и романтическая слава не подкреплялась социальным престижем, было очень легко довести до самоубийства, манипулируя общественным мнением.

Белый террор, развязанный националистическим правительством в 1935 году, привёл к серьёзным переменам в области кино, как и в других обладающих такой же силой воздействия видах искусства. В предшествующие годы кино процветало как популярное средство развития социальной и политической сознательности. Открыто излагались идеологические установки, ясно освещались социальные пороки и революционные пути их искоренения. Но угроза правительственных репрессий после 1935 года — года, когда гоминьдан номинально поддержал политику единого фронта,— вынудила антинационалистических кинематографистов прибегать к более завуалированным характеристикам и лишь косвенно выражать политические установки. С художественной точки зрения был достигнут высокий уровень, впрочем снова снизившийся в конце 40‑х годов, когда коммунистический режим установил свой контроль над кинопромышленностью и возродил методы (полностью утвердившиеся в ходе культурной революции) упрощённой характеристики героев и изложения основной мысли фильмов. Что же касается 1935 года, то в это время не только менее открыто выражались основные идеи фильмов, но и их постановщикам приходилось применять более изощрённую тактику вербовки исполнителей. Из соображений безопасности контракты предлагались предпочтительно отдельным актёрам, а не группам, как практиковалось ранее. Как пояснила Цзян Цин, она также была в числе тех артистов, с которыми кинопродюсеры договаривались индивидуально; кое-кто из кинопродюсеров вынуждал её заключать контракты, которые, при ретроспективной их оценке, повредили ей в политическом, а тем самым и в личном плане.

#### Ⅳ

Цзян Цин пришла в кино в критический для современной культурной истории Китая момент. Левые киноработники, загнанные правительством в подполье, потянули за собой всех талантливых актёров, создавая новые имена и образы, соответствовавшие новым ролям. Так случилось и с Цзян Цин, подписавшейся под контрактом с «Юнайтед фотоплей фильм компани» псевдонимом, взятым ею для кино. До того она была известна в политическом подполье и на сцене под именем Ли Юньхэ или просто Юньхэ. Говоря об этом, она подчеркнула, что употребление псевдонима Ли сохраняло за ней её фамилию. Когда она собиралась подписать свой первый контракт, один из членов руководства Лиги левых театральных деятелей, человек, которым она восхищалась, но имени которого не назвала, убеждал её взять себе новое имя, чтобы отмежеваться от фамилии «Ли», снискавшей ей дурную славу в политических кругах (об этом моменте она не стала распространяться). Поэтому она выбрала себе для работы в кино имя Лань Пин. Сделала она это по причинам личного порядка. Иероглиф «лань», дословно означающий «синий», она предпочла потому, что любит носить вещи синего цвета любого оттенка — тёмного, светлого или синевато-серого. А поскольку она вскоре собиралась уехать из Шанхая в Бэйпин (буквально «северный мир», как тогда назывался Пекин), она остановилась на иероглифе «пин», означающем «мир», в качестве второй части своего имени. Итак, предпочтённый ею псевдоним Лань Пин означал «Синий мир».

Но после того как она подписала контракт с «Юнайтед фотоплей», тот же член руководства Лиги левых театральных деятелей решил заменить второй иероглиф в её имени «пин», означающий «мир», другим, более броским иероглифом того же примерно произношения, но имеющим другое начертание и означающим «яблоко». Он считал, что это имя будет более впечатляющим для кино. В результате она сохранила иероглиф «пин» в смысле «яблоко» и по фильмам её знали как Лань Пин — «Синее яблоко»[11]. Человек, которому она обязана своим новым именем, был впоследствии предан Тянь Ханем, добавила она резко.

В условиях белого террора актёрам постоянно угрожала перспектива, что их «сотрудничество» с различными группами, выступавшими против иностранных империалистов, спутают с тем, что другие могли бы расценивать как «коллаборационизм» с тайными или явными китайскими представителями чужеземных врагов. В противовес театру, где спектакль всегда находился под контролем самих исполнителей, фильм, снятый однажды, поступал на усмотрение редакторов и цензоров, которые могли делать с ним что угодно. Когда я попросила Цзян Цин привести несколько примеров, она осторожно ответила, что не подготовлена к этому, но всё же согласилась сказать несколько слов. Вот эта часть её рассказа:

«В начале 30‑х годов киностудии поддерживали сравнительно тесные контакты с нами, ибо, когда страна стоит перед угрозой порабощения, декадентские и непристойные фильмы не находят себе сбыта. Массы требовали демократии и хотели бороться против Японии. Тогда на экране преобладали американские фильмы, составлявшие 70 процентов всех демонстрировавшихся лент. Билеты стоили так дорого, что для трудящихся были недоступны. Но в Шанхае снималось несколько относительно демократических фильмов, в которых в большей или меньшей степени отражалась жизнь масс или антиимпериалистическая тема. Но говорить открыто режиссёры не осмеливались, зная, что их похитят, как однажды гоминьдановцы похитили меня и продержали несколько месяцев в заточении».

Более подробные сведения, чем она привела, содержатся в документальных материалах. В октябре 1934 года консервативные руководители «Стар студио» уволили Ся Яня в наказание за его двухлетнюю работу по производству «подрывных» фильмов. После этого он примкнул к левой группировке в «Юнайтед фотоплей», укрепил свои связи с созданным КПК подпольным Бюро по вопросам кино и возобновил работу над прогрессивными фильмами[12]. Компания «Юнайтед фотоплей» была основана в 1929 году коалицией иностранных и китайских финансистов, включая нескольких военных руководителей; все они намеревались выйти за рамки формул, обеспечивавших сбыт, например, за рамки производства фильмов о привидениях и странствующих рыцарях (извечные темы, и поныне, в 70‑х годах, изобилующие в бульварной литературе, на телевидении и в многосерийных фильмах, которые любят смотреть в заграничных китайских общинах). Ранние фильмы «Юнайтед фотоплей» отражали интеллектуальные и моральные интересы её руководителей, формировавшихся в либеральную и космополитическую эру «4 мая» — период, характеризовавшийся бунтом как против старого семейного строя, так и против «современной» любви и брака, конфликтом между романтической любовью и социальной ответственностью. Но затем трагедии военного времени начала 30‑х годов вынудили руководителей «Юнайтед фотоплей» отказаться от этих сентиментальных тем ради производства фильмов с тонко закамуфлированным политическим содержанием. Стремясь обеспечить себе политический иммунитет, они пошли дальше, создав новый жанр кинематографической аллегории. Именно в этот момент Цзян Цин и была завербована «Юнайтед фотоплей».

Выступая с выигрышной позиции, обеспеченной ей сведением политических счетов в ходе культурной революции, она в беседе со мной сказала: «К середине 30‑х годов „четвёрка злодеев“ [Чжоу Ян, Ян Ханьшэн, Ся Янь и Тянь Хань], как их назвал Лу Синь, уже предала революцию и хорошие фильмы перестали выпускаться. В этот момент я начала работать в одной кинокомпании. Я не была блестящей актрисой, но занимала довольно видное место среди новых актрис. Я не чуралась низов и могла выполнять, например, обязанности режиссёра в каком-нибудь рабочем драматическом кружке. Конечно, и другие [пролетарские актёры] сами тоже руководили постановками и играли. Я ходила также в школы. Я делала немало таких вещей».

Цзян Цин упоминала о ролях, сыгранных ею в театре, но ни словом не обмолвилась о своих ролях в кино даже в ответ на несколько прямых вопросов. Помимо желания опорочить фильмы конца 30‑х годов вообще, она руководствовалась и личными мотивами — о некоторых из них нетрудно догадаться. Она не раз говорила, что хочет приуменьшить свою репутацию кинозвезды. Можно также предположить, что ей не хотелось вызвать у иностранцев желание разыскать её старые фильмы и включить их в кинофестиваль. Многие годы ходили слухи, что, женившись на Цзян Цин, Мао приказал уничтожить все фильмы, в которых она снималась. Но такое мнение следует считать ошибочным перед лицом того исторического факта, что его правительство экспроприировало частные киностудии и архивы лишь в начале 50‑х годов, а к этому времени копии подавляющего большинства коммерческих фильмов были вывезены в Гонконг и другие китайские общины за границей. Однако имеются более поздние документальные данные, свидетельствующие о том, что изданные в Китае после 1950 года книги, в которых говорилось о некоторых сыгранных ею ролях, в начале 60‑х годов были запрещены, а их авторы подверглись резкой критике за ряд проступков, связанных с их политической позицией по отношению к ортодоксальным порядкам, официально установленным Мао в начале культурной революции[13]. Вероятно, важнейшим мотивом, заставившим её умолчать о своей карьере в кино, было то, что фильмы, в которых она снималась, были выпущены в эру единого фронта, когда кинематографистов вынуждали поддерживать линию национальной обороны в духе сотрудничества с гоминьданом в интересах борьбы против чужеземного врага, и не все те, кто поступал таким образом, поддерживали другой левый принцип — принцип пролетарской классовой борьбы, поборником которого Цзян Цин стала в последующие годы. Вот почему использованию кино для пропаганды линии национальной обороны можно было, конечно, дать задним числом различную политическую интерпретацию, особенно с целью дискредитации растущих рядов противников Мао по другим вопросам.

Поскольку виднейшие китайские современные писатели вслед за драматургами начали писать сценарии, которые обещали сделать кинофильмы самым популярным средством массовой информации, соответственно из театра в кино переманивались и новые талантливые актёры. В числе самых преуспевающих кинозвёзд, вышедших из театра, были Бай Ян и Чжао Дань, которых иногда называли китайскими Гарбо и Гейбл. Их имена — в те дни, безусловно, более блистательные, чем имя Цзян Цин,— она не упомянула ни разу. Но, сказала она о самой себе, и её привлекли к работе в кино из-за известности, завоёванной на сцене.

Карьеру Цзян Цин в кино следует рассматривать в свете политики единого фронта, проводившейся летом 1935 года. Согласно требованию о неучастии в политических партиях, выдвигавшемуся ассоциациями национального спасения, которые должны были заменить собой левые лиги, всем писателям и артистам надлежало отказываться от позиций, служивших делу той или иной партии в ущерб национальным интересам или открыто разоблачавших лицемерие гоминьдановского правительства и неэффективность его действий по освобождению страны от японской оккупации. Отныне критику в кино можно было выражать только окольным путём стилистических приёмов. В первом фильме с участием Цзян Цин, ленте «Кровь на Волчьей горе», таким окольным путём стала аллегория. Автором положенного в основу фильма рассказа «Холодная луна и дыхание волка» был Шэнь Фу, по происхождению рабочий, который пришёл в студию «Юнайтед фотоплей» в 1933 году, когда политически мыслящие писатели и кинодеятели чувствовали себя свободнее, чем после 1935 года. Этот фильм, сценарий которого был создан самим Шэнь Фу и известным сценаристом Фэй My, был поставлен Фэй My и знаменитым Чжоу Дамином, с которым Цзян Цин близко познакомилась.

На первый взгляд, «Кровь на Волчьей горе» — лишь леденящее душу повествование о волчьей стае, которая нападает на деревню, пожирает многих её обитателей, а остальных повергает в панику. Зрители, знакомые с эзоповским языком того десятилетия, несомненно, поняли, что волки символизируют собой японцев. Деревенские жители по-разному реагируют на действия агрессоров. Героиня, именуемая в фильме Маленькой Озорницей, и её отец полны решимости отомстить им. Чжао Эр, суеверный владелец чайной, верит, что волками правят горные духи и поэтому уничтожить их невозможно: единственный способ избавиться от них — это заколдовать их. Лао Чжан бесстрашен — он решается выйти на охоту на волков в одиночку. Лю Сань, как и его жена (которую играла Цзян Цин, она же Лань Пин), страшно боится волков (и в искусстве и в жизни).

Когда Маленькая Озорница, её отец и храбрый Лао Чжан идут охотиться на волков, к ним присоединяются собаколовы, которые несут мёртвого волка, чтобы отгонять злых духов. Отца — он безоружен — сразу же пожирает волк. В ту же ночь волчья стая снова нападает на деревню и убивает сына Лю Саня и жену сына. Их личная трагедия приводит к финальному столкновению. Когда волчья стая разбегается по улицам среди белого дня, Маленькая Озорница, Лао Чжан и Лю Сань мобилизуют всю деревню на защиту. Жена Лю Саня (Цзян Цин), которая раньше боялась волков, теперь смело вступает в ряды охотников на волков. Идя на бой, жители деревни, с высоко поднятыми факелами, поют «Песню об убийстве волков»:

Будем ли мы жить или умрём, мы идём, чтобы атаковать волков и защитить деревню.
Кровь наших братьев разлилась, как океан, трупы наших сестёр лежат, как иней!
Пусть волки обезумели от алчности, мы не отступим!
Мы полны решимости уничтожить волков, ибо мы не можем остаться бездомными[14].

Фильм «Кровь на Волчьей горе», как и все фильмы, снятые в 30‑х годах при националистическом правительстве, должен был пройти через руки нескольких цензоров, прежде чем выйти на экран. Согласно постановлению гоминьдана, сначала постановочный сценарий, затем авторский сценарий и диалог, а потом уже и окончательный вариант должны были быть санкционированы Центральным управлением киноцензуры. Затем находившийся под иностранным господством Шанхайский муниципальный совет проверял, не содержится ли в данном фильме материалов, оскорбительных для японцев, чьи интересы он ограждал. И наконец, само японское консульство было вправе подвергнуть цензуре любой фильм, предположительно оскорбительный для империалистической прерогативы. Хотя цензоры из Шанхайского муниципального совета и предполагали, что волки в фильме «Кровь на Волчьей горе» символизируют собой японцев, японское консульство, не считая, вероятно, такую инсинуацию возможной, пропустило фильм[15].

В условиях быстро менявшейся политической ситуации этот фильм вызвал самые противоречивые отклики. Защитники гражданского порядка, которые, не выражая этого открыто, старались угождать японцам, нападали на фильм за содержавшуюся в нём прозрачную аллегорию. Левые критики, осуждавшие сотрудничество гоминьдана с иноземным врагом, восхваляли фильм за искусное отражение темы сопротивления. Основное ядро сторонников фильма составляла коалиция из примерно 30 радикально настроенных критиков, которые вошли в состав Общества искусств — сравнительно новой тайной организации КПК [*]. В числе членов Общества искусств были и некоторые коллеги Цзян Цин: её отвергнутый поклонник Чжан Гэн, кинопродюсеры Чэнь Боцзи. Цай Чушэн и Ли Шу, а также актёр и кинокритик Тан На (он же Ма Цилян), с которым, если верить слухам, она состояла когда-то в браке. (Могли ли они предвидеть, как сильно их похвалы по поводу игры Цзян Цин в фильмах на тему национальной обороны, выражавшую «линию Ван Мина», которую поддерживал Чжоу Ян, скомпрометируют её после того, как она, бежав в Центральный район, откажется от своей приверженности Ван Мину ради его соперника Мао?)

Выразителей интересов укреплявшей свои позиции шанхайской буржуазии не так уж беспокоило то, что этот фильм может раздражать японцев; они просто находили его скучным из-за его явного аскетизма. Привыкнув к сексуальности так называемых лёгких фильмов, они скучали по киноопусам, в которых можно было бы увидеть «обворожительные» глаза женщин, «роскошную плоть и широкие бёдра», более чётко обрисованную грудь и более соблазнительную косметику.

Хотя этот фильм был официально санкционирован, впоследствии, осенью 1936 года, его демонстрацию запретила полиция гоминьдана и английского международного сеттльмента. Это запрещение побудило Общество искусств апеллировать к мировой общественности с призывом добиться, чтобы драматургов и кинематографистов избавили от необоснованных политических репрессий[16].

Мало кто из историков, писавших после образования на родной республики, осмеливался привлекать внимание читателей к роли, сыгранной Цзян Цин в этом фильме. Одним из тех, кто решился на это, хотя и в осторожных выражениях, был Чжэн Чжихуа, который — что и не удивительно — стал жертвой репрессий периода культурной революции. В своей энциклопедической истории китайского кино он кратко изложил содержание фильма «Кровь на Волчьей горе», после чего остановился только на игре Лань Пин. Он высоко оценил исполнение ею роли простой крестьянки, политическое пробуждение которой началось после жестокого испытания — потери ребёнка, ставшего жертвой волков. Он не преминул отметить, что её исполнение было воспринято массами так же хорошо, как и критиками[17].

В «Ван Лаоу», втором фильме «Юнайтед фотоплей» с участием бывшей Лань Пин, более откровенно выражались темы социальной эксплуатации и национального сопротивления. Он снимался в обстановке городских трущоб под руководством знаменитого режиссёра Цай Чушэна, также члена Общества искусств. Чтобы подготовиться к постановке фильма, призванного с достоверностью показать жизнь обитателей джонок в устье Янцзы в Шанхае, он усиленно изучал эту социальную обстановку, проявляя тем самым артистический прагматизм, который коммунистический режим ввёл в повседневную практику. Главным действующим лицом в фильме, сюжет которого взят, таким образом, из реальной действительности, является Ван Лаоу (по имени которого и назван фильм), 35‑летний холостой бедняк, обладающий «хорошей сознательностью» трудящихся, хотя и не высокой политической сознательностью. Он влюбляется в бойкую швею (которую играет Лань Пин), но та не разделяет его чувства. Однако, поскольку он проявляет к ней сочувствие, когда умирает её отец, она выходит за него замуж из благодарности, живёт с ним в типичной шанхайской лачуге и рожает четырёх детей. Со временем их нищенское существование приводит к тому, что он впадает в глубокую депрессию и начинает сильно пить. Нападение Японии на Шанхай в январе 1932 года усиливает его депрессию и пьянство, и его семья становится ещё более несчастной.

Десятник (безусловно, враг трудящихся) хочет склонить на свою сторону Ван Лаоу в личных интересах. Он тайно уговаривает его развести костёр около хижин, где живут рабочие. В обычных условиях простодушного Ван Лаоу нетрудно было бы обмануть, но на этот раз инстинкт подсказывает ему, что надо сопротивляться и вместо повиновения десятнику разоблачить его перед народом как предателя. Десятник в бешенстве мстит Вану, превращая его лачугу в море огня, из которого его жена и дети едва успевают выбраться. Затем он настраивает народ против Вана, изображая его как «предателя, который должен умереть». Слёзы текут по лицу жены, когда она, стоя перед собравшимися людьми, умоляет их перестать преследовать Ван Лаоу; он хочет быть хорошим, утверждает она, но не знает, как этого добиться. В это время огонь, зажжённый предателем-десятником, привлекает внимание вражеской авиации: деревню бомбят и со всех сторон окружают японцы. В последней сцене жена Вана склоняется над трупом своего мужа. Вокруг неё льются кровь и слёзы людей, а она, гордо подняв голову, осыпает проклятиями всех чужеземных врагов и китайских предателей[18].

Фильм, несмотря на свою явную мелодраматичность, имел у критики достаточный успех, чтобы обеспечить Лань Пин популярность как киноактрисе. В июне 1937 года, когда закончились его съёмки, печать уже старалась отмечать появления Лань Пин в обществе и отражать её мнения по различным вопросам в зрелищных разделах газет[19].

Такое принявшее помпезные формы потакание знаменитости не было связано с нараставшей трагедией в национальной жизни. Ещё до выхода фильма на экраны в декабре 1936 года Чан Кайши был захвачен в Сиани (северо-западная провинция Шэньси) и под угрозой смерти принуждён был согласиться проводить твёрдую политику национального сопротивления и единого фронта. Ожидалось, что в последующие месяцы территория, на контроль над которой он претендовал, последует этому курсу. Как и при любом китайском правительстве, древнем или современном, националистическом или коммунистическом, от культуры требовалось подчинение правительственной политике. В мире кино фильм «Ван Лаоу» стал трудным случаем. Поскольку фигурировавшего в нём предателя-десятника можно было рассматривать как символ националистического правительства, что разоблачало лицемерную политику последнего в вопросе сопротивления, фильм был конфискован и выпущен на экран только в апреле 1938 года. К этому времени вся политическая обстановка резко изменилась. Вторжение японцев в Шанхай стало реальной катастрофой, которая обрекла на изгнание сотни тысяч людей, в том числе и Цзян Цин.

Чтобы сделать фильм неоскорбительным для японцев, гоминьдановские цензоры вырезали из первоначально отснятого варианта те места, где Ван Лаоу отказывался сотрудничать с предателем-десятником, то есть сопротивлялся японцам. Это не только нарушило художественную целостность фильма, но и, что гораздо важнее, привело к подмене его основной идеи проповедью примиренчества с японским экспансионизмом[20]. В результате всего этого Лань Пин, революционерка Цзян Цин, появилась в фильме, основная идея которого после сделанных в нём купюр стала коллаборационистской.

По мнению Цзян Цин, высказанному ею тридцать с лишним лет спустя, стоявшей перед ней тогда проблемой было её бессилие: она ничего не могла предпринять, чтобы восстановить свою репутацию. Будучи бессильными, она и все подобные ей полностью зависели от непредсказуемых последствий резких политических перемен в верхах. Из этого горького опыта она извлекла один из важнейших уроков в своей жизни: единственный способ не стать жертвой преследований — это заполучить власть.

#### Ⅴ

Уязвимость для политической нестабильности военного времени была лишь одним из аспектов работы Цзян Цин в кино. Другим её аспектом была необходимость вращаться в мире кино. Чем ближе сталкиваешься со сложным клубком взаимоотношений писателей, художников, музыкантов и актёров, тем более запутанной представляется их жизнь. Точно так же, как в 30‑х годах национальные бедствия вытеснили из моды лозунг «искусство ради искусства», поддался политическим влияниям и принцип «фильм ради фильма». Это сознательное сужение разрыва между искусством и жизнью побудило некоторых писателей обращаться к общим социально-политическим проблемам через «зашифрованные кинофильмы». Цзян Цин в осторожных выражениях обратила моё внимание на один такой пример, косвенно проводя при этом параллель между своей жизнью и жизнью злополучной кинозвезды Юань Линъюй.

Помимо сценариста Ся Яня, о котором Цзян Цин неодобрительно упомянула вскользь[21], сценарии кинофильмов для студии «Юнайтед фотоплей», с которой у неё был заключен контракт, писали ещё два известных автора — Лу Синь и Тянь Хань. Лу Синь, по её мнению, не мог причинить никакого вреда, но иначе обстояло дело с Тянь Ханем. Поскольку её личная вражда к нему делала её мнение о его прошлом несколько предвзятым, о его недолгой, но эффективной деятельности в кино следует сказать дополнительно.

Впервые Тянь Хань заинтересовался художественным потенциалом киноискусства в середине 20‑х годов, когда среди китайской интеллигенции были в моде и европейский романтизм, и японский эстетизм. «Серебряными сновидениями» называл он этот вид искусства. По его словам, «вино, музыка и кино — это три величайших творения человечества». В 1926 году он основал Южнокитайское общество кино, кинематографический вариант Южнокитайского общества драмы (созданной им ранее группы театральных деятелей, определявшей тенденции в развитии театрального искусства). После обращения в марксистскую веру в 1931 году он отказался от идеи «серебряных сновидений» как буржуазной концепции[22]. По мере полевения его политической позиции он стал уделять всё больше внимания широким аудиториям и начал писать сценарии, в которых выдвигались идеи социальных перемен в городах. Одним из лучших фильмов такого рода был фильм «Три современные девушки», выпущенный «Юнайтед фотоплей» в 1933 году и демонстрировавшийся с указанием одного из псевдонимов сценариста — Тянь Хань. Звездой этой политической мелодрамы была Юань Линъюй, которую некоторые критики также сравнивали с Гарбо (в глазах китайцев Гарбо была богиней экрана на Западе). Юань Линъюй было также суждено стать в своё время объектом культа[23].

В зените своей кинокарьеры Юань Линъюй сыграла главную роль в другом сенсационном фильме — «Новая женщина», отражавшем темы современного феминизма, левого движения и политических преследований. Режиссёрами этого фильма, поставленного «Юнайтед фотоплей», были Цай Чушэн и Чжоу Дамин (бывший муж Юань Линъюй) — два человека, которые могли бы также выбрать Цзян Цин для исполнения главной роли. Автором выразительного музыкального сопровождения этого немого образца «зашифрованного кино» был Не Эр (который пять лет спустя, в Яньани, написал песни для кантаты «Хуанхэ», использованной впоследствии Цзян Цин для целей культурной революции)[24]. Сюжетом фильма послужила вымышленная история жизни Ай Ся, актрисы, покончившей жизнь самоубийством в феврале 1934 года. В фильме настоящая Ай Ся выводится как писательница. Вследствие провала её романа она не может больше обеспечивать существование своей маленькой дочери и впадает в отчаяние. В состоянии крайней депрессии она покушается на самоубийство, но в самый последний момент это обнаруживается, и её еле живой отправляют в больницу. Все попытки спасти её остаются тщетными, и перед самой смертью она слышит через окно выкрики разносчика газет: «Знаменитая писательница кончает жизнь самоубийством!» Фильм кончается нотой пролетарского подъёма. Группа женщин-работниц, только что узнавших из газет о самоубийстве Ай Ся (они-то уж не были неграмотными!), превращают своё горе в решимость и, смело бросая мысленный взор в будущее, вместе шагают вперёд навстречу восходящему солнцу[25].

Цзян Цин не говорила о Юань Линъюй прямо, но по тому, как она изображала свою собственную карьеру в кино, можно было безошибочно сказать, что Юань Линъюй была для неё эталоном не только на экране, но и в действительной жизни — до момента бегства Цзян Цин из Шанхая. Юань Линъюй, которая была на четыре года старше её, родилась в рабочей семье в Шанхае, и её, как и Цзян Цин, воспитала мать-работница. Начав свою кинокарьеру в студии «Стар», она потом перешла в «Юнайтед фотоплей», где и она, и Цзян Цин, которым тогда было ещё немногим больше двадцати, играли в левых и авангардистских фильмах. Однако Юань была не только явно более красивой и более талантливой актрисой, чем Цзян Цин, она была также сенсационной самоубийцей, которая оставила неизгладимый след в общественном сознании города. О ней, как и о многих кинозвёздах до и после неё, осталось трагическое воспоминание как о жертве злобных сплетен.

Показ «Новой женщины» начался в Шанхае в феврале 1935 года, в первую годовщину смерти Ай Ся. По иронии судьбы, в день 8 марта, издавна праздновавшийся в Китае как Международный женский день, Юань Линъюй, кинозвезда, изобразившая самоубийство Ай Ся, покончила с собой в возрасте 25 лет[26].

В последние месяцы своей жизни Юань Линъюй подверглась публичным издевательствам из-за её развода с кинематографистом Чжоу Дамином и из-за открытых связей с другими мужчинами. Все актрисы, жизнь которых проходит на виду у публики — играют ли они в левых фильмах, как Юань и Цзян Цин, или в фильмах коммерческих,— уязвимы для общественной критики, и они становятся вдвойне уязвимыми, если придерживаются неортодоксальных политических убеждений. Наиболее блистательные киноактрисы, уровня, пожалуй, Клары Боу и Бетти Грейбл, открыто общались с гоминьдановскими политиками, генералами и промышленными магнатами. Какими бы политически наивными или реакционными эти женщины ни были, по традиционным китайским нормам они принадлежали к социально радикальным элементам высшей марки. Их жизнь, целью которой было давать и получать наслаждение, представлялась насмешкой над старинными традициями застенчивых дочерей и самоотверженных жён — традициями, которым следовало большинство женщин. Повсеместно в старом Китае (а в сельской местности и поныне) строгие моральные устои и социальный нажим, более тягостный для женщин, чем для мужчин, в совокупности доводили до самоубийства женщин, которым угрожала потеря целомудрия. Послушные долгу женщины, которые подчинялись этому моральному императиву до могилы, восхвалялись посмертно и приводились в пример всем остальным.

Хотя революционеры и другие передовые люди гораздо менее строго придерживались этих односторонних и жестоких сексуальных кодексов, представители «жёлтой прессы» использовали печать и общественное мнение для унижения «безнравственных» женщин, а в политическом мире, как и в мире искусства, существовали люди, в отношении которых гоминьдановское правительство не возражало, чтобы они подвергались издевательствам и уничтожению. Последовательная цепочка широкой известности, преследований и самоубийства стала повседневным явлением.

Весной 1935 года в Шанхае Юань Линъюй была звездой-самоубийцей, чья история перешла из искусства в жизнь, а затем обратно в искусство, на каждом этапе увеличивая её известность. Через несколько недель после её смерти её жизнь была прославлена в пьесе «Смерть кинозвезды», которая имела бешеный успех в шанхайском театре. В своих заключительных воспоминаниях о Шанхае Цзян Цин указала на очерк Лу Синя «Сплетни — это страшная вещь», заголовок которого был взят из предсмертной записки Юань Линъюй. «Прочтите его,— настаивала Цзян Цин,— вы найдёте в нём ключ к пониманию моей собственной жизни».

В этом очерке, разящем садистское сердце, которое и поныне бьётся в центре современной жизни Китая, говорится о женщинах, подвизающихся в исполнительских видах искусства и являющихся объектами клеветы только потому, что они актрисы. Журналисты — это «причмокивающие губами сплетники», старающиеся угодить читателям, которые жаждут прочитать приукрашенные подробности сексуальной жизни женщин, находящихся на виду у публики. «Если,— писал Лу Синь,— девушка убегает из дома, то ещё прежде, чем становится известно, сбежала ли она с кем-нибудь или была соблазнена, „умный“ писатель сразу выносит ей приговор: „Страдая от одиночества, она тосковала по возлюбленному, который разделил бы с ней ложе“. Но откуда вы это знаете? Кроме того, в бедных сельских районах женщины очень часто выходят замуж по нескольку раз, но „умный“ писатель тут же строчит крупными буквами заголовок: „Более сладострастна, чем У Цзэтянь“» [*].

Если женщина оклеветана, указывал Лу Синь, то, пусть даже за ложным заявлением последуют извинения или опровержения, ущерб уже нанесён: «Беспомощную женщину, как, например, Юань Линъюй, заставляют страдать, обливают грязью, от которой она не может отмыться. Должна ли она сопротивляться? Не владея газетой, она не может этого сделать. Ей не с кем спорить, не к кому апеллировать. Если мы поставим себя на её место, мы поймём, что она говорила правду, сказав, что сплетни — это страшная вещь. А те, кто считал, что к её самоубийству были в какой-то мере причастны газеты, также говорили правду»[27].

По существу, Цзян Цин сказала то же самое и о своём собственном трудном положении после того, как её оклеветали «жирным шрифтом», как она назвала хлёсткие газетные заголовки. Если бы Китай был сегодня более раскованным обществом, в каком мужчины и женщины могли бы безнаказанно разглашать превратности своей сексуальной жизни, то она говорила бы о прошлом более откровенно. Намёки, которые она мне делала, в сочетании с общеизвестными фактами и сплетнями, исходящими от эмигрантов её поколения, дают основания для различных гипотез. Причины её уклончивости носили не только личный, но и политический характер и зачастую переплетались между собой. В период её работы в кино, которой, как она заявила в свою защиту, её вынудила заниматься скорее крайняя нищета, чем честолюбие, её имя связывали с именем актёра и кинокритика Тан На, одного из руководителей организованного коммунистами Общества искусств[28]. Кое-кто говорит, что она вышла за него замуж, а когда она оставила его, горе привело его на грань самоубийства. Угроза Тан На покончить с собой, которая сразу же была раздута прессой в сенсацию, указывала непосредственно на Цзян Цин как на виновницу. Это не только повысило её статус как знаменитости, но и сделало её мишенью женоненавистничества и садизма, которые, видимо, не менее свойственны современному, чем традиционному китайскому обществу. Но как бы трудно ни было проверить в настоящее время слухи о романе между Лань Пин и Тан На и каким бы незначительным это романтическое завихрение ни было в основном потоке её жизни, порождённые им сплетни в сочетании с искажением политического смысла фильмов, в которых она играла, создали ей вульгарную общественную репутацию, с которой она и прибыла в коммунистическую столицу Яньань. Как же Цзян Цин могла избавиться от неё?

## Часть вторая В центральных районах

### 6. Путь Мао в Яньань

> Иногда случайный взгляд может обеспечить человеку успех.

> Поговорка, которая приводится в романе «Сон в красном тереме»

Цзян Цин была настолько поглощена воспоминаниями о прошлом, что оторвать от них её было нелегко. Каждый вечер, часов в 10—11, к ней потихоньку приближался худощавый джентльмен, чтобы доложить, что обед подан, но она продолжала говорить, будто не расслышав сказанного. Это приглашение к обеду повторялось с промежутками несколько раз, пока она не решала прекратить свой рассказ. Затем она говорила: «Умойтесь, если хотите, и встретимся в столовой».

В этой просторной, почти без всяких украшений комнате нас рассаживали за круглым столом вместе с семью помощниками. Стол был накрыт плотной белой скатертью, а фарфор и палочки для еды были неброскими, но прекрасного качества, в южном стиле. Ролью хозяйки за столом, как и в любой другой ситуации, Цзян Цин упивалась. Моя же роль сводилась к тому, чтобы комментировать её высказывания и отвечать на вопросы, поднимая интересующие меня темы только в тех случаях, когда ситуация разрешала это. Остальные с удовольствием поглощали пищу, в основном молча, но всё же они, видимо, были довольны своим вынужденным присутствием на оживлённых приёмах Цзян Цин в честь «порядочной» гостьи-иностранки.

Поскольку беседа за обедом велась в духе её предыдущего повествования, хотя и в более лёгком тоне, я села с ручкой и блокнотом в руках. Заметив это в первый вечер в Кантоне, Цзян Цин подняла брови и спросила, поддразнивая меня, намерена ли я разделить с ней трапезу. Конечно, сказала я, добавив, что волновалась бы, если бы осталась в её присутствии без своих орудий производства. Она засмеялась и пожурила меня за то, что я «слишком много работаю» — обычный комплимент в коммунистическом Китае. На следующий вечер я, разыгрывая забывчивость, орудовала за столом палочками левой рукой, делая наспех записи правой, но неодобрительный взгляд Цзян Цин положил конец моей невежливости. Мне осталось лишь позавидовать нашему «придворному протоколисту», который записывал всё, что говорилось; достигал он этого благодаря тому, что его кормили со своих палочек ловкие помощницы, сидевшие по обе стороны от него.

Наша пища была необычной и прекрасно приготовленной[1]. Каждый обед включал в себя примерно десяток различных блюд из мяса и дичи или блюд местной кухни. Почти непрерывно между приёмами пищи подавался чай. Вино же и крепкий спиртной напиток под названием «маотай» подавали только за столом. Цзян Цин обычно ничего этого не пила. Когда произносились тосты, она лишь пригубливала бокал, но фактически не делала ни одного глотка. Замечая, что я время от времени пью, она с чуть недовольным видом улыбалась и говорила, что ничего против не имеет. «Всё это — часть моих исследований»,— уверяла я её, поднимая свой бокал обеими руками и улыбаясь при виде раскрасневшегося лица Лао Чэнь, моей старшей спутницы из Сычуани, которая захихикала и заявила, бравируя: «Мы-то с вами умеем пить водку!»

О себе самой Цзян Цин сухо сказала, что алкоголь ослабляет её нервную систему, и продолжала помахивать своими палочками над всё новыми и новыми деликатесами.

Она предпочитала неострые блюда, особенно кашицеобразную массу, подававшуюся в мисочках к концу обеда. Здесь были бульоны, в которых плавали экзотические продукты моря, и грибы, нарезанные в форме увядших цветов, рисовые отвары, поблёскивавшие кусочками мелко нарубленных креветок и зелени, пшённая каша, украшенная сверху бутонами жасмина, и подслащённое пюре из грецких орехов, которое Цзян Цин рекомендовала как особенно питательное блюдо. Все эти блюда были очень красивы на вид, хотя я по привычке предпочитала им жгучие и кислые блюда и макала каждый кусочек в уксус и в своеобразный джем из перца — густой соус из молотого горького перца в масле. После нашего первого совместного обеда на моём месте за столом всегда появлялись добавочные соуснички с уксусом и блюдечки с перцовым джемом. «Председатель всё ещё любит хунаньский горький перец?» — спросила я. (Хунань — провинция, где родился Мао; она славится этим перцем.) «Теперь, когда он стал старше, уже не так»,— ответила она безразлично.

#### Ⅰ

Цзян Цин прервала свой рассказ на том месте, когда она собиралась бежать из Шанхая в обстановке надвигавшейся угрозы нового вторжения японцев. Оставшись в напряжённом ожидании, я задавалась вопросом, что она назовёт своим местом назначения. Мне вспомнилось ложное сообщение из Гонконга о том, что она якобы поступила на работу в «Сентрал фильм компани», находившуюся в подчинении гоминьдановского министерства пропаганды, и ездила вместе с этой компанией в Чунцин и другие города Центральных районов Китая, снимаясь в пути в фильмах, посвящённых теме национальной обороны, а через год-два появилась в Яньани[2]. Более достоверным следует, видимо, считать сообщение историка китайского кино коммуниста Чжэн Цзихуа о том, что в 1938 году она работала в «Сентрал фильм компани» в Ухани, а в следующем году отправилась в Чунцин на съемки фильма «Юноши и девушки Китая», главные роли в котором играли она и актёр многогранного таланта красавец Чжао Дань[3].

Мои безмолвные размышления были прерваны её заявлением о том, что она уехала из Шанхая после инцидента на мосту Марко Поло [под Пекином] в июле 1937 года — национальной катастрофы, которая расколола единый фронт и положила начало новому циклу японо-китайской борьбы. Сразу же после описания своих трудностей в статье «Моё открытое письмо», опубликованной в одной из шанхайских газет, она в гневе и тревоге бежала из города. К моменту, когда она проехала 900 миль, отделявшие её от Сиани, в войне произошел перелом к худшему. 13 августа японцы бомбёжкой проложили себе путь в Шанхай и уничтожили поистине уникальный социальный и культурный феномен, который останется у всех в памяти как «Шанхай 30‑х годов».

Сиань в конце 30‑х годов был бедным, растянувшимся на большое расстояние ярмарочным городом в южной части Шэньси, реликтом прошлого тысячелетия, когда он был столицей 11 династий. Его население сократилось примерно до 50 тысяч человек; около 5 тысяч из них были агентами гоминьдана, который контролировал теперь город в основном через своё подполье. После сианьского инцидента в декабре 1936 года КПК создала там штаб 8‑й армии. В 1937—1946 годах это учреждение (восстановленное в 1970 году как храм в память подъёма коммунизма) служило для странствующих «левых» местом приобщения к тайнам партийной дисциплины до отправки на последний этап путешествия, за 300 миль на север по гористой местности в Яньань. Цзян Цин была одной из тысяч молодых беженцев, отправившихся в этот путь. Для большинства из них эта поездка стала важным поворотным пунктом в их жизни. Здесь Цзян Цин поведала:

«После [сианьского] инцидента 12 декабря 1936 года, когда Чжан Сюэлян арестовал Чан Кайши, положение несколько улучшилось. Но по отношению к нам [Красной армии] всё ещё действовали ограничения. Чан Кайши двинул войска численностью, как сообщали, 300 тысяч человек, чтобы окружить и атаковать район нашей базы. Мне стало известно, что наша армия прибыла в северный район Шэньси только после инцидента 12 декабря, и я просила разрешения отправиться туда. В Яньань я попала только летом [фактически в конце августа] 1937 года. К тому времени добраться туда было уже крайне трудно. Я отправилась на одном из наших армейских грузовиков, использовавшемся для доставки риса. Но затем ливень разрушил дорогу, и мне пришлось остановиться на полпути и долго ждать. В это время у меня уже вышли все деньги, и я совсем растерялась. Кто-то достал мне лошадь, но я понятия не имела о верховой езде. Я кое-как взобралась ей на спину. Лошадь спокойно продолжала жевать траву и не двигалась с места. Боясь признаться, что не умею ездить верхом, я слезла, отломила ветку ивы, снова села на лошадь и хлестнула её по крупу. Это привело её в ярость, и она бешено поскакала галопом. У меня было чувство, будто я разваливаюсь на куски и лошадь с минуты на минуту меня сбросит. Наконец она выдохлась и пошла шагом.

Я прибыла в Лочуань как раз в тот момент, когда происходило заседание Политбюро. Я была настолько потрясена и испугана, что боялась упасть без сознания на глазах у всех. Но я твёрдо намеревалась встретиться с руководящими товарищами из ЦК, которые все как один вышли приветствовать меня [обычные «фанфары» для знаменитостей в области культуры?]. Я строго сказала себе самой, что не имею права упасть в обморок перед ними и больше того — должна стоять очень прямо. И вот я пожала им всем руки. Заседание, на которое они собрались, было очень важным»[4].

Не коснувшись политических проблем, которыми занимался в то время ЦК, она заговорила о лошадях, о милитаризме, об образе жизни людей на севере и о животных, которых надо подчинять своей воле. Лошадей в Яньани было мало, и поэтому они предназначались в основном только для руководства. Но брак с Мао дал и ей право на лошадь, что вынудило её перебороть свою боязнь лошадей. Заставляя себя ездить верхом, она постепенно добилась скорости 30 километров в час.

— Я даже и теперь ещё позволяю себе ездить на спокойной старой лошади. Обожаю верховую езду. А вы?

Мне пришлось признаться, что мне больше нравится мысль о верховой езде, чем сама езда. Лошадь, ощущая мою тревогу, не слушалась бы меня.

— Нужно взять молодую лошадь и объездить её самой,— посоветовала Цзян Цин.— Когда одна из моих лошадей слышит, что я называю её «Ма-эр» [нечто вроде «лошадки»], она ржёт мне в ответ. Но если я не объездила лошадь сама, она может меня сбросить.

Вернувшись к рассказу о своём прибытии в район базы, она сказала, что на последнем отрезке 50‑мильного перехода на север из Лочуани в Яньань она и ещё кое-кто из её спутников ехали в кузове грузовика. Грузовик, на котором ехала она, следовал прямо за тем, на котором Мао Цзэдун возвращался в Яньань по окончании Лочуаньского совещания. Тогда ей не было известно об этом совпадении, узнала она о нём позднее. Первое её впечатление о древней стене Яньани было незабываемым. На её южных воротах были начертаны два иероглифа: «ань лан» («утихомирьте волны»), вспомнила она, как бы тоскуя о прошлом.

В своём повествовании Цзян Цин ничего не сказала о происшедшем незадолго до того продвижении войск Красной армии, которое можно восстановить в памяти самостоятельно. За семь месяцев до её приезда в августе 1937 года партия перевела свою штаб-квартиру из Баоани в Яньань, за 40 с лишним миль к юго-востоку. В ближайшие десять лет Яньани суждено было служить столицей Шэньганьнинского пограничного района [*]. С юга эта территория граничила с Лочуанью, с севера окаймлялась Великой стеной, восточную же и западную её оконечности образовали изгибы Хуанхэ. Цзян Цин прибыла туда в период передышки в развёртывании коммунизма, почти через два года после окончания Великого похода. Это был и самый трудный, и самый конструктивный этап организационного и духовного формирования коммунизма. Люди, оставшиеся в живых после почти невероятных испытаний для человеческой выносливости, были поколением революционеров-основателей, которые всегда будут памятны своим товарищам и народным массам как «ветераны Великого похода». Эта разница в статусе неизменно оставляла Цзян Цин в невыгодном положении и побудила её — в другой момент в ходе наших бесед — подробно остановиться на последующем этапе Освободительной войны, в котором и она принимала участие.

Масштабы самого Великого похода общеизвестны, но о масштабах сопровождавших его человеческих бедствий в исторических архивах упоминается лишь мельком. Поход начался осенью 1934 года с отступлением Красной армии после общего поражения, понесённого ею в результате пяти кампаний по окружению, осуществлявшихся гоминьданом с декабря 1930 по октябрь 1934 года против Центральных советских районов на Юго-Востоке. После сверхдальнего марша на дистанцию более 6 тысяч миль (причём западная часть маршрута петляла через Сычуань и Юньнань) в живых остались всего около 20 тысяч солдат — менее 30 процентов первоначального числа участников похода. Поход завершился у местечка Цзичжэнь в Северной Шэньси в атмосфере головокружительного упоения одержанной победой. Затем основное ядро партии перебралось примерно на 180 миль к северу, в Баоань, разрушенный пограничный город в бесплодной гористой местности, который знаменит тем, что служил прибежищем для бандитов, свергших династию Мин в середине ⅩⅦ века.

Во время сианьского инцидента — пресловутого ареста Чан Кайши, вынудившего его присоединиться к единому фронту против Японии,— ЦК оставался в Баоани. Затем ЦК перенёс стратегические операции в обнесённый массивными стенами Яньань. Теперь этот город сильно разрушен, но три тысячелетия он служил бастионом против вторжения варварских орд с севера и продолжал процветать вплоть до Мусульманского и Тайпинского восстаний в середине ⅩⅨ века. Beликий голод 1928—1933 годов на Северо-Западе был лишь последним эпизодом в истории стихийных бедствий в этом районе, унесших миллионы человеческих жизней. «Город» Яньань, полностью лишенный городских памятников, фактически представлял собой естественную цитадель, высекавшуюся веками в лёссовых [*] утёсах тысячами человеческих рук. Зданиями были пещеры, вырубленные в этой твёрдо утрамбованной почве, которая служила изоляцией, делавшей их исключительно тёплыми зимой, прохладными летом и непробиваемыми при бомбёжке. В этих пещерах, более усовершенствованных, чем хижины в индейских поселках, имелись сводчатые входы, деревянные решётчатые окна, обтянутые бумагой, и прямоугольные внутренние помещения. Лучшие пещеры были оборудованы прочными дверьми, покрытыми чёрным лаком, и в целом выглядели более культурно, чем большинство обычных китайских жилищ. Один ярус пещер с другим соединяли зигзагообразные тропинки, тянувшиеся вдоль утесов, возвышавшихся по обе стороны центральной части города. Когда Красная армия вступила в Яньань, население города составляло около трёх тысяч человек, а в последующие десять лет его численность достигала уже ста тысяч [*].

Военные, занимавшие господствующее положение в яньаньском революционном обществе, относились к новичкам, особенно к женщинам, скептически. Положение того или иного человека в партии обычно зависело от утвердившейся за ним репутации, от того, как ему удавалось изобразить своё политическое прошлое, и от доверия, которое он внушал партийному руководству. Вскоре после своего приезда Цзян Цин пошла к Ли Фучуню, заместителю заведующего орготделом ЦК КПК (и мужу видной руководительницы женского движения Цай Чан). Вспоминая своё политическое прошлое, она описала ему все несправедливости, которые ей пришлось терпеть от своих политических руководителей в Шанхае, рассказала, как годами боролась за то, чтобы установить контакт с шанхайской подпольной парторганизацией, и тем не менее не получила доступа в неё, несмотря на утверждения, что она впервые вступила в партию в Циндао. Причины, по которым её подвергали такой дискриминации, ей так никогда и не объяснили, сказала она. Эти признания и обвинения в присутствии Ли Фучуня страшно взволновали её, но он отнёсся к ней сочувственно. Это не имеет значения, сказал он, утешая её, и добавил: «Теперь всё будет хорошо».

«Всё хорошо» выражало собой суждение о политическом статусе того или иного человека в зависимости от времени его прибытия [в Яньань]. Официальное установление связи с партией ещё до прибытия предопределяло очерёдность принятия в Партийную школу и в другие ведущие учебные центры, имевшиеся в распоряжении правительства Пограничного района. Поскольку в военное время имел место огромный приток в партию студентов и городской интеллигенции, приём в учебные заведения происходил в условиях сильнейшей конкуренции. Цзян Цин немедленно наметила себе целью поступить в самое высшее из них — в Партийную школу. Приём туда зависел от ЦК и был ограничен лицами, доказавшими свою политическую благонадёжность. Как ясно вспоминается ей мучительная тревога, которую она испытала, стоя перед видными руководителями партии, проверявшими её прошлое как актрисы и политического активиста! Они обсуждали каждую подробность независимо от того, имела ли она какое-либо прямое отношение к существующим политическим проблемам.

Одним из немногих современных лидеров, помнивших приём Цзян Цин яньаньским правительством, был Чжан Готао, давний противник Мао. В то время он был председателем правительства Пограничного района Северной Шэньси, единственного местного правительства, признававшегося внешним миром, как он утверждал. Его мемуары подтверждают дату её приезда ещё и другим моментом: в конце лета 1937 года приёмом в партию ведал отдел связи с населением.

Хотя номинально он подчинялся Секретариату правительства Пограничного района, фактически его работой руководил ЦК КПК, и он функционировал в качестве отделения его Бюро политической безопасности. Но по существу, как явствует из мемуаров Чжан Готао, работу отдела связи с населением определяла воля двух людей: Мао Цзэдуна и Чжан Вэньтяня. Хотя кое-кого из людей, принятых отделом связи с населением, подозревали как квазикоммунистов, их всё же считали друзьями, в том числе «демократическую персону» Лян Coyмина, «левого» милитариста Хэ Цзили и женщину, ставшую последней женой Мао Цзэдуна,— Цзян Цин, артистку, приезд которой не привлёк к себе особого внимания[5].

Спустя годы, говорила Цзян Цин, когда она с Ли Фучунем вспоминала о пребывании в Пограничном районе, он смеялся над тем, как он намеренно старался напугать её при проверке перед приёмом в престижную Партийную школу. Тем не менее она поступила туда, хотя это был лишь первый барьер, который ей удалось преодолеть. Она также стремилась поступить в Школу литературы и искусства имени Лу Синя[6], впоследствии ставшую академией (в то самое время или после посещения Партийной школы, оставалось неясным). Прежнего опыта работы в области зрелищных искусств оказалось недостаточно, основное значение имела её политическая подготовка. Когда Цзян Цин пришла, чтобы изложить своё ходатайство перед руководством Школы имени Лу Синя, с ней беседовал Чэнь Юнь, заведующий орготделом ЦК КПК. Зная, что он лично осуществляет контроль над процедурой приёма, она приложила все усилия, чтобы убедить его в своем искреннем желании изучать марксизм; она не могла допустить, чтобы он подумал, что интересует её только театр. Она сообщила Чэнь Юню, что так стремилась попасть в школу, что уже уложила свой чемодан и привезла его с собой. Её рассказ убедил его, должно быть, в её готовности подчиниться любому решению, принятому в отношении её орготделом, ибо он сразу же дал согласие на её принятие в школу. (Теперь она посмеялась над искренностью, с которой действовала в те дни, но поспешно добавила, что думала тогда только о своём стремлении учиться.) В сущности, Чэнь Юнь никогда не был её большим поклонником. Вскоре после приёма её в школу он пришел туда посмотреть её игру, но затем унизил её, раскритиковав пьесу, в которой она играла.

В целом её жизнь в Яньани потекла по установленному порядку. Осенью она стала проходить шестимесячную военную подготовку; это был её первый непосредственный контакт с военными — исторический факт, который она отметила с гордостью. (Со времён культурной революции она добивалась популярности среди военных.) Одновременно она впервые официально обучалась марксистско-ленинской теории и её китайским вариантам — в то время главным образом коминтерновской ортодоксальной доктрине, проводником которой в Партийной школе был Ван Мин. Хотя Ван Мин, слово которого было законом для самозваных коммунистов в Шанхае, вряд ли был старше её, он был уже китайским «первосвященником» марксизма-ленинизма и единственным серьёзным идеологическим соперником Мао в Яньани. Её работа в области зрелищных искусств продолжалась, сказала Цзян Цин, но на мои вопросы о том, в каких пьесах и какие роли она играла, ничего не ответила.

Она подчеркнула, что в области искусства и литературы работала недолго: «Из четырёх лет, проведённых мной в Шанхае, я проработала два года в высших слоях культурных кругов, а остальные два — в низах. По приезде в Яньань моя профессия изменилась. Вначале я не хотела идти в Академию литературы и искусства имени Лу Синя, но затем моя организация заставила меня работать там».

Недоумевая, я спросила, чем объяснялось это нежелание, но не напомнила ей о её прежнем заявлении, что она всей душой стремилась попасть туда.

— Я люблю,— разъяснила она,— работать среди масс. Работа с массами важнее искусства как такового. Массовая работа — это основная политическая работа.

Её чувства носили, видимо, двойственный характер, и в ходе воспоминаний эта двойственность выявилась. Возможно, она полагала, что возвращение к работе в театре, на которой стала впоследствии специализироваться академия, возродит её облик как актрисы, игравшей в иностранных «буржуазных драмах» и в фильмах в духе национальной обороны, противоречивших образу жизни на территории революционной базы Мао Цзэдуна. Или же секретарская работа, которая, по её словам, была ей вначале поручена, являлась косвенным оскорблением, поскольку была для неё слишком низкой? Или необходимость снова работать под началом некоторых новых руководителей академии, в частности Чжоу Яна и Чжан Гэна, которые преследовали её в Шанхае, была связана для неё со слишком болезненным воспоминанием? А возможно, и академия стала настолько «элитным» институтом ванминовской ориентации, что ей не хотелось подчёркивать в данном обществе, в эру агрессивных методов завоевания масс, что она была в большой мере причастна к её работе?

Но если оставить в стороне её настроения, она всё же установила известные факты о Школе имени Лу Синя, которая в 1938 году стала знаменитой Академией литературы и искусства имени Лу Синя. Осенью 1937 года она работала секретарём школы (полуадминистративная должность). Её основной обязанностью была работа со студентками, чьи интересы она представляла и защищала. В числе её подопечных была Чжан Ин, самая её доверенная помощница в этой нашей кантонской миссии. Там была ещё одна женщина, товарищ Ань Линь, а также другие, которые живы и поныне. Взглянув на Чжан Ин с признательностью, она сказала: «Похвастаюсь своим старшинством и отмечу, что я стала её учительницей».

#### Ⅱ

Чжан Ин заслуживает того, чтобы мы ради неё чуть отвлеклись от истории Цзян Цин. Хотя она занимала важный пост эксперта по пропаганде знаний о КНР за границей, в период моего пребывания там она была главной помощницей Цзян Цин. Говоря о Яньани, Цзян Цин обращалась к ней за дополнительной информацией или подтверждением того или иного из своих заявлений. Чжан была только на восемь лет моложе своей начальницы, но, как и почти все остальные, на несколько световых лет ниже её по политическому положению. В присутствии Цзян Цин она внимательно следила за всем происходящим и всегда высказывалась осторожно и сдержанно. Однако без Цзян Цин она становилась сама собой — умной, энергичной, проницательной и сердечной женщиной. В доме для гостей, который мы занимали, на экскурсиях для осмотра памятников или при посещении ресторанов в Кантоне на ней лежала двойная обязанность — не давать мне скучать и прислушиваться ко всему, что я говорю. Она также выспрашивала других товарищей из нашей компании об их наблюдениях и оценках моей личности. Все эти сведения, по-видимому, она передавала Цзян Цин во время их личных дневных встреч на вилле. Через Чжан Ин, служившую своеобразным каналом связи, Цзян Цин передавала мне всё то, что предпочитала не высказывать прямо, в частности своё пожелание, чтобы я не нарушала хода её мыслей вопросами (обоюдный разговор был не в её обычае). Чжан Ин также приносила мне для прочтения документы, подобранные всегда так, чтобы удостоверить ход событий, каким его изображала Цзян Цин. По тому же каналу я передавала Цзян Цин те или иные вопросы, которые хотела уточнить, например по поводу путаницы в иностранных сообщениях о времени её прибытия в Яньань, путаницы, о которой ей, несомненно, уже было известно. Чжан Ин категорически опровергла эти разноречивые слухи и подтвердила сообщение Цзян Цин о её приезде из Шанхая прямой дорогой через Сиань в августе 1937 года.

В частной беседе я спросила её, какие у неё основания для такой уверенности. Она ответила, что приехала туда вскоре после Цзян Цин, в ноябре того же года, а не в 1938 или 1939 году.

Далее она стала смеясь описывать свою собственную жизнь в Яньани в первое время. Она была ещё совсем ребенком, ей было только 15 лет. А говорить она умела только по-кантонски — на диалекте города, в котором родилась и выросла (хотя мандаринским наречием, на котором мы с ней разговаривали, она владела превосходно).

— А что привело вас в Яньань? — спросила я.

— Я знала только, что хочу участвовать в борьбе против Японии,— фактически я, пожалуй, ничего другого тогда не знала. Когда люди на Северо-Западе впервые услышали, как я говорю, они расхохотались над моей странной манерой речи. Затем, когда я пыталась подражать их северному мандаринскому диалекту, они издевались над моим сильным кантонским акцентом. Чтобы преодолеть его, я вставала по утрам раньше всех и убегала в горы, где читала вслух сценарии на мандаринском диалекте.

— Тогда вы, как и Цзян Цин, были актрисой?

— Не совсем как товарищ Цзян Цин,— ответила она застенчиво.— Я никогда не могла бы сделать карьеру в театре, я была недостаточно талантливой.

В результате незначительных на первый взгляд инцидентов выявились и другие стороны наблюдательного и самоотверженного характера Чжан Ин. Однажды вечером Цзян Цин, прервав беседу, вынула из продолговатой коробочки, которую одна из помощниц принесла ей за несколько минут до того, два ножика для вскрытия писем, оба тонкой резной работы, но один из слоновой кости, а другой из бамбука. «Оба они не для вас»,— сказала она в шутку. Но она ещё не решила, какой подарить мне. С восхищением вертя их в руках, она сказала, что оба они прекрасны, хотя нож из слоновой кости дороже. «Поэтому вы должны иметь нож из слоновой кости». Она вручила его мне, а затем протянула бамбуковый нож Чжан Ин, которая реагировала на это с удивлением и смущением. Я, обрадовавшись, поблагодарила хозяйку и прочитала надпись, сделанную в память археологических раскопок, проводившихся в Чанша после культурной революции. Эти раскопки, в значительной мере помогавшие восстановить прошлое, свидетельствовали о научных достижениях народа и соответствовали двояким интересам Цзян Цин — к искусству и к истории.

Несколько дней спустя Чжан Ин пришла ко мне неофициально и подала мне бамбуковый ножик, убеждая меня оставить его себе. Удивившись, я отказалась, но она не отступала от своего. Тогда я предложила в обмен на бамбуковый ножик свой ножик из слоновой кости, но и это оказалось неприемлемым. «Я знаю, что вы любите бамбук»,— сказала она. Я удивилась, откуда ей это известно. Косвенным образом выяснилось, что от её внимания не ускользнуло, как я однажды на заре выскользнула из дома для гостей (в котором мы занимали два разных крыла), чтобы сфотографировать заросли бамбука. Посмеявшись над таким нарушением тайны, я вынуждена была уступить. На нашей следующей встрече Цзян Цин с улыбкой заметила, что теперь у меня уже оба ножика. Ей, сказала она, приятна мысль о том, что бамбук можно предпочесть слоновой кости, не считаясь, таким образом, с соображениями материальной ценности.

#### Ⅲ

Теперь, когда Цзян Цин дошла в своём рассказе до приезда в Яньань, мне, конечно, хотелось узнать, как она встретилась с Мао, как попала в его личное окружение. Ответ она дала уклончивый — здесь её романтическое воображение уступило место желанию сохранить собственную репутацию. Не всё, что она говорила, предназначалось для широкой огласки. До неё ещё в Шанхае доходили слухи о странствующем вожде Красной армии Мао Цзэдуне и его грозном соратнике Чжу Дэ. Поступавшие время от времени сведения и рассказы людей, путешествовавших туда и сюда между «белой» и «красной» территориями, создавали смешанное представление о Мао, крестьянском бунтаре и народном защитнике с современным революционным сознанием. У неё было только слабое представление о его внешности и не было никакого понятия о нём как о личности. Её, как и других новичков в Яньани, заинтриговали разногласия между руководящими товарищами, и она слышала об ореоле отчуждённости, окружающем Мао: как говорили некоторые, в нём было что-то олимпийское. Но в первые несколько месяцев пребывания там её жизнь определялась лидерами, осуществлявшими прямой контроль над различными политическими, военными и культурными организациями.

Однако Мао Цзэдуну стало известно о ней как об актрисе Лань Пин вскоре же после её приезда. Как она узнала об этом? Он сам разыскал её и предложил ей билет на лекцию, с которой собирался выступить в Институте марксизма-ленинизма. Удивлённая и преисполненная благоговейного трепета, она, по её словам, вначале отказалась, но тут же переборола застенчивость, взяла билет и пошла послушать его.

Их связь развивалась так, что не бросалась в глаза руководству и вряд ли замечалась массами. Её потребность в скрытности, проистекавшая как из традиционных, так и из революционных норм поведения, не позволила бы ей разглашать интимные подробности любовной связи, которая перешла в брак. В момент идеологического пуританства, которое она проявляла в беседах со мной, как и столь часто перед любой своей аудиторией, она говорила, что выставлять напоказ личные чувства, романтические мечты и привлекающую к себе внимание сексуальность в жизни или литературе означало проявлять «буржуазные заблуждения» — отклонения от безличного и асексуального «пролетарского» идеала. Однако, как это ни парадоксально, я убедилась, что она человек сильных чувств, исключительно богатого воображения и несомненной женственности. Тем не менее она не дала мне никаких оснований полагать, что её когда-либо тревожили какие-то подобия коллизии между романтической любовью и революционным ригоризмом.

Что общего было у Цзян Цин и Мао? На первый взгляд, в их биографиях гораздо больше различий, чем сходства. Уж не подействовала ли здесь магнитная сила притяжения противоположностей?

Мао родился и воспитывался в Хунани, провинции Центрально-Южного Китая. Более двух с половиной тысячелетий назад Хунань была местоположением самостоятельного государства Чу, а после воцарения династии Сун (960—1278) она прославилась бандитами, скрывавшимися в её болотах. В последние сто лет Хунань стала прибежищем для множества революционеров — националистов и коммунистов.

Цзян Цин, как мы уже видели, происходила из приморской провинции Шаньдун, где в своё время находилось древнее государство Лу, в котором зародилась конфуцианская культура. В ⅩⅨ веке Шаньдун раздирался на части тайпинами, ихэтуанями и женским боевым корпусом «Красные фонари» (не случайно ли так была названа первая революционная опера Цзян Цин?). Империалистическая борьба за контроль над Шаньдунским полуостровом в начале ⅩⅩ века вызвала подъём националистического движения, пробудивший у Цзян Цин политическую сознательность.

Мао, родившийся в богатой крестьянской семье до падения маньчжурской династии, получил образование в духе классического конфуцианства. Его протест против приверженности его семьи конфуцианской высокой культуре начался с чтения таких классических произведений, как «Троецарствие» — повествование о «реальной политике» в отношениях между соперничавшими царствами в период падения династии Хань, «Речные заводи» — цикл рассказов о приключениях бандитов и «Путешествие на Запад» — фантастическая история о монахе и обезьяне, пародия на социальные системы.

Цзян Цин, родившейся в малокультурной семье в первые годы существования республики, были преподаны только основные конфуцианские заповеди — строгой самодисциплины и почитания старших. Будучи на 20 лет моложе Мао, она прошла мимо грубоватых исторических романов, которые по традиции были больше по вкусу мальчикам и мужчинам, предпочтя им современный театр, ставший средоточием иностранных веяний и образа жизни. Вместе с тем её привлекала и традиционная культура, особенно та, какая изображалась в большом семейном романе «Сон в красном тереме» и в порнографическом романе о городском обществе времен династии Мин «Цзинь, Пин, Мэй» — произведениях, отражавших жизнь богачей, аристократов и власть имущих.

Хотя Цзян Цин вступила в партию более молодой, чем Мао — ей было 19, а ему 22,— эта разница отнюдь не должна никого вводить в заблуждение, ибо партия не существовала, пока её не помог создать Мао, и в разные периоды численность её рядового состава колебалась. Мао, мятущийся юноша, не раз менял своё мнение о том, кем ему стать — мыловаром, учителем, юристом или коммерсантом. Но когда ему было под тридцать, он отдал все свои силы руководству революционной деятельностью. Цзян Цин же занималась одним делом почти десять лет и, пока она в возрасте 23 лет не встретилась с Мао, делила свои силы между профессиональной и партийной работой.

Самым резким контрастом между ними, отражавшим главную диалектику современной эпохи, была, пожалуй, разница между его деревенской и её городской ориентацией. Мао никогда не жил подолгу в крупном городе до 1949 года, когда стал главой государства. Цзян Цин с 15 лет жила в прекрасной провинциальной столице Цзинань, а затем в современных портах Циндао и Шанхае, периодически наезжая в Пекин.

На протяжении всей её сознательной жизни критерием культуры служил для неё Шанхай. Именно там спустя много лет, накануне культурной революции, она заняла стратегическую позицию против окопавшихся в Пекине руководителей.

Мао бывал в Шанхае лишь эпизодически: в 1921 году он присутствовал там на тайном совещании, где была основана КПК, ещё раз приезжал ненадолго зимой 1922 года, а в следующем году возглавил орготдел ЦК КПК и вошёл в состав исполнительного бюро гоминьдана на первом этапе сотрудничества с ним. Он также короткое время работал там в прачечной (традиционно унизительная работа в городах, где господствующее положение принадлежит иностранцам). О скудости его опыта городской жизни можно судить по его произведениям: у него нет ни одной статьи о политической истории Шанхая или о развитии социально-экономической структуры этого города.

Первый брак Мао (самобытного революционера не только в политике, но и в брачной жизни) с неграмотной крестьянской девушкой, устроенный по традиции его родителями, так и не завершился супружескими отношениями[7], что явилось пощёчиной для стариков и их устоев. Первым его настоящим браком был брак с Ян Кайхуэй, эмансипированной дочерью его либерального учителя этики в Чанша. Мао, не связанный, как и все мужчины, правилами целомудрия, всегда мог свободно говорить о своих бывших женах. Даже уже после двух последующих браков (следующей его женой была Хэ Цзычжэнь) он воспел Ян Кайхуэй в своей написанной по классическим канонам поэме «Бессмертные»[8] (она здесь именуется «Мой гордый тополь» — игра слов, основанная на её фамилии, которая в переводе означает «тополь»):

Я потерял свой гордый тополь, а ты — свою иву.
Тополь и ива вздымаются к небесам.
Когда У Гана спрашивают, что он может дать,
Он почтительно преподносит им коричное вино.
Одинокая богиня на луне простирает широкие рукава,
Чтобы танцевать для этих верных душ в безбрежном небе.
Внезапно приходит весть о поражении тигра на земле,
И они разражаются слезами — ливнем слёз!

Итак, товарищ Цзян Цин. Новое имя и новая персона. Чтобы отмежеваться от прежних своих имен — Ли Юньхэ и Лань Пин — и от нежелательных шанхайских ассоциаций с ними, она, как и тысячи других неофитов коммунизма, взяла себе новое имя.

Я спросила, а не было ли имя Цзян Цин дано ей, как кое-кто полагает, Мао Цзэдуном.

Она отреагировала на мой вопрос столь энергично, словно я вторглась в чужую интимную жизнь. Имя себе она выбрала сама, сказала она и объяснила значение этого имени — буквально оно означало «лазурные реки». Первый иероглиф «цзян», по её словам, не имеет ничего общего с её фамилией Ли, с которой она полностью порвала. К тому же иероглиф «цзян» отражает её любовь к длинным, широким рекам, таким, как Янцзы, устье которой она хорошо знала в Шанхае. А «цин», согласно её разъяснениям, подчеркивает её любовь к высоким горам и морю, избражаемым на китайских картинах как «цин» — лазурь, цвет природы, который китайцы представляют себе как синий с зелёным оттенком. Чтобы дать мне представление об особой синеве, выражаемой словом «цин», она привела строку из стихотворения танской эпохи: «Лазурь происходит от синевы, но она превосходит синеву»[9]. Вот так, сказала она, и следует понимать значение её имени.

Значений этих много, и все они очень интересны. «Цин» — лазурь — в имени Цзян Цин означает, что она должна превзойти Лань (синеву) Пин прежних времен. «Цзян», означающее «река», непосредственно ассоциируется с «инь» (женский принцип в традиционном китайском мышлении). В мифах и в истории женщин карали за то, что они заставляли реки выходить из берегов и затоплять землю[10]. Существовала (и, вероятно, всё ещё существует) поговорка о том, что «женщины — источник всех бедствий» («Нюй ши хо шуй»). Иероглифы, которые читаются здесь как «бедствие», фактически означают «бедствие на воде» («хо шуй» в обратном порядке).

Явная ассоциация с «инь» в её имени полностью соответствовала компоненту «ян» в имени Мао. В революционной иконографии Мао символизируется солнцем, космической силой, лежащей в основе «ян» — мужского принципа. В изобразительных искусствах господствует символ солнца, неизменно позитивный, а в устной пропаганде и в пропагандистских песнях говорится: «Председатель Мао — это самое красное солнце наших сердец».

С первых же дней своего брака они шутили по поводу разницы в их происхождении, заметила, криво усмехаясь, Цзян Цин. Председатель не раз говорил ей, что она ещё в детстве научилась «верить в богов и читать Конфуция». А затем она стала изучать «буржуазные штучки», как он выражался: это пришло с её увлечением театром. Лишь позднее она приступила к изучению марксизма-ленинизма — это был её третий этап обучения. Но истина заключалась в том, что она с раннего возраста была настроена против конфуцианства. С годами она научилась в принципе поддерживать компартию. Ещё и теперь она не овладела полностью марксизмом-ленинизмом в теории и на практике. Её жизнь — неустанная борьба за достижение этой цели.

В то время, когда Цзян Цин и Мао скрепляли свои узы, отношения между полами в «красных» районах были крайне нарушены. В Великом походе участвовало всего 30 женщин, в большинстве жёны руководителей Красной армии. Почти всем женатым солдатам пришлось перед походом покинуть своих жён и детей. Из-за большого расстояния и войны впоследствии воссоединились лишь немногие семьи. На Северо-Западе, где обосновались солдаты Красной армии, соотношение мужчин и женщин составляло примерно 18:1. Некоторые солдаты вступали в связь с местными жительницами или снова женились, не затрудняя себя разводом с брошенными или потерявшимися жёнами. Но подавляющее большинство солдат были слишком молоды или слишком бедны, чтобы жениться, и командиры убеждали их не растрачивать свою мужскую энергию на секс, а свои деньги — на проституток. Солдатам внушалось, что их силы нужны им для выполнения первостепенного долга, каковым являлся разгром врага.

На территориях, находившихся под контролем «красных», браки и разводы осуществлялись по законам Китайской Советской Республики, первоначальный проект которых был разработан в 1931 году, пересмотрен в 1934 году и затем вторично пересмотрен в 1939‑м — в том самом году, когда Цзян Цин и Мао поженились[11]. Положения этих законов носили нетрадиционный эгалитарный характер: китайская полигамия (в прошлом доступная в основном только богатым) заменялась моногамией западного образца, а брачных партнёров, навязанных родителями или сватами, должны были заменить спутники жизни по свободному выбору. Простой порядок регистрации, соответствующий русскому советскому прототипу, был сформулирован Ван Мином с учётом китайских условий. Но положения, зафиксированные в революционных условиях, не определяли собой автоматически факты социальной действительности. Брак мог сводиться к простому устному соглашению между мужчиной и женщиной, достоверность которого подтверждалась сообщением партийной инстанции об их союзе. В некоторых случаях браки и разводы утверждались также женским отделом.

Большинство оставшихся в живых участников Великого похода составляли воинскую элиту, согласно мнению которой устанавливались нормы поведения и вводились правовые новшества в освобождённых районах. В старое время они женились по усмотрению родителей, теперь же в прогрессивных яньаньских кругах, где родительский авторитет и конфуцианское благочестие были преданы анафеме, в брак следовало вступать по собственной воле (не в соответствии с интересами партии и, безусловно, не с представителями эксплуататорских классов). Будучи революционными идеалистами, они с презрением относились к показной романтике, явному адюльтеру и потворству своим желаниям в любой форме. Их пуританское высокомерие во имя революции ещё больше усугублялось культурной отсталостью Северо-Запада. Здесь, как и повсюду в Китае, развод был фактически прерогативой мужа. Случался он редко и был унизителен для отвергнутой жены. От необходимости соблюдать такие нормы поведения не освобождались и лидеры, включая самого Председателя.

Резко противоречило укоренившимся крестьянским нормам и независимое общественное поведение ватаг городских студентов, артистов и интеллигентов, которые по пятам следовали за армиями, двигавшимися в Яньань. Эти мужчины и женщины были наследниками зачинателей движения за освобождение женщин, которое охватило образованную молодёжь в эпоху «движения 4 мая», породив безрассудные богемные настроения в мире современного искусства Китая. Пренебрегая всеми брачными обрядами, как местными, так к западными, пары заключали между собой контракты по собственному усмотрению или вообще обходились без них, показывая этим свою принадлежность к авангарду. Случалось также, что мужчина и женщина из культурных «верхних слоёв», когда жили вместе, соблюдали известные современные условности. Сплетни о непостоянстве личной жизни кинозвёзд распространялись из приморских городов в центральные районы и передавались за границу.

Они коснулись и Председателя Мао. Внешне дело выглядело так, что он порвал со своей женой, Хэ Цзычжэнь, ветераном Великого похода и матерью его детей, и связался с шанхайской беженкой-кинозвездой. Поэтому ей пришлось преодолевать не только скептицизм, с которым революционные вожди относились к политической биографии, скрывавшейся за блестящим обликом Лань Пин, но и инстинктивный страх и презрение крестьян к девушкам из больших городов с их общеизвестной свободной жизнью и свободной любовью.

Давние кривотолки, порождённые связью Цзян Цин с Мао, смазывают историческую картину. Никто из тех, кто знал её или Мао лично, не осмеливался обсуждать различные слухи, появлявшиеся в печати. А возможно, и объяснять здесь было нечего? Кто, например, распустил слухи о направленном против этого брака решении ЦК, согласно которому, если товарищи Мао по руководству партией и разрешат ему жениться на этой ветреной актрисе, то она должна ограничиться семейной жизнью и не вмешиваться в государственные дела в течение 20 лет или даже до конца своих дней? Для некоторых наблюдателей то обстоятельство, что она стала зачинщицей культурной революции через 20 с небольшим лет после своего бракосочетания с Мао, послужило подтверждением этих слухов.

Такие вопросы я задала Чжан Ин лично, а она, как я и ожидала, передала их Цзян Цин, которая по-своему ответила на них в конце следующего вечера, когда с волнением стала вспоминать о том, как ещё долго после отъезда из Шанхая ей не удавалось избавиться от мысли о личных врагах, которых она нажила там, ибо многие из них снова всплыли на поверхность в Яньани. Прибегая к любым мерам, вплоть до обработки общественного мнения на Северо-Западе, они давали ей понять, что, если она откажется пойти навстречу их предложениям (которые она не изложила здесь, хотя они, вероятно, включали и требования об её участии в политически компрометировавших её фильмах), они её убьют [*].

Надеясь на правосудие в Яньани, она изложила историю этих преследований высшим представителям руководства, членам Политбюро, чтобы у них сложилось ясное мнение о её прошлом. Затем, когда она стала женой Председателя (признанной в качестве таковой в конце 1938 года) [*], но всё ещё оставалась отстранённой от работы, которой хотела заниматься, она опасалась, что неправильные представления о её личной истории всё ещё не изжиты. Поскольку защитить её было некому (не исключая, видимо, даже Мао), она снова специально выступила перед партийной организацией только для того, чтобы убедить этих объективных на вид людей, какое тяжёлое положение у неё было в Шанхае.

— Ваша история была нам ясна,— ответили они.

Они хотели успокоить её этими словами, но слов было недостаточно. Приведя в пример Чжан Гэна, директора театра и руководителя подпольной шанхайской партийной организации (и её отвергнутого поклонника), она спросила: «Почему он называл меня троцкисткой, заставив других думать, что так оно и было?»

— Чжан Гэн не имел этого в виду,— ответили они уклончиво.

Сказали они это, рассуждала Цзян Цин, только потому, что их прикрывал Чжоу Ян [*]. Они утверждали, что Чжан Гэн и другие «ещё не знали её», но это было глупо, поскольку фактически Чжан Гэн знал её достаточно хорошо. Лишь прожив какое-то время в Яньани, она, по её словам, полностью осознала, что Чжан Гэн и его компания фактически были «специальными агентами врага» (вероятно, гоминьдана, но невольно возникает вопрос, почему вражеские агенты не были разоблачены в лагере Красной армии). Продолжая свою мысль, она подчеркнула, что никогда не забудет, какой трудной они сделали её жизнь в Шанхае. Даже когда она стала женой Председателя и могла устранить их, она воздержалась от этого. Возьмите, например, Чжан Гэна, сказала она. В Яньани ему разрешили работать руководителем отделения театра в Академии имени Лу Синя; этого назначения она могла не допустить, ибо оно вряд ли отвечало её собственным интересам. А затем, после Освобождения, он был назначен директором Исследовательского института драмы.

Постоянные льстивые заверения парторганизации не могли рассеять её подозрений в том, что кое-кто из нынешних руководителей настроен против неё и повинен в возникшей вокруг неё атмосфере изоляции, как и в том, что массам не разрешают узнать её ближе. Больше всего в мире она, по её словам, хотела, чтобы массы знали, кем она была в действительности, и одобрительно отнеслись к её присутствию на их территории.

С этой целью она снова отправилась в штаб-квартиру парторганизации и представила дополнительные подробности о политической обстановке в шанхайском подпольном партийном аппарате и о том, каким преследованиям она подвергалась. Вглядываясь в бесстрастные лица окружавших, она решительно объявила, что пользуется случаем, чтобы раз и навсегда внести ясность в вопрос о том, насколько постоянной была её партийная принадлежность. Со своей позиции жены Председателя она хотела дать им понять, что не станет мстить людям, которые в своё время противодействовали ей и даже теперь ещё втайне питали к ней неприязнь. Они, считала Цзян Цин, должны были понять, что она готова действовать в их интересах. Пусть только признают свою вину, и она их простит. Она ждала. Но ни один из них не покаялся.

Она повторила, что, как она считает, в её злоключениях в Шанхае повинны Чжоу Ян, Тянь Хань, Ян Ханьшэн, Чжан Гэн и другие члены Лиги левых театральных деятелей.

Многие годы впоследствии она подозревала, что Чжоу Ян, который с середины 30‑х годов почти единолично контролировал в партии вопросы культуры, нёс основную ответственность за её оторванность от партии в Шанхае, за распространявшиеся о ней неблагоприятные слухи, а в дальнейшем и за её изолированность от масс в Яньани. Но пока у неё не было уверенности, она хранила молчание. И только захватив в свои руки инициативу накануне культурной революции, она набралась наконец смелости отправиться к Чжоу Яну и прямо спросить его:

— Знали ли вы, что я была тогда в Шанхае и чего я добивалась?

— Знал,— ответил он осторожно.

— Я пыталась установить контакт с коммунистической партией.

Он опустил голову, сообщила она тихим, размеренным голосом.

#### Ⅳ

Взбудораженная, Цзян Цин встала, поманила меня за собой и дала знак своему телохранителю пройти впереди нас через высокие двери, за которыми открывалась непроглядно-чёрная ночь. Сяо Цзяо, явно изумлённый, вытащил свой карманный фонарик и ринулся вперёд, как бы провалившись во влажный ночной воздух и слабый лунный свет.

Она последовала за ним, а я за ней. Позади меня шагали переводчики и молодой человек, обязанностью которого было записывать слово в слово всё, что мы говорили. Теперь он был полностью предоставлен самому себе, поскольку Цзян Цин намеренно увела нас подальше от установленных в помещении микрофонов.

Прогуливаясь, Цзян Цин говорила быстро и взволнованно. Но поскольку она не поворачивала к нам голову, я не смогла уловить некоторых её слов, а секретарь, идя сзади, как ни старался, явно не уловил ничего. К тому же нам приходилось пробираться ощупью, чтобы не наткнуться на штыки, поблескивавшие в руках молодых часовых — солдат НОАК, скрывавшихся в окаймлявших узкую тропинку бамбуковых зарослях. Когда я оглянулась через плечо, луч лупы и вспышка фонарика осветили белки глаз и сверкающие улыбки Чжан Ин, Юй Шилань и Чэнь Минсянь, также чувствовавших себя неспокойно в этом загадочном охраняемом тропическом парке.

— Есть вещи, о которых я хотела бы рассказать вам, но не всему миру,— с этими словами Цзян Цин дала волю целому потоку слов, не предназначавшихся для огласки [*]. Ей, сказала она, известно о международных сплетнях, касавшихся обстоятельств её брака с Мао, но они её не слишком беспокоят. В большинстве случаев это чепуха, злобные слухи, начало которым положили, вероятно, Ван Мин и ему подобные. Ей известно, добавила она, о различных предположениях, фигурирующих в биографическом очерке о ней, опубликованном в лондонском журнале «Чайна куотерли», но в нём полно ошибок[12]. По её словам, о её благополучии заботится премьер Чжоу, она доверяет ему, и по этой причине и он питает к ней доверие. Отметив далее, что и он и его жена Дэн Инчао знают, что ей не хотелось бы говорить о массе противоречивых слухов по поводу её брака с Мао, она заявила, что тем не менее кое-что скажет об этом. Затем последовал её рассказ.

К тому времени, когда партия прибыла в Центральные советские районы (Цзян Цин, вероятно, имела в виду Яньань в январе 1937 года), Председатель Мао и его третья жена Хэ Цзычжэнь жили врозь уже больше года. В конце лета 1937 года, когда она сама прибыла в Яньань прямо из Шанхая, Мао и Хэ были разведены[13]. Хэ уехала с Северо-Запада и в это время уже лечилась в Советском Союзе. Инициатором развода, подчеркнула она, была Хэ Цзычжэнь, а не Председатель[14].

Хотя она никогда и не встречалась с Хэ, тем не менее составила себе известное представление о её характере по замечаниям различных членов семьи Председателя, а частично и самого Председателя, который высказывался о ней очень сдержанно. Хэ Цзычжэнь, как представлялось Цзян Цин, была упрямая женщина, которая «так никогда и не поняла политический мир Председателя Мао». Стоявшие перед ней проблемы были частично связаны с её прошлым: она происходила из класса помещиков и торговцев и потому привыкла к довольно высокому уровню жизни. Когда во время Великого похода были захвачены города, Хэ заявила, что хочет отказаться от участия в походе и обосноваться там, поскольку привыкла к городской жизни. Избалованная в юности, она так никогда и не преодолела своего презрения к физической работе. Она отказывалась «резать бумагу» и выполнять другую простую работу, ответственность за которую ей надо было нести наравне с другими[15].

Эти проблемы, связанные с её характером, ещё больше осложнились из-за постигших её невзгод, сказала далее Цзян Цин. Во время Великого похода Хэ была несколько раз ранена при вражеских атаках, что подорвало её физическое и душевное равновесие [*]. В конце 1935 года, когда войска Красной армии достигли Северо-Запада, она уже не в состоянии была справляться с политической ситуацией, ладить со своими детьми и родственниками. Председатель, естественно, считал её поведение невыносимым. Когда партия вступила в Центральные советские районы Северо-Запада, Хэ оставила Председателя, поклявшись никогда не селиться в Яньани[16]. Она вернулась в Сиань. Чжоу Эньлай и Дэн Инчао, обеспокоенные её отношениями с Председателем, попытались убедить её вернуться в Яньань, но она отказалась. Поскольку уговаривать её или контролировать её действия было некому, она вымещала свои разочарования на двух своих детях, жестоко избивая их. Даже взрослыми они не избавились от следов былых побоев, сказала Цзян Цин. Подобно их матери — и из-за неё,— они так и не сумели приспособиться к требованиям жизни в социалистическом обществе.

Примерно в 1939 году партия отправила Хэ с обоими детьми — дочка была ещё совсем крошкой — в Москву. Там из-за грубого обращения медицинских работников и других русских, которые пытались подчинить её своему контролю, ей стало ещё хуже. В состоянии депрессии, вызванной изоляцией, она снова стала беспощадно избивать своих детей. В конечном счёте она перестала пытаться выполнять свои материнские обязанности. Опеку над детьми взяли на себя другие люди, а её поместили в психиатрическую лечебницу. В конце 40‑х годов (когда Сталин стал всё больше разочаровываться в Мао) её отправили обратно в Шанхай, где и теперь — уже в преклонном возрасте — она всё ещё находится в психиатрической больнице. Время от времени ей проводят курс шокотерапии.

— Чем можно объяснить её состояние? — спросила я.

— Депрессивной реакцией на тяжёлые обстоятельства жизни,— спокойно ответила Цзян Цин.

Безусловно, история разрыва Мао с Хэ — верной женой, плодовитой матерью и ветераном Великого похода, не ограничивалась сутью заявлений, предназначавшихся Цзян Цин для печати. Уж не усмотрела ли она в трагической судьбе Хэ указания на тот удел, который может ожидать и её?

Судьбы Хэ Цзычжэнь, Цзян Цин и других женщин, которых привлекал к себе Мао Цзэдун, были неотвратимо связаны с самым тщательно оберегавшимся элементом революции — характером Мао и его личной властью. Тогдашние наблюдатели оставили лишь самые поверхностные представления об этом. Ним Уэлз, как и многие другие иностранные журналисты, жаждавшие подробностей о романах политических деятелей, была заворожена «яньаньской мистикой». Мао в её представлении — «король Артур Китая… председатель яньаньского Круглого стола, его люди — рыцари, а его женщины — настоящие дамы, обладавшие достоинством, гордостью и сознанием того, что именно они устанавливают нормы поведения для всего остального Китая». Хотя Ним Уэлз никогда не встречалась с последней женой Мао, Цзян Цин полностью соответствует её интуитивному представлению американки о том, что ценит в женщинах Мао. Она писала: «Мао был из тех мужчин, которые особенно любят женщин, но не ординарных женщин. Ему нравились женственные женщины, которые могли создать ему семейный очаг, и он ценил красоту, ум и остроумие, равно как и верность ему самому и его идеям. Он не боялся независимо мыслящих людей и не стал бы возражать против губной помады и завитых волос»[17].

В пересмотренном (в 1968 году) издании книги «Красная звезда над Китаем» Эдгар Сноу упомянул о Лили У (У Гуанвэй), актрисе, которая обворожила Мао и в большой мере подготовила почву для Цзян Цин. В конце 30‑х годов Лили У работала переводчицей Агнес Смэдли, журналистки и в прошлом приятельницы китайских коммунистических лидеров. Женщина ослепительной грации и таланта, Лили У была человеком независимого мышления. Когда почти все другие женщины щеголяли короткой стрижкой и ненакрашенными лицами, Лили У сохранила длинные волосы с завитыми локонами и привычку красить губы, которую она приобрела в Шанхае. В мае 1937 года Мао зашёл в пещеру к Агнес Смэдли, где она сама, Лили и г‑жа Сноу (Ним Уэлз) вместе ужинали. Лили, как и многие другие молодые политические энтузиасты в Яньани, боготворила Мао. Все они выпили довольно много вина, и она устроила так, что они с Мао сидели, держась за руки[18].

Хэ Цзычжэнь, узнав об этом флирте (имел ли он более серьёзные последствия, чем это заметила г‑жа Сноу, не знает никто), официально обвинила Лили У в том, что та была причиной охлаждения к ней мужа. Мао отрицал это. Тем не менее, по словам Сноу, особый суд, учреждённый Центральным Комитетом, разрешил развод и выслал обеих женщин — У и Хэ (последнюю, как мы знаем, в Россию)[19].

Не была ли изгнанная Лили У предвестницей Цзян Цин? Хотя Цзян Цин и не указала точно дату начала своей связи с Мао, Ян Цзыле, жена Чжан Готао, соперника Мао, рассказала эту историю с позиции Хэ, что, в общем, дополняет сообщение Цзян Цин. Ранней весной 1938 года Ян Цзыле прибыла из Шанхая в штаб 8‑й армии КПК, находившийся в Сиани. Здесь её поместили в комнату, скудная обстановка которой состояла из двух деревянных кроватей. На второй кровати лежала маленькая, бледная, болезненная на вид женщина, которая представилась ей как жена Мао Цзэдуна Хэ Цзычжэнь. Ян Цзыле спросила её, почему она не в Яньани со своим мужем и товарищами. Хэ сказала, что она хочет ехать в Москву лечиться и что у неё нет никакого желания ехать в Яньань.

— Цзэдун плохо со мной обращается,— пояснила она.— У нас всё время ссоры и скандалы. Он хватается за скамью, а я хватаюсь за стул! Я знаю, что между нами всё кончено.

Товарищи, состоящие в браке, не должны так вести себя, ответила Ян Цзыле и предложила навестить Мао в Яньани и убедить его написать письмо Хэ. По её словам, Хэ была в отчаянии.

Позднее другой товарищ, Лю Чуньсянь, сказала Ян Цзыле по секрету: «Лань Пин очень хорошенькая и умеет играть. Когда она приехала в Яньань, старик Мао был от неё без ума. Он так громко аплодировал её игре, что Хэ Цзычжэнь стала ревновать. Из-за этого они часто скандалили — с ужасными последствиями».

Через несколько дней после приезда Ян Цзыле в Яньань она сообщила Мао, что видела Хэ в Сиани и предложила привезти её обратно, но та отказалась.

— Это всё ваша вина,— сказала она гневно Мао.— Вы должны сразу же написать ей.

Мао только засмеялся и ничего не ответил. Несколько дней спустя, когда она снова увидела Мао, он сказал:

— Я написал Хэ письмо, но она не хочет вернуться.

Ян не была уверена в том, что он действительно написал это письмо. С уверенностью можно было сказать лишь, что здоровье Хэ ухудшается и что ей надо ехать в Москву. Товарищи часто говорили, что Хэ очень упрямая, что у неё характер хунаньского осла[20].

Ясно, что Лань Пин была у Мао на примете с момента её приезда в Яньань.

#### Ⅴ

В целом Цзян Цин мало говорила о собственной семье и о своём происхождении, но очень много — о членах семьи Мао, которых она близко узнала за все эти годы. Отчасти это, возможно, объясняется китайской традицией, согласно которой девушка, выходя замуж, навсегда оставляет свою семью и входит в семью мужа. Вследствие этого её собственная семья отходит на задний план и центром жизни для неё становится семья мужа. Характер семейной жизни Мао, как и большинства странствующих революционеров, был антитрадиционным в том смысле, что ядром семьи были муж и жена, а родители мужа, которые в обычных условиях были бы старшими членами семьи как по возрасту, так и по авторитету, были давно уже покинуты и отвергнуты им. Даже уже на седьмом десятке своей жизни Мао продолжал открыто порочить своего отца. Но, будучи сам отцом, Мао взял на себя задачу собрать по возможности детей своих жён под крылом своей непостоянной семьи. На эту тему, личную и тягостную для неё, Цзян Цин распространялась довольно многословно.

Трагедия семьи Мао типична для поколения революционеров-основателей. К тому времени, когда оставшиеся в живых участники Великого похода достигли Северо-Запада, в их памяти остался неизгладимый след от тысяч личных потерь, причинённых им гражданской войной. С годами число погибших возросло до нескольких миллионов, что влекло за собой и наследие этих лет — растущую жажду мести. Но, невзирая на все страдания отдельных людей, коммунистические лидеры оставались стратегами, не давая воли чувствам. Кровавая месть, осуществляемая в одиночку, никогда не могла бы привести к коренным изменениям исторических условий. Поэтому они неустанно добивались переключения стремления к личной мести на борьбу за претворение в жизнь идеологических принципов.

Как ни парадоксально, революционный театр сильнее, чем политическая идеология, влияет на настроение народа. Цзян Цин начала говорить о семье Мао Цзэдуна, когда мы присутствовали на представлении «Красного фонаря» — революционной оперы, поставленной на Северо-Западе в конце 40‑х годов. С историями оставшихся в живых участников Великого похода были связаны жгучие воспоминания о детях, жёнах и других родственниках, потерявшихся, лишившихся рассудка или погибших вследствие бурных исторических перемен, вызванных в ⅩⅩ веке Мао, его товарищами и его врагами. Во время одной из сцен оперы, в которой бабушка рассказывает о личных трагедиях, перенесённых семьей Ли (случайное ли это совпадение с фамилией самой Цзян Цин?), Цзян Цин плакала, говоря о шести членах семьи Председателя, которые «сложили голову за революцию» [*]. Это были — по порядку и стилю её изложения — жена Председателя Ян Кайхуэй; его средний брат Мао Цзэтань, который сложил голову в Советских районах; его младший брат Мао Цзэминь, который сложил голову в Синцзяне; его сын Мао Аньин, сложивший голову в Корее; его племянник Мао Чуньсюн, сложивший голову во время отхода войск из Центральной равнины, и ещё один сын, которого били так сильно, что у него была полностью подорвана нервная система. Она гневно добавила, что гоминьдан и поныне распространяет злобные слухи о том, что его нервное расстройство — это «дело наших рук».

В одной из наших последующих бесед Цзян Цин вернулась к Ян Кайхуэй, номинально второй жене Председателя, но фактически первой, с которой у него были настоящие супружеские отношения. Трое их сыновей — Мао Аньин, Мао Аньцин и Мао Аньлун — родились в начале их брачной жизни[21]. А затем Председатель оставил её, отправившись в горы, чтобы создать там базы [*]. Понимая всю серьёзность лежавших на нём задач, Ян Кайхуэй всячески поддерживала его в такой степени, что гоминьдановские власти арестовали её и держали заложницей из-за революционной деятельности Председателя. Поскольку она отказалась отречься от мужа и от компартии, хунаньский военный диктатор Хэ Цзянь приказал казнить её в Чанша в 1930 году вместе с двоюродной сестрой Мао Цзэдуна, Мао Цзэцянь, отрубив им головы.

Что касается бывшей жены Председателя Хэ Цзычжэнь, то Цзян Цин никогда не знала точно, сколько детей она родила: Председатель неохотно говорил на эту тему. (По некоторым источникам, до Великого похода Хэ родила одного или двоих детей, которых отдали крестьянам — не то временно, не то навсегда[22].) Одного сына, к которому Мао относился особенно нежно, назвали Маомао, но этого ребенка они потеряли во время войны в Северной Шэньси в конце 40‑х годов (по-видимому, при эвакуации из Яньани).

Вскоре после замужества Цзян Цин взяла на себя заботу ещё об одном сыне Мао (очевидно, ребёнке Хэ Цзычжэнь). Этот мальчик, кажется, был отправлен в Москву и впоследствии вернулся в Шанхай (вероятно, в 1944 году, здесь у неё не было уверенности в последовательности событий), где его передали на попечение одного священнослужителя. У этого человека были две жены — очень злые женщины. Они так беспощадно избивали мальчика, что он навсегда утерял чувство равновесия. Как живо, воскликнула Цзян Цин, ей вспоминается его маленькое тельце, раскачивающееся из стороны в сторону! Даже годы спустя он всё ещё вот так качался, зачастую спотыкаясь или внезапно падая на землю.

Цзян Цин полюбила этого ребёнка и воспитывала его как собственного сына до начала 50‑х годов, когда ей пришлось пройти курс радиотерапии по поводу рака. Из-за интенсивного лечения ей, конечно, стало трудно заботиться о нём. «Другие» (которых она не назвала) решили, что она уже не в состоянии выполнять по отношению к нему материнские обязанности. Вопреки её мольбам «они» оторвали его от неё и отказывались сказать, куда его поместят. (Если опеку над ним осуществляла Цзян Цин, то возможно ли, чтобы вопрос о лишении её этого права, тем более после Освобождения, не подпадал под юрисдикцию отца и национального лидера Мао?) По её словам, это было для неё огромной потерей, так как ребёнок был очень умён, в возрасте трёх лет он уже мог спеть «Интернационал» с начала и до конца. Ни она, ни Мао так и не узнали, где его спрятали похитители.

Председатель никогда не рассказывал ей много о Хэ Цзычжэнь, продолжала Цзян Цин. Бо́льшую часть того, что ей известно, она узнала от Мао Аньина. Сразу же после развода родителей Мао Аньин, которому не было тогда ещё 20 лет, отправился с Хэ Цзычжэнь и её младшим ребёнком (дочерью) в Советский Союз. После его возвращения (примерно в 1944 году) Цзян Цин и Аньин стали близкими друзьями, так как она была старше его всего на несколько лет[23]. Эту небольшую разницу в возрасте она сопоставила со значительно большей разницей между ней и дочерью Хэ Цзычжэнь, к которой она испытывала подлинно материнское чувство.

От Аньина она узнала больше об этом поколении семьи Мао. Дочь Хэ вскоре после рождения была временно отдана на попечение крестьянской семьи. В Советском Союзе, когда Хэ Цзычжэнь поместили в дом для умалишённых, девочку отправили в государственный детский сад, где она получила типично русское воспитание. Позднее, когда мать была направлена в психиатрическую лечебницу в Шанхае, девочку, как падчерицу, отдали на воспитание Цзян Цин. Она назвала её Ли Минь и воспитывала вместе с близкой той по возрасту собственной дочерью Ли На.

В разговоре с Цзян Цин я упомянула об утверждениях некоторых иностранных источников, будто бы у неё есть свои две дочери, а возможно, также и сын. Она твёрдо ответила, что родила только одного ребенка, отец которого — Председатель Мао. В ходе наших бесед она сравнивала свою дочь Ли На со мной. Мы примерно одного возраста, сказала она, обе историки по образованию и чрезмерно интеллектуальны. Ли На в своё время отправили в деревню, что явно пошло ей на пользу, добавила Цзян Цин, сверкнув глазами.

Тот факт, что Цзян Цин воспитывала Ли Минь и Ли На вместе, получил отражение в именах, которые она им дала. Она передала им обеим свою первоначальную фамилию Ли [*] и присвоила им имена, классические значения которых подобраны по контрасту. Их имена взяты из старой поговорки «Джентльмен должен быть осторожным в речах, но быстрым в делах»: «на» означает «осторожная в речах», а «минь» — «быстрая в делах». На деле этот контраст между «На» и «Минь» не проявился. Её собственная дочь получала в школе одни «пятерки», но затем «поглупела», потому что слишком усердно занималась. Не была Ли На по характеру и «осторожной в речах», хотя политическое перевоспитание несколько приучило её к этому. Что до Ли Минь, то она не стала с возрастом «быстрой в делах», но на этот счёт Цзян Цин не стала распространяться.

После смерти самого младшего брата Председателя, Мао Цзэминя (он был казнён гоминьдановцами в Синьцзяне в 1943 году)[24], его сын Мао Юаньсинь попросил, чтобы его приняли в семью Мао Цзэдуна. Они, конечно, радушно приняли его и со временем все сблизились. Хотя можно было предполагать, что он будет называть её «тётя», он предпочёл называть её «мать». Он был одарённым ребенком и вырос типичным интеллигентом, вследствие чего его пришлось наряду с другими подвергнуть «закалке» в период культурной революции[25].

Такой же примерно была и её собственная дочь Ли На. С детства она с головой зарывалась в историю и стала ограниченной интеллигенткой. В 60‑х годах, когда развернулась кампания по социалистическому воспитанию, Цзян Цин отправила её в сельскую местность, где живёт большинство людей, ибо только там она могла углубить своё понимание реальных фактов человеческой жизни. Таким образом Ли На примкнула к сотням тысяч городских студентов и интеллигентов, перебравшихся в деревню. Она оставалась там несколько лет и принимала участие в движении за социалистическое воспитание на его последовательных этапах. Вернувшись в Пекин, она вышла замуж и родила ребенка. «Это сделало меня бабушкой»,— с гордостью воскликнула Цзян Цин. Её падчерица Ли Минь, добавила она, изучала естественные науки, вышла замуж и имеет двоих детей.

#### Ⅵ

Эти личные драмы остались почти незамеченными на общем фоне войны сопротивления и гражданской войны. Непрерывно менявшаяся стратегическая ситуация требовала от Мао максимального внимания. Начиная с 1939 года гоминьдановские войска под командованием Ху Цзуннаня, прославившегося защитой Шанхая от японцев, создали кольцо блокады вокруг Пограничного района коммунистов. Эти меры на протяжении пяти лет препятствовали торговым и другим связям данного района с остальной частью Китая и со всем миром. Следствием этого стала безудержная инфляция в Пограничном районе: цены на зерно стремительно повышались, а хлопок и ткани, служившие основными статьями импорта, внезапно полностью исчезли. Экспорт соли, до того являвшийся источником свыше 90 % валютных поступлений этого района, уже невозможно было осуществлять[26], как и импорт оружия для Красной армии, насчитывавшей уже около полумиллиона солдат. Увеличение налогов крестьян — крайнее средство, к которому веками прибегали помещики и милитаристы,— неизбежно вызвало бы у крестьян разочарование. Чтобы избежать повторения этого негативного урока истории, коммунистические лидеры стали проводить в Пограничном районе радикальную политику. Мао, обладавший гениальной способностью превращать недостатки в достоинства, сделал принципы «опоры на собственные силы» и «самообеспеченности» позитивными лозунгами. Солдатам предписывалось заниматься сельским хозяйством. На древней стене, опоясывавшей Яньань, Мао начертал углём:

> Опора на собственные силы, необходимая одежда и достаточное количество пищи!

> Развивайте экономику и обеспечивайте военную оборону!

> Путём самообеспеченности создадим на Северо-Западе процветающий Пограничный район!

> С мотыгой на одном плече и винтовкой на другом добьёмся самообеспеченности в производстве и защитим Центральный Комитет партии![27]

Даже и теперь, через 35 с лишним лет после прибытия туда партии, Яньань, призналась Цзян Цин, всё ещё остаётся отсталым районом. Но это «наша» вина — она подразумевала вождей,— это «недостатки в нашей работе»; их (вождей) внимание в последние годы отвлекали международные обязательства. Окружение, в котором находится Северо-Запад, всегда создавало почти непреодолимые препятствия: крутые холмы, глубокие долины и поля террасами почти исключают возможность увеличения объёма производства. Давно уже необходимы проекты освоения новых земель и улучшения обрабатываемых. Частично ответственность за эту отсталость несут «некоторые элементы» среди руководителей, действия которых не отвечают интересам общества.

Но когда Мао Цзэдун жил на Северо-Западе (как нам известно из других источников), по его инициативе стали проводиться кое-какие из самых широких проектов освоения земель. Зимой 1939 года он приказал молодому командиру Вань Чжэню с войсками 359‑й бригады численностью 10 тысяч человек приступить к осуществлению опытного проекта освоения неплодородной земли в горах и долинах Наньнивани — пустоши, находящейся в 30 с лишним милях к юго-востоку от Яньани. Получив указания самим добывать себе продовольствие и изготовлять одежду из любых доступных материалов, они собрали из заброшенных храмов колокола, урны и статуи богов, переплавили их и выковали из них лемехи[28]. Шерсть они получали от выращивания ими самими овец; деревни и школы создавали, устраивая новые жилища в пещерах. На основе принципа взаимопомощи учреждались производственные и потребительские кооперативы, вначале в сельском хозяйстве, а затем также в кустарной и мелкой промышленности. Хотя пример в труде показывали солдаты, в конечном счёте в производственную кампанию были втянуты и все местные жители района — мужчины, женщины и дети. Кроме того, даже в этой дикой местности сыграла свою роль и культура: превратившиеся в актёров солдаты не только развлекали местных жителей, но и побуждали их ставить пропагандистские пьесы о коренной перестройке своей жизни[29].

Но каким бы революционным ни казался осуществлявшийся под руководством военных проект массового освоения земли, Мао Цзэдун, как человек, знакомый с историей, сознавал, что это всего лишь новый вариант военных колоний, которые более двух тысячелетий время от времени навязывались пограничным районам Китая[30]. Руководители партии, в том числе и Мао Цзэдун, периодически наезжали из Яньани в Наньнивань, отражая иногда свои непосредственные впечатления в стихах. В одну из таких поездок грозный военачальник Чжу Дэ написал «Поездку в Наньнивань»:

Год назад я впервые приехал сюда.
Вся земля заросла здесь буйной травой,
Ночью здесь не было лагерей,
И трудно было найти даже битую посуду.
Сегодня мы открываем новый рынок,
Пещерные жилища заполнили долину,
Мы подчинили себе реки и собираем великолепные урожаи,
Вода заливает новые рисовые поля.
Военный лагерь приступает к строительству,
Солдаты наедаются зерном,
На полях жиреют овцы и коровы,
Астры становятся писаными красавицами[31].

Не все впечатления о Наньнивани были идиллическими. Цзян Цин отправилась туда не как один из лидеров, приехавший для инспектирования, а как новая жена лидера, приехавшая для работы. Она прибыла в январе 1939 года, примерно в то время, когда этот проект начал осуществляться[32], и оставалась там полгода. Об этой служебной поездке, сказала она мне, знало большинство руководящих товарищей, но ничего не знали массы. (Уж не проверяли ли её Мао и некоторые из его товарищей, надеясь доказать скептикам и противникам выносливость городской девушки?) После того как японцы в 1939 году атаковали войска Красной армии на её северо-западной базе, сказала она, гоминьдановские войска численностью около 100 тысяч солдат под командованием Ху Цзуннаня провели три антикоммунистических наступления. Гоминьдановцы не только попытались уничтожить коммунистов с помощью военной силы, применив свою старую стратегию окружения,— они организовали также экономическую блокаду с целью воспрепятствовать доставке 8‑й армии припасов из окружающих районов[33]. Именно когда коммунисты старались добиться прочного экономического равновесия в районе Шэньганьнинской базы, гоминьдан прилагал все усилия, чтобы заставить их умереть голодной смертью. (При этих словах она гневно повысила голос.)

Провожая её группу из Яньани, Председатель, по словам Цзян Цин, сказал, что, если они не смогут добывать себе сами продукты и одежду, они погибнут в этой пустыне. Они отбыли под впечатлением этой угрозы, и, когда разбивали лагерь, руки Цзян Цин покрылись волдырями, потому что в прошлом она никогда не занималась физическим трудом.

Она добавила, что к немногочисленным женщинам, участвовавшим в этой и других кампаниях по освоению земель и организации производства, относились благожелательно[34]. Так, в период менструации им давали на два дня освобождение от обычной работы, хотя им всё же полагалось заниматься стиркой и другой лёгкой домашней работой. Цзян Цин, как она сказала, всегда отказывалась от таких льгот, обычно предоставлявшихся женщинам. Некоторые женщины предпочитали более лёгкую, традиционно женскую работу, так как не хотели, чтобы их наравне с мужчинами заставляли заниматься тяжёлым физическим трудом. В те дни они считали для себя мужскую работу «второсортной».

Поскольку она в те годы страдала туберкулезом (эндемическим на Северо-Западе и в других районах Китая), она не занималась прядением, которое могло бы быть ей не под силу. Большую часть времени она проводила за вязанием (работа, которую обычно выполняли мужчины — местные жители Северо-Запада и солдаты 359‑й бригады). Хотя работать она начала, не имея никакого опыта, ей удалось связать за время пребывания там десять свитеров; все они были переданы коллективу. Свитера были необходимы, поскольку в горах всегда стояла холодная погода (сама она все шесть месяцев работы там носила толстый ватник). Как только она и её коллеги спустились с гор в Яньань, для них снова началось лето. По её словам, ей очень ясно вспоминается радость, которую она испытала, когда снова могла ходить в одном платье. Возвращаясь мысленно к опыту своей работы в Наньнивани, она призналась, что другие работали гораздо лучше, чем она, и спокойно констатировала, что у неё не было там никаких особых достижений[35].

По возвращении в Янцзяпин, в пещеру, отрытую в отлогих горах близ Яньани и служившую резиденцией штаб-квартиры 8‑й армии и жилым помещением для неё с Мао, она вновь занялась культурной работой, которая была ей больше по душе, хотя в те годы и выглядела менее полезной для руководства, чем впоследствии, когда она сама сделала её такой.

### 7. Яньаньская народная культура

> Историю делает народ, и всё же в старой опере (да и во всей старой литературе и искусстве, которые оторваны от народа) народ изображается как мусор, на сцене же господствуют лорды и леди с их избалованными сынками и дочками. Вы же теперь обратили вспять это искажение истории, восстановили историческую истину и дали старой опере новую жизнь.

> Мао Цзэдун после просмотра спектакля «Вынужденный примкнуть к ляншаньским мятежникам» (Яньань, 1944)

Какое впечатление производила Цзян Цин на других в её яньаньские дни? Почти ни один китаец не осмелится опубликовать в печати мнение о жене своего вождя, не получив санкции на то, чтобы изобразить её официальный облик, а насколько нам известно, такого поручения Мао Цзэдун никому не давал. Только после того как Цзян Цин достигла власти в ходе культурной революции, некоторые хунвэйбиновские группировки опубликовали краткие льстивые сообщения о её политической истории. Откровенные впечатления о Цзян Цин содержатся в основном в сообщениях приезжих иностранцев, а приезжать в Китай они стали в годы пребывания Мао в Яньани. Большинство визитёров были журналистами или дипломатами, и все они, естественно, стремились побеседовать с человеком, державшим в своих руках власть. В некоторых из этих сообщений мельком упоминается о жене Мао, жившей в комфортабельных условиях на политической периферии — так, по крайней мере, казалось. Никто не предвидел, что эта хорошенькая женщина, которой не было ещё и тридцати, станет грозной политической фигурой, какой она сделалась в среднем возрасте.

Каждый из иностранных наблюдателей видел в ней отражение своей собственной культуры. Сообщения Эдгара Сноу с Северо-Запада свидетельствуют о том, что Мао никогда не навязывал посетителям общество своей жены. Поэтому Сноу лишь вскользь упоминает о Хэ Цзычжэнь и о Цзян Цин. (В воспоминаниях же Цзян Цин указывается, что он сам упустил возможность получить биографические данные.) Однако впоследствии он привёл общие сведения о жизни Цзян Цин в биографических примечаниях к вышедшему в 1968 году пересмотренному изданию его книги «Красная звезда над Китаем», где высказываются (без ссылки на источники) некоторые утверждения, которые опровергают приведённое здесь её заявление. У него была с ней краткая встреча в Яньани — как он считал, через несколько месяцев после её брака с Мао. На его, американца, взгляд, это была стройная, привлекательная молодая женщина, которая «хорошо играла в бридж и превосходно готовила»[1].

Более выразительный портрет Цзян Цин даёт советский кинематографист Роман Кармен, трижды лауреат Сталинской премии. В 1938 году Сталин отправил его в Китай для съёмок документального фильма о революции и о войне сопротивления. В середине мая 1939 года, после нескольких месяцев скитаний по территории, контролировавшейся гоминьданом, Кармен прибыл в Яньань. Здесь он провёл месяц, снимая фильм о революции в действии, особенно в кругах, близких к Академии имени Лу Синя[2]. Впервые он встретился с Цзян Цин 25 мая, когда ехал на беседу с Мао. Она явно захватила его воображение художника. В ходе нашего интервью она назвала Кармена «фотографом Сталина» и тепло отзывалась о нём. Он снимал её во многих позах, но особенно ему нравилось снимать её верхом на лошади. Один такой снимок, напоминающий нам, какое редкое явление представляет собой для китайских женщин верховая езда (хотя Цзян Цин не упомянула об этом) и как на Северо-Западе, где мало лошадей, наличие лошади считалось привилегией элиты, Цзян Цин подарила мне. (Давая мне этот снимок, она сказала, что Кармен прислал ей его с несколькими другими в Яньань в 1939 году. Когда она поручила агентству Синьхуа сделать для меня цветную копию этого снимка, она решила в то же время дать такой снимок «старшей сестре Дэн» — жене Чжоу Эньлая.) На сделанном Карменом снимке Цзян Цин в яркой одежде и с волосами, заплетёнными в косички, выглядит скорее славянкой, чем китаянкой. Он писал:

«Направляясь к Мао, проезжаем по этому городу. Вслед за Академией Лу Синя и антияпонским университетом большая гора отведена открывающемуся на днях женскому политическому университету, для занятий в котором съехалось в Яньань несколько тысяч девушек и женщин со всей страны. Дважды переезжаем вброд реку.

После второй переправы нас нагоняет мчащаяся галопом всадница. Поравнявшись с нами, она резко осаживает коня и широким жестом весело приветствует нас. Это жена Мао Цзэдуна. Она, как и многие тысячи китайских юношей и девушек, несколько лет тому назад приехала в Особый район учиться в политическом университете. Она покинула Шанхай, где была одной из известных китайских актрис. Теперь она, молодая коммунистка, выполняет большую и почётную партийную работу в качестве личного секретаря Мао. Она ведёт его дневник, записывает все его речи, переписывает статьи, выполняет отдельные поручения. Сейчас она возвращается из далекой деревни, куда ездила по поручению Мао. Она уверенно сидит на гарцующем, грызущем удила, маленьком злом коньке. Две косички перевязаны ленточкой на затылке. На ней трофейная шинель японского офицера, шерстяные сандалии на босу ногу.

— Я предупрежу товарища Мао, что к нему едут гости,— говорит она и, круто повернув коня, пускает его стремительным карьером. Правую руку она откидывает назад и, повернув слегка склонённый корпус, несётся вперед, поднимая облако пыли»[3].

Другой советский журналист, Петр Владимиров, прожил в Яньани с 1941 по 1945 год, хотя его спорный дневник был опубликован только примерно через 30 лет, когда китайско-советская вражда стала уже несомненной, а Цзян Цин явно была у власти [*]. В 1942 году Цзян Цин, как её характеризовал Владимиров,— это «тоненькая, подвижная, с умными карими глазами, рядом со своим мужем совсем хрупкая…» Позднее в том же году он писал: «Для Цзян Цин характерна крайняя целеустремлённость… Свой темперамент подчиняет рассудку. Не знает жалости к себе, её заботит только карьера. Пока молода, спешит к цели…» В феврале следующего года он отмечал, что Цзян Цин не только личный секретарь Председателя, но и занимается всей его секретной перепиской. Её близким другом и доверенным лицом был Кан Шэн, которому брак Цзян Цин был на руку, потому что он обеспечил ему доступ к Председателю. Владимиров изображает Мао как человека, незнакомого с западной классикой и презирающего всё некитайское. Он читал только старинные энциклопедические словари, старинные философские трактаты и старые романы. Цзян Цин несравненно начитаннее своего мужа. Во всяком случае, она знакома с классиками мировой литературы. Она ловко и незаметно помогала своему мужу в разрешении самых сложных вопросов, не имевших никакого отношения к их семейной жизни. Она «любознательна, властолюбива, но умело это скрывает. Свои интересы ставит выше всех прочих».

В 1944 году, когда с Цзян Цин познакомился корреспондент «Нью-Йорк таймс» Тилмэн Дёрдин, он, как и другие, заметил, насколько её затмевали старшие женщины, особенно наиболее известные из них: Цай Чан (жена Ли Фучуня), Кан Кэцин (жена Чжу Дэ) и Дэн Инчао (жена Чжоу Эньлая). Они не только стояли выше её по положению, но и были теснее связаны с массами, что она болезненно переживала. В ней, однако, Дёрдин нашёл черты, присущие классическим китайским красавицам, назвав её «ожившей китайской картиной». Одежду она носила такую же, как рядовые люди, хотя покрой и ткань были значительно более высокого качества. У неё была короткая стрижка на советский манер, которая вошла в моду среди руководящих женщин-революционерок на Северо-Западе и была ей к лицу (большинство женщин носили такую стрижку ещё и 30 лет спустя). В те дни она курила в обществе иностранцев и была поклонницей американской танцевальной музыки. Один американец, который танцевал с ней, счел её английский язык «не невозможным».

Дёрдин сообщал, что после брака с Мао Цзян Цин заболела туберкулезом и в 1944 году следы болезни ещё оставались. Плохое состояние здоровья не помешало ей продолжать преподавать театральное искусство в Академии имени Лу Синя, где она также контролировала репертуар пропагандистских пьес на тему о народном сопротивлении японским агрессорам[4].

Другой наблюдательный американский журналист, Харрисон Формэн, встретился с Мао и Цзян Цин тоже в 1944 году. Его впечатления по поводу личной истории Цзян Цин, вынесенные, вероятно, из этой встречи, совпадают с её высказываниями от 1972 года. Он писал:

«Мао Цзэдун встретил меня у калитки маленького палисадника перед группой из полудюжины обыкновенных пещер, где он живёт со всей семьёй и с ближайшими помощниками. С ним была его миловидная, моложавая жена, бывшая Лань Пин, известная шанхайская киноактриса, исключительно умная женщина, член коммунистической партии с 1933 года. В 1937 году она отказалась от своей карьеры в кино и отправилась в Яньань, где стала работать в Академии имени Лу Синя. Здесь их свёл интерес Мао к театру, и весной 1939 года они поженились без особой огласки.

Оба они были просто одеты: она в практичный костюм типа пижамы, с поясом на тонкой талии, а он — в грубый, домотканый костюм с мешковатыми брюками до колен. Меня провели в „гостиную“ — одну из пещер с простым кирпичным полом, выбеленными стенами и массивной, довольно неуклюжей мебелью.

Это было вечером, и комнату освещала единственная свеча, укреплённая на перевёрнутой чашке. Меня угощали некрепким чаем, пирогами и конфетами местного производства и сигаретами, причём на протяжении всей нашей беседы то вбегали, то выбегали ребята. Они стояли по нескольку минут, глазея на меня, а затем, ухватив конфету, снова выбегали. Мао не обращал на них никакого внимания»[5].

Такое же впечатление о Цзян Цин как о привлекательной жене Мао вынесли также Дэвид Д. Баррет и Джон С. Сервис, члены американской группы наблюдателей («миссии Дикси») в Яньани в 1944—1945 годах. Полковник Баррет вспоминал, как Мао представил ему Цзян Цин на военной выставке: «Полковник Баррет, это Цзян Цин». Баррет, ожидая увидеть чахоточную больную, был удивлен, обнаружив, что она вполне здорова на вид. Она была любезна, и «манеры её отличались тактом и изысканностью, традиционно ассоциирующимися с актрисой. Она прекрасно говорила на мандаринском диалекте (гоюй), как и почти все китайские актрисы. Я помню, что она выглядела гораздо более красивой и шикарной, чем большинство жён коммунистических лидеров»[6].

Сервис подтвердил общее впечатление о том, что Дэн Инчао и Кан Кэцин были гораздо более известными женщинами в составе руководства, чем Цзян Цин. Иногда по субботним вечерам Цзян Цин бывала на танцах, но её не приглашали на более важные приёмы — официальные обеды, дававшиеся в честь американской группы наблюдателей или представителей, приезжавших в Яньань позднее. Однажды — дело было в один из августовских вечеров в 1944 году — Сервис ужинал с Мао и Цзян Цин и их переводчиком. Направлял беседу Мао, а Цзян Цин в ней почти не участвовала. «Она была относительно молода (в яньянском обществе, состоявшем преимущественно из людей среднего возраста) и относительно привлекательна (но не красавица)»,— вспоминает Сервис. В течение всего срока его пребывания в Яньани он не слышал распространявшихся впоследствии сплетен о распаде личности Хэ Цзычжэнь или о том, что Цзян Цин разрушила прежний брак Мао. По крайней мере среди китайцев, проживавших в Яньани, брачные отношения рассматривались как личное дело[7].

Роберт Пэйн вспоминает, что в 1945 году, когда он посетил Мао, которому было тогда 52 года, «вошла его жена, в чёрных брюках и свитере, и сказала в виде приветствия: „Нинь хао?“ (у неё было классическое пекинское произношение). Сразу стало ясно, что в её продолговатом лице больше красоты и выразительности, чем в лице значительно более знаменитой мадам Чан Кайши: к тому же она принесла с собой аромат цветов, которые собирала на взгорье»[8].

Ну вот и всё, что можно сказать относительно впечатлений о жене Мао. Как вспоминает о тех годах сама Цзян Цин, постоянные одёргивания со стороны других людей компенсировались её стремлением добиться в каком-то смысле равенства с Мао. Какими Цзян Цин предпочитала помнить себя и Мао в те дни, можно судить по снимкам, которые она мне показывала. Здесь красота и невинность заслоняют собой зарождавшуюся уже реальную действительность: их приход к власти, осуществлявшейся ими над материальной и культурной жизнью миллиарда китайцев на протяжении последующих 30 лет. Вдобавок они создают также редкое впечатление двух людей, которые полностью под стать друг другу.

В глазах иностранцев, посещавших Яньань в середине 40‑х годов, Мао был главным передвижным экспонатом выставки профессиональных революционеров, человеком, которого Эдгар Сноу представил миру в 1938 году, опубликовав свою книгу «Красная звезда над Китаем». Нарисованная им и другими журналистами картина естественности, идеализма и энтузиазма этого отряда самобытных революционеров смягчила холод, которым веяло от абстрактного марксизма, и отчасти рассеяла опасения, порождённые суровой советской практикой.

#### Ⅰ

В 1947 году гоминьдан разгромил войска Красной армии, прогнав их с территорий их баз, и разбомбил Яньань, превратив его в груду развалин. Затем в начале 50‑х годов, когда коммунистический режим уже твёрдо укрепился, город восстановили как монумент в честь партии, а в его музеях выставили реликвии, оставшиеся после долгого пути к власти. Восстановление Яньани призвано было стать прежде всего данью культу личности одного человека — Мао Цзэдуна.

В начале августа 1972 года, перед встречей с Цзян Цин, я провела в Яньани четыре дня с целью установить, какие воспоминания о прошлом вызывает город. Меня, как и миллионы китайцев и кучку иностранцев, попавших туда до меня, окружили опытные хунвэйбины, которые служили гидами при ознакомлении с экспонатами, выставленными в сурового вида строениях, возведённых на этой и поныне бесплодной земле. Как человека, которому так много лет доводилось читать о людях, игравших главенствующую роль в период существования Пограничного района, меня потрясла диспропорция между огромными изображениями Мао Цзэдуна и казавшимися крошечными рядом с ними портретами Чжу Дэ, Чжоу Эньлая, Ло Жуйцина и других блестящих стратегов. Менее удивительным было изъятие портретов Лю Шаоци и Линь Бяо, в своё время считавшихся преемниками Мао, но впоследствии дискредитированных. Позади Председателя Мао, восседающего на своём знаменитом белом коне, можно видеть расплывчатое изображение Цзян Цин, которую большинство зрителей, несомненно, принимает за юношу-солдата.

Из музея с его выбеленными стенами меня под палящим солнцем повезли по огненно-красной песчаной дороге к пещерам, где жил Мао. В этих простых жилищах, безусловно более пригодных для того, чтобы стать монументами, чем для работы, как они использовались в прошлом, Мао Цзэдун значительно вырос в чисто интеллектуальном плане. Во второе десятилетие его руководства Красной армией и коммунистической партией его в большой мере освободили от активного участия в военных делах. В те годы он занялся теоретическим анализом недавнего прошлого. Теперь молодые гиды, подчёркивая колоссальную значимость личности своего вождя, исходили уже из числа написанных им произведений. Из их бойких фраз мне стало известно, что из 150 работ, содержащихся в «Избранных произведениях» Председателя, 112 были написаны за 13 лет его жизни на Северо-Западе, причём 92 из них — когда он жил в пещерах Яньани.

В пещерах в Ваньцзяпине выявилась и более скромная черта его характера, которой народ также должен был подражать. У подножия горы мне показали огородик, в котором он любил покопаться после нескольких часов или дней непрерывной работы за письменным столом. Выращивая свои собственные овощи и табак, он сохранял связь с землей. Его участок обрабатывается и поныне. Мы ели вызревшие там на солнце помидоры, превосходные на вкус.

В каждом ряду пещер была соблюдена одна и та же архитектурная формула: две комнаты — одна для того, чтобы спать и мыться, а другая — чтобы работать и есть; в одной пещере была и третья комната — для приёма гостей и заседаний ЦК. В той комнате, где Председатель писал, наше внимание обратили на ничем не накрытый деревянный стол и на кисточку с чернилами возле пустого места, где когда-то лежали его рукописи. Сбоку стояла старая жестяная кружка (не оригинал). Когда у Председателя выпадало время, он ночами быстро и непрерывно писал, забывая есть и пить[9]. Эту официальную характеристику Председателя (который в стране другой культуры слыл бы королём-философом) повторяли гиды по всей Яньани.

В беседе с моими гидами я подтвердила, что многое узнала от них об интеллектуальных достижениях Председателя. Но, спросила я, разве у него не было жены? Не его ли жена товарищ Цзян Цин? Чем она занималась в те долгие периоды, когда Председатель был погружён в размышления о революции? Их дети не могли, конечно, бегать по этому маленькому палисаднику. Где же они находились?

Ответом на эти простые вопросы, которые вряд ли стал бы задавать китайский паломник, были подмаргивания, улыбки и слова «не знаем» (несомненно, отражающие подлинное неведение молодёжи). Тем не менее идея была ясна. В официальной истории — единственной для тех, кто задает вопросы в Китае,— о Председателе Мао не полагалось вспоминать как о муже и вообще семьянине. И роль Цзян Цин, как супружеская, так и политическая, тоже никогда не могла быть предметом публичного обсуждения.

Впоследствии в нашей беседе воспоминания Цзян Цин о годах, проведённых в Яньани, были отрывочными и эмоционально искажёнными. Мао, если смотреть её глазами, представлялся вспыльчивым, озабоченным, ироничным человеком, идеалистом и фантазёром. По существу, он был склонен подолгу молчать, предаваясь размышлениям и работая над теоретическими произведениями, а иногда уходить из дому, чтобы поблуждать среди народа. На каждом шагу его подстерегала угроза со стороны его главного соперника и их общего врага — Ван Мина, ибо в конце 30‑х годов Ван Мин и Мао всё ещё боролись (каждый исходя из своей собственной формулы) за то, чтобы угодить революционному патриарху — Сталину. Они как братья соревновались, стараясь убедить его — каждый по-своему — в правильности своей линии и в своих блестящих качествах революционных лидеров.

Для Цзян Цин Ван Мин представлял угрозу в другом смысле. Когда она находилась в Шанхае, он не жил там, но тем не менее его присутствие как могущественного и всеведущего человека чувствовалось благодаря тому, что он «дистанционно» управлял подпольными партийными организациями из своего кабинета в Москве. У Цзян Цин, стремившейся получить признание в качестве коммунистки, фактически не было иного выбора, кроме как солидаризироваться с его политикой, которая впоследствии была разоблачена как правооппортунистическая. К тому же её расстраивали люди, контролировавшие повседневную деятельность шанхайской партийной сети, в частности Чжоу Ян и Чжан Гэн. В Яньани, а впоследствии и в Пекине они как руководители по-прежнему препятствовали её доступу к массам.

Лично она узнала Ван Мина только после того, как приехала в Яньань и сама сделала удачный политический ход, выйдя замуж за Мао. Уже тогда было видно, что эти два человека намечают два разных пути к революции: Ван Мин выбрал русский путь ориентации на город — путь, зависящий от временной поддержки со стороны соперничающей партии и буржуазии, а Мао — национальный путь, ставивший задачей вначале мобилизацию крестьян на свержение помещиков, а затем уже захват городов. Наблюдал ли за ними Сталин? Мог ли он видеть, что происходит? Не предложил ли Мао официальному фотографу Сталина Кармену снять единственный в своем роде кинорепортаж о перманентной крестьянской революции, чтобы добиться благосклонности Сталина? И не была ли его стройная жена, скакавшая в облаке красной пыли, впечатляющим кинокадром?

Для иллюстрации идеологических разногласий между Ван Мином и Председателем Цзян Цин сделала ряд безапелляционных заявлений, которые не стоит приводить здесь целиком, ибо истина, несомненно, лежит где-то посередине. По её мнению, самыми спорными проблемами были вопросы о земельной реформе и о политике единого фронта. Будущий Председатель начал разрабатывать планы земельной реформы, ещё находясь в Центральных советских районах. 23 января 1934 года он написал статью, где указывалось на необходимость осуществления массами проектов мелиорации земли с целью повышения производительности сельского хозяйства. Летом и осенью того года он работал над проблемой реорганизации рабочей силы и предложил решить её путём создания бригад взаимопомощи.

Цзян Цин утверждала (хотя документальных доказательств этого нет), что до возвращения Ван Мина из Москвы он заявил в Коминтерне официальный протест против земельной политики, рекомендуемой Мао Цзэдуном. Затем война сопротивления, вызвавшая самые острые разногласия между ними, побудила Ван Мина ратовать за создание единого фронта с гоминьданом в ущерб классовой борьбе. (Она не упомянула о том, что Ван Мин был также инициатором восстаний городского пролетариата, например в Ухани.) В октябре 1935 года Красная армия закончила Великий поход. Каким бы победоносным этот момент ни был для войск, ведомых Председателем Мао, разногласия среди руководителей ещё не были изжиты. На совещании руководства, состоявшемся 25 декабря в Вайяобао, о позиции Ван Мина было сообщено из Москвы, где в середине лета собрался Ⅶ конгресс Коминтерна. Опираясь на поддержку Москвы, Ван Мин возражал Председателю Мао по каждому важному вопросу. Когда Цзян Цин рассказывала об их споре, её лицо потемнело.

Но в её собственном представлении эта полемика носила менее острый характер, чем личный антагонизм и досадное присутствие Ван Мина в обществе руководящих товарищей. Ван Мин утратил их доверие ещё раньше, утверждала она. Но пока это было возможно, Председатель действовал великодушно и в опасные моменты приходил ему на помощь. Так, в 1945 году, на Ⅶ съезде партии, происходившем неподалеку от их дома в Ванцзяпине, ни один из делегатов не стал голосовать за избрание Ван Мина в состав ЦК. Его избрали только после того, как делегатов уговорил Председатель[10]. К моменту созыва Ⅸ съезда партии в 1969 году (когда Цзян Цин впервые вошла в состав Политбюро и, таким образом, стала участвовать в формулировании политики) уже имелись неопровержимые доказательства того, что он не более чем «ренегат» и «предатель» (человек, изменивший соответственно партии и стране). Тут уже не было шансов не только на переизбрание его в ЦК — его исключили из партии. Тогда он нашёл себе прибежище в Советском Союзе, где провёл так много лет в молодости. Теперь Ван Мин старик [*], сказала она, но всё ещё упорно цепляется за свои прежние принципы. С тех пор как он вернулся в Москву, он каждые два-три дня пишет письма редакторам — только для того, чтобы порочить нынешний китайский режим. Но они не обращают на него внимания.

По существу, размышляла она вслух, Ван Мин не китаец. Например, Анна Луиза Стронг, хотя она и американка, больше китаянка, чем Ван Мин китаец[11].

#### Ⅱ

Вернувшись к вопросу о земельной реформе, свидетелем которой она в какой-то мере была на Северо-Западе, Цзян Цин сообщила, что 1 октября 1943 года Председатель вчерне написал статью под названием «Развернуть на территории опорных баз движение за снижение арендной платы, за развитие производства, за поддержку органов власти и заботу о населении». В этой статье он подробно изложил идеи, впервые выдвинутые им в январе 1934 года, особенно идею создания бригад взаимопомощи в Северной Шаньси (называвшихся бригадами трудовой взаимопомощи), которые должны были впоследствии развиваться в кооперативы, чтобы служить интересам масс на местах. Основой этих кооперативов должна была стать семья. Такая организованная трудовая взаимопомощь и использование работников, занятых как частично, так и полностью, были абсолютно необходимы в условиях военного времени, когда требовалось обеспечивать надлежащую производительность сельского хозяйства и военную оборону.

Экономическое положение в середине 40‑х годов в общем отражало «новую демократическую экономику». Кооперативы организовывались в форме бригад взаимопомощи и бригад смешанного труда (вариант бригад взаимопомощи). Какой бы ярлык на них ни наклеивался, все их члены должны были работать полный или неполный рабочий день и по мере возможности жить, трудиться и питаться совместно. Хорошими такие организации считались в тех случаях, когда в них вступали добровольно. Помимо создания этих сельскохозяйственных кооперативов, была проведена коллективизация и в других областях. Так, за кооперативами по производству, сбыту и перевозке продукции последовали кредитные, транспортные кооперативы и, наконец, кооперативы по кустарному производству.

Для того чтобы я могла составить себе более ясное представление о периоде 40‑х годов, Цзян Цин порекомендовала мне прочесть работы Председателя «О новой демократии» (январь 1940 года), «Организуйтесь!» (ноябрь 1943 года) и «О коалиционном правительстве» (апрель 1945 года)[12], доказывавшие, что он придавал величайшее значение единому фронту при условии гарантии независимости и инициативы в нём компартии. Она также отметила, как проблемы, связанные с политикой единого фронта, свидетельствовали о борьбе между двумя линиями (в то время между линиями Председателя и Ван Мина) во всех областях — не только в экономике, но и в политике, военном деле и культуре.


Преисполненная энергии (в то время как кое-кто из её окружения уже позёвывал, стараясь не задремать). Цзян Цин встала с широкого плетёного кресла и подошла к биллиардному столу, стоявшему сбоку в комнате, где мы разговаривали. Два охранника немедленно присоединились к ней с киями в руках. Она пояснила, что у неё отекают ноги, если она не упражняется. Потянувшись затем за кием, она наклонилась под прямым углом и старательно нацелилась. В течение нескольких минут в комнате слышны были только резкие щелчки шаров, перемежавшиеся радостным визгом, когда она одерживала верх над своими дружелюбными противниками. Продолжая играть, она снова стала бросать реплики об экономических проблемах Северо-Запада. По её словам, там всегда шла борьба между единоличным и организованным хозяйством. Без организованной экономики, сказала она, ничего нельзя достичь. А организация должна охватывать всё: животных, семена и рабочую силу.

#### Ⅲ

С исторической дистанции мы можем видеть, что если бы принципы создания пролетарского искусства, намеченные Мао Цзэдуном в Яньани, соблюдались буквально (будь это возможно), то «Великая культурная революция», развернувшаяся четверть века спустя, не достигла бы такого колоссального размаха. Это особенно верно в отношении областей, которые марксисты называют надстройкой,— образования, литературы и искусства. Скудные успехи в созидании общепролетарской культуры с самого начала были конструктивной слабостью революционного строительства. Мао Цзэдуну (хотя ни он сам, ни Цзян Цин ни за что не признали бы этого публично) так и не удалось полностью привлечь на свою сторону крупнейшие таланты в сферах, чуждых его собственной,— главным образом в сфере литературы и исполнительских видов искусства. Противоречия между тоталитарной политической властью и творческой независимостью непримиримы, притом непримиримы универсально. Но в риторике маоистского режима это неразрешимое противоречие было крайне упрощено, чтобы доказать наличие «борьбы двух линий»: правильной линии Мао Цзэдуна и неправильной линии того деятеля, который был его противником в данный момент. В 30‑х и 40‑х годах представителями этих двух линий были Мао и Ван Мин, а в 60‑х — Мао и Лю Шаоци.

Многолетние официальные утверждения о полной солидарности между Председателем Мао, партией и народом как будто успокоили море сомнений. Но если бы корабль был в безопасности, то зачем «великому кормчему» понадобилось бы столь явно менять курс каждые несколько месяцев или лет? Чтобы удержать за собой главенствующее положение в Яньани, Мао надо было продемонстрировать своим товарищам и массам, что люди, которые расходятся с ним в интеллектуальном плане, тем самым проявляют нелояльность к нему лично. Все инакомыслящие осуждались на публичных форумах и поносились как «догматики», правые оппортунисты или сторонники Ван Мина[13]. Однако суть предъявлявшихся им обвинений была не всегда ясна. Многие инакомыслящие были, конечно, просто писателями-марксистами или художниками независимого направления.

С целью повышения авторитета Мао в начале 40‑х годов стали практиковаться изнурительные расследования в ходе собраний, посвящённых «духовной чистке». Широкая кампания «духовной чистки» стала, пожалуй, самым глубоким и мучительным испытанием в истории революции. Таков был способ, применявшийся Мао, чтобы убедить несведущих, скептически настроенных или несогласных с ним людей (в основном интеллигентов) в правильности его мировоззрения и его политики. Но те, кто прошёл чистку, не могли просто безмолвно согласиться с его линией или вообще отмолчаться. Своё успешное духовное очищение такие люди должны были доказать тем, что становились его открытыми сторонниками, которые затем начинали обращать в свою веру других людей из своего окружения. Для неодобрительно настроенных наблюдателей «духовная чистка» была не чем иным, как «промывкой мозгов».

Применявшийся Мао метод «духовной чистки» имеет свои корни в национальной истории. Чтобы довести свои революционные идеи до сознания людей, он пользовался их языком, говоря, что надо «лечить болезнь, чтобы спасти больного». Такая обработка мозгов путём перевоспитания и психологических манипуляций отличала его от Сталина, который прославился своей физической жестокостью, «ликвидацией» инакомыслящих и других неугодных людей. Если Сталин действовал по традиции царей, то Мао нащупал глубокие корни в китайской истории. Подобно Конфуцию, учившему, что воспитать можно любого, Мао учит, что можно преобразовать политические убеждения, или «образ мыслей», любого. Процесс перехода на сторону Мао (а следовательно, и на сторону партии) был чем-то вроде перехода в другую веру: человека «уговаривают» отказаться от убеждений и поведения, которых он придерживался всю жизнь, и воспринять новые — главным образом убеждение в необходимости вести неослабную пролетарскую классовую борьбу. Ключом к процессу такой перестройки, которая считалась необходимой для непрерывного развития революции, были психологически умело построенные статьи Лю Шаоци (самая знаменитая из них, опубликованная в 1939 году, стала известна под заголовком «О работе коммуниста над собой»).

В Китае мало писали о «духовной чистке», будь то журналисты, писатели или драматурги. Ничего существенного не говорится и в официальных документах[14]. Возможно, страдания, отметившие собой этот период испытаний в истории революции, были слишком свежи — они ещё не ушли в прошлое, чтобы можно было дать этому периоду объективную оценку. Исследование динамики психологического уничтожения и её воспроизведение были бы, вероятно, немыслимы для драматурга, вынужденного, чтобы не лишиться рассудка или жизни, брать на себя совершенно иные классовые задачи во имя революционной справедливости.

В 1942—1944 годах «духовная чистка» лежала в основе «исправительной кампании», которая систематически проводилась во всех политических, военных, просветительных и культурных учреждениях яньаньского общества и в Пограничном районе в целом[15]. Тот же метод «очищения классовых ценностей» периодически возрождался и после Освобождения.

Представителей искусства перевоспитывали в Академии имени Лу Синя, революционном культурном центре, атмосфера которого была пропитана личной неприязнью и столкновениями мнений, большей частью слишком запутанными, чтобы их можно было втиснуть в прокрустово ложе «борьбы двух линий». Различие между тем, во имя чего академия получила своё название (Академия имени Лу Синя), и тем, что фактически происходило в этой колонии творческих работников — эмигрантов, ещё предстоит исследовать историкам будущего. Штатными работниками академии были некоторые из самых знаменитых последователей Лу Синя, в том числе писательница Дин Лин и писатель Сяо Цзюнь. Однако их в конечном счёте погубила бескомпромиссная приверженность его индивидуалистическому подходу и неподкупным художественным позициям. Когда по пятам Цзян Цин в Яньань приехал комиссар по культурным делам Чжоу Ян, которого Лу Синь презирал, его заслуги в шанхайской подпольной парторганизации и в организациях культурного фронта были вознаграждены её будущим мужем, назначившим Чжоу Яна руководителем по вопросам образования в Пограничном районе, а вскоре и президентом Академии имени Лу Синя.

Под руководством Чжоу Яна в академии было открыто четыре отделения: литературы, драматического искусства, изящных искусств и музыки. Имелись там также писательский семинар, исследовательский центр и студия прикладных искусств. Самыми сильными были отделения драматического искусства и музыки, поскольку исполнительские искусства наиболее доходчивы для масс А кто же был заведующим отделения драматического искусства, где преподавала Цзян Цин? Не кто иной, как Чжан Гэн, её начальник и противник в шанхайские годы. В этом сельском лагере Чжан Гэн продолжал работать так, как он работал в Шанхае. Он был сторонником «системы» Станиславского — школы, которую коммунисты впоследствии отвергли, поскольку она якобы способствовала развитию эгоцентризма и личной автономии — явлений, сугубо враждебных социалистическому коллективизму. Он также продолжал ставить без всяких купюр иностранные пьесы, в частности «Женитьбу» Гоголя — комедию о буржуазных нравах, которая должна была развлекать близких ему по духу интеллигентов, но могла лишь сбить с толку местных жителей, ныне ведомых партией к новым высотам пролетарской сознательности[16]. Но вместе с тем Чжан Гэн, Ма Кэ и другие опытные драматурги были зачинщиками культурной революции. Именно они основали новый сельский театр, начав с образцов местной культуры. Так, старинный народный танец «янгэ», исполнявшийся как обряд плодородия, был превращён в танец освобождения, а местная опера получила новое политическое содержание. В числе первых постановок были «Брат и сестра поднимают целину» и «Седая девушка» — драмы, проникнутые пафосом и воспевавшие новых героев современности[17]. 20 лет спустя Цзян Цин присвоила себе эту последнюю пьесу, сделав её центральной постановкой в своём новом образцовом репертуаре.

Ввиду недостатка в Яньани зданий и всех материалов старые постройки использовались для новых целей. Академия имени Лу Синя помещалась в заброшенной католической церкви примерно в трёх милях от центра города. Остов церкви был превращён в аудиторию, какофоническую арену для нового синтеза старинного и современного, национального и чужеземного искусства: в обычные дни в одном углу мог пиликать соло виолончелист, в другом небольшой струнный оркестр играл нечто вроде иностранных мелодий, а из третьего могло доноситься пение исполнителя народных песен, переходившего от модных лирических песенок к старым мелодиям[18].

В помещениях, где в своё время жили новообращённые в христианскую веру, обосновались революционные студенты, обучавшиеся музыке и драматическому искусству. Некоторые из них, подражая богеме, носили романтическую одежду крестьян из русских сказок, отличавшую их от военных. Большинство их набирали из числа местной молодёжи. После двухлетнего обучения их отправляли на фронт для постановки импровизированных музыкальных и драматических скетчей с целью поднятия духа красноармейцев и местного населения.

Среди актёров, писателей, музыкантов, драматургов и журналистов, занимавших руководящие посты в академии, постоянно велись споры. После того как американскому журналисту Харрисону Формэну однажды довелось стать очевидцем собрания, где главенствующую роль играли эти перемещённые городские интеллектуалы, он понял, что побудило Мао к нападкам на их «высокомерный тон»:

«Большинство из них прибыли из Шанхая, который до войны был культурным центром Китая. Но сугубо изощрённые искусство и литература Шанхая, подражавшие Западу, были не менее далеки от крестьянского фольклора Центральных районов Китая, чем Джеймс Джойс от Конфуция. В военных условиях вдали от Шанхая эти литераторы походили на рыбу, вытащенную из воды. Для них было почти невозможно не смотреть сверху вниз на невежественных крестьян, рабочих и солдат, которые отвечали тем, что отвергали их. Лишённые аудитории, они писали, занимались живописью и сочиняли музыку для самих себя, игнорируя простой народ, стоявший ниже их по культурному и духовному уровню. Если крестьянин не понимал хорошую литературу и искусство, это была его беда. Искусство не могло унижать себя, опускаясь до того, чтобы обращаться к массам»[19].

Неофициальные вечеринки руководителей и руководимых, которые кое-кто из приезжих американцев окрестил «субботними деревенскими танцульками», происходили в Грушевом саду, прозванном так в более весёлые для коммунистов дни, когда им нравилось сравнивать себя с их предшественниками времен императоров — в данном случае с придворным театром для избранных времен тайского императора Мин Хуана. В этих освобождённых зонах девушка могла проявить личную эмансипацию, выбирая себе партнёра для танцев. Не был ей недоступен и сам Мао. Обратившись к Председателю, она могла уважительно попросить: «Председатель, потанцуйте со мной, пожалуйста»[20].

Музыка либо вымучивалась из поцарапанных пластинок на стареньком патефоне, либо исполнялась на месте оркестром, который совмещал в себе старые китайские скрипки, иностранные скрипки, губные гармоники, кантонскую цитру, музыкальную пилу и орган, оставшийся от миссионеров. Ещё более эклектичным было представление о том, что может служить танцевальной музыкой. В честь иностранных гостей игрались французские менуэты, венские вальсы, «джингл белз» и «янки дудл», а также обычная немалая доля традиционных китайских народных мелодий. Под такую музыкальную смесь здесь танцевали фокстроты, вальсы и медлительный «янгэ».

В этом государстве неприхотливого коммунизма вожди общались с массами под звуки музыки. Западные танцы, в которых тела партнёров соприкасаются, не были ещё запрещены. Формэн вспоминает по этому поводу:

«В любой вечер можно было видеть лохматого Мао Цзэдуна — почитаемого вождя 90‑миллионного населения, находившегося под защитой коммунистов,— который веселился, отплясывая быстрый уан-степ с хорошенькой студенткой из Яньда (Яньаньского университета), в то время как какой-нибудь водитель грузовика вертел в танце полногрудую мадам Чжу Дэ. Сам кругленький Чжу Дэ, главнокомандующий армией в полмиллиона с лишним бойцов, похожий на старого папашу-ковбоя, тоже веселился напропалую, отплясывая с весёлой девчонкой вдвое ниже его и втрое моложе. Боевых генералов Линь Бяо, Не Жунчжэня, Е Цзяньина и дюжину других (за каждого из них японцы с радостью отдали бы целую дивизию отборных войск) можно было видеть порхающими подобно ребятам из колледжа, танцующим джиттербаг»[21].

Тот Мао, который развлекался с народом (что не получило отражения в официальной истории, которую он себе готовил), переходил также в это время от одного этапа руководства к другому, превращаясь из молодого революционного активиста в зрелого военного стратега и политического теоретика. Хотя тело его теряло худобу времен Великого похода, он сохранил единственный романтический символ, отличавший его от всех остальных,— длинную шевелюру[22]. Пока он переезжал с места на место по территории базы, выступая в своей излюбленной роли учителя, партийный орган — газета «Цзефан жибао» — обеспечил ему первую стадию культа личности, который на протяжении всех последующих лет то набирал силу, то слабел. В номере этой газеты от 14 декабря 1941 года его товарищ Сяо Сань восхвалял его как «нашего блестящего великого вождя, нашего учителя и спасителя»; в дальнейшем эти слова стали стандартной гиперболой.

По мере того как Мао разрабатывал принципы, посредством которых он за десять лет навербовал себе дисциплинированных сторонников, главной темой его произведений стало приспособление якобы универсальных марксистско-ленинских принципов к особым условиям Китая — по сути, поиски «национальной формы». Эти поиски, распространившиеся и на область культуры, привели к возникновению острых споров в Академии имени Лу Синя в мае 1942 года. Единственная официальная информация об этих бурных схватках — это бессвязный доклад Председателя, названный им выступлениями на яньаньском совещании по вопросам литературы и искусства. Ещё не установлено, в какой мере его доклад отражал эти споры, а не был личной полемикой или не признанным им плагиатом мнений покойного писателя-коммуниста Цюй Цюбо.

#### Ⅳ

По мнению Цзян Цин, в начале 70‑х годов положение в Яньани всё ещё оставалось неудовлетворительным, хотя оно, безусловно, было гораздо лучше, чем когда они жили там с Председателем. Даже и тогда неисправимым критиком их деятельности был Чжоу Ян. Хотя они старались создать в Яньани эгалитарное общество, он порочил их достижения, распространяя статьи об установившейся, как он воображал, возмутительной «классовой системе». По его словам, народ делился на «три сорта и девять классов», подразумевая, конечно, что им не удалось избавиться от своего иерархического прошлого.

Чтобы доказать свою правоту, Цзян Цин вынула из папки тонкую книжку — без заглавия и в бумажной обёртке,— изданную ограниченным тиражом[23]. Перелистывая страницы, она сказала, что впервые эти статьи появились в 1941 году, а в 1958 году, во время «кампании борьбы с правым уклоном», были перепечатаны. «Чистейшая клевета!» — воскликнула она. В 1941 году Чжоу Ян, в то время президент Академии имени Лу Синя, написал пьесу, в которой содержались такие оскорбительные намёки, как, например, замечание, что «на каждом солнце есть пятна» (блистательного Мао ещё в Яньани сравнивали с солнцем). В марте 1942 года Ван Шивэй опубликовал серию очерков под общим названием «Дикая лилия», где утверждал, что дикая лилия, самый красивый дикий цветок Яньани, произрастает из горькой на вкус луковицы[24]. С помощью этой цветистой метафоры он косвенно нападал на «бюрократизм» и «коррупцию» среди руководителей — давние недостатки, которые, как считали сами эти руководители, они преодолели. В это же время Дин Лин опубликовала статью о Международном женском дне, содержавшую исключительно резкую критику условий жизни женщин при коммунистическом правительстве Яньани. «Прочтите эти статьи,— сказала Цзян Цин,— и вы поймёте, почему Председателю пришлось взять на себя из-за них инициативу на яньаньском совещании».

Полемическая инициатива, проявленная Мао на этом совещании и в других случаях, стала искрой, которая разожгла огонь со всех сторон, гневно заявила Цзян Цин. Члены ЦК и Союза молодёжи (вероятно, выступившие, как и в Шанхае, в защиту Ван Мина) расклеивали стенгазеты, без конца клеветавшие на партию, армию и народ. Такая критика по адресу Председателя и его ближайших соратников из рядов ответственных товарищей подготовила почву для яньаньского совещания.

Стремясь сразу же отмести сомнения в своём собственном неизменно простом образе жизни, она сказала, что когда впервые приехала в Шанхай, то жила на чердаке, а в Яньани всегда жила в пещерах. Они с Председателем ели ту же пищу и носили ту же одежду, что и все трудящиеся. И тем не менее на неё клеветали, утверждая, что она переняла роскошный образ жизни «контрреволюционеров»!

В годы становления академии большинство преподавателей в какой-то мере походили на Цзян Цин. Это были профессиональные драматурги, писатели и музыканты с непоколебимой самоуверенностью, основанной на их прежнем опыте. Они медленно приспосабливались к коренным образом изменившимся обстоятельствам. Драматург Ма Кэ вспоминает, как литературоведы часами обсуждали греческую и римскую классику и великолепный европейский ⅩⅨ век. Некоторые актрисы, обучавшиеся на иностранных пьесах (имён Цзян Цин не назвала), столь увлекались ролью Анны Карениной, что ни о чём так не беспокоились, как о длине тени, которую будут отбрасывать на пол их ресницы[25].

Лучшие воспоминания Цзян Цин касались прогрессивной стороны деятельности академии. В начале 40‑х годов, когда она работала преподавателем отделения драмы[26], руководство стало настаивать, чтобы старые циклы опер на уже изжившие себя темы — о дворцовой жизни и учёных — были заменены разговорной драмой, которая в тот момент была самым гибким и многообещающим жанром. В числе упомянутых ею пьес на современные темы были «Пожар на аэродроме», «На реке Сунгари» и «Брат и сестра поднимают целину»[27].

Председатель впервые появился в академии, когда эти пьесы репетировались, Цзян Цин хорошо помнит, как они ему понравились. Они, безусловно, возбудили у него любопытство, ибо он начал обследовать другие виды деятельности академии. Чтобы ознакомиться с проблемами современной литературы и искусства, которые не были в центре его внимания, он втянул персонал академии в широкие дискуссии, в ходе которых были сформулированы проблемы, выдвинутые впоследствии на яньаньском совещании[28].

Как вспоминает Ма Кэ, за этим зондированием почвы последовало умело организованное внезапное появление Мао Цзэдуна в академии в конце мая 1942 года с целью открытия знаменитого совещания. Слух о том, что в академию едет в своём маленьком автомобиле Председатель, распространился с быстротой молнии. Люди выбегали из своих пещер под моросящим весенним дождём и несли в аудиторию блокноты и чернильницы. Те, кто не попал в аудиторию, усаживались за дверьми на плацу. Председатель Мао, которого представил собравшимся Чжоу Ян, выступил перед ними с обзором сути состоявшихся незадолго до этого дискуссий об искусстве. Он поставил вопрос, который считал центральным: кому должны служить художники? Их академия, пошутил он, была только «маленькой Лу И» («Лу И» — прозвище, данное академии), тогда как освобождённые районы и более широкая борьба должны рассматриваться как «большая Лу И». Члены «маленькой Лу И» не должны оставаться в затворничестве, они должны выйти из него и проповедовать свою новую культуру в царстве «большой Лу И». Программная речь Председателя вызвала ожесточённые прения. Споры продолжались несколько дней, в течение которых мелкий весенний дождик превратился в грозовую бурю[29].

Но кто мог предвидеть иронию судьбы, которая проявилась уже в тот момент, а со временем стала ещё более очевидной? Хотя академию Мао Цзэдун создал в честь Лу Синя, положения, которые Мао отстаивал на совещании, были прямо противоположны позиции писателя. Так, выступая за «национальные формы» литературы для масс, Мао косвенно возражал против позиции Лу Синя, утверждавшего, что старые, «феодальные» формы не удастся наполнить новым политическим содержанием, и поддерживал противоположный тезис Чжоу Яна, согласно которому культурные формы, знакомые народу,— это как раз те формы, которые надлежит сохранить и наполнить новыми идеями, а именно коммунистической пропагандой и высочайшим уважением к Мао Цзэдуну. Поддерживая, следовательно, идеи Чжоу Яна, в прошлом противника Лу Синя, он тем самым нападал на ближайших последователей Лу Синя — Дин Лин, Ху Фэна и Ван Шивэя, храбро совершивших паломничество в Яньань. А Чжоу Ян, которого Цзян Цин так презирала по личным мотивам, твёрдо удерживал своё положение правой руки Мао в культурных делах в течение 20 лет после совещания, пока Цзян Цин не заставила снять его в самом начале культурной революции. К тому же и она сама, на словах также проповедуя принципы Лу Синя, полностью перечеркнула его установки своим грандиозным проектом, имевшим целью внести новый, пролетарский дух в старую культурную форму — пекинскую оперу.

В одной из наших бесед Цзян Цин сказала, что она присутствовала на яньаньском совещании в мае 1942 года. В каком качестве? В качестве секретаря Председателя; эта функция к тому времени уже заменила собой её преподавательскую и режиссёрскую работу в театре. Прения на яньаньском совещании, формально посвящённые вопросам литературы и искусства, фактически внесли ясность в различные проблемы, существовавшие в других областях. По тому, как люди выступали, она сразу могла определить, стоят ли они за Председателя или за его соперника Ван Мина, притязания которого на ортодоксию проистекали из советской теории, которую Председатель окрестил «правооппортунистической линией»[30]. Здесь она снова остановилась на моменте, игравшем центральную роль в её прошлом и в настоящем всего Китая: в области культуры оппортунистическая линия Ван Мина выражалась в тезисе о «литературе национальной обороны», который был выдвинут против сформулированного Лу Синем в середине 30‑х годов лозунга «Народная литература на службе национально-революционной войны». Мао принял лозунг Лу Синя, носивший пролетарский классовый характер, и взял его за основу для своего доклада на яньаньском совещании. Председатель повёл атаку на академию, сосредоточив внимание в своём выступлении на вопросах литературы. Но в то же время он обращался к гораздо более широкой аудитории, подпавшей под влияние Ван Мина, антагонизм которого по отношению к Председателю расплескался по всей Яньани и по всему Пограничному району [*].

Далее она заявила, что в партийной школе, где она училась, и в Институте марксизма-ленинизма не было представлено ни одного из произведений Председателя. Имелись там только произведения «28 большевиков», руководителем которых был Ван Мин. Единственным способом, посредством которого Председатель мог прорвать их «идеологическую блокаду», было держаться в стороне от других руководящих товарищей, идти в народ и выступать повсюду с лекциями об идеях, конкретно отвечающих его, народа, интересам. Завоевать себе последователей он мог только личным контактом с народом.

Возвращаясь к совещанию, она заявила, что заседания были продолжительными и хаотичными. Многие (их имена теперь замалчиваются) выступали по проблемам, связанным со своей специальностью. Председатель выждал своей очереди. Он начал с «красноречивой критики» репутации людей (в том числе и её самой), ответственных за постановку «Пожара на аэродроме», «На реке Сунгари» и «Брат и сестра поднимают целину». Его замечания по своей сути резко отличались от других выступлений. Они касались не только литературы и искусства самих по себе: они опирались на философию и политическую теорию. Ход дискуссии и сделанные Председателем выводы были суммированы в его статье «Выступления на совещании по вопросам литературы и искусства»[31]. В дальнейшем она перечитывала эту статью много раз, с каждым разом понимая её всё глубже. В ней Председатель поставил ключевые вопросы: следует ли писать о светлых или о тёмных моментах; каковы задачи данного произведения и каковы результаты; что должно служить нашими политическими и художественными нормами? Он также предупреждал, что те, кто описывает мрачные стороны жизни, не обязательно бывают великими, а те, кто превозносит её светлые стороны, не обязательно бывают важными людьми.

— Читайте её почаще,— настаивала она. (Полный текст статьи на китайском языке был доставлен мне на другое утро как часть моих «материалов для изучения».)

Обращаясь мысленно к вызовам судьбы, которые Мао всегда встречал в лоб, когда они строили свою жизнь вместе, Цзян Цин простодушно сказала: «Я боготворила Мао». Потом, вопросительно взглянув на меня, она спросила: «Профессор Уитке, а вы не хотите, чтобы ваши студенты боготворили вас?»

Удивленная её непосредственностью, я ответила отрицательно, добавив, что хочу, чтобы они были мной довольны, но не имею никакого желания быть боготворимой.

Она сразу же, улыбнувшись, добавила, что в процессе культурной революции Председатель постоянно боролся против поклонения себе, ибо оно было сопряжено с серьёзной опасностью. Мало того, кое-кто, стремясь в ходе борьбы, порождённой культурной революцией, одержать победу над ней, начал льстить ей, и их лесть становилась всё более неумеренной. Какое-то время она была глупа и позволяла обманывать себя, но затем поняла, как важно всегда сохранять гибкость в своей революционной тактике.

Быстрые переходы Цзян Цин от яньаньского совещания к культурной революции и обратно происходили в её уме автоматически, поскольку единственным идеологическим оправданием для её деятельности в ходе культурной революции служил трактат Мао о яньаньском совещании. Ни Мао в своих «Выступлениях», ни она в своём пересказе не сохранили для истории данных об источниках противоречивых взглядов на литературу, ставших первопричиной созыва яньаньского совещания. В какой-то мере довольно грубый, сталинистский, прагматический подход Мао к этому вопросу, столь важному для единства коммунистов в Китае, объясняется тем, что Маркс, Энгельс и Ленин не занимались систематически проблемами культурной резолюции. Прибегая к механическому языку, явно рассчитанному на то, чтобы у «изнеженных» интеллигентов забегали мурашки по спине, Мао назвал писателей «инженерами человеческих душ» (метафорическое определение, заимствованное Сталиным у Горького). Отталкиваясь от учения Ленина, он утверждал, что литература и искусство — это винтики в механизме революции[32]. Он сказал тогда:

— Совещание, которое мы сегодня открываем, должно помочь нам по-настоящему превратить литературу и искусство в составную часть общего механизма революции, в могучее средство сплочения и воспитания народа, в мощное оружие, которым мы будем разить врага вплоть до его уничтожения, в средство помощи народу в его единодушной борьбе с врагом[33].

Если писатели были «инженерами», то Академия имени Лу Синя была фабрикой культуры, работавшей в атмосфере, пронизанной необычными противоречиями. Её персоналу, не менее искушённому в области искусства, чем любое последующее поколение в Китае, рекомендовалось изобрести культурные формы, достаточно простые, чтобы завладеть простодушными умами «рабочих, крестьянских и солдатских масс» Китая, а в начале 40‑х годов это выражение было далеко не стереотипной фразой. Из сырьевых материалов их жизни фабриковались новые разговорные драмы и переделанные местные оперы. Популярной формулой было описание действий ловкого крестьянина, который помогает красноармейцам сорвать подлые замыслы японского мародёра. Такие наивные условности, рассчитанные на вкусы масс, неизбежно должны были оттолкнуть настроенные на более высокие материи умы интеллектуалов-«инженеров», привыкших писать пьесы со сложными и противоречивыми персонажами. Столкнувшись с этой дилеммой, проистекавшей из извечного неравенства таланта и образования, Мао потребовал систематически проводить меры, которые в своей основе должны были дополнять друг друга: давать новые произведения, обеспечивающие массам позитивную литературную жизнь, и исправлять — путём духовного очищения — упрямых интеллигентов, не подчинявшихся его установкам.

Чтобы покончить со старыми порядками, Мао рекомендовал интеллигентам покидать свои «башни из слоновой кости» (не исключая и клуб, каким стала Академия имени Лу Синя). Они подобно ему самому должны были общаться с массами. Писателям, музыкантам и артистам, издавна привыкшим работать в кругах элиты, надлежало читать стенгазеты, вывешиваемые массами, присутствовать на народных представлениях и слушать народную музыку. Только окунувшись в общую культуру, интеллигенты и художники, номинально «опролетарившиеся», теперь в качестве «работников культуры» станут «верными выразителями» интересов народа. Он писал: «Только являясь представителем масс, можно их воспитывать; только став учеником масс, можно стать их учителем. Если же будешь считать себя господином масс, возомнишь себя аристократом, важно восседающим высоко над „чернью“, то, какими бы великими талантами ты ни обладал, массам они не будут нужны и работа твоя будет бесперспективна»[34].

Мао также предупреждал писателей, что «холодная ирония и острая сатира», практиковавшиеся Лу Синем «в обстановке господства тёмных сил», когда все товарищи были лишены свободы слова, неуместны в условиях нового режима, который дал демократию и свободу всем революционным писателям и художникам. «Здесь мы можем говорить полным голосом, и нам незачем прибегать к туманным обинякам, которые затрудняют народным массам понимание произведения… Сатира будет необходима всегда. Но существуют различные виды сатиры: сатира, обращённая против врагов; сатира, обращённая против союзников; сатира, обращённая против людей из нашего же лагеря, причём в каждом случае наш подход должен быть различным. Мы отнюдь не против сатиры вообще и должны отказаться лишь от применения её без разбору»[145].

Это предупреждение продолжало нарушаться и вновь утверждаться, особенно в течение всего периода культурной революции, что явилось одной из причин, по которым эта статья имела такое огромное значение для Цзян Цин.

#### Ⅴ

В числе писателей, которые выступали на совещании против Мао и отказывались следовать его диктату в будущем, была отважная независимая Дин Лин. Обсуждая предысторию яньаньского совещания, Цзян Цин указала на обличительную тираду Дин Лин «Мысли о 8 Марта», которая явилась разрекламированной через печать пощёчиной обществу, гордившемуся достижением известного равенства между полами, а также экономического и политического равенства. То, что Цзян Цин не стала углубляться в суть высказанной Дин Лин критики, говорит о том, что поднятые Дин Лин вопросы были слишком щекотливыми, чтобы Цзян Цин могла их открыто обсуждать. Она мало что сказала и о женщине, выступившей с этим обвинением. Краткое ознакомление с жизнью Дин Лин проливает свет на то, почему её проницательность и откровенность подействовали на обнажённые нервы в несовершенном революционном обществе.

Дин Лин, родившаяся за восемь лет до Цзян Цин в провинции Хунань, откуда родом Мао Цзэдун, воспитывалась, как и первоначальное ядро революционных лидеров, в современных школах Чанша — столицы этой провинции. Здесь и началась продолжавшаяся всю её жизнь карьера Дин Лин как феминистки, представительницы богемы, инакомыслящей интеллигентки и политической деятельницы левого направления. Эти качества способны были поставить её на всю жизнь в невыгодное положение при любом правительстве, состоящем из людей, требующих единодушия и конформизма, то есть фактически подчинения.

В студенческие годы и Цзян Цин и Дин Лин стали писать в целях общения с антитрадиционным миром, возникшим после падения империи. Дин Лин так и осталась в этом мире, сделавшись самой яркой писательницей радикальных кругов 30‑х годов, а Цзян Цин отказалась от серьёзной писательской деятельности ради игры на сцене, которая привела её к карьере киноактрисы. В середине 20‑х годов Дин Лин также прельщала мысль о том, чтобы стать кинозвездой, но она с возмущением отказалась от этой мысли из-за сексуальной эксплуатации женщин антрепренёрами. Обе они учились в Шанхайском и Пекинском университетах, хотя Цзян Цин была связана с ними менее официально. Обе были членами Лиги левых писателей, а Дин Лин ещё в 1931 году стала членом коммунистической партии[35]. Гораздо более известная, чем Цзян Цин, «инакомыслящая», она также подвергалась преследованиям гоминьдана: в 1933 году была арестована и заключена в тюрьму, причём выпустили её на свободу только после сианьского инцидента в декабре 1936 года, когда Чан Кайши вынужден был освободить известных оппозиционеров. У обеих женщин была сложная сексуальная жизнь, но только Дин Лин осмелилась предать гласности свой личный опыт в характерном для современной литературы откровенном стиле. Обе были дружны с писателем-новеллистом Шэнь Цунвэнем — Цзян Цин как его студентка в университете Циндао, а Дин Лин — в рамках «классического треугольника», который она составляла вместе с ним и со своим мужем, писателем Ху Епинем, казнённым гоминьдановцами в 1931 году. Обе они преклонялись перед Лу Синем — Дин Лин с близкого расстояния, а Цзян Цин издалека. Дин Лин, зная Лу Синя лично и будучи сама писательницей, понимала, вероятно, его и все его установки глубже, чем Цзян Цин; её духовная близость и личная лояльность по отношению к нему и были, возможно, причиной, по которой она ополчилась на КПК за то, что та использовала в своих целях его первоначальную репутацию бунтаря против всякого тоталитаризма и нового бюрократизма.

Когда началась война, обе бежали в Яньань и стали штатными сотрудниками Академии имени Лу Синя. Каждая из них по-своему стала причастна к жизни Мао. Его тесная дружба с Дин Лин, делавшая возможными их многочасовые беседы в его пещере, рассматривалась как увлечение — так по крайней мере интерпретировали это те, кто полагал, что её в конце концов отвергли[36]. Как бы там ни было, Мао женился на Цзян Цин, но открыто сохранил уважение к Дин Лин, несмотря на разногласия, проявившиеся между ними на яньаньском совещании. Какой бы «духовной чистке» она ни подвергалась, это не подорвало её независимой позиции в последующие 15 лет. Она открыто поднимала свой голос во время кампании «ста цветов» в 1956—1957 годах (в течение тех нескольких недель, когда каждого призывали свободно высказываться), и её сбили только в ходе следующей кампании («борьба с правыми оппортунистами» в 1957—1958 годах). По слухам, её, деятельницу, ставшую самым блестящим символом независимости женщин в революционной ситуации, унизили до того, что сделали уборщицей в Союзе писателей. Данные, которые свидетельствовали бы о её последующей реабилитации, отсутствуют, хотя в середине 70‑х годов она была ещё жива[37].

В Шанхае Цзян Цин не была знакома с Дин Лин, ибо та находилась в заключении почти всё время, пока Цзян Цин там жила. Впервые их пути сошлись в Яньани, где Дин Лин пользовалась значительным авторитетом и доверием как редактор партийного печатного органа «Цзефан жибао». Однако получилось так, что Дин Лин и её друзья-интеллигенты оскорбили руководящих товарищей, поскольку высмеивали институт брака. Рассматривая равенство полов как необходимое условие жизни в подлинном коммунистическом обществе, они считали, что кое-кто из коммунистических лидеров, подобно конфуцианским лидерам в прошлом, всё ещё полагает — возможно, подсознательно,— что женщины нуждаются в контроле.

В статье Дин Лин «Мысли о 8 Марта», написанной после того, как Мао сошёлся с Цзян Цин. высмеивались общие притязания лидеров на то, что они революционизировали положение женщин. Дин Лин показала, что, несмотря на борьбу за равенство полов, которую китайцы, получившие современное образование, вели с начала века, в стране всё ещё царит мужской шовинизм. Не называя имен, она заявила, что в самом невыгодном положении находятся жёны лидеров.

Говорят, писала Дин Лин, что условиям жизни женщин в Яньани уделено много внимания и что их положение лучше, чем положение женщин во всех других районах Китая. Но и Яньань не исключение. Социальный нажим и поныне вынуждает женщин вступать в брак, а тех, кто сопротивляется (как она сама), осуждают. Их уговаривают рожать детей, но, как убеждаются матери, обеспечить их детям уход почти невозможно, и они не в состоянии вернуться на работу, как этого требует новое общество. Такие социальные условия вынуждают женщин становиться классическими буржуазками — «Норами, возвращающимися домой». После десяти лет домашней жизни женщины, бывшие прогрессивными до замужества, деградируют, становясь «отсталыми жёнами». В современной Яньани «отсталость» или «недостаток политической чистоты» стали самой частой причиной, по которой мужья ходатайствуют о разводе с жёнами.

В старое время, писала далее Дин Лин, женщину можно было только пожалеть. Но в наше время недовольство женщины, которую вынуждают страдать, превращается в стремление к возмездию. «Так тебе и надо!» — говорит она мужу. Дин Лин открыто сочувствовала специфическим слабостям и уязвимости представительниц её пола. Ошеломлённые натиском социальных сил, женщины, по словам Дин Лин, не в состоянии «подняться над своим временем», мыслить теоретически и поступать решительно. Стремясь к равенству, они вынуждены заботиться о своём здоровье, использовать весь свой интеллект, действовать ответственно и без колебаний, быть готовыми к страданиям.

Очевидно, Дин Лин и Мао долго находились под взаимным влиянием присущей им обоим уникальной внутренней силы. Но стремление Мао вытравить какую бы то ни было критику в адрес яньаньского нового общества, а следовательно, и в адрес его самого в конце концов побудило его изгнать эту необычную и удивительно талантливую женщину из революционного общества избранных, подобно тому как он это уже сделал в отношении многих своих соратников, ставших, с его точки зрения, политически вредными. Как и всем женщинам, наделённым богатым политическим воображением. Дин Лин, поднявшейся выше своего поколения, суждено было испытать немало страданий, сначала — в эпоху гоминьдана — в Шанхае, теперь в Яньани и, наконец, в Пекине. Пока она имела доступ к печати и радио, она продолжала мыслить и говорить языком независимого революционера. И этой своей позиции она оставалась верна до тех пор, пока кампания по борьбе с правыми, развернувшаяся в конце 50‑х годов, не заставила её замолчать — теперь уж, по-видимому, навсегда.

Живущую в тени своего мужа, отвергнутую интеллектуальными кругами и не имеющую собственной опоры в коммунистической организации женского движения, Цзян Цин, несомненно, огорчило публичное разоблачение Дин Лин. Тем не менее в конечном счёте она поступила так, как ей советовала Дин Лин. После ряда лет неприметного существования рядом с Мао она отвергла ревизионистскую роль «Норы, возвращающейся домой», которую ей навязали её завистливые коллеги. Пустив в ход свой ум, она разработала собственные политические сценарии и ринулась в мир самостоятельно. Однако, даже став национальным лидером, Цзян Цин не смогла избежать страданий, порождённых тем вызовом, который она бросила ложным, но, видимо, незыблемым законам взаимоотношения полов.

### 8. На пути к Пекину

> Здесь нет никого,
> Кто мог бы понять меня.
> Люди, окружающие меня,
> Не способны дерзать так смело,
> Видеть так далеко, как я.
> В груди моей бьётся сердце героя,
> Но какой от этого толк?

> Цю Цзинь. Письмо госпоже Дао Цю

«Я тоже солдат,— гордо заявила Цзян Цин в ходе нашей беседы в Пекине, словно желая рассеять возможные сомнения на этот счёт.— Во время Освободительной войны я была политическим инструктором в отряде и подчинялась непосредственно штабу Северо-Западного театра военных действий. У меня и сейчас есть воинское звание».

Когда в Кантоне Цзян Цин вернулась к этой теме, личные воспоминания в её рассказе соседствовали с недавно изученным материалом. Готовясь к встрече со мной, она прочитала дневники, предназначавшиеся для ЦК, и написанные его членами, о повседневных событиях похода из Яньани в Пекин. Дневники проделали весь путь в специальных ящиках. К этим записям она присоединила выполненные от руки карты, подробные данные о боях, количестве войск и общее описание нескольких театров военных действий. В последние дни, потраченные на заметки о периоде в три с половиной десятилетия (1937—1972), она, по собственному признанию, очень устала, и всё же беседа об этих бурных временах доставляет ей огромное удовольствие. Слишком долго она носила воспоминания о событиях тех лет в себе, не имея возможности ими поделиться. Иностранцы должны понять, подчеркнула она, что историю этого периода знаем только «мы» (руководящие товарищи), только «мы» в состоянии нарисовать полную и точную картину того, что происходило тогда в стране.

Вести авторитетный разговор о войне издавна было привилегией мужчин, и ей это не всегда легко удавалось — минутами Цзян Цин вела себя удивительно по-женски. Во время вечерней беседы, длившейся около семи часов, она то вдруг прерывала свой рассказ об истории войны и с сияющей улыбкой указывала на стены (их украшали увеличенные фотографии образцов каллиграфии Председателя), то начинала нервно теребить крохотные гирлянды жасмина и орхидей на своём веере или поправлять цветочки, которые прикрепила к моему вееру.

Прежде чем приступить к серьёзной вечерней беседе, она поднялась, провела меня через холл в длинную комнату с высоким потолком и пригласила присесть рядом с ней на огромный бежевый диван. Перед нами на низком длинном столике стояли кружки с чаем, настоянным на засушенных цветах; их аромат, наполняя влажный воздух, струился над деревянными тарелками с экзотическими свежими овощами. Она описала их, как ботаник и поэт, ни разу не прибегнув просто к эстетической оценке их естественной красоты и запаха. На тарелках были симметрично разложены прозрачные ломтики толстого стебля лотоса и крупные семена лотоса. Цзян Цин ловко вытащила розоватые колючки из плода, который внутри оказался хрустящим и белым. Самое странное, даже жутковатое впечатление производили «глаза» феникса: растущие на южных деревьях длинные стручки лопаются, и в каждом оказывается одно большое чёрное зерно — как зрачок глаза. Эти тёмные глаза феникса, символ женского начала в традиционной китайской иконографии, пристально смотрели на нас, а мы палочками доставали их и ели. Рыхлые зёрна имели своеобразный, но приятный вкус.

Поднявшись, Цзян Цин жестом предложила мне пройти в другой конец комнаты, где на двух больших столах лежало шесть отлично выполненных от руки карт. Их только что подготовили для неё в Пекине под руководством товарища Ван Дунсина (телохранителя Мао в годы гражданской войны)[1]. Товарищ Ван обычно консультировал Председателя при решении военных вопросов и сопровождал его в походе на Северо-Запад. Цзян Цин считала его блестящим военным историком и сказала, что все записи по части военных действий подготовил для нашей встречи он. Но сейчас присутствует другой, не менее видный военный специалист, товарищ Чжан Цинхуа. Необычно высокий и с удлинённой формой головы, он стоял по другую сторону стола с картами. Поглощённый работой, он, кажется, смутился при нашем внезапном появлении.

Во время кампании в Северной Шэньси, продолжала Цзян Цин, товарищ Чжан Цинхуа командовал отделом по подготовке боевых операций. Сейчас он руководит Национальным бюро общего инспектирования. Его военный опыт позволит ему говорить о военной истории живо и конкретно, хотя исчерпывающий анализ основных принципов даётся в произведениях Председателя Мао. Но ни её рассказ о конкретных событиях, ни сообщение Чжан Цинхуа не будут «сухими», пообещала Цзян Цин. Впрочем, в ходе беседы Чжан лишь указывал на больших картах места событий, о которых рассказывала Цзян Цин, и вежливо, без комментариев, соглашался с её точкой зрения.

«Очень много искажено, много лжи и клеветы — предупредила Цзян Цин, говоря о собственной роли в Освободительной войне.— Но разве я была бы настоящим китайским коммунистом, если бы враги не нападали на меня? Вот вам один пример: во время боёв в Северной Шэньси я постоянно вела политработу в армии. И всё же находятся люди, утверждающие, будто я шила обувь. Другие говорят, что, как только я обнаружила на себе первых трёх вшей в Яньани, я сразу же сбежала. Они не знают, что, когда я совершала переход с войсками, у меня снова появились вши. В те дни иметь вшей значило быть революционером!»

«Мы говорим вам всё это не только ради вашей книги,— продолжала Цзян Цин.— Ваш приезд к нам, ваше присутствие здесь побудили нас объяснить всему миру этот период нашей военной истории». Она собиралась остановиться главным образом на военных событиях на Северо-Западе, свидетельницей которых она была.

Так Цзян Цин перешла к обстоятельному рассказу о том, что происходило в те годы, вкрапливая в него подробности из своей частной жизни. Своё повествование она ограничила Северо-Западным театром военных действий, не касаясь других театров, поэтому ни слова не было сказано о подвигах маршалов Пэн Дэхуая, Лю Бочэна, Чэнь И и Линь Бяо. Не останавливалась она детально и на дебатах о стратегии и неудачных попытках заключить перемирие. Эти дополнения мы можем внести сами.


9 августа 1945 года Советский Союз занял Маньчжурию, освободив, таким образом, северо-восточный район Китая, который в течение 13 лет принадлежал японцам; они называли его Маньчжоу-го. Управлял этим колониальным королевством марионеточный император Маньчжурии Пу И в окружении последователей конфуцианства.

В тот же день американцы сбросили на Нагасаки атомную бомбу и положили конец второй мировой войне. 14 августа Япония капитулировала.

В течение 14 лет коммунисты и гоминьдановцы вели непрекращающуюся борьбу против японских захватчиков; теперь же, когда общий враг был повержен, оказалось, что они противостоят только друг другу. К моменту капитуляции Японии армия гоминьдана почти втрое превосходила по численности армию коммунистов и располагала в пять раз большим количеством оружия. В распоряжении гоминьдановцев имелись значительные военно-воздушные и военно морские силы; у коммунистов флота и авиации вообще не было. Принимая во внимание это неравенство сил, наблюдатели склонны были верить, что в ближайшее время правительство гоминьдана восстановит порядок в стране. Ведь именно оно контролировало крупные города, финансы, печать и другие общественные артерии, а также пользовалось международным признанием. В этих условиях правительство США, пренебрегая неблагоприятной для гоминьдана информацией, поступающей в течение последнего года от американских наблюдателей из Яньани и других городов Китая, решило снабдить гоминьдановцев военной техникой; в результате армия гоминьдана превратилась в самую мощную военную силу в Азии. Насколько эффективно эта техника использовалась, покажет будущее. Какая из сторон добилась поддержки китайского народа (в старые времена это называлось «получить мандат», а на современном языке — «завоевать массы»), тоже покажет будущее.

Сразу же началась борьба за то, кто возьмёт верх. Главнокомандующий коммунистическими силами Чжу Дэ отдал приказ всем коммунистическим подразделениям занять все города и овладеть линиями связи, которые ранее находились в руках японцев и их китайских марионеток. Гоминьдановцы отменили этот приказ, распорядившись, чтобы все подразделения оставались на своих местах до официального принятия гоминьданом капитуляции Японии. Это попытка «украсть у народа плоды победы» — протестовали коммунисты. Поскольку два противостоящих лагеря зашли в тупик, Мао Цзэдун принял приглашение Чан Кайши провести переговоры в Чунцине.

26 августа Председатель Мао, вице-председатель Революционного военного совета Чжоу Эньлай, генерал Ван Жофэй и посол США Патрик Хэрли прилетели в столицу гоминьдана Чунцин для переговоров [*]. Шли недели, а переговоры всё продолжались. Наконец 10 октября было достигнуто предварительное соглашение, по которому Политический консультативный совет в составе представителей всех партий должен был сформировать новое правительство и выработать конституцию, а совместный комитет КПК и ГМД — заняться организацией армии на общенациональной основе. Предполагалось, что гоминьдановцы пойдут на политические уступки, а коммунисты — на военные. Пока велись переговоры, между противоборствующими группами постоянно вспыхивали мелкие военные стычки, и к 11 октября, когда Мао вернулся в Яньань, окончательное соглашение не было достигнуто; не было оно достигнуто и в декабре, когда посла Хэрли, который не смог примирить стороны, заменила миссия во главе с генералом Джорджем Маршаллом. Чжоу Эньлай, с 1944 года постоянно участвовавший в чунцинских переговорах, остался там для выработки вместе с представителями гоминьдановцев и американцев соглашения о прекращении огня, а также для того, чтобы заложить основы создания послевоенного правительства.

К весне 1946 года взаимное недоверие настолько возросло, что мирное урегулирование разногласий между давними противниками стало невозможным. В Северном Китае и Маньчжурии перемирие то и дело нарушалось. В январе 1947 года, не выполнив свою миссию по созданию коалиционного правительства, улетел из Китая генерал Маршалл: слишком сложным оказалось объединить гоминьдан, чьё политическое искусство и популярность в народе были на столь низком уровне, что американцы боялись даже в это поверить, и коммунистов, чья идеологическая решимость и военные цели отличались таким максимализмом, который не давал возможности заключить приемлемый для обеих сторон договор.

В феврале 1947 года представители коммунистов в Политическом консультативном совете, заседавшем уже год, вернулись на американском самолёте в Яньань. Несколько дней спустя гоминьдановцы напали на столицу красных и захватили её. К середине года страну уже раздирала на части братоубийственная война. Семь коммунистических «освобождённых районов» превратились в семь театров военных действий[2].


Когда Цзян Цин возобновила беседу и перешла к третьему периоду революционной гражданской войны (по партийной хронологии)[3], сфера описываемых ею событий то сужалась, то (когда от личных воспоминаний она переходила к коллективным) расширялась. Я отметила, что от личного «я» она перешла к коллективному «мы». О подобной подмене писал и Эдгар Сноу, которому Мао рассказывал о событиях своей жизни, относящихся к 30‑м годам. Особенно заметен был этот переход, когда речь зашла о создании Красной армии: «Его рассказ начал выходить за рамки „личной истории“ и как-то неуловимо превращаться в описание великого движения, в котором он хотя и играл ведущую роль, но как личность отошел на второй план. Вместо „я“ он говорил „мы“. Не было больше Мао Цзэдуна — была Красная армия. Вместо субъективного восприятия событий одним человеком давался объективный отчёт свидетеля, которого волновало изменение судьбы народа с исторической точки зрения»[4]. У Цзян Цин коллективное «мы» ограничивалось главным образом периодом Освободительной войны. Позднее, когда она стала рассказывать о других битвах — внутрипартийных либо борьбе внутри её самой,— «я» появилось снова.

#### Ⅰ

«Думаю, что главу об Освободительной войне конца 40‑х годов можно было бы назвать „Годы битв и сражений против врага и пережитков прошлого“»,— начала Цзян Цин. Во всей истории революции, заявила она, период войны на Северо-Западе с 13 марта 1947 года по 12 июня 1949 года был самым трудным, но и самым важным для будущего развития. Поскольку о событиях этих двух лет она знала по личному опыту, впоследствии под её руководством некоторые из них получили отражение в искусстве. Концерт «Хуанхэ» и революционные оперы «Шацзябан» и «Красный фонарь» [*] показали всю важность этого периода.

Когда началась война, коммунисты укрепились на своих северо-западных базах, контроль над которыми они установили после Великого похода. В течение 12 лет, с 1935 по 1947 год, гоминьдановцы ни разу не осмелились нарушить границы красных районов; они малодушно прятались в горах О Мэй [*]. Упоминание этих прекрасных гор в провинции Сычуань вызвало в памяти Цзян Цин чудесные, как она выразилась, строки из «Баллады о Лушани», написанные танским поэтом Ли Бо. «Я был безумцем из Горной страны»,— продекламировала она и, прервав себя, сказала, что обязательно даст мне экземпляр этой поэмы.

Снова став серьёзной, она добавила, что по возвращении в Америку мне следует при самостоятельном изучении этого периода обратить особое внимание на работы Председателя Мао о войне сопротивления: «О затяжной войне», «О стратегических проблемах в период войны сопротивления», «О партизанской войне», «О новой демократии» и «О коалиционном правительстве». Все эти работы можно найти во втором и третьем томах «Избранных произведений» Мао. Цзян Цин очень рекомендовала мне прочитать их.

На карте, относящейся к периоду с августа 1945 года по июнь 1946 года, она показала мне, какие территории находились в руках коммунистов во время капитуляции Японии в августе 1945 года, а какие — в руках врага (гоминьдановцев). Конец второй мировой войны положил конец и войне сопротивления, которую вели главным образом 8‑я армия (командующий Чжу Дэ) и Новая 4‑я армия (командующий Чэнь И). Однако, подчеркнула Цзян Цин, руководил действиями обеих армий Председатель Мао.

После капитуляции Японии КПК оказалась в исключительно невыгодном военном положении по сравнению с гоминьдановцами. В 1945 и 1946 годах численность коммунистических войск составляла 1,2 или 1,3 миллиона человек, под их контролем находилось 130 миллионов жителей, тогда как численность войск противника составляла 4,3 миллиона человек и он контролировал свыше 300 миллионов жителей. Усилению армии Чан Кайши способствовали американские империалисты, снабжавшие его самолётами и военными кораблями для транспортировки войск. Когда коммунисты постепенно стали брать верх над Чан Кайши, он «любезно» позволил им присвоить немалую часть оружия, поставленного американцами. Коммунисты прозвали его «начальником транспортной службы».

Цзян Цин продолжала перечислять статистические данные, относящиеся к ведению боёв, количеству войск, трофеям и потерям в людях и оружии, потом, заметив, что я старательно всё записываю, сказала весело: «Не утруждайте себя, я дам вам эти таблицы».

— Это будет прекрасный справочный материал,— благодарно ответила я.

Она вскинула голову, словно я нанесла ей обиду, и воскликнула:

— Эти материалы совершенно подлинные! Ничего фальшивого в них нет!

Я никак не ожидала такой вспышки гнева, но вдруг поняла, что допустила семантическую ошибку. «Справочные материалы» так и переводятся на китайский («цанькао цзыляо»), но китайцы применяют этот термин по отношению к материалам сомнительной надёжности, пользоваться которыми надо с оглядкой. Рассмеявшись, я извинилась и объяснила недоразумение.

Несколько раздражённо возобновив разговор, Цзян Цин сказала, что в середине 40‑х годов американские империалисты решили во что бы то ни стало осуществить посредничество между Чан Кайши и силами красных. Для этого они создали группу из трёх человек, однако сделано это было явно только в интересах Чан Кайши. В конечном счёте обе стороны были вынуждены подписать соглашение 10 октября 1945 года, после чего Председатель самолётом вернулся в Яньань [*]. Однако едва он приземлился, как Чан Кайши возобновил гражданскую войну.

Когда Чан Кайши «сорвал» соглашение от 10 октября, Председатель выработал следующую стратегию: силы красных захватят инициативу, поначалу словно бы уступив её. Они сдадут маленькие и средние города, и противнику придётся разбить свои войска на гарнизоны, что приведёт к распылению его сил и большей уязвимости. Другая хитрость заключалась в том, чтобы заманивать небольшие отряды гоминьдановских войск в ловушки («карманы»), устроенные частями Красной армии, и уничтожать противника. Руководство партии также решило, что боевые действия следует ограничить своей территорией — она лучше известна и на ней можно осуществлять более эффективный контроль.

Чтобы компенсировать неравенство в численности войск и количестве вооружения, красные силы применили партизанскую тактику активной обороны: свои ограниченные силы они сосредоточивали на уязвимых местах противника. Общая задача заключалась в том, чтобы уничтожить противника — в политическом смысле, поспешно добавила Цзян Цин, не в физическом. С военнопленными коммунисты обращались гуманно, предоставляя им выбор: либо перейти на сторону коммунистов, либо вернуться к гоминьдановцам. Тем, кто желал вернуться к своим, предоставлялся для отъезда транспорт. Однако возвращаться почти никто не хотел — об этом Цзян Цин скажет позже.

«Председатель Мао настоял на том, чтобы остаться на этом театре военных действий (Северо-Западном) и отсюда руководить борьбой по всей стране. Он командовал двумя армиями — нашей и противника. Противника он заводил в такие места, где наши войска могли дать им хорошую взбучку. Я сама была свидетельницей претворения в жизнь его искусства полководца. Это был решающий период, и очень важно, чтобы вы поняли тогдашнюю ситуацию. Противник имел две ударные группировки: одну в Восточном Китае, в Шаньдуне, где мы отступили к полуострову Цзяодун, другую на Северо-Западе, направленную в сторону Северной Шэньси. Противник сосредоточил там войска численностью 200 тысяч человек (распространяя сведения, что их даже 300 тысяч), мы же могли противопоставить им всего 20 тысяч воинов, то есть десятую часть. Однако очень многих врагов мы уничтожили. При этом мы продолжали вести бои по всей стране».

Позднее она уточнила своё первое сообщение об уходе из Яньани, добавив, что при наступлении группировки противника в районе Цзяодуна был разрушен её родной город в уезде Чжучэн. На этот раз, по её оценке, войска противника превышали по численности войска народной армии в девять раз: в 1947 году они насчитывали 300 тысяч человек (как-то в третий раз она заявила, что в период отхода из Яньани у противника было 230 тысяч человек), а народная армия — 25 тысяч (эта цифра тоже выше названной ранее)[5]. Но, как определил Председатель Мао, у коммунистов в отличие от гоминьдановцев ноги длиннее. Ведя бои во внутренних районах страны, противник накидывался на коммунистов, словно слепой, не представляя, где они, как сосредоточены их силы. Чем дольше продолжалась война, тем больше симпатии народа переходили на сторону коммунистов. В большинстве районов, через которые они проходили, коммунисты осуществляли земельную реформу и снижали арендную плату; благодаря этим политическим мерам им постепенно удалось завоевать поддержку масс.

#### Ⅱ

Воздушные налёты гоминьдановцев на Яньань, вспоминает Цзян Цин, начались, кажется, 12 марта 1947 года. Они положили конец длительному периоду затишья. Яньань, положение в которой оставалось стабильным более десяти лет, была разрушена и растерзана. Круто изменилась и жизнь самой Цзян Цин. Внезапный уход из города и связанные с ним последующие невзгоды закалили её характер, заострили политическое сознание. Такое же влияние оказало на многих её близких товарищей участие в Великом походе.

Их уходу, продолжала она, предшествовали длившиеся несколько дней налёты с воздуха: противник начал выполнять свою программу стратегических бомбардировок. Командиры полков гоминьдановского 29‑го армейского корпуса Лю Кань и Дун Чжао послали на Яньань около 50 самолётов (американские B‑24 и P‑52), которые бомбили пространство в пяти милях от центра Яньани. Несмотря на столь мощную атаку, под огнём не погиб ни один из наших людей, горделиво заметила она.

Голос Цзян Цин смягчился, когда она вспоминала, как во время воздушного налёта она с маленькой дочкой Ли На направилась в укрытие. Там они вместе с другими пели, чтобы отгонять страх. Когда наступила ночь и отблески пожарищ осветили поля, кое-кто решил вернуться из укрытия к своим пещерам. Как только бомбёжка немного стихла, Цзян Цин с дочкой последовала за другими. Все вместе шли они по искорёженным полям и пели военные песни. Впоследствии, холодно заметила она, оба вражеских командира, Лю Кань[6] и Дун Чжао, были убиты своими же людьми.

Из-за воздушных налётов, продолжавшихся несколько дней, и было решено уйти из Яньани. Необходимо уяснить себе, подчеркнула Цзян Цин (чтобы развеять явно складывающееся впечатление, будто коммунисты сдали столицу и, следовательно, «потеряли лицо»), что они решили уйти по собственной инициативе. Поначалу большинство руководящих товарищей и войска не хотели покидать эту базу, построенную почти голыми руками на скудной земле. Они хотели лишь отойти к пункту непосредственно на восток от Хуанхэ. Командир Хэ Лун — военный историк и член ЦК с 1945 года — предложил другой стратегический план, но Председатель его отверг. Командирам было не так-то просто, признала она, заставить своих людей выполнять приказы Председателя. Даже после эвакуации из столицы Внутренней Монголии Калгана (11 октября 1946 года) во время отхода из Яньани среди партийного руководства находились «вредные элементы», выступавшие против решения Председателя продержаться в Яньани хотя бы ещё несколько дней. Когда операции были прекращены и началась подготовка к походу, Цзян Цин слышала, как некоторые упрямые товарищи из самых лучших побуждений (она это знает) говорили, что Председателю (и как подразумевалось, и им самим) опасно оставаться в этом окружённом районе. Она сообщила об их беспокойстве Председателю, который гневно бросил ей: «Ты трусиха! И если хочешь оставаться трусихой, присоединяйся к ним!»

Она осталась с Председателем — единственная женщина-коммунистка, не покидавшая Яньань до последнего мгновения. Она чувствовала, что кто-то близкий должен поддерживать Председателя в этот трагический период.

Председатель, чтобы показать, что задержка с отъездом его не беспокоит, проводил на редкость много времени с шестилетней Ли На. Днём, когда всё вокруг просматривалось, он без опасения играл с ней, а вечером ребёнка охраняли несколько человек. В эти последние дни в Яньани Цзян Цин, ведя политическую работу, часто брала с собой Ли На. Для выполнения специальных заданий им приходилось перебираться через реки и труднопроходимые участки. Ли На с непривычки плакала и умоляла вернуться домой.

Между прочим, вспомнила Цзян Цин, когда к уходу из Яньани всё было готово, к ним обратилась Анна Луиза Стронг с просьбой взять её с собой в поход. Но они решили, что для этого ей слишком много лет (52), и отговорили её, после чего она выехала из Китая. Но связь с ней не была утеряна — после освобождения [Китая] она вернулась.

18 марта войска были отозваны с фронтов. 1‑я армия, из восьми бригад, насчитывала 25 тысяч человек. Командовал ею Пэн Дэхуай. Людей разделили на две колонны, в каждой колонне был свой командир. Цзян Цин ещё раз подчеркнула, что отход войск имел стратегическое значение, был заранее обдуман и осуществлялся обеими колоннами в полном боевом порядке.

Войска изготовились к маршу во второй половине дня.

Холод пронизывал до костей, выщербленная земля, покрытая снегом, скользила под ногами. В сумерках, около 6 часов, войска начали движение, оставляя позади опустевший город [*].

Председатель ехал в джипе, но это было преимущество, связанное с риском. Не успели войска достичь к вечеру Люцзяцюя, лежащего в нескольких милях к северу, как противник засёк джип с воздуха и обстрелял его из пулемёта. Никого не ранило, но крышу пробило. С этих пор солдаты стали маскировать джип листвой. (Найденные после этого нападения гильзы свидетельствовали о том, что противник пользуется тремя типами пуль — все американского происхождения: бронебойными, разрывными и зажигательными.)

Вскоре с неба посыпался дождь пуль, однако Цзян Цин не испытывала, как можно было бы ожидать, особого страха. Излишнего безрассудства никто, впрочем, тоже не проявлял, признала она; большинство пряталось в укрытиях.

Всё же были моменты, когда Цзян Цин охватывала паника. После первого налёта на Люцзяцюй она и Председатель не могли найти свою дочь Ли На, которая должна была находиться под надёжной охраной. Конечно, их ужаснула мысль о том, что ребёнок убит или потерялся, как это произошло с другими детьми Председателя раньше, во время Великого похода. После настойчивых поисков они обнаружили Ли На в доме какого-то крестьянина, приютившего девочку. Она весело играла, не подозревая о нависшей опасности. В целях безопасности было решено отправить Ли На к Дэн Инчао, которой приходилось вести политическую работу в разлуке со своим мужем Чжоу Эньлаем далеко от местонахождения штаба Северо-Западного театра. Больше года прожила Ли На под надзором Дэн Инчао. Они сильно привязались друг к другу, с улыбкой сказала Цзян Цин. Ли На до сих пор называет Инчао «мама Дэн».

Поход возобновился следующим вечером. Днём они отдыхали, ночью двигались, постепенно наращивая темп. На третий вечер они добрались до Гаоцзясяня, лежащего в нескольких милях к северо-востоку. Там были разработаны планы боёв, включая бой у Цинхуабяня. К этому времени Председатель подверг некоторым изменениям состав ЦК.

В период ухода из Яньани ЦК был назван 3‑м отрядом. В него входили четыре группы. Цзян Цин назначили политическим помощником в 3‑м отряде. Этот пост она занимала в течение почти всего похода. Теперь же Председатель решил разделить ЦК на две группы: Рабочий комитет (известный также как Фронтовой комитет) и Тыловой комитет. Назначения производил Чжоу Эньлай, который во время Северо-Западной кампании был заместителем председателя Военного комитета ЦК[7]. В состав Фронтового комитета вошли Председатель Мао, Чжоу Эньлай, Жэнь Биши и Лу Динъи. А также Лю Шаоци, после небольшого раздумья добавила она [*]. Ответственным за работу Тылового комитета был назначен Е Цзяньин.

Гоминьдановские части находились за горами Утай, и Мао, умело маневрируя, вёл войска на запад в направлении Великой стены. Чтобы их не мог заметить противник, войска двигались только ночью. Фактически они были в пути почти каждую ночь, через каждый час устраивая десятиминутный привал. Председатель возглавлял одну колонну, другая колонна двигалась отдельно по другому берегу реки Хуайчжу.

Они шли и шли. Казалось, этому ночному маршу не будет конца. Кое-кто из молодых, присоединившихся к ним недавно, едва волочил ноги. Некоторые падали от изнеможения. Им ничем нельзя было помочь. Сама Цзян Цин находилась в более выгодном положении — она ехала верхом. Она вспомнила, как какой-то мальчик лет 14—15 схватил её лошадь за хвост и пошёл следом, чтобы не упасть. Её силы также были на исходе, и её пугала мысль, что она может заснуть, упасть с лошади и разбиться. Какая польза будет от неё тогда товарищам? Чтобы взбодриться, она заставляла себя петь революционные песни и разрешала себе заснуть не раньше трёх часов утра. Её общее плохое состояние усугублялось хроническим заболеванием желудка, от которого она страдала с самого детства (одно из многих упоминаний об изменениях её физиологических функций). Обычно у неё повышенная кислотность. Здесь же, в горах, на большой высоте кислотность, наоборот, понизилась, появились другие нарушения в области желудочно-кишечного тракта.

31 марта 1947 года они прибыли в Цюцзяпин, расположенный на берегу реки Хуайчжу. И здесь ей как-то попался на глаза солдат из их роты, который носил военную фуражку с эмблемой гоминьдана! Она гневно потребовала, чтобы он снял фуражку. Для большей наглядности Цзян Цин сняла собственную восьмигранную фуражку с красной звездой, выхватила у него гоминьдановскую и, надев её на себя, свирепо уставилась на солдата. Другие товарищи, видевшие этот обмен, сердито смотрели на неё. Но она стояла на своём: она показала молодому солдату и всем присутствовавшим при этой сцене, что в их стан просочились правые оппортунисты, которые учат солдат носить на фуражках гоминьдановский значок вместо красной звезды — символа коммунистической партии[8]. В спор вступил Ли Вэйхань, в то время ректор партшколы. Увидев, что Цзян Цин надела фуражку солдата, он крикнул:

«Сейчас же сними эмблему гоминьдана!»

«Да, гоминьдан и коммунистическая партия воюют! — воскликнула она в ответ.— И любой, кто ещё носит эмблему гоминьдана, пусть подчиняется ей, ведь она — политический инструктор!»

Они продвигались всё дальше, держась близко к горам, пока не выбрались на равнину. Во время десятиминутных привалов после каждого часа ходьбы они притоптывали на месте, чтобы хоть как-то согреться на пронизывающем холоде. На Цзян Цин было меховое пальто, но и оно не спасало — она всё равно промерзала до костей. Кто-то из товарищей пустил по кругу небольшую бутылку со спиртом — и сразу стало теплее.

Они продолжали свой путь, следуя заведённому порядку: выходили с наступлением сумерек, шли всю ночь, а на рассвете разбивали лагерь и спали большую часть дня. (Даже после Освобождения многие лидеры старшего поколения, в том числе и Цзян Цин, сохранили эту привычку — работать ночью и спать днём.) В начале апреля они продолжали продвигаться на запад, и пятого числа прибыли в Цинъянча, где пробыли несколько дней. Первое, что они сделали,— это пополнили запасы «трёх сокровищ», так необходимых в пути: соли, меха и лекарственных трав.

На этой стадии войны некоторые руководители взяли себе псевдонимы, чтобы противнику труднее было установить их личность и выследить их. Псевдонимы выбирались очень тщательно, Председатель решил назваться Ли Дэшэном, то есть «полным решимости одержать победу», а Чжоу Эньлай — Ху Бишэном, то есть «уверенным в победе»[9]. В дни отдыха в Цинъянча ЦК из соображений безопасности был снова переименован — на сей раз в 9‑й отряд[10]. Как и раньше, он состоял из четырёх групп, и Цзян Цин продолжала быть политическим инструктором в одной из них.

Во время краткого пребывания в Цинъянча Председатель часто уединялся в своём жилище — ему надо было сосредоточиться, сформулировать свои взгляды. 9 апреля он издал циркуляр, в котором классифицировал «временный» (так он назвал его тогда) уход из Яньани как тактический шаг, необходимый для защиты всего Пограничного района Шэньси — Ганьсу — Нинся[11]. Он писал, что нападение на Яньань и Шэньси — Ганьсу — Нинся в целом было бы ошибочно рассматривать как признак силы и мощи гоминьдана; наоборот, это свидетельствует о кризисе в его рядах. Поэтому Председатель призвал компартию и войска приложить все силы для защиты этого района.

#### Ⅲ

На очередной остановке в Ванцзявани они провели два месяца и снялись только 7 июня. Эта деревня, в которой жило десять семей, примостилась у подножия горы в уезде Цзинбянь. Противник находился всего в шести милях от лагеря. ЦК располагался в двух смежных пещерах. Цзян Цин и Председатель занимали внутреннюю пещеру, а Чжоу Эньлай, Лу Динъи и Жэнь Биши, совершавшие поход без жён,— во внешней [*]. Когда четверо мужчин проводили заседания, Цзян Цин должна была уходить из пещеры и проводить время в сарае вместе с ослами. (Это нелепое воспоминание развеселило её.) Цзян Цин торчала в этом сарае целыми днями, мучаясь от безделья, у неё завелись вши и блохи, она быстро теряла в весе, а на шее выскочил большой чирей. Откуда он взялся, она не могла себе представить. Когда заседания ЦК кончались, Председатель звал её, выслушивал её жалобы и, как она выражалась, «просвещал её». На её ложе он обнаружил рассадник клопов. Это они кусают тебя и вызывают опухоли, объяснил он. В честь этих клопов, стройными шеренгами марширующих по стенам, они переименовали сарай в «клопиный штаб». После этого Председатель и Цзян Цин провели карательную операцию и уничтожили всех клопов до одного. (Цзян Цин рассказала об этом со смехом.)

В период пребывания в Ванцзявани среди членов ЦК возникли серьёзные разногласия. Об этих трениях и о том, чем они были вызваны, Цзян Цин узнавала лишь окольным путём. Противник приближался, но было не ясно, откуда он продвигается и каковы его силы. Будут ли коммунисты уничтожены, если останутся в Ванцзявани? Погонит ли их противник на восток, за Хуанхэ, и займёт ли Шэньси? Не отличавшийся особым мужеством Лу Динъи предлагал отступить на другой берег Хуанхэ и продолжать быстро двигаться на восток. Жэн Биши, в общем, был с таким планом согласен. Но Председатель отказался отступать. Он принял решение при помощи гибких манёвров уклоняться от встречи с противником на северо-западной территории, которую коммунисты хорошо знали и не собирались отдавать. На заседаниях ЦК эта политика подробно обсуждалась, заседания длились бесконечно долго. После них Председатель выходил измученный и часто срывал своё раздражение на Цзян Цин. Сначала она не могла понять, чем вызваны такие вспышки гнева. Потом ей стало ясно, что гнев этот направлен не на неё, а на людей, с которыми он ссорился. С годами она привыкла к подобной реакции.

В целом жизнь в Ванцзявани протекала неплохо. Председатель и Цзян Цин старались не отгораживаться от остальных, они постоянно были с людьми, делили с ними радости и горести. Председатель подружился с некоторыми деревенскими старейшинами и беседовал с ними вечерами. Вспомнив об этом, Цзян Цин достала из большого коричневого конверта старую фотографию. Ей особенно дорога эта фотография, сказала Цзян Цин, потому что, глядя на неё, она вспоминает, как просто жили они в те годы. (Изображение на фото было расплывчатое, и я даже приняла Цзян Цин, очень коротко остриженную, за худенького мальчика; при виде моего смущения Цзян Цин расхохоталась.) Председатель и Цзян Цин сидели с двумя детьми и какой-то женщиной (служанкой?) за грубо сколоченным столом, сзади был виден вход в их пещеру. В те дни они могли жить рядом с простыми людьми.

Находясь в Ванцзявани, они («мы», как сказала Цзян Цин) принимали активное участие в организации боёв по всей провинции Шэньси. Один из таких боёв был проведён у маленькой деревни Янмахэ, находившейся в юго-восточном направлении примерно на равном расстоянии от Ванцзявани и Яньани. Они нанесли там сокрушительный удар 135‑й гоминьдановской бригаде; остатки её были перегруппированы, число взятых в плен составило свыше четырёх тысяч человек. В Ванцзявани Председатель написал статью «Концепция операций на Северо-Западном театре военных действий» (15 апреля 1947 года)[12], в которой изложил свои взгляды на гоминьдан. Хотя правительство Чан Кайши казалось сильным, отметил он, изнутри оно было слабым и уязвимым.

Этот вывод Мао подтверждался результатом боя в Паньлуне (к югу от Янмахэ) 4 апреля. В этом бою коммунисты разбили и захватили 167‑ю дивизию гоминьдана (за исключением одного полка), взяли в плен 6700 человек, в том числе самого командира дивизии Лю Гуньгана, изъяли со складов противника более 12 тысяч мешков муки и свыше 40 тысяч комплектов обмундирования. После боя Председатель послал Чжоу Эньлая в окрестности Паньлуна, чтобы тот принял участие в массовом празднике в честь победы.

Здесь Цзян Цин, отступив от основной темы, рассказала мне о своей работе пропагандиста, или, как она говорила, «политического инструктора». В районах, через которые они проходили, население делилось на две группы. Одни были на стороне Мао Цзэдуна, другие — на стороне противника. У сторонников Мао почти не было земли, они не получали никакой помощи от американцев. Как политический инструктор, Цзян Цин выступала перед красными бойцами и местным населением: «Мы — диалектические материалисты. Наша задача — перестроить мир». (Удавалось ли её слушателям, главным образом бедным и неграмотным крестьянам, разобраться в этой политической терминологии, Цзян Цин не уточнила.) В беседах с крестьянами она объясняла, что коммунисты хотят изменить в Китае и во всём мире. Солдаты Чан Кайши, говорила она, допускают так много тактических ошибок, что фактически сами передают оружие в руки коммунистов. Они играют роль квартирмейстеров для войск Красной армии. Гоминьдановцы — плохие солдаты, один солдат коммунистов стоит десяти гоминьдановцев. Эти и тому подобные выступления укрепляли веру народа в Красную армию.

Когда коммунисты впервые появились в Ванцзявани, деревню охватила страшная паника; ведь недавно через неё ураганом пронеслись войска противника, опустошив жилища и поля. Коммунистам удалось завоевать доверие местных жителей, доказав, что, хотя они и солдаты на марше, они отличаются от гоминьдановцев. Восстановив порядок, они прежде всего освободили и взяли под защиту тех, кого противник посадил за решётку. Гоминьдановцы отбирали у крестьян зерно, а солдаты Красной армии помогли крестьянам собрать и сохранить остатки продовольствия. Благодарность местных жителей была столь велика, они так привязались к солдатам, что умоляли их не уходить. «Мы ещё не угостили вас пшеничной мукой»,— отвечали солдаты красных, давая этим понять, что они ещё мало сделали для народа. Когда войска уже готовы были тронуться в дальнейший путь, к домам-пещерам, которые занимали коммунисты, пришло много местных жителей. Они сказали, что хотят присоединиться к Красной армии. С войсками ушли многие, хотя им пришлось покинуть края, в которых веками жили их предки.

7 июня коммунисты прибыли в деревню Сяохэ в Северной Шэньси, недалеко от границы Внутренней Монголии, и остановились на ночлег. Как и везде, они временно заняли пещеры, в которых жили местные жители. Дождь лил как из ведра. Однако Мао это ничуть не испугало. В подготовленную для них двоих пещеру он не ушёл до тех пор, пока не были расквартированы все солдаты.

Почти сразу же по прибытии стало известно, что с востока приближается противник, поэтому на следующий же день пришлось свернуть лагерь и выступить в Тяньцзувань. Этот потрясающий переход заслуживает того, чтобы описать его подробно, сказала Цзян Цин. Поскольку противник мог заметить их в любую минуту, они шли без остановок, не обращая внимания на гром, молнии и слепящий дождь. Проводник их сбился с пути, и им пришлось вернуться назад, чтобы отыскать дорогу. Противник был теперь так близко, что они соблюдали крайнюю осторожность, пользуясь для связи только сигнализацией руками.

Во время этого невероятно трудного перехода Цзян Цин не хотела обременять Мао и его личную охрану заботой о себе. Она попридержала лошадь и нарочно отстала от руководителей. В хвосте колонны она оказалась единственной, кто ехал на лошади,— солдаты шли пешком. Какой-то заботливый товарищ предложил ей спешиться, потому что ехать верхом в такую страшную бурю было опасно: лошадь могла заупрямиться, понести или просто поскользнуться в грязи и сбросить её. Видя, что Цзян Цин колеблется, он схватил её и вытащил из седла прямо в хлюпающую грязь, так что Цзян Цин едва удержалась на ногах. Она обнаружила, что на уровне земли, там, где находились солдаты, почти ничего не было видно. Чтобы не сбиться с пути, передвигаясь в темноте, по узкой поросшей кустарником тропе, солдаты держались за руки. Получилась настолько тесная человеческая цепь, что, если кто-нибудь слегка наклонялся вперёд, голова его упиралась в спину идущего впереди товарища. Они ступали бесшумно, чтобы противник не обнаружил их.

Перед рассветом из авангарда по цепочке передали, что Председатель предлагает Цзян Цин присоединиться к нему за горой: там будет привал. Цзян Цин тут же начала пробираться к головной части колонны. Пока она догнала Председателя, её дождевик набух и отяжелел от воды. Но всё же какая-то польза от него была, и Цзян Цин стала умолять Мао надеть его (это был единственный дождевик на всё войско, сказала она). Сначала он наотрез отказался. Она настаивала. Наконец он уступил. То, что ей удалось убедить Председателя накинуть на плечи этот драгоценный дождевик, пусть даже пропитанный водой, было её личной победой.

Дождь лил не переставая, но марш продолжался. Как и другие, она едва держалась на ногах от усталости. Кто-то из солдат, шедших в авангарде, должно быть, заметил её плачевное состояние. Ни слова не говоря, он отстегнул висевшую на ремне фляжку со спиртом и протянул её Цзян Цин. Отцепив от своего ремня оловянную кружку, она наполнила её жидкостью. Потом она передала фляжку другим товарищам. Вместе со спиртом в неё влились новые силы.

С наступлением дня решили отдохнуть, подыскав для временного жилья дома-пещеры, но их здесь почти не было. Местное население жило в крайней бедности, и есть фактически тоже было нечего. Цзян Цин, наверное, выглядела очень жалкой, потому что к ней подошёл Чжоу Эньлай и спросил, не боится ли она.

«Чего мне бояться? — с вызовом ответила она.— Ведь нас здесь 200 человек [*]. Каждый поможет другому».

Как раз после этого какая-то женщина призналась ей по секрету, что за всю свою жизнь она ещё не переживала подобного ужаса.

9 июня, в день их прибытия в Тяньцзувань, стоял сильный туман. Разведчики немедленно отправились проверить, не обнаружил ли их противник. Противника поблизости не оказалось, и они прожили здесь неделю. Это время не ушло впустую: его посвятили изучению жизни и экономики местной общины в целях подготовки будущей земельной реформы. Цзян Цин выполняла самые разнообразные обязанности, работая среди населения; ей даже пришлось причёсывать длинные спутавшиеся волосы больной женщине.

В Тяньцзувани огромные земельные площади принадлежали семи помещикам. Общаясь с местными жителями, Цзян Цин получила представление об отношениях между помещиком и арендатором. В них было много своеобразного. Например, наёмный работник мог получить 90 му земли для обработки [*], но обработать её не мог, не имея ни плуга, ни других сельскохозяйственных орудий. Для всех, кроме помещиков, жизнь здесь была невыносимой.

Летом 1947 года, когда противник сражался, «словно слепец», все военные действия осуществлялись под руководством Председателя. Прежде всего, он командовал собственными войсками, а кроме того, и войсками противника[13]. «Трусливая натура» гоминьдановцев обернулась для них потерями и неудачами, особенно во время переходов. Если Красная армия оставалась в низинах и отдыхала в пещерах деревенских жителей, то противник, «заячье сердце», разбивал лагеря только на вершинах гор, считая, что там он будет недосягаем. Однако, по иронии судьбы, холодный и влажный горный воздух вызывал у многих приступы ревматизма, что снижало манёвренность войска и его моральное состояние. Именно учтя это, коммунисты и не стали делать привалы на большой высоте. Кроме того, руководители считали, что крайне важно поддерживать контакты с местным населением и проводить среди него агитацию.

Шли месяцы, и народные симпатии всё больше переходили на сторону Красной армии. Люди знали, например, что, если приближается отряд красных, а в нём несколько конных и виден свет нескольких фонарей,— значит, в отряде находится Председатель Мао. Чтобы защитить его от вражеских агентов или противников красных в своей среде, люди называли его не Мао, а «та» — «он». И их сторонники сразу понимали, о ком идёт речь. Если же кто-нибудь у них спрашивал, знают ли они что-либо о месте пребывания красных или Председателя Мао, они отказывались отвечать и сердились. Они помогали хранить «нашу тайну»,— сказала она [*].

По стратегическому плану, продолжала Цзян Цин, ЦК должен был оставаться на западе, а основные силы — двигаться на восток, чтобы отвлечь внимание противника от руководителей. Центральный корпус охраны выслал небольшой отряд к югу от Аньчжая, местности, хорошо известной Цзян Цин, так как она раньше посещала расположенный неподалеку Хэцзялунь. Один товарищ из этого маленького отряда тоже хорошо знал район Аньчжая и сумел воспользоваться этим. Однажды, выполняя задание, он лицом к лицу столкнулся с несколькими солдатами гоминьдана. «Руки вверх!» — закричал он и приказал им сдаться. Властный приказ сбил гоминьдановцев с толку. Естественно, они решили, что в кустах спрятались красные, и все семеро сдались в плен. «Отличный пример военной хитрости»,— с улыбкой добавила Цзян Цин.

В те дни в деревне Хуаньсянтуань была создана реакционная организация, состоявшая из старейшин и других местных вожаков. Когда на деревню совершался налёт японских или гоминьдановских самолётов, они, вместо того чтобы побуждать народ к сопротивлению, велели людям отвешивать низкие поклоны или ложиться на землю под летающими над их головами самолётами противника. А когда не хватало пищи, они, вместо того чтобы раздавать жителям зерно, прятали его в пещерах. В революционном балете «Женский красный батальон», заметила Цзян Цин, изображён помещик Пань Батянь из реакционной организации подобного типа.

16 июня 1947 года коммунисты во второй раз прибыли в Сяохэ и оставались там примерно полтора месяца, до 1 августа. В этот период 1‑я армия (под командованием Пэн Дэхуая) столкнулась с самым грозным в то время противником — неистовой кавалерией Ма Буфана, главаря северозападных мусульман и губернатора провинции Цинхай. Вместе с родными и двоюродными братьями (среди них Ма Бунин и Ма Хунгуэй) он возглавлял клан, объединявший «помещичью буржуазию». Очень богатые и влиятельные, они были известны под кличкой Сань Ма («три Ма»)[14]. За ними стояли полчища «реакционных сил». В политическом и культурном отношениях Сань Ма отличались от гоминьдановцев, а в военном были гораздо сильнее, особенно на Северо-Западе, где силами гоминьдана командовал Ху Цзуннань. Тем не менее два этих лагеря поддерживали друг друга. Среди политических последователей Сань Ма были не одни мусульмане, ибо, без дальнейших объяснений смело заявила Цзян Цин, к середине 40‑х годов большинство северных мусульман приняли сторону Красной армии в её борьбе с гоминьданом.

Экономическое положение в северо-западном районе Нинся, где преобладало мусульманское население, показалось Цзян Цин необычным: как ей сообщили, две трети доходов местных жителей уходило на одежду [*]. И всё же коренное население этого района, по сути, не имело настоящей одежды. Когда местные женщины увидели Цзян Цин в простом военном платье, которое она обычно носила, лица их загорелись от восторга — ведь они ни разу не видели настоящей одежды. Их собственная одежда обычно состояла из грубо соединённых между собой овечьих шкур. Спали они на жёстком войлоке. Никакой гигиены они фактически не соблюдали. Прожив с ними несколько дней, Цзян Цин снова обнаружила у себя много вшей.

Хотя жители Сяохэ принадлежали не к национальным меньшинствам, а к народности хань, их обычаи были своеобразными. Цзян Цин вспомнила, что местные женщины зачёсывали волосы назад, оставляя лишь небольшие пучки около ушей. Девушки носили косы, замужние женщины зачёсывали волосы наверх. Стричь волосы (внешнее проявление приверженности к революции) осмеливались немногие.

Женщины восточной Ганьсу — района, расположенного к западу от места их нынешнего пребывания,— славились красотой, но женщины Сяохэ были поистине прелестны. Цзян Цин хорошо помнила двух сёстер, одну звали Гуэйхуа (кассия), другую Ланьхуа (орхидея). Их отец не последовал обычаю народа хань, по которому девушка, выходя замуж, переходит жить в семью мужа. После женитьбы он сам перешёл в семью жены и стал наёмным работником у тестя-помещика. Когда Красная армия провела в Сяохэ земельную реформу, этому наёмному работнику выделили хороший участок земли, принадлежавший раньше его тестю. Однако его, как и многих других в подобных обстоятельствах, испугала такая перемена, он боялся взять землю тестя и жить на ней хозяином. И заставить его отказаться от этой точки зрения было невозможно. Сколько ни убеждали его в том, что социальные преобразования связаны с земельной реформой, он не мог разорвать прежние отношения с тестем-помещиком, которому он беспрекословно подчинялся.

Опыт проведения земельной реформы в тех местах, где останавливались войска, помог Цзян Цин лучше изучить местные обычаи и нравы, особенно связанные с бракосочетанием. Например, позже она узнала о помещике из провинции Гуандун на южном побережье, чьё положение было прямо противоположным положению помещика в Сяохэ. Поскольку мужчины из этого района часто перебирались за море, число женщин значительно превышало число мужчин и внебрачное сожительство было обычным явлением. У этого помещика было несколько наложниц, и он заставлял их выполнить самые различные физические работы, к которым они не были приучены, например носить его паланкин, работать в поле. Он и не подозревал, как сильно они ненавидели его. Когда в уезде Мэйсянь провели земельную реформу, наложницы отомстили ему: по их наущению все местные жители принялись хулить и поносить бывшего помещика, и это публичное осмеяние доконало его. В конце концов, радостно сообщила Цзян Цин, каждая наложница получила в собственное владение по куску его земли.

#### Ⅳ

Два года продолжался их путь, и почти каждый день велись военные действия, дорогостоящие и изнуряющие. Но другого выхода у коммунистов не было — только так могли они отобрать у противника огромные территории западного Пограничного района Шэньси — Ганьсу — Нинся, а потом одержать победу и по всей стране. Везде по пути движения они устанавливали дружеские отношения с местным населением — это был единственный способ пополнять ряды своих войск. С июля 1946 по июнь 1947 года Красная армия разбила 97,5 дивизии регулярных войск гоминьдана и уничтожила 1,2 миллиона человек, входящих в состав нерегулярных войск ГМД (она говорила о Китае в целом). Она поспешила добавить, что далеко не всегда речь шла о физическом уничтожении.

С гоминьдановскими солдатами, сдавшимися в плен, нужно было проводить работу, уделяя главное внимание их идеологическому перевоспитанию. Когда бойцам Красной армии случалось лицом к лицу сталкиваться с солдатами побеждённого противника, они завязывали с ними беседы, создавали обстановку доверия, пробуждали у них «воспоминания о прошлых страданиях» (все они жили раньше в нищете и бесправии, но вместо Красной армии оказались в рядах гоминьдана). Иногда воспоминания о личных невзгодах, перенесённых в далёком прошлом, были столь тягостными, что люди плакали, чувствуя себя совершенно беспомощными и несчастными. Они умоляли позволить им присоединиться к Красной армии. Однако переход под другие знамёна давался нелегко. Долгие месяцы те, кто решился перейти на сторону коммунистов, жили в страхе, боясь, что гоминьдановцы схватят их и накажут, а может быть, даже казнят за дезертирство. Зная об этом, Цзян Цин и её политические инструкторы не прекращали работу с новобранцами при освобождении их родных деревень и городов. Разумеется, многим не хотелось нести революцию в места, где жили их семьи. В качестве побудительной меры Красная армия обещала каждому из них дать землю при проведении земельной реформы — для них это будет единственным способом отомстить своим бывшим хозяевам и особенно гоминьдану. Эти новобранцы, уверенно заявила Цзян Цин, знали не хуже коммунистов, что гоминьдан вербовал их в свою армию прежде всего обманом.

Из гоминьдановских войск дезертировали многие, но ряды Красной армии пополнялись не только из этого источника. Приходили люди и из окрестных деревень, хотя это подкрепление было немногочисленным, ибо Пограничный район Шэньси — Ганьсу — Нинся был малонаселённым. Вновь вступившие в армию проходили недельный курс политучёбы, а потом военную подготовку. Большинство вскоре стало отличными бойцами. Их притязания были невелики. Все они просили лишь выдать им военную фуражку с красной звездой, обозначающей, что «они с нами». Остальное обмундирование солдат Красной армии уже не имело такого значения: носили то, что было. Со временем численность коммунистических войск увеличивалась, и одеты бойцы были кто во что горазд. (Это воспоминание явно доставило Цзян Цин удовольствие.)

Об истории военных действий на Северо-Западе написано много лжи, продолжала она, посерьёзнев. Её распространяли и те, кто якобы воевал на стороне красных. Один из них, Ван Чаобу, оказавшийся тайным агентом Чан Кайши, в одном из разделов книги «Хунци пяо пяо» («Реет красное знамя») бесстыдно расхваливал самого себя[15]. Другого, Янь Чанлина, Цзян Цин знала лично. Литературных способностей у него не было, и статьи за него писали журналисты, то один, то другой. Многое из того, что он говорил им, было ложью. Например, он утверждал, что часть, в составе которой он воевал, насчитывала миллион человек — это очень сильное преувеличение. Как она рассказывала раньше, во время перехода из Сяохэ в Тяньцзувань противник расположился на вершине горы, а Янь Чанлин уверял, что он находился у её подножия, а Красная армия продвигалась по горной дороге. Более того, Янь написал, что Цзян Цин занималась изготовлением обуви для Председателя [*], тогда как в действительности она вела политическую работу! Она возглавляла один из отрядов ЦК, и Янь прекрасно знал, что много времени у неё уходило на работу с массами. Но когда ему наконец удалось опубликовать свои воспоминания, он предпочёл об этом не сообщать[16]. По её мнению, за незначительными исключениями, единственно надёжные сведения содержатся в работах Мао.

Весной, когда поход только начинался, дождь лил почти каждый день, но к концу лета установилась необычно сухая погода. Солнце иссушило поля, и доставать пищу было трудно не только воинам, но и местному населению. Положение усугублялось разрушительными действиями противника, «бесчеловечно» относившегося ко всему, к чему он прикасался: домашних животных убивали, урожай уничтожали, зерно отбирали и прятали от местного населения. Противник оставлял после себя такое опустошение, что «не было слышно ни лая собак, ни кудахтанья кур».

1 августа 1947 года войска красных выступили из Сяохэ и походным маршем, со скоростью примерно три мили в час, направились на северо-восток. Спустя десять дней они прибыли в Суйдэ, некогда крупный торговый центр, а теперь малонаселённый, пришедший в упадок городишко. Здесь они неожиданно встретились со значительными силами противника. С трёх сторон их быстро начали окружать семь неприятельских дивизий.

Не теряя времени, они вышли из Суйдэ и 17 августа подошли к городу Цзясянь, расположенному на пути к Байлунмяо, деревне к западу от Хуанхэ. Тревожные часы, проведённые в Цзясяни, она вспоминала с радостью, потому что здесь ей удалось купить для Председателя Мао несколько кислых яблок. Этот период был для Мао очень напряжённым. Противник продолжал преследовать их, охватывая 1‑ю армию с трёх сторон: со стороны Убао с юга, со стороны Юйлиня с запада и со стороны Хэншаня, расположенного к юго-востоку от Юйлиня. Председатель созвал руководителей на срочное совещание, чтобы выработать стратегический план. Цзян Цин не участвовала в совещании. Она имела возможность побеседовать с некоторыми солдатами и заметила, что они проявляют признаки слабости и неуверенности. К ним робко приблизился молодой офицер из шифровального отделения, держа в руках чашку риса. Он сказал, что хочет съесть этот рис на восточном берегу Хуанхэ, давая понять, что готов отступить за реку к Шаньси. «Ты трус!» — крикнула Цзян Цин [*].

Хотя войска противника находились всего в пяти милях от Красной армии, они, очевидно, не знали её местонахождения. Воспользовавшись этим, Председатель приказал отряду, бывшему основной силой, совершить бросок к Байлунмяо. Сделав это, отряд вскоре оказался на берегу широкой Хуанхэ, через которую надо было перебраться [*]. Река была тёмная, бурная и полноводная, и вода в ней продолжала подниматься из-за проливных весенних дождей. Как перебраться? Они быстро взорвали храм, из его обломков навели мост и, растянувшись цепочкой, переправились через реку, после чего разрушили мост, чтобы им не смог воспользоваться противник. Их отряд первый ступил на восточный берег Хуанхэ. С этого момента началась новая стадия Освободительной войны.

#### Ⅴ

Поворотным пунктом Северо-Западной кампании (так назвала Цзян Цин это весьма странное движение кругами, возглавляемое Мао) была битва у Шацзятяня в начале третьей недели августа 1947 года. Победа положила конец оборонительной тактике коммунистов, применявшейся ими в первый год войны: они перешли в контрнаступление и к концу следующего года добились блестящих успехов. Много лет спустя был выпущен фильм «Шацзятянь» о том, как умело вели коммунисты партизанскую войну против превосходящих, но плохо организованных сил противника.

Решающий момент похода наступил 18 августа, когда коммунисты, пройдя Янцзяюаньцзу, направились к Лянцзяча. В конце следующего дня они вошли в эту маленькую деревушку, где едва удалось разместить весь отряд, насчитывавший к этому времени несколько сотен человек. Деревушка находилась в семи милях к северу от Шацзятяня, где сосредоточились главные силы обеих сторон. Из Лянцзяча Председатель по радиотелефону руководил военными действиями в Шацзятяне. Несмотря на усталость и напряжение последних месяцев, все готовились к бою, понимая, что от его исхода зависит, придётся ли им снова отходить на запад. Поскольку остальные силы противника атаковали Юйлинь на западе, Председатель не захотел бросать все свои войска на Шацзятянь. Он решил применить военную хитрость — ложную атаку. Хитрость удалась! Действуя довольно ограниченными силами, коммунисты не только разбили главные силы противника — 126‑ю дивизию под командованием Ху Цзуннаня, но и разгромили штаб дивизии, уничтожили большую часть 126‑й бригады гоминьдана и взяли в плен около 6 тысяч человек; командиру бригады удалось бежать на юг.

Они снова повернули на восток, к Чжугуаньчжаю, где сделали небольшую остановку. Питаться приходилось тощими бобами, и всё равно боевой дух войск оставался высоким. В Чжугуаньчжае Председатель написал работу «Стратегический курс на второй год Освободительной войны», где указал, какие основные шаги должны быть предприняты для победы в войне. Он сделал вывод, что для успешного контрнаступления по всей стране и завоевания территорий, занятых гоминьданом, Фронтовой комитет (то есть Рабочий комитет ЦК) должен быть преобразован в Инструкторскую бригаду. Командиром новой бригады назначался политический комиссар Чжоу Эньлай[17].

18 октября кружные пути привели коммунистов в Тяньцзяпин. Здесь Председатель и Цзян Цин посетили бумажную фабрику. Встреча с массами прошла великолепно. Как и в других деревнях, местные жители, чтобы оградить Мао от недругов, не называли его по имени, а говорили «он». Три дня спустя коммунисты прибыли в Наньхэди, а потом в Шэньчуаньбао. Пока Инструкторская бригада находилась там, Мао побывал во многих местах; вскоре к нему присоединилась и Цзян Цин. Вместе шагали они по улицам и переулкам. Люди выходили из домов приветствовать их, плача от радости. Какой-то человек сказал, что теперь, посмотрев на Председателя Мао, он может спокойно встретить смерть.

1 ноября они находились в окрестностях Люцзяпина. Победы следовали одна за другой, и коммунисты чувствовали, что ветер истории дует теперь в их сторону. Ободрённая переменами, Цзян Цин на время оставила войска и занялась личными делами. Взволнованная, полная опасений, она перебралась на восточный берег Хуанхэ и направилась к древнему городу Шуанта. Там её провели к дому, где была спрятана её дочь Ли На, которую вскоре после эвакуации из Яньани отдали на попечение Дэн Инчао. Дэн Инчао к тому времени уже уехала (ей нужно было выполнять какую-то работу в Тыловом комитете), и за Ли На присматривали другие. Со дня последней встречи Цзян Цин с дочерью прошло почти восемь месяцев, и Ли На заметно изменилась. Теперь разлука окончилась, и они быстро собрались, чтобы выехать из Шуанта, но, прежде чем покинуть город, поднялись на городскую стену. Последний раз взглянула Цзян Цин на видневшийся где-то далеко на западе Яньань и вдруг испытала острую тоску по прошлому: в этой временной столице она провела почти треть своей жизни. Теперь судьба вела их в другом направлении.

Цзян Цин вернулась в отряд с дочерью.

В тот период все помыслы Председателя были направлены на одно — как развить успех в сложившейся ситуации. Он разрабатывал политику, готовил призывы и воззвания. На это уходило всё его время. Примерно за 20 дней, проведённых в Шэньчуаньбао, он написал «Манифест Освободительной армии китайского народа» (10 октября 1947 года), иногда называемый в связи с датой написания «Манифест двойной десятки»[18]. Он также написал работу «О трёх основных правилах дисциплины и восьми пунктах, требующих внимания. Инструкция Генерального штаба Освободительной армии китайского народа» (10 октября 1947 года), где подтверждались основополагающие принципы Красной армии[19]. Обе статьи намечали контуры дальнейшей политической работы. В «Манифесте двойной десятки» содержался призыв ко всему народу нанести поражение Чан Кайши и объединить страну. Цзян Цин рекомендовала мне прочитать эти работы в 4‑м томе «Избранных произведений» Председателя. В её отряде, одном из трёх отрядов ЦК, в связи с этим была развёрнута кампания «вспомним прошлые страдания» (санкционированное проведение сравнения плохого прошлого с хорошим настоящим и ещё лучшим будущим) и осуществлены так называемые три проверки (текущая проверка выполнения «трёх правил дисциплины и восьми пунктов, требующих внимания», впервые сформулированных Мао для Красной армии в Цзинганшани в 1928 году) [*]. Как политический инструктор своего отряда, Цзян Цин отвечала за проведение программы воспоминаний о прошлых страданиях. Когда, чтобы показать пример другим, она разбередила свои старые раны, её внутреннее волнение, вызванное воспоминаниями о недавних событиях, должно быть, передалось другим. Все, кто слушал её, были тронуты до слёз, сказала она.

Свернув лагерь 11 ноября, они через 10 дней пути достигли Улунпу. Народные массы оказали им трогательный приём. Однако нужно было двигаться дальше. 22 числа они добрались до Янцзягоу, где пробыли гораздо дольше, чем предполагалось,— четыре месяца. Всё это время шла разработка стратегии завоевания масс на свою сторону и окончания войны. С 25 по 28 декабря состоялось расширенное заседание ЦК, на котором Председатель прочитал вслух свою работу «Текущий момент и наши задачи» (25 декабря 1947 года)[20]; Цзян Цин помнила её очень хорошо, так как записывала её под диктовку Мао. Писала она, но все слова были его, поспешно добавила Цзян Цин [*].

Цель этой работы, сказала Цзян Цин, заключалась в том, чтобы содействовать распространению по всей стране идей новой демократии. Результаты появились скоро. Начиная с 28 декабря все четыре армии в освобождённых районах развернули новую кампанию по консолидации армии, подобную восстановительному движению, начавшемуся в Яньани в 1942 году[21]. Новая кампания, начавшаяся с «воспоминаний о прошлых страданиях» и «проверки трёх», предваряла земельную реформу, проведённую сразу же после этого. За четыре месяца пребывания в Янцзягоу Председатель написал ещё несколько статей, которые также включены в 4‑й том его «Избранных произведений».

Из лежавших на столе карт Цзян Цин отобрала карту Северного Китая, отражающую ход войны и этапы разгрома противника с июля 1947 года. После изменения стратегии весной 1948 года инициатива в ещё большей степени перешла к коммунистам. Партия вместе с армией возобновила начатую в декабре кампанию консолидации. На нескольких фронтах велись контрнаступления частей, возглавляемых Лю Бочэном. Чэнь И, Линь Бяо и другими генералами, которых Цзян Цин не упомянула, но основные силы красных концентрировались вблизи территорий, занятых Чан Кайши. На севере Пограничные районы, освобождённые коммунистами (в ходе войны с Японией), были сгруппированы в новые административные единицы, названные Цзиньчацзи (сюда вошли части провинций Шаньси, Чахар и Хэбэй) и Цзиньцзилуюй (сюда вошли части провинций Шаньси, Хэбэй, Шаньдун и Хэнань). Эта политическая перестройка стала первым шагом на пути создания народного правительства в Северном Китае.

По тому, как в 1948 году возрос темп похода, да и по самому рассказу Цзян Цин чувствовалось, что дело близилось к концу. 21 марта они вышли из Янцзягоу и направились в сторону Сюйбангоу. К вечеру того же дня пришли в Цзичжэнтянь. 23 марта, пройдя Чуаньгоу и переправившись через Хуанхэ, достигли Чжайцзэшани в провинции Шаньси. В следующие три дня, пройдя Шуанта, вышли к Цайцзяяю. 4 апреля прибыли в уезд Кэлань, где захватили несколько брошенных противником джипов. Пополнив запасы, двинулись к Шэньци, потом на северо-восток через Великую стену, затем вернулись назад, 6 числа вышли к Дайсяни, а вскоре и к Фаньчжи.

Поздней весной 1948 года перед ними на востоке возникли покрытые снегом горы Утай. Неподалёку к северу лежала Внутренняя Монголия. 11 апреля они начали подъём. Было холодно и сыро. Осторожно, взявшись за руки, шли они по узким тропам. Свежевыпавший снег был таким глубоким, что приходилось высоко поднимать ноги и чуть откидываться назад — иначе идти было невозможно. (Тут она показала, как именно приходилось идти.) Чем выше они поднимались, тем ниже падало атмосферное давление. У многих товарищей, в том числе и у неё, кружилась голова и темнело в глазах. Даже Председателя подташнивало. Пункт, в котором они пересекли наконец Утай, возвышался примерно на 10 тысяч футов над уровнем моря. Председатель и Цзян Цин доехали до ближайшей вершины на джипе. Там они вышли, немного восстановили свои силы, полюбовались открывшейся перед ними захватывающей панорамой. В тот же день они добрались до храма Утай, огромного сооружения с крышей из глазурованной черепицы — храма, куда более величественного, чем те, которые ей пришлось увидеть в Пекине. Впрочем, резко добавила Цзян Цин, хоть храм и, представлял собой настоящее произведение искусства, его главный лама был крупным помещиком.

13 апреля, успокоенные затишьем в сражениях, они прибыли в Чэннаньчжуан в провинции Хэбэй. Неожиданно их начали бомбить. Позже выяснилось, что в их ряды проник предатель, который по радио указывал направление самолётам противника. Пять ужасных дней они шли под бомбами. На пятый день они приблизились к горе Хуашань в гряде Цзиньлин [*]. Самолёты продолжали сбрасывать бомбы; они разрывались везде, даже там, где не было войск. Как только налёт прекратился, армия расположилась у подножия горы. Там Председатель, уединившись, написал две новые статьи[22].

К этому времени глубокий снег у скалистых отрогов горы Хуашань начал таять, вниз помчались ручьи, и это было очень красиво, вспоминала Цзян Цин. Однако горы были такими крутыми, что казалось невозможным достигнуть их вершин и перебраться через них. Пока войска растягивались цепочкой для подъёма, Председатель набрасывал черновик «Телеграммы командованию лоянского фронта после вторичного овладения Лояном» (8 апреля 1948 года)[23]. В этом документе, составленном в критическом духе, он изложил девять правил, которые нужно было соблюдать при освобождении городов, переходивших той весной в их руки.

18 апреля Чжоу Эньлай, уезжавший для выполнения какой-то миссии, прибыл в Сибэйпо, небольшое местечко в нескольких милях к северо-западу от города Шицзячжуан в провинции Хэбэй. Председатель присоединился к нему только 27 мая. Они пробыли в Сибэйпо целых 10 месяцев. После этого Председатель двинул войска в направлении конечного пункта их похода, древней столицы Пекин, лежавшей менее чем в 200 милях на северо-восток. В Сибэйпо Председатель продолжал много писать (о земельной реформе, партийной дисциплине, военной стратегии и гоминьдане).

Однако, как и прежде, он очень активно руководил военными действиями. В Сибэйпо он разработал тактику и стратегию трёх крупных операций одновременно: Ляошэньской (Ляоси — Шэньян), Хуайхайской (Восточный Китай и Центральные равнины) и Пинцзиньской (Пекин — Тяньцзинь). Цзян Цин снова подчеркнула, что в распоряжении Председателя находились не только силы коммунистов, но и силы противника. Заглядывая в какие-то бумаги, она привела мне данные, относящиеся к этим кампаниям. В Ляошэньской операции было разбито 33 дивизии противника и уничтожено 472 тысячи человек, в Хуайхайской — соответственно 22 армейских корпуса и 550 тысяч человек; в Пинцзиньской операции был захвачен 39‑й армейский корпус и 520 тысяч гоминьдановцев взято в плен[24]. После окончания в январе 1949 года последней кампании гоминьдановский генерал Фу Цзои перешёл на сторону коммунистов[25].

В 1948 году армия Центральных равнин (2‑я армия), командиром которой был Лю Бочэн, а комиссаром — Дэн Сяопин, применяла стратегию прорыва обороны противника в центре. Ко времени перехода армии через горы Дабешань на пути к Ухани и подхода с востока к Нанкину враг фактически был разгромлен. («Гоминьдановцам с трудом удавалось отражать наши удары».) К концу 1948 года противник умолял коммунистов сесть за стол переговоров. Встреча состоялась 21 января 1949 года, однако гоминьдановские реакционеры отказались подписать предложенное им соглашение о мире[26]. Положение гоминьдана было безвыходным (все принадлежавшие ему ранее города контролировались коммунистами), и Чан Кайши, признавая тем самым собственное бессилие, номинально снял с себя в январе 1949 года полномочия президента и передал их Ли Цзунжэню. Тем не менее фактически вся власть оставалась в руках Чан Кайши.

Хотя руководители понимали, что на последнем этапе войны у противника почва всё быстрее уходит из-под ног, во имя народа они продолжали поддерживать лозунг «Долой Чан Кайши!». По пути своего следования, чтобы поднять на борьбу местное население, они постоянно твердили о том, что противник всё ещё силен и опасен, что нужно продолжать сражаться на стороне Красной армии до окончательной победы.

25 марта 1949 года Председатель уехал из Сибэйпо в Пекин. Прибыв в эту неофициальную столицу (официальной она стала с 27 сентября 1949 года), Мао произвел смотр войскам, которые принесли коммунистам победу. В марте 1949 года он председательствовал на 2‑м пленуме ЦК седьмого созыва. Здесь он выдвинул план переноса деятельности партии из деревень в города, а также определил политическую и экономическую программы и внешнюю политику, которые следовало претворить в жизнь после освобождения всей страны. Эти мероприятия должны были способствовать переходу от стадии «новодемократической» революции к социализму и превращению Китая из аграрной страны в индустриальную.

Что касается Цзян Цин, то она всё так же занимала пост политического инструктора и возглавляла дискуссионную группу (разъездная группа пропагандистов), пока штаб окончательно не разместился в Сибэйпо. В период организации в Пекине нового правительства Цзян Цин освободили от этих обязанностей и перевели на работу в секретариат партии. Кивнув в сторону Чжан Цинхуа, она сказала, что их пути разошлись именно в Сибэйпо.

Когда партия в первый раз предложила «гоминьдановским реакционерам» мирное соглашение, они отказались его подписать, повторила Цзян Цин. Однако выбора у них, по сути, не было, ибо фактически они не имели территории для отхода: прежние места их дислокации находились в районах, занятых коммунистами. В последнюю военную весну было разгромлено 158 гоминьдановских дивизий (регулярных войск численностью 1,54 миллиона человек). И только когда положение стало совершенно безвыходным (войска противника насчитывали 2,9 миллиона человек, а войска коммунистов — 3 миллиона), Чан Кайши снизошёл до просьбы о мирных переговорах.

На переговорах о мире весной 1949 года гоминьдан был представлен Чжан Чжичжуном[27]. Когда переговоры окончились неудачей, он тоже перешёл на сторону красных. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, потому что ещё в те годы, когда компартия базировалась в Яньани, Чжан Чжичжун (в 1946 году начальник Северо-Западного штаба войск Чан Кайши) однажды приезжал туда, и на него явно произвели впечатление перемены в их образе жизни. Когда Председатель готовился совершить инспекционную поездку по Пограничному району Шэньси — Ганьсу — Нинся, Чжан выразил желание сопровождать его. Тогда им это показалось странным, и только позднее они поняли, что уже в середине 40‑х годов Чжан начал «относиться к их политической столице в какой-то степени как к своей собственной». (Его сейчас уже нет в живых, добавила Цзян Цин.)

Переговоры о мире продолжались до 20 апреля, когда нанкинское правительство отвергло предложенное соглашение. В качестве ответной меры 21 апреля Председатель призвал к «независимости и территориальной целостности» [Китая] и отдал частям Красной армии приказ выступить в северо-западном и южном направлениях. Крупные группировки коммунистических сил, переправившись через Янцзы, двинулись к югу. 23 числа был освобождён Нанкин, а месяц спустя — Шанхай. Потом они перешли в наступление на всех других фронтах, повсюду громя силы противника.

Вот окончательные статистические данные, приведённые Цзян Цин: Красная армия уничтожила 1,9 миллиона человек из регулярных войск гоминьдана и 980 тысяч бандитов; 1,2 миллиона из войск противника перешли на сторону Красной армии. Была освобождена вся страна, кроме Тайваня. 1 октября 1949 года Мао Цзэдуна избрали Председателем Китайской Народной Республики.


Где была Цзян Цин во время этого гигантского праздника? Не рядом с Председателем. Позднее она объяснит, почему.

Уже было больше трёх часов ночи. Хотя Цзян Цин говорила почти без перерыва с самого начала вечера, признаков усталости я у неё не заметила. Она закончила рассказ об Освободительной войне личным воспоминанием, показав, быть может в большей степени, чем ей хотелось бы, уязвимость её положения среди руководителей-мужчин в те годы.

На последнем этапе войны, сказала она, Председатель как-то послал важную телеграмму секретарю, отвечающему за наиболее секретные документы[28]. И хотя Цзян Цин была женой Председателя (и работала в секретариате компартии), ей не дали прочесть эту телеграмму (непростительная оплошность). Впоследствии она рассказала об этом ветерану Великого похода Ли Тао. Возмущённый до глубины души, он пошёл к руководящим товарищам, совершившим этот проступок, и сказал им: «Нужно уважать женщин, работающих вместе с вами!»

## Часть третья За кулисами

### 9. Инкогнито 50‑х годов

> В нас сказывается не только то, что перешло к нам по наследству от отца с матерью, но дают себя знать и всякие старые и отжившие понятия, верования и тому подобное… стоит мне взять в руки газету, и я уже вижу, как шмыгают между строками эти могильные выходцы. Да, верно, вся страна кишит такими привидениями.

> Ибсен. Привидения

Согласно традиционной версии китайских революционеров, 1949 год — год Освобождения и основания Народной Республики — знаменовал собой чудодейственный поворот от тяжёлого прошлого к счастливому будущему. Однако в воспоминаниях Цзян Цин день официального провозглашения КНР, 1 октября, не выглядит праздничным; в сущности, Цзян Цин даже не упоминает о нём. Тем не менее можно представить себе, как она чувствовала себя тогда.

Конечно же, она переехала из провинции в столицу, из временных убежищ в пещерах — в Императорский город, в течение семи веков служивший резиденцией китайским императорам и их многотысячной свите. Но не затаились ли в этих памятниках злые духи прошлого, разве не лежит на них тяжкий груз императорской истории? В этом запутанном лабиринте дворцовых покоев Пурпурного запретного города, со стенами, выкрашенными в золотистый и бирюзовый цвета, сможет ли она сохранить прежние простые отношения с Мао и его неотёсанными друзьями? Будет ли она подобно императорским жёнам и наложницам прошлого обречена на жизнь в женской половине дворца, слегка изменённого на современный лад? Или же подобно неукротимой Цы Си — супруге императора, сумевшей стать императрицей-регентшей,— ей придётся на протяжении многих лет плести интриги за троном, чтобы однажды утвердиться на нём?

В последующих главах показано, как Цзян Цин постепенно установила контроль над некоторыми делами, находившимися в ведении Председателя, и стала медленно продвигаться по иерархической лестнице. Вначале мало что было заметно. В своих воспоминаниях она описывает 50‑е годы как десятилетие политических и физических испытаний, сменявших друг друга болезней и выздоровлений, отхода от общественной деятельности и возвращения к ней; но вместе с тем это был период непрерывной работы, которая всегда делалась за кулисами. На всём протяжении 50‑х годов её имя почти не упоминается в прессе. Воспоминания Цзян Цин об этих годах отмечены оттенком ипохондрии, обычно столь характерной для праздных слоёв китайского общества, тех слоёв, которые могли позволить себе придавать значение своим малейшим физическим недомоганиям.

Оправившись от болезни, она старалась утвердиться в партийном аппарате. Но чтобы прочно занять там центральные позиции, надо было прежде всего завоевать авторитет у народных масс и партийных руководителей на местах. Стремясь добиться этого, она покинула дворец в Пекине и стала разъезжать по сельским районам, где провела исследовательскую работу об У Сюне, вызвавшую много споров, а также участвовала (против воли китайских руководителей, иногда даже вопреки воле своего супруга) в двух крупных революционных движениях начала 50‑х годов: аграрной реформе и реформе института брака. Однако, как теперь известно, подозрительные и завистливые товарищи обязали её действовать инкогнито за пределами столицы. Такая принудительная анонимность должна была помешать ей завоевать авторитет и популярность среди народа.

#### Ⅰ

Вступив со своими войсками в Пекин в марте 1949 года и овладев центральным районом столицы, Императорским городом, Председатель, Цзян Цин и некоторые другие руководящие товарищи заняли для собственных нужд его западный сектор, ограниченный Центральным и Южным озёрами (по-китайски Чжуннаньхай, что буквально означает «Центральное и Южное озёра»). Каждому руководителю, его жене и детям (тем, конечно, кто вынес войну) была выделена квартира в этой бывшей императорской резиденции. И хотя стены, окружавшие Императорский город, были на многих участках снесены, чтобы облегчить движение на главных магистралях города, здания, в которых жили вожди, всё равно оставались скрытыми от посторонних глаз — так же, как и их личная жизнь. Цзян Цин и Мао Цзэдун занимали отдельные, хотя и соединённые друг с другом апартаменты, украшенные затейливо высеченными и красочными колоннами в стиле эпохи династии Мин.

После провозглашения республики в 1912 году бывшая императорская резиденция, включавшая ряд соединённых между собой дворцов и именовавшаяся Пурпурный запретный город, была открыта для публики. После падения маньчжурской династии она была названа Древним дворцом. Коммунисты отремонтировали его высокие ворота, парящие мраморные лестницы, грандиозные залы и сотни богато разукрашенных комнат, превратив всё это в музей императорского прошлого. За исключением сектора Чжуннаньхай, дворец ежедневно открыт для народа, которому, как было провозглашено, он принадлежит.

Очутившись в середине столетия в апартаментах, невероятно далёких от крестьянских хижин, которые китайские вожди арендовали для себя во время похода, они столкнулись с проблемой, во все времена возникавшей перед любыми основателями династий: каким образом сохранить доверие народа, перестав разделять с ним его простой образ жизни? Разве наиболее многообещающие предшественники коммунистических лидеров — руководители Тайпинского восстания — не утратили здравый смысл, а тем самым и влияние на народные массы, после того как позволили себе погрязнуть в дворцовой роскоши южной столицы — Нанкина?

Как вспоминает Цзян Цин, в марте 1949 года, после двух лет похода, она была настолько физически изнурена, что удивительно, как ей вообще удалось выжить. Цзян Цин обследовали и установили диагноз, после чего некоторые руководящие товарищи (по-видимому, без воздействия Председателя) пришли к решению, что ввиду крайне слабого состояния здоровья её следует послать в Москву для «излечения».

Я спросила её, почему она, будучи так тяжело больна, должна была отправиться за тысячи миль в иностранную столицу? Она ответила, что за годы междоусобной войны большая часть китайских больниц была разрушена. В начале 50‑х годов медицинское обслуживание повсюду в стране находилось в ужасном состоянии.

Запросили Сталина, он дал согласие и отдал необходимые распоряжения. Таким образом, через несколько дней после прибытия в Пекин Цзян Цин в сопровождении нескольких медицинских сестёр и телохранителей усадили в поезд, пересёкший самую северную часть Китая и доставивший её в Советский Союз — единственную иностранную державу, которую она когда-либо посетила. На вокзале в Москве Цзян Цин ожидала санитарная машина. В больнице ей был назначен постельный режим. И за такой курс лечения китайцы заплатили, подчеркнула она. Группа советских докторов и профессоров медицины подвергла её всестороннему обследованию, показавшему, что её постоянное лихорадочное состояние, нервное возбуждение и физическое истощение вызываются несколькими заболеваниями. «От меня оставались кожа да кости, весила я всего 42 килограмма»,— рассказывает она. Она слышала, как доктора и профессора обсуждали (в то время она едва понимала по-русски), какую из болезней лечить в первую очередь.

Главным врачом Цзян Цин (человек, которого она знала лучше остальных) был профессор по фамилии Большой. Одной из причин лихорадочного состояния был тонзилит: в её случае инфекция поразила сначала правую миндалину, а затем левую. Когда врачи объявили, что прежде всего следует удалить миндалины, Цзян Цин поднялась с кровати и без посторонней помощи пошла в операционную. Сёстры рассказывали ей, что она была похожа на «героя-генерала» (Цзян Цин с явным удовольствием повторяла мне их льстивые слова). Операция, длившаяся всего полчаса, оказалась трудной. Сначала была удалена правая миндалина; удаление левой заняло меньше времени.

После этого тяжкого испытания врачи заявили, что ей необходимо прибавить в весе. С этой целью Цзян Цин направили за тысячу миль на юг, в Ялту. Там в благодатном климате она провела месяц, медленно поправляясь в роскошных покоях, предназначавшихся в прошлом для царских особ (а в настоящее время ставших излюбленным местом отдыха больных или ищущих развлечений советских бюрократов). В конце апреля Цзян Цин возвратилась в Москву. В купе вагона её охраняли два советских телохранителя; кроме того, у неё было несколько поваров. Лёжа в купе на диване и не имея иных развлечений, кроме радио, она узнала, что на последнем этапе Освободительной войны китайские коммунистические войска нанесли удар по английскому военному кораблю «Аметист». Эта новость глубоко взволновала Цзян Цин. Она разрыдалась, узнав, что Председатель Мао заявил по этому поводу: «Китайский народ выстоял!» [*] Её возбуждённое состояние привело в смятение телохранителей и поваров — они не знали, что с ней делать. «Ведь „Аметист“ — это британский военный корабль, а китайцы осмелились обстрелять его!» — восклицала она.

По возвращении Цзян Цин из Ялты Сталин пригласил её к себе. Однако при их первой встрече произошло некоторое замешательство. Когда она с сопровождающими её лицами прибыла в Кремль, помощники Сталина были явно смущены: они, видимо, полагали, что Председатель Мао находится вместе с ней и готов к переговорам. Но Председатель совершил свою первую поездку в Советский Союз лишь после её возвращения в Пекин, осенью 1949 года (он прибыл в Москву 16 декабря 1949 года и возвратился в Пекин 4 марта 1950 года). В этой связи Цзян Цин отметила, что в октябре 1949 года она стала одним из основателей Общества китайско-советской дружбы (его председателем стал Лю Шаоци).

Когда весной 1949 года руководители партии прибыли в Пекин, сказала Цзян Цин, Китай был наполовину освобождён и началось осуществление аграрной реформы. Какое-то время китайское руководство придерживалось «правой линии», выразителем которой был Лю Шаоци: оно рассчитывало вначале на поддержку богатых крестьян (вместо того чтобы экспроприировать их наряду с помещиками)[1]. После лечения в Советском Союзе Цзян Цин той осенью было лучше, чем весной. Но в своих искусно отделанных и богато обставленных апартаментах, каких она никогда раньше не имела, она чувствовала себя стеснённо. И она решила отправиться в сельские районы, чтобы на месте изучить систему землевладения в период широкого развёртывания аграрной реформы. Когда она впервые сообщила о своём решении Председателю, он воспротивился этому. Они долго спорили, но всё-таки она уехала.

Пока Цзян Цин осенью 1949 года готовилась к отъезду, ещё несколько женщин сочли себя обязанными уехать из столицы в качестве членов передового отряда. Иными словами, жёны некоторых руководителей (редкий случай, когда она говорила о себе как о жене руководителя) последовали за ней в сельские районы[2]. Ей представилась удивительная возможность принять участие в решающей классовой схватке. Однако Цзян Цин не была новичком в этой области. В период последней, Северо-Западной кампании (с начала 1948 года) она помогала в проведении мероприятий по ликвидации класса помещиков и перераспределению земли в соответствии с проектами аграрных законов Председателя.

Стремясь участвовать в движении по осуществлению аграрной реформы в Восточном Китае, она отправилась в Шанхай. Этот город был ей особенно близок, хотя она не была в нём более 12 лет. Возможность вновь увидеть Шанхай очень её взволновала, хотя она знала, как глубоко изменились порядок правления и культурная жизнь в городе. На вокзале её встречали Гао Ган и Жао Шуши — два деятеля, руководившие Северо-Восточным и Восточно-Китайским бюро КПК соответственно, а следовательно, контролировавшие всю восточную часть страны. Очевидно, они были информированы о её планах. С момента встречи на перроне шанхайского вокзала ими были приняты все меры для того, чтобы контролировать каждый её шаг на территории, которую они считали «своей».

Она, Мао Цзэдун и их сторонники ещё не знали того, что обнаружилось несколько лет спустя, а именно что Гао Ган и Жао Шуши уже тогда были «ренегатами», изменившими КПК и перешедшими на сторону врага[3]. Совместно они использовали более трёх тысяч секретных агентов, внедренных в восточные города и сельские районы — обширную область, ещё в начале 50‑х годов находившуюся в значительной степени под их личным контролем. Больше всего ей приходилось иметь дело с Жао Шуши. Прибыв в Шанхай, Цзян Цин заявила ему, что хочет немедленно отправиться в поездку по деревням, чтобы изучить проблемы, связанные с аграрной реформой. Жао Шуши попытался отговорить Цзян Цин, ссылаясь на то, что не может гарантировать её безопасность из-за значительного числа действующих там вражеских агентов (как будто они не были по сути его личными агентами). Эта забота о ней была притворной: он лишь пытался замаскировать свою гнусную деятельность.

Наблюдение за Цзян Цин велось непрерывно. Однажды она собралась пойти за покупками в центр Шанхая. Жао Шуши настаивал на том, чтобы лично сопровождать её, хотя она хотела пойти одна. Позднее в Восточном Китае её постоянно сопровождал либо глава ведомства общественной безопасности, либо сам секретарь Жао Шуши. Куда бы она с ним ни отправлялась, их окружали вооружённые тайные агенты, что создавало впечатление, будто она всё время находится под угрозой похищения; это чувство страха она хорошо помнит до сих пор. По такому властному обращению с ней Жао Шуши и «его компании» она поняла, что обстановка в Восточном Китае после Освобождения почти не изменилась.

Жао Шуши распорядился поселить Цзян Цин в отеле «Виктория». Не желая упускать её из виду, он решил и сам поселиться там на всё время её визита. Сначала ей предоставили номер, выходящий окнами на юг и обогреваемый системой центрального отопления. Как она говорила, в ту зиму (1950) это было для неё очень важно, поскольку она всё ещё чувствовала себя слабой. Но, по-видимому, Жао Шуши считал, что благодаря расположению её комнаты она сможет установить контакты с влиятельными товарищами. Он же стремился изолировать её от других людей, обладающих властью. К тому же, может быть, Цзян Цин скорее уедет, если создать ей малокомфортабельные условия. По словам Цзян Цин, он вёл себя как «лицемер»: он занял лучшие комнаты, выходящие на юг, а её перевёл в угловую комнату, выходящую на север и без центрального отопления. Здесь царил ледяной холод; сюда не проникал солнечный свет. Стараясь согреться, она натягивала на себя всю свою одежду и укутывалась во все одеяла, какие могла найти. «Сходите к врачу!»,— сказал Жао, когда она в конце концов сообщила ему о своих недугах. Но это было не то решение, которого она желала. Она держалась до конца и, чтобы сбить температуру, пила много воды. В конце концов Жао сдался и позволил ей занять отапливаемую комнату.

Не сумев ничего добиться в Восточно-Китайском бюро КПК, Цзян Цин обратилась к мэру Шанхая Чэнь И (он руководил освобождением как Шанхая, так и её родной провинции Шаньдун), которому рассказала о своих злоключениях. Он рекомендовал изменить тактику и пойти на установление контактов с деятелями культуры, к которым она явно близка в личном и профессиональном планах. Сам слишком занятый, чтобы сопровождать её, Чэнь И поручил своему заместителю Пань Ханьняню ходить с ней на театральные представления, в кинотеатры, посещать другие культурные мероприятия, которых было так много в те дни. Как компаньон Пань Ханьнянь имел сомнительную ценность. Она с раздражением рассказывала, что он не только был известен в 30‑х годах как сторонник Ван Мина, но подобно Жао Шуши был впоследствии разоблачён как «ренегат» (его исключили из партии и в 1955 году арестовали).

Поскольку Жао Шуши отвечал за район Восточного Китая, он стремился показать, что несёт ответственность за Цзян Цин. Но ему нужно было также как-то занять её, а это было затруднительно. Однажды он пригласил её (предварительно кратко проинструктировал) на расширенное заседание возглавляемого им Восточно-Китайского бюро КПК. Возможно, для того чтобы она чувствовала себя непринуждённее в подобной ситуации (этот весьма высокий орган состоял в то время исключительно из мужчин), Жао Шуши сообщил, что его жена тоже будет присутствовать[4]. Во время заседания он устроил так, что Цзян Цин сидела непосредственно напротив него. Во вступительном слове он шутливо обратился к ней как к «имперскому посланнику», чем привел её в бешенство; но она ничего не могла ответить [*]. Как предполагает Цзян Цин, он и его окружение стремились унизить её, чтобы вынудить уехать обратно.

Вскоре она покинула Шанхай, отправившись примерно за 70 миль на запад, в Уси — крупный индустриальный центр на Великом канале в провинции Цзянсу. Там она присутствовала на заседании окружного партийного комитета, где впервые выступила против характерного для тогдашнего Восточного Китая «внутренне шумливого правого крыла» (крайне осторожный термин, предполагавший, очевидно, борьбу среди «правых»).

В Уси Цзян Цин начала свою деятельность с изучения всего района в целом. Она выяснила, что правительство тайпинов (их восстание в Южном и Центральном Китае происходило с 1850 по 1864 год) издало декрет, по которому крестьяне могли арендовать землю пожизненно. В соответствии с установленной ими системой распределения земли каждому человеку гарантировался участок площадью около одного му[5]. Такой маленький клочок земли необходимо было тщательно обрабатывать. Требовалось большое количество навоза (главным образом человеческих экскрементов — «ночной земли»); нельзя было недооценивать и собачьи экскременты. Поскольку прожить на урожай, получаемый со столь малого земельного участка, было невозможно, крестьянам приходилось заниматься различными побочными промыслами. Так как с давних времен в районе Уси существовало производство чая и шёлка, большинство крестьян выращивали на части своего участка чайные кусты и тутовые деревья, а затем продавали чайные листья и шелковичные коконы.

Из Уси Цзян Цин поехала по окружающим сельским районам, чтобы ознакомиться с состоянием производства чая и шёлка, которому в результате грабежей японцев был нанесён огромный ущерб. В начале 50‑х годов это производство всё ещё было разрушено, и крестьяне голодали. Нужда в продовольствии была настолько велика, что крестьяне требовали за 50 килограммов шелковичных коконов не меньше 200 килограммов риса. В период оккупации провинции Цзянсу (1937—1945) японцы построили систему коммуникаций, срубив огромное число тутовых деревьев, чрезвычайно важных для шёлковой промышленности. Цзян Цин отметила, что шёлковая промышленность района Уси, как и всего Китая, до сих пор не оправилась полностью от нанесённого ущерба. Чайная же промышленность почти полностью восстановлена. Цзян Цин отметила, что тутовые деревья достигают зрелости примерно через пять лет, а чайные кусты — не раньше чем через 10 или 20 лет, а иногда и позже, поэтому их выращивание требует огромного труда.

Из Уси Цзян Цин вскоре возвратилась в Шанхай, а затем уехала домой в Пекин. Там на неё большое впечатление произвело то, что Лю Шаоци выступал за проведение «линии ориентировки на богатого крестьянина» при осуществлении аграрной реформы. Председатель Мао уже тогда вёл борьбу против него, однако результаты их спора ещё не скоро смогли повлиять на положение в деревне[6].

Цзян Цин в сильном раздражении отметила, что её роль в аграрной реформе никогда не освещали правильно и не доводили до общественности. На протяжении многих лет использовались всевозможные приёмы, чтобы создать у общественности искажённое представление о ней и о других лидерах. Она инкогнито участвовала в проведении аграрной реформы в районе Уси. Однако, поскольку её тайком фотографировали, возможно, кое-кто подозревал, кем она была в действительности. Разумеется, те, кто фотографировал Цзян Цин без её разрешения, поступали некорректно. Тем не менее эти фотографии, обнаруженные при более поздних исследованиях [*], могли служить вещественным доказательством её участия в аграрной революции на том этапе. Для подтверждения своих слов она вытащила из большого коричневого свёртка две фотографии, пожелтевшие и потрескавшиеся от времени. На одной было запечатлено, как она молотит зерно, на другой — как она пашет. Хотя она не разрешила публиковать эти фотографии в Китае, я могу опубликовать одну из них за границей в качестве доказательства того, что женщины, вопреки распространённому среди мужчин мнению, способны управлять плугом. Есть и другие фотографии, сделанные неофициально, а следовательно, некорректно, в течение последних лет, включая период культурной революции. Но их нельзя сейчас публиковать.

Затем Цзян Цин в своей официальной манере высказалась относительно изменившейся роли женщины:

«Китайские женщины активно участвовали во всех революционных движениях, происходивших в Китае. Как вы заметили, не только в „движении 4 мая“ [1919] и „движении 9 декабря“ [1935], но и в течение всей войны сопротивления против японской агрессии [1931—1945] и Освободительной войны [1946—1949] женщины играли исключительно важную роль как бойцы милиции и в деле обеспечения армий, сражавшихся на фронтах. В некоторых деревнях на них лежала большая часть всей работы.

Произошли огромные изменения. Когда в 1952 году я прибыла в один сельский район для участия во втором этапе аграрной реформы, мужчины там предавались азартным играм и праздно проводили время в чайных, перекладывая всю работу на женщин. Они ругали и избивали женщин, приходивших звать их домой. Женщинам всё ещё не позволяли становиться за плуг. А я приехала и стала самостоятельно пахать землю. Это происходило в районе, считавшемся при гоминьдане „образцовым“. Теперь же женщины могут пахать и выполнять любую работу.

Но для настоящего времени характерны не только прогрессивные явления. Хотя женщины занимают весьма ответственные посты в промышленности, сельском хозяйстве, системе просвещения и других областях, в том числе даже в такой важнейшей отрасли, как оборонная, ещё есть и недостатки, которые вам следует изучить».

#### Ⅱ

Обратившись к событиям международной жизни — области, не вызывавшей у неё большого интереса,— Цзян Цин выдвинула много обвинений в связи с первым эпизодом «иностранной агрессии» против нового китайского государства — «вторжением» США в Корею, страну, граничащую с огромным Китаем. Комментарии по поводу изложенной ею версии событий и приведённых статистических сведений даны в примечаниях.

1 октября 1950 года, рассказывает Цзян Цин, войска США пересекли 38‑ю параллель, дошли до рубежа рек Ялунзян и Тумыньцзян, протекающих по китайской территории, и оттуда продолжили наступление. С целью мобилизации всего народа на защиту родины Председатель Мао выдвинул лозунг «Сопротивляться агрессии США и помочь Корее». Он также написал статью «Защитить страну и наши семьи»; этот заголовок стал ещё одним народным лозунгом. 19 октября (официально 25 октября) китайские народные добровольцы перешли реку Ялуцзян, чтобы бороться на стороне северных корейцев. 10 июня 1951 года китайцы отогнали «марионеточные войска США» обратно к 38‑й параллели. 27 июля 1953 года империалисты США были в конце концов вынуждены подписать перемирие.

Война продолжалась три года и один месяц. После подписания перемирия китайские добровольцы, воевавшие против американских агрессоров два года и девять месяцев, остались в Корее. В соответствии с данными Цзян Цин, противник располагал армией общей численностью 1,1 миллиона человек, из них 540 тысяч прибыли из США, 520 тысяч составляли «корейские марионетки», поддерживавшие Ли Сын Мана, 48 тыс.— «марионетки», прибывшие из других стран[7]. Благодаря помощи, оказанной Северной Корее китайцами в четырёх из пяти крупных кампаний, противник понёс большие потери в живой силе. Во время четвёртой кампании Пэн Дэхуай нарушил приказы, полученные от Председателя Мао[8].

После окончания войны и заключения соглашений США отказались репатриировать военнопленных, захваченных в Корее. Их просто доставили на кораблях на Тайвань[9]. Что же касается китайцев, то они сочли себя обязанными возвратить американских военнопленных на их родину.

Тайваньский вопрос давно уже вызывал беспокойство. За несколько лет до войны, вспыхнувшей в Корее, США заявили, что Тайвань — китайская территория. Но что они сделали! «Всё равно мы освободим Тайвань»,— заявила Цзян Цин с глубоким убеждением. Она продолжала говорить о некоторых итогах той войны. Китайцы одержали в корейской войне «блестящие победы». Из 1 093 800 убитых 400 тысяч приходилось на американские войска и 397 тысяч — на другие вражеские войска[10]. Китайцы захватили 10 тысяч самолётов, 560 канонерок и более 3 тысяч танков[11]. Эти цифры, заявила она, поясняют различие между справедливой и несправедливой войнами. Справедливость была на китайской и северокорейской стороне. Китайские добровольцы прибыли в Корею, имея наставление Председателя Мао: «Жалеть каждый холм, дерево и каждую былинку в Корее». Так они и поступали.

«Генерал Эйзенхауэр действительно был большим человеком»,— неоднократно повторяла Цзян Цин, говоря о периоде корейской войны. Баллотируясь на пост президента, он обещал положить конец корейской войне, а став президентом, действовал согласно обещанию. Китайцы с уважением относились к его визитам на их территории (Китай и граничащие с ним государства). У Эйзенхауэра были искренние намерения, хотя ему удалось достичь только перемирия.

После войны китайское командование бесплатно передало корейцам все военные материалы, использовавшиеся для защиты Кореи, и направило большое число китайцев для оказания помощи в восстановлении страны. Почему так? Потому что Корея предана Китаю; естественно, китайцы были благодарны корейцам за их готовность защищаться, а поэтому великодушно им помогали.

Сознание угрозы войны намеренно внедрялось в широкие народные массы Китая с помощью прессы, кино и других видов искусства. В период корейской войны была даже создана одна из революционных опер — «Смелый налёт на полк „Белого тигра“», подчеркнула Цзян Цин. А сейчас эта опера подвергается переработке [*]. Я смогу в этом убедиться, когда снова приеду в Китай.

Чтобы ознакомить меня с ещё одной китайской точкой зрения на корейскую войну, Цзян Цин организовала на следующее утро просмотр документального фильма «Партизанская война на равнине», предупредив, что у фильма есть недостатки, но он не скучный [*].

Гибель старшего сына Председателя, Мао Аньина, в Корее в октябре 1950 года глубоко потрясла Мао Цзэдуна и Цзян Цин. В январе следующего года им удалось переехать из Пекина в другое место, с более благоприятным климатом, где они могли отдыхать, писать и просматривать фильмы. Она решила, что некоторые из них следует подвергнуть цензуре (наступил её первый этап руководства культурной революцией).

#### Ⅲ

Если в 30‑е годы Цзян Цин была игрушкой в руках кинопродюсеров, то вскоре после Освобождения она взяла реванш в качестве главного цензора, потенциальная власть которого над национальной кинематографией была беспрецедентной. В начале 50‑х годов китайская кинопромышленность, её архивы и международные связи всё ещё находились преимущественно в руках независимых кинокомпаний. Несмотря на утверждение китайского варианта марксизма в национальном масштабе и признание (на съезде в Яньани в 1942 году) вклада Мао Цзэдуна в бурное развитие пролетарского искусства, кинопродюсеры продолжали выпускать много боевиков, осовременивая образы, созданные в раздираемые войной, но новаторские 20‑е и 30‑е годы. Кино оставалось одним из самых популярных средств развлечения горожан, пока некоторые коммунистические лидеры не соблазнились возможностью использовать его для пропаганды «строительства социализма».

Требования о том, чтобы кино было лояльным по отношению к партии, впервые выдвинули в начале 30‑х годов деятели культуры, принадлежавшие к шанхайскому подполью. Когда японцы летом 1937 года опустошили Шанхай, несколько смелых кинематографистов, захватив примитивную аппаратуру, бежали в Яньань. Там они создали (довольно искусно и в коммунистическом духе) несколько документальных лент об эксперименте в аграрной революции — эксперименте, о котором внешний мир ещё имел очень слабое представление. Другие талантливые шанхайские кинематографисты бежали в Гонконг, где занялись выпуском военных документальных фильмов и патриотических кинобоевиков. Одновременно гоминьдановцы использовали киностудии в Пекине, Чунцине и Шанхае, пока они сохраняли господство над этими городами[12]. После капитуляции Японии в 1945 году кинематографисты коммунистического Китая завладели хорошо оборудованными японскими киностудиями в Чанчуни (Маньчжурия). На этих киностудиях японские и сотрудничавшие с ними китайские кинематографисты в течение более десяти лет выпускали развлекательные кинофильмы, далекие от политической борьбы. Японское оборудование, как и оборудование частных киностудий, в прошлом контролировавшихся гоминьданом, досталось в наследство коммунистическому режиму.

Вскоре после Освобождения по указанию ЦК КПК было создано управление по делам кинематографии, подчинённое отделу пропаганды ЦК. Это управление разработало амбициозную программу производства кинофильмов[13], поставив задачу создавать фильмы в духе социалистического реализма [*], то есть в стиле, определённом Москвой, с которой Китай был тогда в хороших отношениях. Это означало, что в новой кинопродукции будут подавляться индивидуальные стили китайских кинематографистов, складывавшиеся на протяжении многих лет. Подлежали запрету иностранные, главным образом американские, фильмы, которые продолжали заполнять китайский рынок, рекламируя «иностранный капитализм и империализм» (как Цзян Цин соизволила выразиться). Высоконравственных пролетарских лидеров особенно расстраивала большая популярность этих «порочных» иностранных фильмов, которые никогда не переставали восхищать даже такую пролетарскую пуританку, как Цзян Цин[14].

Ей предстояло решить без серьёзной поддержки товарищей проблему: какие фильмы создавать для огромного сельского населения, переживавшего муки социалистической перестройки. Для неё не составляло сомнений, что фильмы, подобные тем, которые развлекали и просвещали шанхайцев в 30‑х годах, могут лишь идеологически опустошить нынешнюю китайскую аудиторию — по существу, почти всех жителей страны, в большинстве крестьян. Изнурительные нововведения в деревне: запрет культа предков, местных верований, народных драм, переключение с религиозных настроений на осуществление политических целей — сделали крестьян крайне чувствительными к идеологическому воздействию. До тех пор пока буржуазные китайские и иностранные кинофильмы будут иметь широкое распространение, индивидуализм, сентиментализм и потребительские настроения, свойственные капиталистическому обществу, будут препятствовать выполнению партийных указаний о перестройке трудовых отношений, абсолютно необходимой для строительства социализма.

Назначение Цзян Цин на пост главы управления по делам кинематографии ещё больше укрепило её в решимости использовать в период исторического поворота кинофильмы и искусство в целом для изменения представлений народа о своём прошлом и для сформирования новой морали, соответствующей современной эпохе. Маньчжурская династия была свергнута меньше полувека тому назад, и история её падения всё ещё являлась богатым источником различных сюжетов. Более того, история разложения и падения этой династии могла помочь лучшему пониманию нынешней политической ситуации. Вот некоторые из сюжетов, связанные с падением маньчжурской династии: фанатичное Боксёрское восстание; энергичная императрица-регентша Цы Си, широко известная в Китае как самый последний пример «плохой правительницы»; пресмыкающиеся евнухи и своенравные принцы; иностранные империалисты, нападение восьми держав на Запретный город, что чуть было не погубило династию; бесчестная куртизанка Сай Цзиньхуа, занимавшаяся, по мнению некоторых, проституцией из патриотических побуждений. Цзян Цин считала, что одним из самых бунтарских фильмов о той эпохе был фильм гонконгского производства «Тайны Цинского двора», основанный на весьма популярной драме Яо Синьнуна «Преступления империи». В этом фильме ставился вопрос, были ли действия императрицы-регентши, подавившей Боксёрское [Ихэтуаньское] восстание, «патриотическими» (ибо они предотвратили захват страны иностранцами) или контрреволюционными (поскольку они привели к подавлению «пролетарской» классовой борьбы ихэтуаней против господствующего класса феодалов).

Фильм «Тайны Цинского двора» потряс Цзян Цин с первого просмотра. Лю Шаоци, сказала она, похвалил фильм и назвал его «патриотическим». Председатель Мао в ответ заявил, что это «предательский» фильм. Лю и его сторонники утверждали, что действия императрицы-регентши были правильны, ибо восемь держав могли бы захватить Китай на том последнем этапе истории маньчжурской династии. Председатель не согласился [*]. Редакторы сценария фильма шли на всевозможные ухищрения, чтобы как-то сгладить политические шероховатости текста, отметила Цзян Цин, не уточняя, какие из них она считала особенно серьёзными.

Цзян Цин не углублялась в историю создания фильма или в его сюжет (вероятно, полагая, что мне и любому другому они известны). Однако фильм заслуживает того, чтобы поговорить о нём подробнее. Известно, что произведения о прошлом всегда читались китайскими руководителями как romans á clef [«основные романы» (фр.).— Ред.]. Те из них, которые льстили самолюбию правителей, восхвалялись; те же, которые оскорбляли их чувства, осуждались, а авторов иногда казнили.

Главное действующее лицо экстравагантного и эффектного кинофильма «Тайны Цинского двора» — императрица-регентша Цы Си, не любимая народом и отрицательно оцениваемая позднейшими историками. Она и её блестящий двор пытаются сохранить великолепие жизни императорского двора, несмотря на расширяющееся восстание внутри страны, иностранное нашествие и усиление китайского национализма. Яо Синьнун создает модернизированный образ Цы Си, обожающей экзотические цветы, увлекающейся театром (на территории императорского дворца сохранилась построенная при ней экстравагантная открытая сцена) и интересующейся новейшими техническими достижениями в области фотографии. Но, когда дело касается человеческих отношений, она превращается в мегеру. Молодой император — вполне благонамеренный человек, но находится в полном подчинении у императрицы-регентши, а главный евнух Ли Ляньчэн — порочный лизоблюд. В конце концов принцы маньчжурской династии изменяют императорскому двору, сочувствуя втайне участникам Боксёрского восстания, ненавидящим иностранцев. В разгар кризиса императрица-регентша стремится спасти себя, делая ставку на восставших. Позднее она отказывается от этого и переходит на сторону душителей восстания.

Драматическое напряжение усиливается из-за вражды между женщинами, принадлежащими к верхушке императорского двора: императрицей-регентшей и супругой императора Чжэнь. Императрица-регентша понимает, что именно Чжэнь, а не император (с которым она легко может совладать) представляет собой реальную угрозу её самостоятельному правлению. Поэтому она старается не допустить, чтобы Чжэнь подчинила императора своему влиянию. В кинокартине находит своё отображение историческая аксиома, о которой нынешние революционные лидеры, возможно, предпочли бы не напоминать своему народу, а именно: силой, обеспечивающей преемственность власти, обладают женщины.

В 1949 году Ассоциация китайской прессы Гонконга, клиентура которой всегда увлекалась всякими необычными и смешными историями из императорского прошлого, признала этот кинофильм лучшим фильмом года. Хотя коммунистическое правительство в первые годы существования КНР запретило пьесу, лежащую в основе фильма, сам фильм был показан и имел огромный успех у публики, пока Цзян Цин не запретила его дальнейшую демонстрацию.

Но при помощи одной лишь киноцензуры невозможно сделать историю менее привлекательной или положить конец противоречиям между лидерами. В 1954 году появилась опера на тот же сюжет — «Император Гуансюй и жемчужная наложница». Написанная в шаосинском стиле (все роли исполняются женщинами), она в течение последующих трёх лет была поставлена в Шанхае, Нанкине и Ханчжоу в соответствии с принятыми там стилями. В период наибольшего влияния Лю Шаоци в Пекине в 1957 году была возобновлена и постановка пьесы. Она попала в официальный список «образцовых пьес», что означало признание её не только хорошей, но и достойной подражания.

Однако во время маоцзэдуновской кампании 1957—1958 годов против правых все варианты постановок этого шедевра Яо Синьнуна подверглись нападкам и были запрещены. В 1962 году недолгое время ставился его оперный вариант, что, впрочем, в следующем году было вновь запрещено. В разгар культурной революции в 1967 году Яо Вэньюань учинил разнос фильму и публично возложил ответственность за то, что он долго шёл на экранах, на Чжоу Яна и других. Ци Бэньюй[15], один из членов Группы по делам культурной революции, возглавляемой Цзян Цин, осудил и фильм, и Лю Шаоци, одобрившего его. В мае 1967 года Мао Цзэдун покончил (или пытался покончить) с этим делом, приказав вновь организовать демонстрацию фильма по всей стране, но на сей раз в качестве «отрицательного примера». Каждый показ фильма сопровождался пропагандистской шумихой, в ходе которой разбирались все его политические недостатки.

Долгая дискуссия вокруг фильма «Тайны Цинского двора» имела важное значение не только сама по себе, подчеркнула Цзян Цин, подводя итоги своему рассказу, но и потому, что была связана с более крупными проблемами культурной политики. Сразу же после Освобождения ввоз гонконгских фильмов в Китай был запрещён. Однако вскоре после этого министерство культуры нарушило запрет и позволило гонконгским кинокомпаниям вновь наводнить китайский рынок «крайне аморальными фильмами, главными героями которых были ковбои в джинсах и им подобные». Основной недостаток фильма «Тайны Цинского двора», заявила Цзян Цин в обычной марксистской манере, тот, что фильм был создан капиталистической кинокомпанией (фирмой «Куньлунь» в Гонконге). Китайские власти, приобретшие права на фильм, проявили «наивность», полагая, что с фильмом всё обстоит благополучно, раз его содержание не явно реакционное.

Вспоминая о своих первых мерах против этого фильма, Цзян Цин сказала, что сразу же после его просмотра она созвала у себя дома совещание руководящих работников культуры, писателей и историков, чтобы совместно решить, следует ли продолжать показывать этот фильм народу, подвергаясь риску (о котором, по-видимому, никто из присутствовавших не имел представления), или немедленно запретить его. Председательствовал на совещании Лу Динъи — заведующий отделом пропаганды ЦК КПК и, как таковой, шеф Цзян Цин. Среди приглашённых были два малознакомых ей историка. Они считали, что фильм, как он ни подпорчен гонконгской кинокомпанией «Куньлунь», надо показать в Китае хотя бы потому, что он «патриотический»: в нём положительно освещён вопрос о «национальной обороне». На столь малоубедительные аргументы Цзян Цин ответила ледяным молчанием. Их нежелание разобраться во вредном классовом смысле фильма взбесило её, но на данной стадии она не считала свою позицию достаточно сильной, чтобы открыто выступить против них. Лу Динъи что-то злобно пробормотал, а затем заявил, что фильм в самом деле «патриотичен». Цзян Цин резко возразила, что это «предательский» фильм! Кто-то ещё посоветовал ей выступить и разоблачить Лу Динъи, Лю Шаоци и их сторонников. Она так и поступила, громко повторяя: «Это предательский фильм».

Перед окончанием совещания Цзян Цин дала указание двум присутствовавшим историкам написать критическую статью о фильме. Позднее она встретилась с ними, чтобы выяснить, что они написали. Они уклончиво ответили, что она может познакомиться с их критической статьей в доме партийного историка Ху Цяому, пользовавшегося у неё и у Председателя доверием. Как оказалось, эта статья, мало чего стоившая, была спрятана в доме противника Ху Цяому. Потерпев неудачу в попытке привлечь на свою сторону профессиональных историков, Цзян Цин взяла ответственность на себя и запретила фильм.

В течение 1950 и 1951 годов, когда было выпущено много фильмов и состоялся ряд кинофестивалей[16], Цзян Цин продолжала просматривать кинофильмы, подвергая критике многие из них. Одним из наиболее сомнительных был фильм «Сыновья и дочери Китая и Кореи», содержание которого было навеяно происходившей тогда корейской войной. Цзян Цин от имени управления по делам кинематографии осудила ошибки фильма (она и сейчас не изменила бы свою позицию), после чего его создателям «не удалось ускользнуть». Один из кинематографистов оказался «контрреволюционером», другой — «партийным ренегатом»; компания же, выпустившая фильм, прежде принадлежала «предателям». На шанхайской киностудии, где снимался этот фильм, Цзян Цин встретилась с заместителем министра культуры Чжоу Яном. Она указала, что фильм на столь злободневную тему, как корейская война, неизбежно окажет политическое влияние на отношения с «братской страной», Кореей, дело которой поддерживает Китай. Это влияние не должно быть отрицательным. Фильм надо сделать революционным или запретить его, заявила она.

«Чжоу Ян лицемерно кивнул мне в ответ в знак согласия,— сказала Цзян Цин,— и пошёл по своим делам». После этого она возвратилась домой, всё ещё не уверенная в том, предпримет ли он что-нибудь. Вскоре она вновь позвонила ему на студию и ещё раз попросила переделать фильм. Он согласился и осуществил ряд переделок, что обошлось очень дорого. Чэнь Бода и Ху Цяому, поддерживавшие контакты с Чжоу Яном, по междугородному телефону подтвердили, что фильм «Сыновья и дочери Китая и Кореи» переделан, и предложили ей посмотреть его. Но она уже была сыта по горло всей этой историей и не имела желания ознакомиться с результатами их работы.

Говоря о своей цензорской деятельности в кино в начале 50‑х годов, Цзян Цин несколько раз упомянула имя Дин Лин. В то время Дин Лин — лауреат Сталинской премии 1952 года, присуждённой ей за повесть «Солнце над рекой Сангань», посвящённую аграрной реформе,— была на вершине славы. Она состояла членом ряда комитетов по культурным вопросам и являлась редактором «Вэньхуэй бао», одной из авторитетнейших китайских газет, пользовавшихся тогда значительной политической независимостью (если сравнивать с тем, что стало потом). Критические замечания Цзян Цин по адресу Дин Лин не имели никакого отношения к писательскому мастерству последней или к её деятельности как литературного лидера: Цзян Цин раз и навсегда перечеркнула её как политически неблагонадёжную. (Подобная расправа с Дин Лин и другими деятелями, попавшими в немилость к власть имущим, заставляет сомневаться в том, что они смогут когда-нибудь вновь заняться своим делом на благо народа и государства.)

За год до того, рассказала Цзян Цин, Председатель Мао и его окружение пришли к выводу, что Чжоу Ян и Дин Лин принадлежит к разным группировкам. Когда Дин Лин в конце 50‑х годов «сбилась с пути», она просто «перешла на службу к врагу» (предположительно, к гоминьдану и его сторонникам среди деятелей литературы). Некоторые подозревали (но не имели доказательств), что она фактически была «тайным агентом» (гоминьдана). Лу Синь, покровительствовавший ей в 30‑х годах, по-видимому, не подозревал, что Дин Лин — ренегат. Во всяком случае, Ху Фэн, Сяо Цзюнь и другие писатели, с которыми сотрудничала Дин Лин. постарались «надеть революционные маски» Начало их содружества относится к периоду совещания в Яньани (1942), когда Дин Лин, Ху Фэн, Сяо Цзюнь и их последователи «оторвались от масс». Уже тогда руководителям партии было ясно (и это остаётся очевидным десятилетие спустя), что эти писатели ударились в «сектантство». В конце концов они окончательно стали сектантами.

В начале 50‑х годов у Дин Лин вошло в обычай писать «по найму» [*]. Когда Дни Лин заметила, что Цзян Цин не ладит с Чжоу Яном, она — возможно, чтобы добиться расположения жены Председателя, как предполагает Цзян Цин,— вызвалась написать несколько статей с критикой Чжоу Яна и его ошибочных взглядов по вопросу о цензуре кинофильмов. Цзян Цин ответила, что столь глубокие разногласия нельзя разрешить лишь с помощью пера Дин Лин. Во время нашей беседы Цзян Цин добавила, что просто «бить её [Дин Лин] и ей подобных по голове» (то есть подвергнуть безжалостным и прямым нападкам) тоже не принесло бы пользы.

#### Ⅳ

В 1951—1952 годах Председатель Мао, как утверждает Цзян Цин, был крайне занят другими делами и не мог просматривать и давать оценку многим кинофильмам. Она же, слишком увлечённая собственной работой, была не в состоянии внимательно следить за всем, что он делал, или повсюду сопровождать его. Кинокритика лишь дополняла её «настоящую работу», которая, по её словам, заключалась в использовании метода «убеждения» для того, чтобы заставить помещиков и буржуазию понять необходимость мероприятий, проводившихся в период аграрной реформы. Не важно, каковы были её рекомендации, никто к ней тогда не прислушивался, заметила она с горькой иронией.

В те годы Цзян Цин совершила две поездки по сельским районам, оба раза инкогнито[17]. Не многие руководящие товарищи знали, кто она, а перед населением она выступала под своим девичьим именем — Ли Цзинь. Обе поездки были связаны, каждая по-своему, с аграрной реформой. Во время первой поездки, продолжавшейся восемь месяцев, Цзян Цин изучала историю жизни У Сюня — знаменитого в ⅩⅨ веке просветителя, влачившего сначала нищенское существование. Вторая поездка длилась три месяца и целиком была связана с осуществлением аграрной реформы.

Цзян Цин рассказала, что в декабре 1950 года был выпущен фильм «Жизнь У Сюня», который демонстрировался по всей стране[18]. Обеспокоенная тем, как он будет истолкован, она сделала предварительный доклад об истории создания фильма и написала статью, где подытожила некоторые свои исследования. Когда статья появилась в печати, «враг был обезоружен», сказала она зловещим тоном, и фильм был немедленно снят с экрана. После этого он демонстрировался лишь избранным лицам и никогда больше не показывался широкой публике. Эта статья, однако, была лишь началом изнурительной исследовательской работы.

На первый взгляд легенда об У Сюне (Цзян Цин не рассказала её подробно) могла показаться простой историей об успехе последователя конфуцианства. У Сюнь совершил удивительный, хотя и не невозможный социальный скачок: из среды неимущих он попал в ряды правящего класса. Вопрос о том, каким образом это ему удалось, привлекал внимание ведущих мыслителей[19] на протяжении более столетия. Цзян Цин была первой, осветившей этот вопрос с марксистских позиций.

Роль Цзян Цин в исследованиях об У Сюне не была известна, пока она мне о ней не рассказала. Сама же легенда об У Сюне пользуется в Китае широкой известностью. Вот вкратце её содержание. У Сюнь родился в 1838 году в деревне Учжан уезда Танъи провинции Шаньдун. Он происходил из бедной семьи и был младшим из семерых детей. Его родители умерли молодыми, и, для того чтобы выжить, он был вынужден просить подаяние. Но он не потреблял всего, что получал, а экономил, как только возможно. К своим денежным накоплениям он относился как к капиталу, отдавая их под проценты помещикам и ростовщикам. В конце концов он занялся спекуляцией землей. В 50 лет У Сюнь осуществил мечту своей жизни, бросив вызов правителям маньчжурской династии: самостоятельно основал школу, дававшую бесплатное образование детям бедняков. Первую такую школу он создал в городе Люлинь, недалеко от его родной деревни, вторую — в уезде Куаньтао в 1889 году, третью — в городе Линьцин в год своей смерти (все три — в провинции Шаньдун)[20].

Необычная история У Сюня вызвала различную реакцию. Представители старого правящего класса были польщены тем, что бедный человек стремился подражать им — помещикам и джентри. Реформисты прославляли его вклад в организацию образования для бедных — дело, угодное как сторонникам конфуцианства, так и демократическим кругам. Реакция коммунистов была замедленной, пока Цзян Цин не занялась этим вопросом. Длительное благоговение перед У Сюнем, заявила она, было опасным, поскольку уводило в сторону от решения стоявших перед страной задач: свержения класса помещиков, развенчания конфуцианских классиков, разоблачения догмата реформизма (с коммунистической точки зрения реформизм равнозначен ревизионизму; см. Лю Шаоци) о том, что просвещение ведёт к ликвидации классовых противоречий и к успехам в социальном и политическом развитии. По мнению Цзян Цин, У Сюнь изменил пролетариату, сотрудничая с последователями конфуцианства, и в какой-то степени был капиталистом.

Интерес к У Сюню пробудился у Цзян Цин, когда она увидела фильм, в котором давалось модернизированное толкование легенды. Этот фильм начал сниматься китайской кинокомпанией незадолго до Освобождения под руководством Сунь Юя, обучавшегося в США. Работу по завершению съёмок возглавили Чжоу Ян и Ся Янь. Цзян Цин возражала против того, как они это делали, но никто не принимал её слова всерьёз, она не могла воспрепятствовать съёмкам фильма в том духе, в каком задумали постановщики. Тогда она попыталась добиться, чтобы кто-нибудь хотя бы написал статью, критикующую реформистскую направленность фильма. Она встретилась с заместителем министра культуры Чжоу Яном и предложила это ему. Он высмеял её идею и заявил: «Я могу вытерпеть немного реформизма».— «Ну и оставайтесь со своим реформизмом»,— крикнула она и, хлопнув дверью перед его носом, ушла к себе.

Оставшись одна, Цзян Цин стала подготавливать свои материалы. Сначала она собрала всё, что касалось происхождения У Сюня, а затем вчерне изложила на бумаге свою позицию. Цзян Цин сказала, что в те дни некоторые «высшие руководящие товарищи» (она не назвала имён) всё ещё восхваляли У Сюня[21]. Единственным человеком, в письмах и статьях которого высказывались оппозиционные (как она сама их охарактеризовала) взгляды, была Цзян Цин. Собрав все документы, она принесла их Председателю. Он отнесся к её действиям с неодобрением. Между ними вспыхнул спор, и она ушла. Несколько последующих дней Цзян Цин не покидала своих апартаментов. Её долгое отсутствие, вероятно, показалось Мао Цзэдуну странным. Наконец он обнаружил Цзян Цин в кабинете, где её едва можно было разглядеть за грудами книг и рукописей. «Итак, ты всё ещё занимаешься этим»,— заметил он сердито.

Что бы Мао ни говорил, это не могло заставить Цзян Цин отказаться от своей работы. Вскоре она пригласила к себе Чэнь Бода и Ху Цяому — двух пользовавшихся доверием идеологов,— чтобы обсудить с ними вопрос об У Сюне. Она пыталась настроить их против идеологических недостатков фильма, особенно против смягчения образов представителей класса помещиков и неумеренного восхваления просвещения как средства успешного продвижения по социальной лестнице: подобные недостатки безусловно окажут отрицательное воздействие на многочисленных зрителей.

Чжоу Ян, узнав, с кем она встречалась и какие статьи заказывала, быстро понял её замысел и начал чинить ей препятствия. Это вынудило её задуматься, не стоит ли уехать из Пекина, чтобы спокойно продолжать свою работу где-нибудь в другом месте.

В результате в конце весны 1957 года Цзян Цин начала готовиться к поездке по местам, связанным, по преданию, с жизнью У Сюня, в западной части провинции Шаньдун, где он добился наибольших успехов. Цзян Цин родилась в той же части провинции Шаньдун, что и У Сюнь, и владела местным диалектом; это облегчало осуществление задуманного предприятия. Мао возражал против её поездки, к тому же многие знали, что она занимается этой проблемой. Поэтому она путешествовала как товарищ Ли Цзинь. Прошло много лет, и вряд ли кто-нибудь мог помнить её девичье имя; приняв его, Цзян Цин могла путешествовать более свободно. Она была первым руководящим товарищем, решившимся уехать из Пекина, чтобы заняться оригинальной исследовательской работой на месте, гордо заявила Цзян Цин.

Чжоу Ян, узнав о плане Цзян Цин который, как ей было известно, он высмеивал, направил к ней своего секретаря (писавшего по вопросам культурной политики) Чжун Дяньфэя якобы для оказания помощи, а кроме того, поручил редакции Газеты «Жэньминь жибао» послать вместе с ней журналиста Юань Шуйбо, который должен был присылать отчёты об их исследованиях в Пекинское бюро КПК. В начале своей исследовательской работы Цзян Цин в общем доверяла Чжуну и Юаню, но вскоре поняла, что Чжун был настоящим «правым», посланным с целью сорвать её план.

Все трое со своими помощниками направились поездом на запад провинции Шаньдун. В уезде Танъи они пересели в джип. Из-за резкой перемены климата они сразу простудились, у них всё время слезились глаза, начался насморк. Своё воспалённое горло Цзян Цин лечила пилюлями пенициллина (здесь она пустилась в рассуждение о самолечении). Но самым худшим была не простуда, а то, что люди, приехавшие, чтобы оказывать ей помощь в исследованиях, отказывались её слушаться; и только благодаря её упорной настойчивости они что-то делали.

В уездном центре Танъи их встретил секретарь местного парткома Дуань Чжуньцин, широкоизвестный адвокат, чем-то похожий на У Сюня. Он понятия не имел о том, кто она такая, и между ними немедленно завязался спор о значении примера У Сюня для народа. Она старалась убедить его, что продолжающееся почитание такого человека в конечном счёте может принести вред партии и народу. В конце концов ей удалось убедить секретаря Дуаня. Он согласился с точкой зрения Цзян Цин, начал сотрудничать с ней и снабжать её информацией.

Рассказав Цзян Цин, что могущественный местный помещик на протяжении последних 20 лет распространял культ У Сюня, Дуань свёл её с агентами, «лакеями» помещика и людьми, служившими в его подпольных вооружённых формированиях. Узнав, что и сын помещика замешан в его тёмных делах, она потребовала от Дуаня провести специальное расследование и о результатах доложить ей. У старого помещика было даже больше отрядов вооружённых людей, чем у Хуан Шижэня, известного персонажа (помещика) из революционного балета «Седая девушка» (созданного Цзян Цин позднее, в период культурной революции). Судя по размаху его деятельности, можно было понять, что он и другие феодалы, притаившиеся в этом районе и повсюду, не пожалеют сил для защиты древних привилегий своего класса.

В разгар работы Цзян Цин в этом районе неожиданно появились ещё две исследовательские группы: одна из провинции Хэбэй, другая из провинции Пинъюань [*]. Она не знала, кто направил их. Юань Шуйбо и другие её так называемые помощники выступили против того, чтобы поделиться информацией с этими группами, в которых они видели соперников. Но Цзян Цин была против монополизации информации и хотела поделиться своими открытиями с другими. Кроме того, она стремилась опереться на «широкие массы» населения этого района для сбора информации о классе помещиков. Это было организовано. Поскольку её группа приобрела большую силу, группы из провинций Хэбэй и Пинъюань потеряли интерес к работе и уехали.

Цзян Цин отметила, что здесь её группа всегда работала в соответствии с указаниями Председателя Мао по вопросу о научных исследованиях; его указания были основаны на строгом эмпиризме. Ещё в Пекине она тщательно подготовилась, изучив географические справочники и труды по истории провинции Шаньдун; а прибыв туда, продолжала изучение, которое было дополнено беседами со многими местными жителями. Всё, что было связано с У Сюнем, тщательно записывалось. Так постепенно вырисовывалась историческая обстановка, в которой проходила его жизнь.

Проведя несколько дней в Линьцине, куда Цзян Цин послала его, Юань Шуйбо сообщил по телефону, что не выявил ничего нового относительно связей У Сюня с классом помещиков. Разочарованная, она потребовала удвоить усилия, а затем на короткое время присоединилась к нему в Линьцине. По-прежнему под именем Ли Цзинь (эта маскировка тщательно соблюдалась) Цзян Цин прочитала несколько лекций членам городского и районного парткомов. Со всей убедительностью, на какую она была способна, она говорила о возможных ужасных последствиях распространения «духа У Сюня». Взволнованные и, возможно, напуганные этими словами, слушатели выразили горячее желание помочь и поддержать её в исследованиях исторической обстановки того периода.

Дав указания Чжун Дяньфэю и Юань Шуйбо оставаться в Линьцине, она уехала в соседний уезд Гуань, где несколько недель изучала определённые аспекты жизни У Сюня.

Исследования продолжались всё лето вплоть до осени. Находясь столь долгое время в условиях без удобств, ставших привычными, Цзян Цин подорвала своё и без того слабое здоровье. Периодически возникали приступы головокружения, но это отнюдь не ослабляло её решимости продолжать работу.

Однажды Юань Шуйбо сообщил по телефону из Линьпина, что обнаружил земельнорегистрационную книгу, в которой У Сюнь числился как землевладелец. Охваченная желанием найти вещественные доказательства того, что У Сюнь был помещиком, Цзян Цин велела немедленно привезти эту книгу в Гуань. Они сфотографировали книгу и послали одну копию историку Го Можо, следившему за их исследованием из Пекина[22].

Собрав данные о том, в какой обстановке протекала жизнь У Сюня, Цзян Цин поняла, что это был пессимистически настроенный и разочарованный человек. Эти черты никогда не отмечались в прежних исследованиях, восхвалявших его. Подражая во всём людям, занимавшим высокое общественное положение, он увлекался женщинами и имел несколько любовниц. Одна из них была ещё жива, когда проводилось исследование, и согласилась дать интервью.

Стремясь понять причины поведения У Сюня, Цзян Цин старалась выяснить не только его классовое происхождение, но и то, с кем он общался в последний период жизни. Родившись бедняком, он превратился лишь в «верного слугу класса помещиков». Группа Цзян Цин стремилась объяснить деятельность У Сюня условиями его времени. Выяснилось, например, что первую свою школу У Сюнь создал в 1888 году в Люлине, в то время одном из самых процветающих городов Китая. Авторы местных хвалебных легенд о филантропической деятельности У Сюня скрыли, однако, что в период народных волнений в Китае в середине ⅩⅨ века несколько тысяч крестьян этого района подняли восстание, но данное событие ни в коей мере не отразилось на У Сюне, продолжавшем делать карьеру. Выяснилось также, что уроженец Люлиня Сун Цзинши, считавшийся предводителем бандитов, был выдающимся вождём ряда крестьянских восстаний[23]. Здесь действовали также отряды под чёрным флагом [*]. Однажды здесь проходил вождь тайпинов Ли Кайфан со своими сторонниками, однако тайпины отказались поддержать крестьянские волнения, происходившие на западе провинции Шаньдун, а лишь восхваляли помещиков. У Сюнь тоже держался в стороне от всех крестьянских восстаний. В более поздних биографиях он постоянно характеризовался в самых подобострастных выражениях, отнюдь не отражавших его действительную репутацию. Некоторые из старых крестьян, опрошенных представителями группы Цзян Цин, помнили У Сюня по его прозвищу У Доумоу (что означает «Слюнявый»), отражавшему его отвратительную внешность и символизировавшему его жадность.

По мнению Цзян Цин, самая большая ошибка У Сюня состояла в том, что он сосредоточил всю свою энергию на организации формального обучения. Он полагал, что достаточно создать всего несколько школ — и всё будет в порядке. Цзян Цин, изучив архивы школ в Люлине, установила, что, несмотря на бесплатное обучение, эти школы были закрыты для беднейших слоёв населения. Принимались дети крестьян-середняков, а дети бедных крестьян и батраков — никогда. Поэтому овладеть основами чтения и письма, а значит, изменить условия своей жизни могли лишь сыновья середняков. Апологеты правящего класса умалчивают обо всех этих фактах. После смерти У Сюня глава администрации Люлиня, действуя в своих интересах, присвоил средней школе, основанной У Сюнем, его имя и воздал ему другие почести.

После восьми месяцев исследований в провинции Шаньдун Цзян Цин подготовила серию докладов, которые она затем представила Председателю Мао. Он просмотрел каждую её статью. Некоторые статьи об У Сюне, добавила она, фактически целиком написаны Председателем[24]. Пока продолжались исследования, газета «Жэньмннь жибао» ежедневно публиковала сообщения о них.

Для поддержания непрерывного потока информации участники группы Цзян Цин часто беседовали со стариками, в памяти которых ещё были живы события конца ⅩⅨ века, а кроме того, нередко созывали массовые митинги. Не всегда было легко находить людей столь преклонного возраста. Ведь в 1951 году бывшим ученикам школы У Сюня было уже за 70 лет, кое-кому из них даже перевалило за сто. Некоторые из старейших, не понимавшие революционных событий, подозрительно относились к целям своих интервьюеров. Цзян Цин и её помощников они обвиняли в том, что те — «реформисты» (в конфуцианском и сословно-иерархическом смыслах), себя же считали принадлежащими к «высшим слоям» (Цзян Цин развеселилась, узнав, что её приняли за реформиста); поэтому к Цзян Цин и её помощникам они относились высокомерно. После того как сообщения о работе группы были опубликованы и получили широкое распространение, Цзян Цин занялась этими стариками серьёзнее, и те из них, кто всегда сохранял неколебимую преданность У Сюню, были пристыжены. Точно так же поступили и с теми руководящими работниками, кто превозносил деятельность У Сюня. Даже заместитель министра культуры Чжоу Ян, наиболее энергично мешавший ей разоблачать легенды об У Сюне, был вынужден, если придерживаться жаргона китайских коммунистов, подвергнуть себя публичной самокритике[25].

#### Ⅴ

Завершив исследования об У Сюне в начале сентября 1951 года, Цзян Цин возвратилась в Пекин. Неутомимая, она решила вновь уехать в сельские районы, чтобы во второй раз принять участие в движении по осуществлению аграрной реформы, достигшем к тому времени своего апогея. На этот раз Председатель Мао, на которого произвела впечатление её недавняя деятельность, поддержал намерения Цзян Цин. Однако нашлись люди, по-прежнему мешавшие ей устанавливать непосредственный контакт с народными массами. Чжоу Ян, всё ещё занимавший пост заместителя министра культуры, подстрекал партийных руководителей «упорно бороться», чтобы не разрешить Цзян Цин уехать. В конце концов, одержав верх, она присоединилась к группе, включавшей нескольких руководящих работников, в том числе члена Политбюро ЦК КПК экономиста Ли Сяньняня. Эта группа направилась поездом в Ухань — крупный индустриальный центр на реке Янцзы. По прибытии на уханьский вокзал Цзян Цин неожиданно получила указание сойти с поезда вместе со своими телохранителями; остальные же члены группы отправились дальше в глубь сельских районов. Подобная дискриминация вывела Цзян Цин из себя, но она была бессильна что-либо предпринять. Ли Сяньнянь, которого она считала своим сторонником, остался в Учане, расположенном на южном берегу Янцзы.

Искреннее намерение Цзян Цин принять посильное участие в осуществлении аграрной реформы наталкивалось на препятствия на каждом шагу. Весьма странным был состав её рабочей группы: кроме самой Цзян Цин, в неё входили только телохранители [*]. В соответствии с инструкциями свыше, группе не разрешалось выезжать за пределы района Ухани, а Цзян Цин, за редкими исключениями, которых ей приходилось добиваться, запрещалось жить среди крестьян или хотя бы устанавливать с ними тесный контакт. Более того, лица, не желавшие, чтобы народ узнал, кто она такая на самом деле, вынудили её вновь работать инкогнито под именем Ли Цзинь.

Как только её группа, состоявшая из телохранителей, обосновалась в деревенском посёлке вблизи Ухани, партийный комитет Центрально-Южного Китая направил к ней своего собственного сотрудника службы безопасности. Этот дополнительный телохранитель оказался грубой женщиной, вооружённой пистолетом и следовавшей за Цзян Цин, как тень, что намного усложняло её работу. Как-то Цзян Цин решила посетить дом одного крестьянина. Не успела она перешагнуть порог его дома, как женщина-телохранитель твёрдо заявила: «Крестьянин болен». Цзян Цин, поняв, что её просто хотят вынудить уйти, выгнала телохранительницу и продолжала беседу с хозяином наедине.

В другой раз Цзян Цин захотела побеседовать с женщиной-пастухом, недавно задержанной местной милицией. Только началась беседа, как телохранительница встала стеной между ними. Цзян Цин гневно обрушилась на неё: «Как телохранительница вы должны меня охранять или контролировать? Вы изолируете меня от масс!»

Продолжая рассказывать, Цзян Цин отметила весьма странное поведение своей телохранительницы. По её предположениям, все выходки этой женщины инспирировались Чжоу Яном — активным противником деятельности Цзян Цин. Телохранительница постоянно настаивала на том, чтобы Цзян Цин лучше питалась. В действительности ей самой хотелось поесть повкуснее, и она рассчитывала, что Цзян Цин потребует лучшие продукты не только для себя, но и для неё. Телохранительница особенно любила «жирную пищу», которую Цзян Цин не выносила. К тому же Цзян Цин старалась не роскошествовать и установила скромный режим питания. Это привело в ярость телохранительницу, и она поручила своему мужу готовить для себя отдельно, что он и делал на протяжении всей её службы у Цзян Цин.

Эта женщина так никогда и не узнала, кем была на самом деле товарищ Ли Цзинь. Об этом знали лишь её собственные телохранители, прибывшие с ней из Пекина, а они держали язык за зубами. Даже председатель уездного крестьянского союза, человек, с которым ей приходилось часто общаться, не знал, кто она. Несмотря на близость к Ухани, этот район отличался крайней отсталостью в культурном отношении, население его было невежественным. Прошло более двух лет после Освобождения, но здесь, в топких болотистых равнинах, всё ещё бродили уголовники, бандиты и «хулиганские элементы». При гоминьдановском режиме, как это ни невероятно, данный район считался «образцовым уездом»; его расхваливали за прогрессивность. Но в действительности он был крайне отсталым, и местное население упорно сопротивлялось осуществлению аграрной реформы. Когда рабочая группа Цзян Цин, состоявшая из телохранителей, начала преследование представителей эксплуататорских классов, выяснилось, что она не обладает законным правом на производство арестов. Прежде чем задержать кого-нибудь, члены группы должны были возбудить уголовное преследование в законном порядке, что оказывалось крайне сложным делом. В период своей деятельности группа Цзян Цин участвовала в мероприятиях по «преследованию» (очевидно, ликвидации) только помещиков, виновных в убийстве.

Председатель Мао и ЦК установили, что рабочие группы, осуществляющие аграрную реформу, должны сосредоточить свои усилия на «трёх высотах» (феодализме, бюрократическом капитализме и империализме). И они действовали в соответствии с этим указанием. В сельских районах их главным противником был класс феодалов-помещиков, но они наказывали только убийц и уголовников, а остальных отпускали. Главной движущей силой аграрной реформы являлись бедняки и малоимущие середняки; их союзниками были середняки, которых также щадили. Что касалось кулаков, то им разрешалось сохранять лишь участки земли, ими лично обрабатываемые, участки же, которые обрабатывали те, кого они эксплуатировали, отбирались[26]. Говоря об этом, Цзян Цин иногда посматривала в выцветший от времени экземпляр закона об аграрной реформе от 30 июня 1950 года, находившийся среди её бумаг; некоторые статьи закона она зачитывала вслух.

При проведении аграрной реформы в первую очередь надлежало выявить руководителя «местных тиранов», который обычно возглавлял помещичью организацию. Как правило, кроме него, имелось много мелких помещиков, земельные владения которых оказывались иногда сильно разбросанными. Группа Цзян Цин решила направить свои усилия на разоблачение примерно 8—20 процентов наиболее деспотичных помещиков. Среди «местных тиранов», выявленных её группой, был некто, известный среди населения под кличкой Рябой Подбородок. Организованную силу помещиков составляли агенты безопасности, навербованные из уголовников. Хотя предполагалось, что это «тайные агенты безопасности», их нетрудно было узнать по различным цветным нашивкам на рукавах, что в прошлом делало их лёгкой добычей грабителей и убийц, а ныне тех, кто осуществлял аграрную реформу.

Начиная проверку с низших слоёв населения, члены группы Цзян Цин постепенно доходили до самых могущественных эксплуататорских кругов и предавали их суду. Всё происходило в соответствии с процедурой, предусмотренной законом об аграрной реформе. По решению Мао и ЦК, казнить нарушителей закона имели право лишь правительства провинций (Цзян Цин не разъяснила это положение). Народный суд определял наказание тиранам в зависимости от характера их преступлений против местных крестьян. Зрелище охваченных гневом крестьянских масс производило исключительное впечатление, с восторгом вспоминала Цзян Цин. Если народное возмущение становилось страшным, её группе приходилось вмешиваться, чтобы защитить местных тиранов, которых иначе забили бы до смерти. Часто приходилось вызывать местную милицию, чтобы предотвратить насилие толпы против лиц, представших перед судом и обвинённых как угнетатели. Однажды дело дошло до того, что Цзян Цин и другие члены её группы сами были избиты, когда во время суда пытались защитить тиранов от разъярённой толпы, угрожавшей разорвать их на куски.

Как только удалось навести порядок, члены группы схватили одного тирана и водворили его на место перед народным судом, который приговорил его к смерти. Если всё шло как положено, то зрелище казни доводило толпу до экстаза. Цзян Цин никогда не забудет, как развёртывалась впечатляющая и горькая драма обычного цикла аграрной реформы: разоблачение тирана, подъём масс, вынесение приговора, лицезрение смертной казни[27].

Во всё время этих бурных событий, продолжала Цзян Цин спокойнее, местное население не знало точно, кто она и члены её группы. Поскольку они были хорошо вооружены, некоторые явно принимали их за «официальных лиц». И тем не менее они не могли понять, какую роль играла лично она. Некоторые крестьяне считали её профессиональным фотографом, так как у неё был фотоаппарат и она им часто пользовалась; а раз есть фотограф, значит, остальные — уездные чиновники, рассуждали крестьяне. Цзян Цин отметила, что, с точки зрения крестьян, имевших ограниченное представление об окружающем мире, не могло быть никого важнее уездных чиновников. Поэтому Цзян Цин и её помощникам, которых принимали за таковых, было обеспечено самое высокое уважение.

В общей схеме проведения аграрной реформы заявление и казнь местных тиранов представляли собой лишь её первую стадию; следующей было перераспределение земли. По опыту Цзян Цин, обе стадии занимали вместе 10—12 дней. Когда начиналось перераспределение земли, рабочая группа несла ответственность за установление классовых различий: выявление помещиков, кулаков и середняков. Эта сортировка обусловливала детали перераспределения. Социальный состав населения разных районов был неодинаковым; соответственно различался и порядок осуществления закона об аграрной реформе. Работая в районе Ухани, Цзян Цин получала сообщения о том, что в других районах представители районных и уездных властей неправильно классифицируют кулаков как помещиков, а середняков — как кулаков. Безусловно, подобные извращения классового анализа допускались ответственными за это товарищами преднамеренно. А ведь такие явления имели отрицательные последствия, так как расширяли круг лиц, подвергаемых социальным репрессиям. Цзян Цин, действуя в своем районе, стремилась сократить бесполезное насилие. Завершив предварительное изучение вопроса, она созвала местных руководителей, чтобы выяснить, какими критериями они руководствуются. В ответ те заявили, что от 16 до 20 процентов местного населения классифицируется ими как помещики и кулаки. Цзян Цин сказала, что в количественном выражении это слишком много, и они бесконечно долго спорили по этому вопросу.

Один из главных способов, применявшихся местными руководителями с целью увеличения количества земли, подлежащей перераспределению, состоял в том, чтобы убедить середняков отказаться от части своих наделов. Но земельные наделы причисляемых к середнякам были обычно слишком жалкими, чтобы их урезать. Поскольку Цзян Цин нигде не могла воспользоваться личным авторитетом, она позвонила в партком провинции, преднамеренно попросив нескольких местных руководителей присутствовать при разговоре. Безответственное расширение объекта социальных репрессий наносит ущерб политике партии, заявила Цзян Цин по телефону; ошибочный курс на изъятие земли у середняков должен быть прекращён!

Казалось, трудностям не будет конца. Ноябрь 1951 года в Центральном Китае выдался холодным. Хотя Цзян Цин постоянно носила меховую шубу и тёплый жакет, она дрожала от холода и ходила с посиневшими губами. Председатель Мао, которому регулярно сообщалось о её состоянии, послал ей пальто, оставленное в Пекине. Но она остерегалась надевать это изысканное пальто, сшитое из дорогого материала, чтобы люди не догадались, кто она такая.

О её сильной простуде и о том, что из-за кашля, перешедшего в бронхит, она спит не более двух-трёх часов в сутки, сообщили Ли Сяньняню. Он попросил её приехать в Учжан показаться врачу. Она приехала, но предписанное ей лекарство оказалось недостаточно действенным. Вскоре после того, как она возвратилась в деревню, Ли Сяньнянь послал ей несколько мешков древесного угля, которым телохранители каждый вечер топили её комнату. Она была благодарна за уголь, но кашель не оставлял её. Для выполнения работы она ежедневно вынуждена была ходить на большие расстояния по пересечённой местности. Естественно, местные жители привыкли к суровой зиме, и, наблюдая, как она теряет силы, некоторые крестьяне насмешливо спрашивали её: «Кто ты такая?»

Цзян Цин была мрачно настроена и постоянно вела борьбу на двух фронтах: «на внешнем — против помещиков и на внутреннем — против себя самой».

Борясь с физическим недомоганием, она вместе со своей группой продолжала активно участвовать в перераспределении земли. Установив классовую принадлежность землевладельцев, они перераспределяли земельные участки и движимую собственность. Некоторые помещики, понимавшие, что их ожидает в будущем, в панике начинали вести себя совершенно несуразно. Так, чтобы спасти свой гардероб, они напяливали на себя как можно больше одежды — костюмов, длинных халатов. При этом у них был нелепый вид, они едва передвигались. Образ мышления с трудом поддавался изменению — это касалось всех, а не только помещиков. Цзян Цин вспомнила об одном батраке, не имевшем вообще никакой одежды. Когда ему выделили стёганое одеяло и халат, он не решался принять эти вещи, поскольку всё ещё боялся помещика, которому они принадлежали. Конечно, крестьяне проявляли и жадность — они ведь не знали в жизни ничего хорошего. Не только одежда, но и лишние кровати, постельное белье и мебель подлежали распределению. Когда эти вещи были впервые выставлены, бедные крестьяне и батраки, никогда ими не владевшие, хватали всё, что только могли.

«Зачем вы берёте большие стёганые одеяла, если они вам не нужны?» — взывала Цзян Цин к некоторым батракам. Она считала себя обязанной разъяснить им то, что было очевидным: ведь большинство из них холостяки (так как слишком бедны, чтобы жениться), а поэтому меньше нуждаются в предметах домашнего обихода, чем бедные крестьянские семьи, многим из которых не на чем спать. В её задачу входило научить их «более широкому взгляду на вещи», под чем Цзян Цин понимала стремление к справедливости и сотрудничеству.

Распределение земли порождало и другие проблемы. Некоторые крестьяне отказывались получать болотистые рисовые поля или участки земли, подверженные угрозе наводнений и прочих бедствий. Она должна была убедить их, что «влажная» земля принесёт им большие урожаи. Споры возникали и тогда, когда одному хозяйству передавались разбросанные участки земли или когда распределялись участки, различные по плодородию.

Необычные проблемы возникали при передаче домов скотоводам. Эти кочевники никогда прежде не жили в домах и едва понимали, что с ними делать. Даже политические активисты тоже иногда упорно отказывались получать вещи. Никто не хотел ничего брать из другого дома. Надо было проводить большую политическую работу, чтобы помочь людям избавиться от страха владеть вещами. Постоянно возникали трудности и при распределении рабочего скота, буйволов, сельскохозяйственных орудий: их не хватало, а нужда была страшная (в районе имелись всего один или два буйвола, подлежащие распределению).

В период участия в распределительной стадии аграрной реформы Цзян Цин постоянно обращалась к социалистической теории; она всегда помнила о том, что в принципе и практически основная цель состоит в том, чтобы добиться организованности. А затем уже можно приступать к следующей стадии — созданию нового местного управления на демократической основе.

Коренные изменения, осуществленные в деревне, вызвали у крестьян крайнее возбуждение; они были буквально вне себя от переполнявших их утопических надежд. Зная об этом, Цзян Цин не рискнула (может быть, из страха перед толпой?) присутствовать на заключительном общем собрании крестьянской общины, посвящённом аграрной реформе.

Когда пришло время отъезда, крестьяне тесной толпой окружили её группу, ударяя в гонги и барабаны. Среди провожающих была одна вдова, которая в ходе проведения аграрной реформы нарушила традиционное уединение и стала политическим активистом. Она подошла к Цзян Цин со слезами признательности на глазах; та тоже плакала. Позднее Цзян Цин узнала, что на выборах, проходивших в уездном городе на следующий день, эту женщину избрали на ответственный пост в крестьянском союзе. Заняв новый пост, женщина призналась, что раньше состояла в тайном обществе (одном из звеньев традиционного подполья) «И Гуань Дао». За всё время совместной работы она никогда не признавалась в этом, недоверчиво заметила Цзян Цин (возможно, подозревая, что женщина продолжает заниматься этой традиционной подпольной деятельностью).

Закончив все дела, связанные с аграрной реформой, группа Цзян Цин возвратилась в Ухань — столицу провинции Хубэй, чтобы «подытожить» проделанную работу. При проведении аграрной реформы не всегда соблюдалась законность. Характер нарушений зависел от политической ориентации официальных лиц, ответственных за проведение реформы. Те из них, кто придерживался крайне левой ориентации, причисляли к помещикам и осуждали слишком многих людей; те же, кто придерживался крайне правой ориентации, относили к помещикам слишком мало людей, в результате чего многие избегали возмездия. Почти во всех группах, проводивших аграрную реформу, глубокие разногласия вызывал вопрос о том, кого считать середняками и как к ним относиться. Во время заключительных обсуждений в Ухани представители от других районов задавали по этому поводу много вопросов Цзян Цин и членам её группы, чью позицию (терпеливое и спокойное отношение к середнякам) они склонны были поддерживать. Когда Цзян Цин и её группа прибыли для дальнейших совещаний в Учжан, секретарь и председатель местного комитета сообщили им, что их лозунг «Не ущемлять интересы середняка» расценивается другими работниками как правильный.

Затем Цзян Цин и её группа остановились в Ханькоу (одном из трех городов на реке Янцзы, составляющих Ухань), где ответственным за положение дел в сельских местностях был Дэн Цзы-хуэй. Хотя во главе правительства Центрально-Южного Китая номинально находился Линь Бяо, Цзян Цин совершенно не ощущала здесь его присутствия. В период проведения аграрной реформы он совершенно ничего не делал![28]

После Ⅸ съезда КПК (на этом съезде, состоявшемся в 1969 году, Цзян Цин и Е Цюнь, жена Линь Бяо, были единственными женщинами, избранными в Политбюро) Е Цюнь решила, по словам Цзян Цин, «поднять шум», заявив, что в период проведения аграрной реформы именно она выезжала для работы в деревню, хотя это было абсолютной ложью. Более того, Е Цюнь заявила, что в районах, куда для проведения аграрной реформы выезжала Цзян Цин, вообще ничего не изменилось! Цзян Цин удалось сдержать свой гнев, когда она узнала о всех этих заявлениях Е Цюнь. Однако она тут же направила (в Политбюро) официальное письмо с критикой измышлений Е Цюнь.

По общему мнению, население района, близлежащего к Ухани, где Цзян Цин проводила аграрную реформу, оказывало наибольшее сопротивление каким-либо переменам. И вновь она отметила абсурдность того факта, что гоминьдановские власти называли этот район образцовым; с коммунистической точки зрения этот район был исключительно отсталым. В нём господствовали старые обычаи и реакционные убеждения. Даже после Освобождения в этот район проникало большое число гоминьдановцев, бессовестно притеснявших женщин и молодёжь. Самое широкое распространение получили здесь азартные игры. Повсюду бродили бандиты, совершавшие убийства. Даже рабочие оказывали сопротивление. Цзян Цин знала одного рабочего, совершившего членовредительство (он повредил себе ноги), лишь бы не работать.

В период пребывания Цзян Цин в этом «образцовом уезде» разнёсся слух о тигре, якобы появившемся в здешних местах. Слух вызвал ужасное беспокойство [*]. Народ, однако, так трепетал перед властями, что никто не посмел сообщить об этом официально. Тогда она сама взялась за дело и объездила несколько деревень, призывая всех жителей вооружиться палками и организоваться. Однажды, когда она лунной ночью лежала в постели, раздалось сильное рычание. Её телохранитель вскочил на ноги и беспокойно стал ходить вокруг. Пытаясь успокоить его, Цзян Цин сказала: «Тебе не о чем беспокоиться». Правда, теперь она признаёт, что с его ружьём нельзя было бы справиться с тигром.

Примерно в то же время тигр чуть было не растерзал главу местной администрации. Желая сократить дорогу, тот однажды пошёл по узкой тропинке, пролегавшей через густые заросли. Вдруг поблизости раздалось устрашающее рычание тигра. «У меня волосы поднялись дыбом»,— рассказывал он позднее: как и телохранитель Цзян Цин, он знал, что его оружие (револьвер) не спасло бы его. К счастью, он вышел на более открытое место, а тигры редко нападают на людей на открытой дороге. Цзян Цин же всегда выбирала дорогу с умом. «И можете убедиться, что меня не съел тигр!» — заявила она.

#### Ⅵ

Во время кампании по осуществлению аграрной реформы Цзян Цин занималась ещё одним делом, связанным с гражданским законодательством, имевшим важное значение в первые годы существования КНР,— проведением в жизнь нового закона о браке. Принятый в мае 1950 года, этот закон, по её словам, имел главной целью защитить права женщин. Но добиться его осуществления оказалось крайне трудным делом. В каждом районе население всех возрастов (и даже молодёжь, которая в первую очередь должна была выиграть от этого закона) сопротивлялось его реализации, часто прибегая к физическому насилию.

Ей в память глубоко врезалось одно кровавое событие, происшедшее в общине, где она работала. Несколько жителей деревни обнаружили в пруду труп мужчины со связанными за спиной руками. Его едва можно было опознать — так он распух. Очевидно, он не просто утонул, а был избит и брошен в воду. Вскоре среди испуганных деревенских жителей распространился слух о том, что мужчину убили злые духи.

Заинтересовавшись этим загадочным делом, Цзян Цин решила собрать всю возможную информацию. После расследований она выяснила, что в одной деревне жила женщина, не ладившая с мужем, которого она называла Грязнулей. После того как был принят новый закон о браке, она потребовала у Грязнули развода, но он и слышать об этом не хотел. Не имея выхода, она с помощью своего любовника решила расправиться с мужем. Они схватили его и избили до смерти. Когда тело вытащили из пруда, они, видимо, чтобы отвлечь от себя внимание, сочинили историю про злых духов.

Располагая столь обильной информацией, Цзян Цин и её группа побеседовали с этой женщиной. На беседе присутствовал и любовник. Когда женщину спросили о судьбе её мужа, она равнодушно призналась, что вместе с любовником убила его. Члены группы подбодрили её, и она откровенно рассказала о своём положении, сообщив нужные им детали, из которых выяснилось социальное положение этих трёх главных участников драмы: женщина и её муж были беднейшими представителями рабочего класса, а её любовник — батраком, все трое — очень молодые. У неё было два ребенка, один из них — грудной. Муж в прошлом был солдатом, демобилизованным после Освобождения. Потеря им жалованья тяжело отразилась на материальном положении семьи. И вот теперь молодую женщину, признавшуюся в убийстве, предали суду. Во время судебных заседаний она «вела себя как ребёнок, будто вообще не совершила ничего преступного», неодобрительно заметила Цзян Цин. Эту женщину и её любовника приговорили к смертной казни.

Их история была типичной для страны трагедией, продолжала Цзян Цин. Причины таились в старой системе брака. Если одна сторона оказывалась неудовлетворённой и желала порвать отношения, другая отказывалась использовать новый закон или действовать в соответствии с установленным порядком. Там, где этот закон осуществлялся небрежно, обычно происходили самоубийства или убийства.

После того как рассмотрение дела было закончено, Цзян Цин посетила главу окружной администрации и обвинила его в том, что он не проявляет должной заботы о жизни граждан своего округа. Она заявила, что он не сумел обеспечить действия нового закона о браке. Он неуклюже оправдывался трудностью претворения этого закона в жизнь. «Никто не проявляет заботы о женщинах»,— добавил он.

Всё местное население требовало расстрела преступной пары. Но следовало также осудить и тех, кто использовал общественное мнение, чтобы помешать разводу несовместимой супружеской пары. Особенно сопротивлялись введению нового закона о браке и гарантируемого им права на развод старики.

Позднее правительство провинции решило отложить исполнение смертного приговора, вынесенного женщине и её любовнику, заменив его принудительными работами в их собственной общине.

Заканчивая рассказ, Цзян Цин отметила, что, как это ни странно, никто из людей, ответственных за судьбу этой женщины, не хотел охранять её.

В той же самой общине была ещё одна женщина — вдова, имевшая нескольких детей. Цзян Цин узнала, что эта вдова страдает от малярии, а в настоящее время у неё острое воспаление легких. Цзян Цин, считая, что должна ей помочь, захотела её навестить. Помощники и телохранители пытались отговорить Цзян Цин, опасаясь, что она может заразиться, но Цзян Цин не послушала их и пошла. Женщина лежала с потухшими глазами, она едва дышала. Вокруг царила мёртвая тишина, прерываемая лишь плачем детей во дворе. Цзян Цин дала женщине лекарство западного производства — всё, что имела. Два-три дня женщина принимала лекарство. Это восстановило её силы, она вскоре выздоровела и вернулась к людям новым человеком. Впервые в жизни она начала разбираться в политической обстановке и стала активисткой. Поскольку она была вдовой, на неё возложили задачу наблюдать, а если потребуется, и воспитывать женщину-убийцу, исполнение смертного приговора которой было отложено.

Что касается проблемы брака в общем, то, как отметила Цзян Цин, в сельских районах старые обычаи отмирали с трудом. Даже после введения нового закона во многих районах браки устраивались родителями и свахами, как это делалось веками. Соблюдался древний ритуал, связанный с огромными расходами. Жених должен был дарить невесте или её семье велосипед, часы, радиоприёмник или какие-нибудь другие вещи. Невесте полагалось иметь новый гардероб, а на свадьбу её несли в паланкине, одетую в великолепное платье. На свадьбу приглашалось много гостей. Социалистическое общество не может мириться с такой растратой средств, негодующе заявила Цзян Цин.

Не была панацеей от бед, угрожавших женщинам, и аграрная реформа. Закон о ней предусматривал равное наделение землёй как мужчин, так и женщин. Но это не могло осуществиться само по себе. Поскольку женщины не привыкли соблюдать свои права, они соглашались на получение меньших или худших земельных участков. Большинство из них, не жалуясь, получало то, что им выдавали. Хотя правительство придерживается принципа равной оплаты за равный труд, женщины в сельских районах издавна получают более низкую плату, чем мужчины, которые прибегают к любым мыслимым уловкам, чтобы обеспечить себе лучшую работу и соответствующую зарплату. Типично для сельских местностей то, что мужчины полностью контролируют сельскохозяйственное оборудование, отказываясь допускать к нему женщин. Требуется провести большую просветительную работу, чтобы убедить сельских жителей позволить женщинам пахать землю. Материальное неравенство женщин и мужчин в сельской местности всегда было гораздо ощутимей, чем в городах, где принцип равной оплаты за равный труд получил большее признание.

Цзян Цин вновь предупредила, что не следует смешивать идеалы и реальность. Женщинам Китая предстоит ещё долгая борьба за осуществление своих прав.

### 10. Пекин и Москва

> Они прячутся и страдают —
> Вот и все их дела,
> А место каждого прикрыто пологом.
> И вся суть жизни для них сведена
> К облегчению, приносимому инструментом.

> У. X. Оден. Хирургическая палата

Цзян Цин рассказывала о 50‑х годах, когда ей приходилось совершать поездки из Пекина в Москву то по личным делам, то с политическими целями. Находясь как бы на передвижном наблюдательном пункте, она имела возможность глубже разобраться в некоторых особенностях политической обстановки того времени: поразительное изменение нравов в советском обществе, бросавшее вызов китайской революционной ортодоксальности; всё более частые личные конфликты между китайцами, хорошо известными ей, и их русскими советниками, которые отвратительно вели себя на банкетах и действовали коварно, исходя из собственных интересов; наконец, поругание вечной дружбы, сопровождавшееся вероломным отзывом из Китая столь необходимых стране технических специалистов и лишением её технической помощи. Впечатления Цзян Цин усугублялись недовольством советскими врачами, лечившими её.

Всё это вызывало у Цзян Цин глубокую тревогу. Она не могла не задуматься о своём будущем, когда наблюдала соперничество между крайне честолюбивыми людьми, непримиримые идеологические разногласия и борьбу за власть, последствия которой невозможно было предвидеть. Разве коварные советские деятели не могли захватить жену Мао Цзэдуна в качестве заложницы? Разве уже не было подобного ужасного примера, когда Хэ Цзычжэнь [третья жена Мао] долгие годы лечилась в Советском Союзе как душевнобольная лишь для того, чтобы вернуться в китайский сумасшедший дом? Быть может, и она, Цзян Цин, будет брошена и заменена другой китайской женой? Возможности были самые разнообразные и невероятные.

В 50‑е годы личность Цзян Цин была в общем загадкой для китайского народа и иностранных наблюдателей. Мало кто знал, что её политическая судьба, да и сама жизнь висели на волоске, когда она разъезжала из Китая в Советский Союз и обратно. В начале 50‑х годов Цзян Цин отстранили в Пекине от всех высоких официальных постов, и единственное, что ей оставалось,— это плести придворные интриги, в основном пользуясь своим влиянием на Мао — главного столпа того мира, который она наблюдала из окон дворца Чжуннаньхай. В разные периоды своей вынужденной ссылки в Москву Цзян Цин вела жизнь инвалида — высокопоставленного, но изолированного от советского руководства, общества и культуры.

В противоположность воспоминаниям о предшествовавших годах, когда, находясь в сельских районах, она самостоятельно принимала решения (или о последующем периоде, когда она развёртывала культурную революцию), Цзян Цин, рассказывая о середине 50‑х годов, высказывалась большей частью в духе руководящих установок Мао по вопросам внешней и внутренней политики. Не удивительно, что в её рассказе можно было обнаружить лишь самые туманные намёки на последствия действий Мао к других лидеров для китайского народа, насчитывавшего к тому времени почти 600 миллионов человек. К тому же она была больше озабочена состоянием своего здоровья, чем положением народа.

#### Ⅰ

Цзян Цин продолжила свои воспоминания рассказом о зиме 1951 года. Возвратившись из Центрального Китая в Пекин, она застала китайских руководителей крайне занятыми осуществлением кампании «против трёх зол» (коррупции, расточительства и бюрократизма) с целью улучшения стиля работы должностных лиц, число которых в стране непрерывно возрастало. После участия в проведении аграрной и брачной реформ Цзян Цин вновь стала вести столичную жизнь. Её недавняя работа получила здесь признание, и она была назначена на новые посты. Наиболее важным из них был пост заведующего секретариатом общего отдела ЦК КПК. Однако административная работа оказалась изнурительнее и беспокойнее, чем она ожидала, и тяжело отражалась на её здоровье. У неё вновь стала подниматься температура, обострилась застарелая болезнь печени.

Заведующий общим отделом ЦК КПК Ян Шанкунь и некоторые другие, не одобрявшие, как было известно Цзян Цин, её назначения на ответственный пост, рекомендовали ей ввиду ухудшения здоровья уйти с должности заведующего секретариатом, чтобы вести более спокойную жизнь. Она подняла вопрос об этих «рекомендациях» (судя по её тону, она явно возражала против них) перед Председателем Мао, однако выяснилось, что он был с ними согласен. При его посредничестве руководящим товарищам дали понять, что впредь она будет работать «в соответствии со своими возможностями». В результате к концу 1951 года она лишилась не только поста заведующего секретариатом, но и перестала руководить управлением по делам кинематографии при отделе пропаганды ЦК КПК и играть активную роль в Обществе советско-китайской дружбы [*]. С этого момента Цзян Цин выполняла лишь обязанности секретаря Председателя Мао. Но даже и этой работы её лишили, когда некоторые руководящие деятели вынесли в партийном порядке решение о том, что она должна отправиться в Москву для прохождения ещё одного курса лечения. Страдая от мысли, что ей снова придется покинуть дом, она оттягивала отъезд до зимы 1952 года. К тому времени медицинские учреждения Китая были настолько дезорганизованы кампанией «против трёх зол», искоренявшей коррупцию и бюрократизм среди персонала городских больниц, что ей не оставалось ничего иного, как отправиться для более тщательного лечения за границу.

Рассказ Цзян Цин о приезде в Москву связан с воспоминаниями о болезнях. Её мучила сильная боль в печени. Советские врачи немедленно положили Цзян Цин в хирургическое отделение, где подвергли исследованиям. Им. однако, не удалось приостановить накапливания жидкости в желчном пузыре. Для постановки диагноза были извлечены пробы. После того как врачи определили курс лечения, её отправили на юг, и она вновь оказалась в Ялте, где тосковала (на этот раз она не упоминала о роскошной обстановке или местном обществе). Чтобы сбить температуру, ей давали в больших дозах пенициллин — по 20 миллионов единиц каждый раз. Столь высокая дозировка и частота приёмов этого лекарства лишь ухудшили её состояние. Она пыталась возражать против того, что с её мнением никто не считается, но это не принесло никаких результатов.

Хмурая ялтинская зима ещё больше усилила тоску по дому, однако врачи не разрешали возвратиться в Китай. Она полагает, что их стремление удержать её в Ялте объяснялось лишь одной причиной: им было стыдно за свою неспособность излечить её. В конце концов они отослали Цзян Цин обратно в Москву, где её поместили в самую обычную больницу. К счастью, позднее её перевели в шикарную кремлёвскую больницу, предназначенную, как она добавила, для высших должностных лиц режима [*].

За день до смерти Сталина (он умер 5 марта 1953 года) Цзян Цин услышала по радио, что недавно у него случился удар. Она находилась тогда в санатории на окраине Москвы. Все другие пациенты не отходили от радиоприёмников; это были в основном высокопоставленные работники, обеспокоенные возможностью изменений в составе советского руководства после смерти Сталина, а следовательно, и тем влиянием, которое эта смерть могла оказать на их собственную карьеру. Сообщение о смерти Сталина тяжело и на долгое время потрясло всех: и больных, и медицинский персонал. В те дни оба русских телохранителя, приставленные к Цзян Цин, а также лечившие её врачи и сестры буквально засыпали её всякими политическими вопросами. Они считали смерть своего вождя событием огромного значения и полагали, что Председатель Мао приедет в Москву для участия в похоронах вместе с другими иностранными руководителями.

В день похорон Сталина температура в Москве упала ниже нуля. Председатель Мао не приехал, хотя и прислал соболезнование [*]. Окружённая всеобщим вниманием, Цзян Цин не спала, как и все остальные больные, находившиеся в санатории. Из окна она наблюдала людские толпы, продвигавшиеся к центру города. Люди явно были в отчаянии, что удивило её. Они вели себя как фанатики, давя и толкая друг друга. Одна из ошибок Сталина, заметила Цзян Цин, выражая согласие с мнением Председателя Мао по этому вопросу, состояла в том, что он психологически не подготовил народ к своей смерти.

Среди иностранных руководителей, прибывших в Москву, чтобы отдать последний долг, находились руководитель чехословацкой революции 7 февраля Клемент Готвальд и польский лидер Болеслав Берут. Оба до прибытия в Москву на похороны Сталина были здоровы, но, простудившись на морозе, умерли после возвращения домой. То же произошло, заявила Цзян Цин, рисуя фантастическую картину ошибок, и с руководителем итальянской компартии Пальмиро Тольятти и председателем Компартии США Уильямом Фостером; Мао же избежал губительных последствий траурной церемонии по случаю смерти Сталина [*].

Хотя второй визит Цзян Цин в Советский Союз продолжался почти год — с зимы 1952 до осени 1953 года,— она почти не имела возможности узнать что-либо об этой стране, так как китайцы были изолированы от советского народа [*]. О посещении ею культурных мероприятий не могло быть и речи, а других развлечений не было. Читать ей приходилось лишь документы, доставлявшиеся китайским дипломатическим курьером, человеческие же контакты сводились главным образом к общению с русскими врачами, медсёстрами и телохранителями. О них она отзывалась в основном как о «хороших людях», хотя, как ей казалось, они были одержимы страстью к деньгам. Одна русская медсестра сказала ей, что знаменитый писатель и редактор Константин Симонов стал «миллионером»[1] благодаря авторским гонорарам и жалованью высокопоставленного правительственного чиновника; его жена носит сказочные драгоценности. Медсестра, рассказавшая об этом, тоже носила драгоценности, отметила Цзян Цин. На вопрос, почему она их носит, медсестра ответила, что это просто дань обычаю и лишено политического смысла. Далее медсестра сообщила, что кто-то, как ей стало известно, написал в советский журнал «Крокодил» несколько писем о роскошной жизни семьи Симонова. Однако эта тема оказалась настолько щекотливой, а стремление к роскоши так распространено, что «Крокодил» не осмелился опубликовать эти письма.

То, что немногие знакомые Цзян Цин придавали такое значение деньгам, производило удручающее впечатление. Штатный персонал, с которым ей и её помощникам приходилось иметь дело, выпрашивал подарки и чаевые за свою обычную работу. Безусловно, ощущался большой дефицит потребительских товаров. Однако, сказала Цзян Цин, руководители были виноваты в том, что не предложили народу никаких идеологических стимулов, способных удержать его от «стяжательства».

Хотя отношения между Китаем и Советским Союзом в 1953 году ещё носили дружественный характер, Цзян Цин уже начала ощущать скрытую враждебность. Поскольку прямые контакты между китайцами и русскими встречали «официальное неодобрение», она взяла себе за правило бродить по улицам, когда у неё хватало на это сил. Однажды она удивилась, услышав, как где-то поблизости исполняют китайский национальный гимн. Какой-то прохожий, не знавший, конечно, кто она такая, подошёл и дружелюбно попросил передать привет Председателю Мао и другим китайским руководителям. Едва он произнес эти слова, как агент службы безопасности схватил его и оттолкнул в сторону.

С точки зрения культуры, продолжала Цзян Цин, Советский Союз начала 50‑х годов был подвержен влиянию США и Европы в большей степени, чем это представляло себе большинство китайских руководителей. Люди всё ещё, по-видимому, стремились подражать «аристократам», предпочитавшим французский язык русскому, нарочито культивировавшим европейские обычаи и придававшим крайне большое значение внешнему виду. Тщательно отделанные больницы и санатории, где находилась Цзян Цин, были предоставлены подобным аристократам, многие из которых являлись всесильными чиновниками нового режима. Не находя лучших аргументов, некоторые критиковали её за то, что она слишком упрощённо смотрит на вещи или не в состоянии следовать последним модам.

Даже простые люди в СССР придавали гораздо большее значение фасону и цвету одежды, чем китайцы. Однажды, стоя у окна в больничной палате, Цзян Цин увидела на улице женщину в ярко-зелёной шляпе, совершенно не шедшей к её одежде; она также заметила, что зелёные шляпы спортивного фасона носят многие мужчины, а некоторые из них одеты в зелёные костюмы. Она спросила у кого-то из больных, почему этот цвет получил такое распространение. «Да разве вы не знаете, что зелёный цвет моден в этом году?» — лукаво спросил её собеседник. Женщины всех возрастов пользовались косметикой. Это производило на Цзян Цин отталкивающее впечатление, так как было чуждо её революционным настроениям. Но она, по её словам, никогда ничего не говорила по этому поводу.

В конце концов некоторые пациенты обратили внимание на то, что Цзян Цин не носит стандартного больничного халата: её халат несколько отличался по покрою и цвету (цвет, впрочем, был зеленоватый — почти такого же оттенка, что и одежда уличных прохожих). Она сказала им, что её халат пошит на заказ по личному указанию Сталина. Дело в том, что, как заметил Сталин, обычный больничный халат будет слишком велик ей — ведь она намного тоньше средней русской женщины. Халат, специально заказанный для неё Сталиным, был пошит из материала любимого им зелёного цвета. Все завидовали не только её зелёному халату, но и её худобе, заметила Цзян Цин с улыбкой.

Цзян Цин всё ещё тосковала в Советском Союзе, когда Председатель Мао 15 июня 1953 года предложил на рассмотрение Политбюро ЦК КПК свою «генеральную линию на переходный период» (первый пятилетний план периода перехода к социализму), о чём она узнала из дипломатической корреспонденции. Однако ей не разрешали возвратиться в Китай до поздней осени. Почти за целый год знаменитые советские врачи так и не смогли вылечить её. В Пекине Цзян Цин по-прежнему мучили такие острые боли в области брюшины, что она не могла ходить, и, как обнаружили китайские врачи (а советские специалисты проглядели), количество белых кровяных шариков было выше нормы. Новые анализы показали, что болезнь желчного пузыря, печени и почек не прошла.


Рассказывая о своих недугах, Цзян Цин уточняла детали с одним или обоими врачами, находившимися здесь же в комнате [*]. Они соглашались с ней, хотя иногда вносили свои уточнения. Её печень выступала на два пальца ниже рёберной дуги, продолжала она; положение частично облегчалось благодаря освобождению брюшной полости от избытка жидкости. Болевые ощущения в области печени несколько уменьшились в результате соблюдения специальной диеты. Издавна страдая различными болезнями, она на собственном опыте узнала, что иногда болезни, против которых медицина бессильна, можно излечить с помощью диеты. В связи с этим она любезно и со знанием дела рассказала о нескольких народных средствах.

#### Ⅱ

Цзян Цин отметила, что период с зимы 1953 года до 1958 года оказался самым трудным в её жизни, так как большую его часть она была прикована к постели; обострения болезни сменялись постепенным улучшением. О своих двух поездках на лечение в Советский Союз в это пятилетие она рассказала позднее.

Зимой 1953 года её «оффис» располагался в спальне Чжуннаньхая, бюро — в кровати, а для защиты от зимней стужи служило стёганое одеяло. В этих условиях она за несколько месяцев сделала больше, чем за весь предыдущий год. Она много читала, особенно о «главной политической борьбе между нами и классовым врагом», иначе говоря, между «социалистами и буржуазией». Разбирая поступавшую корреспонденцию, новые книги, книги из собственной библиотеки, она отбирала Председателю Мао материалы для чтения, подчёркивая для него то, что считала особенно важным. Когда он сидел возле её кровати, она читала ему газеты и телеграммы и в целом держала в курсе событий. Она также делала заметки для себя и изучала проблемы, с которыми прежде была недостаточно знакома.

В феврале 1954 года, когда Цзян Цин всё ещё была прикована к постели, стало известно о беспорядках в отдельных районах и о том, что по этому вопросу уже какое-то время велось секретное расследование. На 4‑м пленуме ЦК КПК седьмого созыва, происходившем с 6 по 10 февраля 1954 года, Гао Ган и Жао Шуши (возглавлявшие после Освобождения соответственно Северо-Восточное и Восточное бюpo ЦК КПК) были разоблачены как члены антипартийной группы. На этом пленуме была принята резолюция об укреплении единства партии. Лишь недавно, добавила Цзян Цин, она и Мао узнали, что Линь Бяо в прошлом тоже принадлежал к клике Гао Гана и Жао Шуши. Тогда он не был разоблачен, но теперь они (Мао и Цзян Цин) имели доказательство его связи с этой кликой.

В том же феврале 1954 года писатель Xу Фэн опубликовал антипартийную петицию более чем из 300 тысяч иероглифов. Её появление послужило сигналом для начала «ярых нападок» на партию со всех сторон. Письма А Луна, Лу Лина и Шу У — членов «контрреволюционной группы» Ху Фэна — положили начало ожесточённым идеологическим битвам. Цзян Цин жадно прочитывала эти критические выступления, как только они появлялись, но затянувшаяся болезнь мешала ей знакомиться со всеми комментариями по ним Председателя, который на их основе написал в последующие месяцы ряд статей, служивших оружием во время контрнаступления, развёрнутого им в мае и июне 1955 года.

Хотя Цзян Цин, рассказывая об этом деле, не останавливалась подробно на существе претензий Ху Фэна, здесь следует кратко прокомментировать их, поскольку данный вопрос лежит в основе постоянного конфликта между писателями и правителями КНР. Ху Фэн родился в 1903 году в провинции Хубэй. Стремление ко всему современному привело его в Японию, где он находился в конце 20‑х — начале 30‑х годов. В 1934 году он состоял в Лиге левых писателей в Шанхае, где входил в кружок Лу Синя. По-видимому, он никогда не был членом компартии, но тем не менее считал себя марксистом и придерживался неортодоксального мнения о том, что «субъективный борющийся дух» художника имеет большее значение для творческого процесса, чем программные установки о «классовой борьбе», исходящие из центра. Начало конфликта между Xу Фэном и Мао Цзэдуном относится к съезду в Яньани в 1942 году, где Xу Фэн выступил в защиту группы шанхайских писателей (Лин Лин, Сяо Цзюнь, поэта Ай Цина и других), настаивавшей на определённой степени интеллектуальной независимости от партийной ортодоксии в области культуры. В начале 50‑х годов Xу Фэн поддерживал тесные контакты с влиятельными кругами шанхайских издателей. Затем в июле 1954 года (возможно, именно это время имеет в виду Цзян Цин, говоря о весне 1954 года), когда наступил период некоторого умиротворения в отношениях между партией и интеллигентами. Ху Фэн направил в ЦК КПК пространный доклад. В нём он заявлял, что в нынешнем интеллектуальном бесплодии Китая повинны догматическое руководство и «схоластический марксизм», имея в виду, что лишь немногие избранные члены партии дают толкования марксистской теории. Безусловно, он не был против перевоспитания партией некоторых заблуждавшихся индивидуумов; он лишь сожалел о том, что жестоко подавлялся творческий дух.

Дело Ху Фэна имело для страны гораздо более глубокие последствия, чем партия осмеливались признать, когда давала ему отпор. Поднятые им проблемы остались и вновь обострились в последующие годы. Должна ли была партия действовать в отношении надстроечных категорий (книги и идеи) так же, как она действовала, когда дело касалось управления экономическим базисом (земля и труд)? Следовало ли относиться к одарённым писателям — даже убеждённым сторонникам старого режима — как к богатым помещикам, именуемым «классовыми врагами» и подавляемым? Было ли руководство Мао настолько тоталитарным, чтобы отрицать за писателями право воздействовать на умы и проповедовать идеи, которые они считают верными? Или же литературная нива должна быть, подобно пахотной земле, раздроблена на участки, передаваемые рабочим, крестьянам и солдатам для возделывания и выращивания идей по собственному усмотрению (если только идеи вообще можно выращивать)?

В январе 1955 года началось полное разоблачение Ху Фэна, олицетворявшего китайские представления о честности художника и имевшего последователей в Советском Союзе и Восточной Европе [*]. Ряд крупных писателей, ставших известными ещё до Освобождения, в том числе Ба Цзинь, Лао Шэ, Ай Цин и Го Можо, выступили по указанию партии против своего недавнего товарища по перу Ху Фэна, опубликовав порочащие его письма и статьи в «Жэньминь жибао». Впрочем, выдвинутое против него обвинение в «контрреволюционности» выглядело чрезмерным, поскольку не было никаких доказательств того, что он отвергал марксизм в принципе или стремился к свержению режима. По настоянию партии Ху Фэн в мае 1955 года опубликовал самокритичное заявление, затем отвергнутое. В следующем месяце «Жэньминь жибао» и другие газеты опубликовали перехваченную частную переписку Ху Фэна с друзьями, сопроводив её официальными критическими комментариями. Последующая чистка, которой подверглись интеллигенты, проявлявшие подобную независимость мысли, получила название «кампании террора»[2].

Рассказывая об унизительных преследованиях, которым подвергались известные литераторы — кумиры её юности,— Цзян Цин сохраняла идеологически ортодоксальный стиль, лишённый человечности или философского смысла. Хотя она и не сказала этого прямо, главное состояло в том, что Цзян Цин и Мао заботило лишь стремление сохранить власть. Сказала же она, что попытка литераторов дискредитировать руководство Председателя в области литературы и искусства совпала с упорным сопротивлением просоветски настроенных вельмож — Гао Гана и Жао Шуши — и ухудшением отношений с Советским Союзом.

Конфликт с Советами она рассматривала не столько в политическом плане (в 1954—1955 годах она была отстранена от политической деятельности), сколько критикуя нарушения русскими протокола и мелкие столкновения между руководящими деятелями. Достаточно наговорившись на эту тему, она довольно подробно рассказала о визитах русских руководителей в Китай, совершавшихся по различным поводам и становившихся всё менее дружественными и плодотворными.

Как отметила Цзян Цин, в Китай трижды приезжал Хрущёв (который никогда не принимал её в своей стране). Первый визит, с 29 сентября до 2 октября 1954 года, был совершён в связи с празднованием пятой годовщины создания КНР. По какому поводу состоялся второй визит Хрущёва, с 30 июля по 3 августа 1958 года, она не могла вспомнить. Официальным предлогом последнего визита, с 30 сентября по 4 октября 1959 года, было участие в праздновании десятой годовщины КНР. Этот визит был неудачным.

Цзян Цин столкнулась с Хрущёвым лишь однажды — в 1954 году; во время второго и третьего визитов она не видела его, так как была больна. Она вспоминает, как стояла среди китайских руководителей на трибуне на площади Тяньаньмэнь во время военного парада, демонстрации и праздничного фейерверка в честь пятой годовщины государства. Чжоу Эньлай, всегда строго соблюдавший приличия, сказал Цзян Цин, что надо познакомить её с Хрущёвым. Услышав это, Председатель Мао поднялся, подошёл к Цзян Цин (они почти никогда не появлялись вместе во время официальных церемоний) и быстро увел её с трибуны [*]. В одной из аллей сбоку от трибуны они вместе любовались праздничным фейерверком вдали от посторонних глаз. Она с теплотой вспоминает об этом до сих пор.

Как объяснила Цзян Цин, этот жест Мао имел важный смысл. Решение Председателя не знакомить её с Хрущёвым свидетельствовало о том, что уже в начале 1954 года он с презрением относился к последнему из-за его грубости по отношению к китайцам. Они оба знали, что за спиной Хрущёв высмеивает их, называя их партию «патриотической» и «детской». В сентябре 1959 года Хрущёв совершил поездку в США, где побывал на сессии ООН. Во время официального заседания он снял ботинок и устроил вульгарную сцену. Затем он приехал в Китай и стал рисоваться подобным же образом. На банкете в его честь он назвал китайцев «драчливыми петухами». Он позволял себе и другие немыслимые выходки, по которым больше всего и запомнился китайцам.

Осенью 1954 года, когда Цзян Цин медленно поправлялась, произошли важные изменения в составе китайского руководства. На первой сессии Всекитайского собрания народных представителей 15 сентября 1954 года Председатель Мао выступил с речью, в которой заявил, что руководящей силой государства является КПК, а его теоретической основой — марксизм-ленинизм. На этой сессии его избрали Председателем КНР (была также принята первая Конституция КНР).

Прошло пять лет после принятия закона об аграрной реформе 1950 года, и Председатель вновь обратился к важнейшим проблемам деревни. Он полагал, что назрело время для введения нового типа организации сельскохозяйственного производства — кооперативного. Тем летом он выступил инициатором кампании по убеждению крестьян в необходимости перехода от полусоциалистических к социалистическим кооперативам, где доход каждого члена будет определяться только по его труду. Чтобы поднять энтузиазм масс и мобилизовать их на осуществление нового крутого перелома, прежде всего нужно было проинструктировать местных руководителей относительно порядка проведения этой реформы. 31 июля 1955 года Мао выступил на совещании секретарей провинциальных, городских и районных партийных комитетов с разъяснением сложных проблем, связанных с организацией таких кооперативов. На этом совещании Мао Цзэдуну противостояла оппозиция, названная им правым оппортунизмом. Её возглавлял Лю Шаоци. Противоречия по данному вопросу между Мао и Лю Шаоци и его сторонниками имели далеко идущие последствия [*].

Чтобы привлечь народ на свою сторону в вопросе о кооперативном движении в деревне, Мао Цзэдун в сентябре 1955 года [*] приступил к подготовке книги «Социалистический подъём в китайской деревне»[3]. Он написал предисловие и комментарии к более чем ста статьям, собранным в этом трёхтомном издании. Статьи были написаны разными людьми, проживавшими во всех районах страны и принимавшими участие в кооперативном движении на различных его этапах. Это движение набирало темпы. Участникам 4‑го расширенного пленума ЦК КПК седьмого созыва (4—11 октября 1955 года) были розданы копии этих статей (представители провинциальных, городских и районных партийных комитетов получили их ранее). Председатель Мао потребовал высказать по ним замечания, а также обеспечить поступление новых статей.

Получив все замечания и новые статьи, Мао Цзэдун переделал в конце декабря предисловие, придав ему окончательную форму. По его словам, ему особенно нравилась основная статья сборника «Партийный секретарь осуществляет руководство, а все члены партии помогают ему проводить коллективизацию». В предисловии он высоко отозвался о кооперативе Ван Гофань, в прошлом «нищенском», в уезде Цунь Хуа провинции Хэбэй за умеренность, проявленную при его организации, и за успехи в сельскохозяйственном производстве, достигнутые в течение трёхлетнего периода.

Сборник «Социалистический подъём в китайской деревне» вышел в свет в критический период для китайского руководства и планирования экономики; его следует рассматривать как свидетельство того, что в стране происходит «борьба между двумя линиями».

Что побудило Председателя составить такой сборник? Как объяснила Цзян Цин, заговорщическая деятельность Гао Гана и Жао Шуши, разоблачённых в феврале 1954 года. Но Гао Ган и Жао Шуши не были одинокими. Их поддерживали советские ревизионисты, являвшиеся, по существу, их сообщниками. Одни сторонники Гао Гана и Жао Шуши выступали открыто, другие действовали тайком, скрываясь в тылу. Мечтой Гао Гана было стать председателем совета министров — «института советского типа»[4].

25 января 1956 года на заседании Государственного административного совета Председатель Мао изложил программу развития национального сельскохозяйственного производства на 1956—1957 годы, состоявшую из 14 пунктов. 5 апреля 1956 года в газете «Жэньминь жибао» была напечатана передовая статья «Об историческом опыте диктатуры пролетариата», а 29 декабря — другая статья под тем же заголовком. Обе они хорошо известны, сказала Цзян Цин [*]. На расширенном заседании Политбюро ЦК КПК (между 25 и 28 апреля 1958 года) Председатель Мао выступил с речью «О десяти великих взаимоотношениях», лежащих в основе руководства Китаем [*].

В 1956 году совершенно неожиданно культурная жизнь в Китае, которую пекинские лидеры стремились контролировать одни, оказалась под угрозой внешнего воздействия. В самом деле, разве вести об антипартийных выступлениях интеллигентов стран Восточной Европы не способны были подорвать главенство КПК? Чтобы ликвидировать возникшую опасность, Председатель Мао созвал совещание Государственного административного совета (2 мая 1956 года), издавшего директиву под названием «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто научных школ» (что означало призыв к открытому высказыванию мыслей, в том числе к свободной критике партии). На Ⅷ съезде КПК, происходившем с 15 по 27 сентября в Пекине, Мао Цзэдун во вступительной речи дал установку — развернуть широкую кампанию на основе директивы о «ста цветах» [*]. После этого, сказала Цзян Цин, «классовые враги внутри страны начали вторить советским ревизионистам». События 1956 года в Польше и Венгрии вдохновили классовых врагов в Китае на распространение всякого рода западных ошибочных представлений и контрреволюционных высказываний[5]. Всё это можно найти в очерках, новеллах и других литературных произведениях, публиковавшихся в большом количестве в течение года, когда проводилась кампания «ста цветов». К числу наиболее вредных произведений относились: очерк Цинь Чаояна «Реализм — широкий путь» и рассказ Ван Мэна «Молодой новичок в организационном отделе»[6]. Зимой 1956 года была опубликована статья Чжун Дяньфэя «Гонги и барабаны в кинопромышленности» (в статье говорилось о нерентабельности социалистических кинофильмов; она была опубликована под псевдонимом Чжу Чжучжу и вызвала резкую реакцию[7]). Затем в феврале 1957 года знаменитый социолог Фэй Сяотун опубликовал очерк «Ранняя весна интеллигентов»[8].

В этих и других злобных публикациях «в марте 1957 года было развёрнуто ожесточённое наступление на партию по всем направлениям». Плакаты с нападками интеллигентов можно было видеть во всех городах. Председатель Мао дал обобщённый ответ в речи «К вопросу о правильном разрешении противоречий внутри народа», произнесённой на заседании Государственного административного совета. Эта речь была опубликована в виде статьи под тем же заголовком 18 июня 1957 года. Её целью было дать острый классовый анализ возникших проблем и подготовить кампанию по исправлению интеллигентов, развернувших в последние месяцы буржуазное сопротивление социализму и диктатуре пролетариата.

12 марта 1957 года Председатель Мао выступил с речью на Всекитайском совещании пропагандистов. Позднее эта речь была опубликована в виде брошюры. После того как буржуазные правые деятели развернули своё предательское наступление на партию, ЦК КПК 27 апреля 1957 года официально объявил об исправительной (антиправой) кампании против них. В мае Председатель Мао издал директиву «Положение вещей меняется». В речи от 8 июня он поставил вопрос о будущем «социалистическом воспитании». В тот день (8 июня), а также 10 июня «Жэньминь жибао» опубликовала передовые статьи Мао Цзэдуна под заголовком «Для чего это?». Этими передовыми статьями было начато контрнаступление против правых. За ними последовала ещё одна статья Мао Цзэдуна, «Положение вещей обостряется», после которой контрнаступление развернулось по всей стране.

Кампанию по исправлению следует также рассматривать в свете международной обстановки, продолжала Цзян Цин с явным возбуждением. Её причины порождены не только положением в Китае, но и событиями в Польше и Венгрии, потрясшими социалистический мир годом раньше. Связь между кампанией по исправлению и событиями в Польше и Венгрии [*] разъяснил премьер-министр Чжоу Эньлай в докладе на четвёртой сессии Всекитайского собрания народных представителей 26 июня. Он опроверг бесстыдные ошибочные утверждения некоторых иностранных социалистических партий, использовавшиеся взбунтовавшимися интеллигентами для подрыва авторитета партии. Затем последовало осуждение враждебных групп внутри Китая Председателем Мао. 1 июля 1957 года он опубликовал в «Жэньминь жибао» статью «Буржуазная ориентация „Вэньхуэй бао“ должна быть подвергнута критике!» [*].

После того как худшее осталось позади, Цзян Цин и Председатель Мао поехали в Нанкин для проведения совещаний. Но середина лета была такой жаркой, что они вскоре уехали оттуда, направившись на север, в Циндао. Но и там климат оказался тяжёлым. Все, в том числе и Цзян Цин, простудились. Обеспокоенный её здоровьем, Председатель настоял на её возвращении в Пекин, что она и сделала.

Перед отъездом из Циндао Мао Цзэдун дал оценку пoложения летом 1957 года, обосновав кампанию против правых и наметив пути для её превращения в национальное движение. Задачу в этой кампании (Цзян Цин назвала её «кампанией по социалистическому воспитанию») 8 августа сформулировал ЦК КПК. Через пять дней эта кампания наряду с кампанией по исправлению была развёрнута по всей стране.

Она быстро нашла отклик в массах. Стремясь высказать своё мнение, люди расклеивали огромные плакаты на стенах зданий. Газеты были заполнены отчётами о дискуссиях, о значении которых говорил Председатель. Вскоре эти дискуссии, первоначально возникшие в городах, охватили и сельские районы. И тогда создалась «отличная революционная ситуация».

К концу 1957 года Председатель впервые овладел положением в сфере литературной жизни во всекитайском масштабе. Но в области кино достигнуть этого пока не удалось. Выпускавшиеся кинофильмы по-прежнему были выдержаны в духе 30‑х годов, несмотря на изменившуюся обстановку. К числу фильмов, к которым Цзян Цин относилась особенно отрицательно, хотя народу они нравились, были «Лавка семьи Линь» Ся Яня (1959) и «Город без ночей» Гэ Лина (1958) [*]. Однако до культурной революции Цзян Цин не удавалось свести счёты с постановщиками этих фильмов. Она обвиняла их в том, что «в политическом плане они стремились ослабить диктатуру пролетариата путём восхваления классовых врагов, в сфере экономики — утвердить капиталистическое предпринимательство, в области сельского хозяйства — подорвать коллективизацию и восстановить частное землевладение».

#### Ⅲ

Пока развёртывалась кампания преследования диссидентов, состояние Цзян Цин вновь резко ухудшилось. На этот раз она совсем вышла из строя. Высокая температура почти не спадала, она быстро теряла в весе и страшно похудела. Для медицинского обследования были привлечены все врачи, лечившие её, и наконец гинеколог установил рак матки.

В 1955 году, вспоминает Цзян Цин, её опять направили в Советский Союз для медицинского обследования. Но это не принесло никакой пользы: в те годы советские врачи не верили в «клеточную теорию»[9]. Поэтому они отвергли диагнозы, поставленные в Китае, после чего она уехала обратно. Но в 1956 году китайские врачи выявили угрозу прорыва злокачественных клеток в шейку матки. По их заключению, можно было применить два метода лечения — хирургическое вмешательство или лучевую терапию. Поскольку после перенесённой ранее операции у Цзян Цин образовались очень болезненные спайки, она больше не желала думать о каком-либо новом хирургическом вмешательстве. Оставалось прибегнуть к лучевой терапии, что и было сделано. Лечение проводилось с использованием как радия, так и кобальта‑60. Лечение радием оказалось для неё очень болезненным, а кобальт‑60 (более сильное средство, чем радий) она тем более не переносила. Врачи, потеряв надежду на излечение Цзян Цин, рекомендовали ей ещё раз поехать в Советский Союз. Хотя она и сознавала своё отчаянное положение, ей трудно было смириться с мыслью о необходимости снова оказаться вдали от Китая, где в её отсутствие может произойти невесть что. Но, как она ни сопротивлялась, люди, ничего не сведущие в медицине, настояли на её немедленном отъезде. Впервые Председатель Мао и ЦК КПК позаботились о том, чтобы в поездке за границу её сопровождала врач-гинеколог. Бессильная перед их коллективным решением. Цзян Цин уступила и в четвёртый раз отправилась в Советский Союз.

В Москву, вспоминала Цзян Цин, она приехала совершенно ослабевшая, с высокой температурой. Она знала, что тяжело больна и на выздоровление мало надежд. После первичного обследования в больнице советские врачи заявили, что не могут принять её, поскольку количество белых кровяных шариков упало до трёх тысяч (таков был побочный эффект лучевой терапии) и это снизило до опасного уровня сопротивляемость организма инфекции. Вне себя Цзян Цин, её врач-гинеколог и помощники заявили врачам, что, раз в больнице есть свободные койки, они обязаны принять её. В конце концов те уступили, причём впервые разрешили, чтобы около Цзян Цин находился китайский врач. Стремясь приостановить распространение раковой опухоли, советские врачи, как заявила Цзян Цин, «переусердствовали» с применением кобальта‑60. Она совершенно отчаялась и была уверена, что ей повредили костный мозг. Затем Цзян Цин стали делать переливания крови. Но это только усугубляло её лихорадочное состояние. Лечение было приостановлено.

Оказавшись в тупике, советские врачи решили, что ей принесёт большую пользу свежий воздух, и отправили её в пригородный санаторий, сняв с себя, таким образом, ответственность.

В ту зиму в Москве стояли жестокие морозы, которые Цзян Цин очень тяжело переносила. Тем не менее санаторные врачи пытались «лечить» её свежим воздухом при температуре 20 градусов ниже нуля. Временами всё её тело покрывалось испариной, глаза застилал туман, и она почти ничего не видела вокруг. Ноги настолько ослабели, что она не могла стоять без посторонней поддержки. Она пыталась заняться физкультурой, чтобы «закалить» себя. Но одной только силы воли оказалось недостаточно, чтобы задержать дальнейшее ухудшение здоровья. Кошмарная зима сменилась весной, а затем наступило лето. Бессистемно наблюдая её в течение длительного времени, врачи вдруг торжественно заявили, что у неё рахит. Вспоминая это, Цзян Цин, вдруг рассмеявшись, сказала, что в 30‑е и 40‑е годы многие товарищи, находившиеся в Северной Шэньси, страдали от того, что они называли «рахитом»; их заболевание было, по-видимому, вызвано недостатком йода и кальция. Но в её нынешнем состоянии постановка такого диагноза объяснялась просто стремлением найти предлог для того, чтобы избавиться от неё и отправить обратно в городскую больницу.

В городской больнице врачи на этот раз прибегли к самым сильным средствам против рака: трижды её облучали кобальтом. Столь интенсивное лечение настолько ослабило Цзян Цин, что она постоянно нуждалась в дополнительном кислороде. Во время четвёртого сеанса облучения, находясь под кислородной маской, она впала в коматозное состояние. До сих пор она помнит во всех деталях, с какими мучениями приходила в сознание: ужасающее состояние удушья, страх смерти. Лишь только силы возвратились к ней, она выдвинула два требования: прекратить лечение кобальтом и отправить её домой. Но, конечно, одно дело — требовать, а другое — добиться требуемого. В советской медицине существует строгая субординация: ни один врач или профессор медицины практически не может принять ответственное решение без санкции своего начальства. Она вновь впала в коматозное состояние, прежде чем нашли профессора, который мог бы взять на себя ответственность в данном случае. Придя в сознание благодаря кислородной маске, чувствуя головокружение, покрытая испариной, Цзян Цин заявила, что страстно желает возвратиться домой. Но никто её не слушал. Поскольку у неё не было аппетита и она еле держалась на ногах, врачи городской больницы, огорчённые своим бессилием, вновь отправили её в пригородный санаторий, сняв с себя таким образом ответственность [*].

Все эти месяцы Председатель Мао знал о её горячем желании возвратиться домой, сказала взволнованно Цзян Цин. Но он также был подробно информирован о медицинском заключении советских врачей. Когда премьер Чжоу прибыл в Москву для переговоров с советским правительством[10], он навестил Цзян Цин в больнице и передал указание Председателя, чтобы она оставалась в Москве, пока её здоровье явно не улучшится. В больнице премьер побеседовал с врачами и ознакомился с историей болезни, желая уяснить положение дел. Разобравшись во всех диагнозах и в методах лечения, он остался очень недоволен тем, что делали (и не делали) советские врачи. Конечно, отметила Цзян Цин, премьер находился в Москве главным образом для переговоров с Хрущёвым. Бесконечные и утомительные дискуссии слишком занимали его.

И всё же Цзян Цин была очень рада увидеться с премьером, ведь ей так хотелось быть в курсе политической обстановки дома и за рубежом. Чжоу многое мог бы рассказать, но считал, что принесёт больше пользы, если немного развлечёт её. Однажды он привёл в больницу к Цзян Цин госпожу Бородину [*] и Чэн Яньцю — знаменитого певца традиционной китайской оперы (и мастера исполнения женских ролей), пожелавшего навестить её[11]. Побыв немного со всеми, премьер вновь отправился на переговоры с Хрущёвым, а остальные гости остались. Чтобы развлечь Цзян Цин, Чэн Яньцю исполнил несколько пантомим, показав, что члены её партийной организации в Китае предпочитают один из двух стилей: или характерный для ортодоксальной школы Мэй Ланьфана (1893—1961), самого знаменитого исполнителя женских ролей в традиционной китайской опере, или новаторский, созданный самим Чэн Яньцю, но не нарушавший традиций исполнения женских ролей мужчинами.

Цзян Цин обменивалась с гостями шутками по поводу людей и событий, хорошо им известных. Гости не уходили до позднего вечера. Лишь ненадолго им пришлось оставить Цзян Цин, чтобы пойти куда-нибудь поужинать: у неё не оказалось для них угощения. Позднее в тот же вечер возвратился премьер Чжоу с несколькими товарищами. Он был зол на Хрущёва за его неуступчивость. Невозможность убедить Хрущёва выводила его из себя. Цзян Цин чувствовала себя неловко, так как ничем не могла их угостить. Грубый хлеб, рыба и яйца — обычная русская пища, имевшаяся в палате, не годилась, как ей казалось, для угощения. Однако премьер не придавал этому никакого значения и делал всё, чтобы развеселить Цзян Нин. Оказывается, у него было для неё письмо от его жены Дэн Инчао, но он забыл его передать. Это письмо он возил с собой в Индию и вспомнил о нём, только возвратившись в Китай.

О Чэн Яньцю, актёре-новаторе, которого она рассчитывала использовать в будущем, Цзян Цин сказала, что долго старалась уговорить премьера Чжоу и Председателя Мао защитить его от общих с ней врагов. Когда Чэн Яньцю впервые подвергся нападкам (в конце 50‑х годов), премьер всячески пытался защитить его, но в конечном счёте потерпел неудачу. В 1958 году «четыре злодея» своими преследованиями «довели Чэна до смерти». Почему они преследовали его? Потому что его исполнительский стиль был новым, а стиль его противника Мэй Ланьфана — ортодоксальным.

Как отметила Цзян Цин, чем дольше она оставалась в Советском Союзе, тем ей становилось хуже. Для улучшения состава крови ей ввели путём переливания дополнительное количество кровяных пластинок. До лечения от рака состав крови у неё был вполне удовлетворительный — 240 тысяч кровяных пластинок, а в процессе лучевой терапии их количество упало до 70 тысяч. После переливаний крови Цзян Цин ощущала странный озноб, затем у неё немели части тела, и она оказывалась наполовину парализованной, что приводило в ужас советских врачей. Мучительно болела голова — казалось, разламывается череп, резко повышалась температура.

Цзян Цин не один раз умоляла разрешить ей возвратиться домой. И наконец ей позволили уехать. После возвращения в Китай самолётом всё её тело покрылось пятнами в результате подкожных кровоизлияний.

#### Ⅳ

Иногда Цзян Цин отвлекалась от личной темы и бегло высказывалась по вопросам международной политики. Китай — небогатое государство, отметила она, но, используя свои ограниченные средства, он помогает угнетённым нациям и народам. Председатель Мао часто указывал на необходимость учить молодёжь, которая в конце концов придёт к руководству страной, двум принципам: «не действовать подобно торговцам оружием» и «не настаивать на быстрой оплате». Китайские лидеры всегда следовали этим указаниям. Они считали своим долгом поддержку угнетённого народа Северного Вьетнама, потому что тот сражался на передовых рубежах. Если бы северовьетнамцы не сражались, враг напал бы на китайцев. Так же обстояло дело и с Кореей.

Поведение же Хрущёва было совсем иным, возмущённо заявила Цзян Цин. В сентябре 1955 года Советский Союз посетил западногерманский канцлер Аденауэр. Хрущёв сказал ему, что сложнейшая международная проблема — «жёлтая опасность» (так он назвал китайцев), и попросил западных немцев помочь справиться с Китаем. В ходе китайской революции, продолжала Цзян Цин, Советский Союз не оказал китайцам большой помощи. В период корейской войны Сталин предоставил корейцам заём в 300 миллионов американских долларов под большие проценты. Во время событий в Польше и Венгрии в 1956 году, когда у власти находился Хрущёв, китайцы пришли ему на помощь. Они, кроме того, снабдили его многочисленными исследованиями и документами по вопросу об историческом опыте пролетарских государств.

Визит Хрущёва в Китай осенью 1959 года, предлогом для которого послужило празднование годовщины провозглашения КНР 1 октября, был тягостным и крайне напряжённым. Именно во время этого визита Хрущёв объявил об отзыве всех советских специалистов из Китая и настоял на уплате китайцами всех долгов. Тем самым он нанес тяжёлый удар, так как конец 50‑х годов был особенно трудным для Китая во всех областях. Хрущёв рассчитывал, что ему удастся заставить китайцев склониться перед ним! Он не мог понять, что после отзыва советских специалистов (около 30 тысяч человек в июле 1960 года) китайцы потуже затянут пояса и выстоят. Более того, после отзыва своих специалистов и лишения Китая советского технического оборудования русские пытались вести дела с китайцами отнюдь не на равной основе. Они заявили китайцам о желании построить мощную радиостанцию на территории Китая. Если бы это было позволено, они получили бы возможность установить контроль над всей китайской системой коммуникаций. Они также предложили создать объединённый флот, что дало бы им возможность господствовать над китайскими прибрежными и внутренними водами. И между прочим, Председатель согласился с последним предложением, но только при том условии, что китайцы заплатят за всё. Председатель Мао заявил Хрущёву: «Это дело принципа: иначе вы всё заберёте обратно» [*].

Хрущёв был «большим глупцом», сказала Цзян Цин. Однажды в ответ на проявленное им недовольство Председатель философски заметил: «Мы уйдём в горы». Хрущёв не смог понять, что тот имел в виду. И он отнюдь не гнушался вести против своего врага «партизанскую войну» [*].

В период, когда советские специалисты находились в Китае, они разрабатывали для себя многие редкие и ценные полезные ископаемые, в частности титан. Цзян Цин обнаружила это во время своей первой поездки на остров Хайнань (у южного побережья Китая) для сбора материалов, необходимых для её культурной работы [*]. Там она беседовала с двумя бывшими участниками войны против Японии и сделала фотографии местности, где во время японской оккупации, в 1939 году велись военные действия. Тропический остров оказался намного живописнее и красивее, чем она могла предположить. Поэт эпохи Сунской династии Су Дунпо тоже находил его необыкновенным, он и другие романтики называли этот остров «краем света» («шимо»).

Однажды, прогуливаясь в одном из пустынных уголков острова и фотографируя местность, Цзян Цин вдруг натолкнулась на кучу какого-то серого размельчённого материала. Удивлённая, она остановилась и спросила сопровождавших, что это за странное вещество. Ей ответили: «Титан». И в самом деле, перед ней был этот ценный металл. Задав дополнительные вопросы, Цзян Цин узнала, что недавно остров посетила группа русских, сделавших заявку на добычу титана. Как среагировали островитяне? Они встали на защиту своей земли, отказавшись удовлетворить советские требования [*]. Продолжая дальнейшее исследование этого вопроса, Цзян Цин выяснила, что остров Хайнань обладает огромными ресурсами титана.

О Брежневе Цзян Цин высказывалась мало. Его идеи, как резко заявила она, тоже полны «заблуждений». Например, его «доктрина ограниченного суверенитета», которую можно по-другому назвать «доктриной социал-империализма», означает лишь право помыкать другими. Советы исходят из того, что лишь их партия является «партией-отцом», а другие партии — это «партии-дети». Разве это марксизм? Разве можно найти что-либо подобное в работах Маркса и Ленина? Поэтому китайцы отказались сотрудничать с русскими. Председатель Мао учил свой народ помогать тем, кто помогает ему. Как правительство США, так и ревизионистское советское правительство действуют в интересах военной промышленности своих стран. А какую выгоду можно получить от военной промышленности, когда нет войны?

Рассуждая подобным образом, Цзян Цин вспомнила кинофильм о китайско-индийской пограничной войне в октябре 1962 года. В фильме рассказывалась история индийского солдата, скопившего немного денег для возвращения домой после войны. Каким-то образом он потерял деньги в разгаре боя и, обнаружив пропажу, разрыдался. А китайский солдат нашёл эти деньги и возвратил их индийцу. Тот был в восторге.

Единственным виновником китайско-индийской войны, продолжала Цзян Цин, был Хрущёв. Это он подстрекал индийцев развязать военные действия против китайцев с целью захвата территории. Китайцы не нанесут ответного удара, сказал он им. Но как он ошибся! Индийский генерал-лейтенант Кауль, поняв, что вот-вот попадёт в плен, переоделся простым солдатом и бежал. Несомненно, если бы китайцы продолжали войну, они дошли бы до Дели. Но они предпочли действовать иначе — отвели свои войска, отослали обратно в Индию пленных солдат и возвратили захваченную военную технику. Тем не менее китайцы знали, что легко могут дойти до Дели, снова повторила она. В ходе китайско-индийской войны им стало ясно, что, хотя Индия — новая независимая страна, её народ угнетён. Индийцы сражались против китайцев только потому, что их к этому принуждали руководители. Подобно своему отцу, Неру, госпожа Ганди проводила политику великодержавного шовинизма[12].

Отношения между КНР и Советским Союзом непрерывно ухудшались. Это нашло наглядное выражение в битве за остров Чжэньбао (2 марта 1969 года), отметила Цзян Цин. В этой битве отличился Сунь Юйго, молодой человек лет двадцати, «действительно умеющий воевать». За доблесть его избрали делегатом на Ⅸ съезд КПК (апрель 1969 года).

По словам Цзян Цин, Председатель Мао действовал в отношении советских ревизионистов, пользуясь демократическими методами. Так, в китайской прессе публиковались оскорбительные заявления Советов по адресу китайцев, хотя Советы никогда не публиковали китайские критические выступления. Когда президент Никсон посетил Советский Союз (22—29 мая 1972 года), китайцы не сделали никаких заявлений против этого визита. Они хранили молчание, хотя именно тогда американское правительство организовало жестокие бомбардировки Вьетнама. Конечно, китайцы признавали, что Никсон — «старый враг коммунизма», тем не менее он был первым американским президентом, посетившим Китай. Именно он сделал первый шаг по пути развития китайско-американской дружбы. И всё же американцы подвергли его критике за эти и другие действия, заметила Цзян Цин и с иронией и с унынием [*].

Никсон был способен в корне менять свои мнения. Китай, который он обычно считал «экспансионистским» государством, позднее стал расцениваться им как «закрытое» государство. Необходимо было сохранять бдительность по отношению ко всем поворотам его внешней политики. Если бы Председатель Мао не следил пристально за резкими изменениями отношения Никсона к Китаю, разве он пригласил бы когда-нибудь его в Китай как путешественника, туриста или в каком-нибудь другом качестве?

Говоря о Никсоне, Цзян Цин провела резкое разграничение между идеологической стороной вопроса (ненависть к американскому империализму) и политической целесообразностью (уважение к Никсону как к государственному руководителю в период разрядки). Я высказала несколько критических замечаний относительно американской политики в Индокитае. В ответ она резко возразила: «Если бы президент Никсон не приезжал в Китай, вы тоже не смогли бы приехать».

Вся их жизнь (Цзян Цин и Мао) была посвящена общественным делам, которые неизбежно доминировали над личными. Жили они всегда просто. Большую часть времени посвящали чтению, изучению текущих событий, написанию статей и других материалов; контакты с внешним миром носили случайный характер. Они редко выходили куда-нибудь вместе и почти никогда не обедали вне дома ради собственного удовольствия. Обосновавшись в Пекине, они лишь несколько раз были в ресторане (в молодости это было одним из её любимых развлечений). Председатель Мао, отметила Цзян Цин с грустной улыбкой, не слишком привередлив в еде. Он ест быстро и обычно сыт к моменту, когда подаётся последнее блюдо. Он просто забывает, что будет ещё одно блюдо, и не проявляет к нему никакого интереса, когда оно появляется на столе. Эта его особенность напоминает ей Ван Аньши — премьер-министра эпохи династии Сун. Он всегда ел то, что находилось на блюдах, стоявших поблизости от него, не обращая внимания на остальные. Когда его жена рассказала об этом повару, тот решил, что премьер ест эти кушанья потому, что они ему нравятся, а не потому, что до них легко дотянуться[13].

Когда Цзян Ции упомянула об этом Председателю, он, криво усмехнувшись, сказал: «И это всё, что ты знаешь из истории, да ещё посмеиваешься надо мной!»

### 11. «Сон в красном тереме», увиденный заново

> Хотя бумага вся в словах нескладных,
> Но горечь слёз в себе таит она.
> Все люди скажут: бестолковый автор,—
> Но кто поймёт, чем грудь его полна?!

> «Сон в красном тереме»

«Сон в красном тереме» — классический китайский роман ⅩⅧ века, о котором большинству читателей на Западе почти ничего не известно. Но поколения китайцев зачитывались этим романом, перечитывая его в течение своей жизни по пять, десять или даже двадцать раз. Для них толкование содержания романа было как литературным хобби, так и тем, что содействовало процессу интеллектуального созревания. Высказывания Цзян Цин о «Сне в красном тереме» свидетельствуют о её блестящем знании романа. Они также объясняют, почему она проявляла такую личную заинтересованность в радикальной переоценке произведений литературы и искусства в период культурной революции.

Другие основатели династий могли бы «сжечь роман и предать забвению учёных», связанных с этой книгой, столь красочно рисующей отвергнутое прошлое. А коммунистические руководители предпочли сохранить роман, но приспособить его в важнейших отношениях для собственных нужд. Причина этого кроется в политической стратегии. Так, переоценка книги, неразрывно связанной со старыми традициями,— менее болезненный процесс, чем её полный запрет, и вряд ли может вызвать сопротивление народа. Как это ни невероятно, но роман, помимо всего прочего, обладает самокорректирующими свойствами: его медленное, сонливое повествование вызывает недоверие, разочарование и осуждение той социальной системы, которая в нём описана. К тому же Председатель и его партия были уверены в своих методах. Они исходили из того, что народ можно научить критически относиться к прежним толкованиям романа и читать или публично обсуждать его с марксистских позиций.

Чтобы помочь западным читателям понять высказывания Цзян Цин о романе «Сон в красном тереме», следует вкратце изложить сюжет этого романа и назвать основных действующих лиц.

Все они принадлежат к двум главным ответвлениям аристократического клана Цзя. Действие развёртывается в двух огромных дворцах, Нинго и Жунго [*]. Старший во дворце Жунго — Цзя Ше, сын вдовствующей главы рода, старший (формально) во дворце Нинго — Цзя Чжэнь, занявший это положение после того, как его отец покинул дом и ушёл в монахи. Цзя Чжэн, племянник Цзя Чжэня и младший браг Цзя Ше, привязан к семье, живущей во дворце Жунго. Его сын Цзя Лянь женат на Ван Сифэн, способной и влиятельной женщине, которая в ходе романа заболевает и умирает. Как показано в романе, именно она своими действиями привела к тому, что имущество Цзя было конфисковано стражниками императора.

Главный герой романа — Баоюй, сын Цзя Чжэна и Ван Фужэнь. Он должен напряжённо заниматься, чтобы сдать экзамены на занятие поста на государственной гражданской службе; после сдачи экзаменов он станет высокопоставленным чиновником. Но вместо этого Баоюй, чувствительный и сентиментальный юноша, предпочитает проводить время в компании своих двоюродных сестёр и служанок. С одной из своих кузин — очаровательной, но болезненной и неврастеничной Дайюй (внучкой главы рода) — он дружит с детства и влюблён в неё[1], но должен жениться на другой прекрасной кузине — Баочай, приехавшей в Жунго. Происходит свадьба Баоюйя и Баочай, и в ту же ночь Дайюй умирает — её сердце не выдерживает. Но и Баочай, выйдя замуж за Баоюйя, плохо приспособленного к повседневной жизни, не обретает счастья. В конце концов Баоюйю удаётся сдать экзамен, но вскоре он расстаётся с мирской жизнью и уходит в монахи, оставив Баочай с ребёнком.

При таком кратком изложении на первый план неизбежно выступает любовная линия сюжета. Но это лишь одна из ряда сюжетных линий. В романе много действующих лиц, причём каждый из них обладает своим, индивидуальным характером. Но главное, чем привлекал роман читателей,— это показом как блеска, так и убожества частной жизни исчезнувшей элиты. Эти праздные богачи ⅩⅧ века воплощают в себе все пороки, социальные, культурные и политические, от которых коммунистические лидеры — сторонники простого крестьянского стиля жизни — стараются заставить отречься свой народ: они верят в религиозные мифы и символику, живут в роскошных дворцах, проявляют наглость и коррупцию в официальной сфере, обзаводятся огромными семьями в ущерб государству, флиртуют и совершают бессовестные прелюбодеяния.

В романе, помимо широкой картины общественной жизни, мастерски изображены метафизические контрасты: внешний блеск и внутреннее загнивание, чувственность и страдания, вымысел и факты, реальность и иллюзии, мир действующий и мир дремлющий. Изысканный язык, изобилующий искусными метафорами, объединяет всё это в единое целое.

#### Ⅰ

«Я перечитывал „Сон в красном тереме“ пять раз,— сказал Мао Цзэдун в 1964 году,— но роман не произвёл на меня большого впечатления, поскольку я видел в нём один лишь сюжет»[2]. Цитируя на память длинные отрывки о феях, дворцах и т. п., Цзян Цин предупреждала меня: «Не читайте эту книгу ради её сюжета; смотрите на неё как на исторический роман, повествующий о классовой борьбе».

Как и тогда, когда Цзян Цин рассказывала о нашумевших исторических кинофильмах «Тайны Цинского двора» и «Жизнь У Сюня», теперь, говоря о «Сне в красном тереме», она утверждала, что первой предупредила китайских лидеров и весь народ о пороках литературно-критических исследований о романе. Тем не менее тот факт, что мы провели несколько часов, беседуя об этой книге, полной любовных приключений, стихов, мифических сказаний и описаний исторических событий, объяснялся не только стремлением Цзян Цин раскритиковать её. Из рассказа Цзян Цин совершенно отчётливо вырисовывались две стороны её личности. Выполняя общественный долг, она действовала подобно сторожевому псу, с порога предупреждавшему своего хозяина о приближающейся «литературной опасности». Но в глубине души она была горячей поклонницей романа.

Цзян Цин с готовностью перечисляла многочисленные сложные проблемы, связанные с установлением авторства и толкованием романа [*]. Некоторые из её замечаний и суждений по поводу политических проблем романа отличались чрезмерной горячностью; иногда сказывалось её переутомление. Тем не менее было очевидно, что она в курсе новых критических веяний, причём многие из них, несомненно, исходят от неё самой. Ряд идей, высказанных ею в эти несколько часов, легли в основу многих официальных критических статей, опубликованных в тот год, когда происходили наши беседы[3].

Вокруг романа возникла целая легенда. Прежде всего, неразгаданной тайной остаётся вопрос об авторстве романа и о путях его развития до нынешней окончательной формы. Сколько авторов у романа — один или несколько? Насколько соответствуют первоначальному авторскому варианту дошедшие до нас рукописи? Насколько правильно отражены в романе исторические условия и личности? Подобные вопросы будут обсуждаться бесконечно, и окончательный ответ на них, может быть, никогда не будет дан.

Автором первых восьми глав обычно считается Цао Сюэцинь (1715—1863) — отпрыск богатой и влиятельной семьи, управлявшей императорской парчовой фабрикой в Нанкине в период царствования императора Канси (второго императора маньчжурской династии). При Канси династия достигла вершины могущества, чтобы затем дойти до края гибели. Подобным же образом семья Цао потеряла и состояние, и благоволение императора. В романе «Сон в красном тереме» в образе членов семьи Цзя выведены представители семьи Цао. Семья Цзя возвысилась благодаря двум своим членам, получившим от императора княжеские титулы ещё до начала действия романа; по ходу развития сюжета она оказывается связанной с императорским двором, после того как самая красивая девушка рода Цзя становится женой императора. В последующем семья разоряется[4].

Марксистской критике роман «Сон в красном тереме» был подвергнут через пять лет после утверждения нового политического порядка. В первые годы существования КНР этот роман, как и остальное литературное, драматургическое и кинематографическое наследство, был доступен читательским массам. До возвращения Цзян Цин в КНР после второй поездки в Советский Союз «Сон в красном тереме» и его современные интерпретаторы не подвергались всенародной критике, если не считать отдельных предупреждений. После смерти Сталина в 1953 году процесс подавления непролетарской литературы в Советском Союзе несколько смягчился; некоторое ослабление контроля открыло путь к «оттепели». Однако нельзя было недооценивать угрожающие последствия этого для Китая, где диссиденты приободрились. Не был ли неожиданный вызов, брошенный Ху Фэном партийной ортодоксальности, ранним предвестником надвигающейся волны сопротивления образованных и честных людей? Явно требовалось подавить дух независимости не только среди литераторов Шанхая, но и в литературных кругах столицы. Глубокой зимой 1953 года Гао Ган и Жао Шуши, закалённые товарищи, пользовавшиеся в течение ряда лет экстраординарной региональной автономней, выступили против личного верховенства Мао Цзэдуна в вопросах руководства государством и определения очерёдности целей национального развития. И публичное развенчание Гао и Жао весной 1954 года было дурным предзнаменованием.

#### Ⅱ

Владея только китайским языком, Цзян Цин имела ограниченные возможности знакомства с иностранной литературой. Тем не менее на основании прочитанного в переводе на китайский Цзян Цин пришла к выводу, что среди произведений мировой литературы ⅩⅧ—ⅩⅨ веков нет ни одной книги, которую можно сравнить с романом «Сон в красном тереме» по глубине анализа человеческих отношений.

Из иностранных авторов ей особенно нравился Марк Твен, которого она считала «прогрессивным», так как он целеустремленно разоблачал социальную несправедливость. Но даже и при этих условиях, отмечала Цзян Цин, все его главные герои были представителями мелкой буржуазии, не жалевшими сил, чтобы повыше вскарабкаться по социальной лестнице. То же можно сказать и о герое романа Диккенса «Большие ожидания», а также о Жюльене — герое романа Стендаля «Красное и чёрное», мечтавшем о военной карьере (его тесть желает купить ему титул и дарит наручные часы и другие символы буржуазного благополучия). Но как бы ни была отвратительна эта мелкобуржуазная тема борьбы за положение в обществе, она не могла помешать Цзян Цин восхищаться Стендалем. По её мнению, роман «Красное и чёрное» — это «бессмертное» произведение, которое всегда будет занимать выдающееся место в мировой литературе, потому что отражает политическую и экономическую ситуацию в Европе начала ⅩⅨ века. В романе не только описывается борьба между церковью и государством, но и смертельная вражда внутри этих институтов. Подобно дореволюционным критикам романа «Сон в красном тереме», некоторые французские критики-ревизионисты выхолостили историческое значение «Красного и чёрного», считая, что в этом романе основное место занимает любовная история. Что же касается самого Стендаля, то он, по существу, был «неисправимым реакционером». Родившись и получив воспитание в маленьком городке, он затем изъездил всю Европу, находясь на службе у «династии». Но эта особенность образа жизни Стендаля лишь повышает ценность его книги как зеркала политической жизни того времени.

Другим крупным произведением, уже давно вызывавшим восхищение Цзян Цин, был роман «Цзинь Пин Мэй» (переводится как «Золотой лотос»), относящийся к эпохе династии Мин. Он был создан в одном из городов провинций Шаньдун, мало чем отличавшемся от важнейших торговых центров, известных ей с детства. В этой книге содержится настолько подробное описание половых отношений, что на протяжении веков многие не допускались к чтению оригинального издания, не подвергшегося цензуре. Несмотря на сложившуюся традицию, Цзян Цин не пожелала читать роман с купюрами, о чём она прямо мне и заявила. Она не могла выносить литературных подделок в любой форме (!).

— Я могу считаться почти экспертом по роману «Сон в красном тереме»,— заявила Цзян Цин, впервые прочитавшая это произведение под политическим углом зрения в начале 50‑х годов.

Следует остановиться на некоторых особенностях обстановки, в которой происходила дискуссия о романе, чтобы получить более полное представление о некоторых упрямцах, на протяжении ряда лет доставлявших много хлопот китайскому руководству[5]. Всё началось в 1954 году, когда Цзян Цин находилась дома, постепенно приходя в себя после перенесённой болезни. Просматривая журналы, она случайно наткнулась на статью о романе «Сон в красном тереме», опубликованную в сентябрьском выпуске сборника Шаньдунского университета «Литература, история, философия». Авторы статьи — два неизвестных, но явно талантливых студента, Ли Сифань и Лань Лин,— подвергли критике последние суждения профессора Юй Пинбо, широкоизвестного своим «буржуазным» толкованием романа[6]. Цзян Цин немедленно показала эту статью Председателю Мао. Тот согласился, что статья представляет интерес и её должен прочитать широкий круг людей. Он попросил Цзян Цин дать указание «Жэньминь жибао» перепечатать статью Ли Сифаня (во время беседы Цзян Цин чаще упоминала Ли Сифаня, чем Лань Лина). Это указание редакция выполнила.

Между тем Цзян Цин начала своё собственное расследование. Она выяснила, что Ли Сифань в первый раз направил свою статью в «Вэньхуэй бао» (главная литературная газета, выходившая в Шанхае под редакцией Ху Фэна, Дин Лин и др.), которая отвергла её. Затем он послал статью в «Жэньминь жибао», которая тоже отказалась её напечатать. Редакторы газеты согласились перепечатать статью лишь после того, как Цзян Цин попросила их об этом от имени Председателя. Отказ «Жэньминь жибао» напечатать статью сразу же после получения объяснялся авторитетом некоторых известных лиц и распространённостью взглядов, проповедовавшихся ими. Ни для кого не было «секретом», что Юй Пинбо и Ху Ши принадлежали к одной шайке [*]. Статья Ли Сифаня нанесла удар по «самому слабому месту» теорий Юй Пинбо и Ху Ши. Однако авторитет этих людей, сложившийся в 20‑е годы, был слишком высок, чтобы новая научная школа, представленная статьей Ли Сифаня, могла когда-либо получить признание во всей стране, если бы не личное вмешательство Цзян Цин.

Ещё не совсем оправившись после болезни, Цзян Цин поехала в редакцию «Жэньминь жибао» специально для того, чтобы походатайствовать за статью Ли Сифаня и ускорить её публикацию. Затем она присутствовала на совещании в отделе пропаганды ЦК КПК, где передала статью Чжоу Яну и Ху Цяому, руководившим совещанием. Прочитав её, они заявили с презрительной усмешкой: «Это написано такими маленькими людьми. Как столь маленькие люди осмеливаются критиковать другого маленького человека, Юй Пинбо?» Цзян Цин была в бешенстве, однако не открыла им, что «Жэньминь жибао» уже дала согласие опубликовать статью.

16 октября 1954 года Мао Цзэдун по наущению Цзян Цин направил в Политбюро ЦК КПК и другие высшие инстанции «Письмо по поводу исследования романа „Сон в красном тереме“» и созвал совещание для всестороннего рассмотрения проблемы. Цзян Цин, присутствовавшая на совещании, хорошо помнит, что говорил Мао Цзэдун. Он дал теоретический анализ ошибок «сильного буржуазного угнетения маленьких людей» и «буржуазного угнетения новых людей». Смысл споров вокруг романа нетрудно понять. Ведь руководители отдела пропаганды и министерства культуры (Чжоу Яи и Лу Динъи) были известны как давние приверженцы приспособленческого толкования романа, данного Ху Ши и Юй Пинбо, поэтому они дискредитировали бы себя, отказавшись от прежних убеждений.

Когда Ху Ши и Юй Пинбо работали над исследование этого романа в 20‑х годах, они «монополизировали» редкие издания, состоявшие из 16 и 80 глав, в результате чего «широкие народные массы больше не имели к ним доступа». Но теперь первоначальные экземпляры этих двух редких изданий находились под общественным контролем; с них были сделаны фотокопии. Первоначальные экземпляры издания из 80 глав хранились в Пекинской библиотеке. Однажды Цзян Цин выписала их и попросила сделать для неё фотокопии. Некоторые «буржуазные авторитеты», узнав о её запросе, стали поносить её. Почему? Потому что они хотели сохранить за собой монополию на пользование первоначальными изданиями.

Вышедшие затем критические работы обладали различной ценностью. Один тогдашний критик, Чжоу Ючан, написал книгу «Новый пересмотр „Сна в красном тереме“»[7]. Хотя его точка зрения была близка к точке зрения группы Ху Ши, он имел то преимущество, что использовал архивы Цинского императорского двора. Несмотря на недостатки критического метода автора, эта книга всё ещё заслуживает внимания. Когда в период культурной революции Чжоу Ючан подвергся нападкам, Цзян Цин старалась взять его под свою защиту (она тут же добавила, что ещё никому никогда не признавалась в этом). По мнению Цзян Цин, хотя «Сон в красном тереме» написан в форме романа, он обладает исторической достоверностью. Это настоящая энциклопедия социальных нравов того времени. Всего в романе до 400 действующих лиц, из которых главное внимание автора сосредоточено на 20. Эти 20 — господа, а остальные — рабы, питающиеся кухонными отбросами из дворцов, где живут господа[8].

Издание из 80 глав имеет уникальную ценность, так как включает многочисленные пометки автора, Цао Сюэциня, сделанные на полях рукописи. Эти пометки имеют важное историческое значение. Поскольку высказывания Цао Сюэциня — это высказывания человека, жившего в первой половине ⅩⅧ века, они, безусловно, в настоящее время звучат реакционно. Но сегодняшний читатель должен понять, что для своего времени идеи автора романа были вполне прогрессивными.

Все литературные произведения нужно рассматривать под углом зрения исторической обстановки, в которой они создавались, продолжала Цзян Цин. Цао Сюэцинь написал «Сон в красном тереме», когда ему было немногим больше 20 лет, а затем в течение десяти лет переделывал роман. После изучения замечаний автора к различным изданиям книги Цзян Цин, как и другие до неё, пришла к выводу, что Цао Сюэцин намеревался написать продолжение или вторую часть романа. Поскольку он умер бездетным, продолжение романа попало в руки людей, якобы взявших его «на время», но так и не возвративших рукопись. Таким образом, оригинал был навсегда утерян для будущих поколений. Замечания Цао Сюэциня свидетельствуют, что продолжение романа мыслилось как трагедия: семья Цзя попадает в опалу, её собственность конфискуется, и те, кто некогда были богачами, становятся нищими.

После утери оригинала с продолжением романа за дело взялись другие авторы. Авторство последних 40 глав нынешнего полного издания из 120 глав приписывается Гао Э, хотя он отказался поставить под ними свою подпись (оставив другим возможность верить, что вся книга принадлежит перу Цао Сюэциня). Именно в главах, написанных Гао Э, главный герой романа Баоюй выдерживает экзамены на занятие гражданского поста на провинциальном уровне, покидает свой дом и ребёнка и становится монахом [*].

Цао Сюэцинь не стремился изменить общество, отметила Цзян Цин, вновь прибегая к строгим марксистским формулировкам, он только пытался подправить его. Конечно, он разочаровался в бюрократической системе, однако никогда не стал бы выступать за свержение династии, поддерживавшей её. Он лишь старался немного улучшить существующее положение. Но даже при всех этих недостатках «Сон в красном тереме» был лебединой песней феодальной аристократии[9]. Впрочем, Цао Сюэцинь сказал однажды: «Роман — это слова без смысла» [*].

#### Ⅲ

Сюжет романа, его действующие лица и язык — всё это несёт на себе смысловую нагрузку, которая часто неправильно понимается, продолжала Цзян Цин. Характеры людей, проживающих в двух дворцах, Нинго и Жунго, во многих отношениях противопоставлены друг другу. Нинго находится на востоке, а Жунго — на западе. Люди, живущие в каждом из дворцов, действуют подобно политическим группировкам. В Жунго царит патриархат, в Нинго — матриархат. Обе семьи борются за Баоюйя, но в конце концов теряют его. Как утверждала Цзян Цин, первые пять глав долгое время толковались неправильно, но Председатель Мао всё объяснил, сказав, что их следует рассматривать с позиций классовой борьбы и с точки зрения тех, кто страдал или погиб.

Сотни действующих лиц находятся друг с другом в сложно переплетающихся семейных и сословных отношениях. Главные герои — молодой господин Баоюй, его кузина прекрасная Дайюй и его будущая жена Баочай. Все основные действующие лица появляются уже в первых пяти главах, а структура и главные темы романа намечены в «Песне Хао и Ляо» из первой главы. Цзян Цин нараспев продекламировала:

Понятна любому отшельнику святость, любого отшельник влечёт.
Однако мечта о почёте и славе никак у людей не пройдёт.
Вельмож и воителей было немало, куда же девались они?
Курган утопает в бурьяне высоком, коль время их жизни пройдёт[10].

Она извинилась, что не может прочитать наизусть всю эту песню.

Язык романа и имена действующих лиц глубоко символичны. Автор романа в духе даосизма делает намёк на то, что истинная история скрыта, а вместо неё используется ложная: в следующих один за другим снах Баоюй встречает другого Баоюйя, именуемого «Чжэнь», то есть «истинный», истинный же Баоюй именуется «Цзя», то есть «ложный». Эта игра слов используется на протяжении всего романа.

Комментируя «Песнь Хао и Ляо», Цзян Цин подчеркнула, что в разных изданиях часто варьируются два нижеследующих отрывка:

В брошенных ныне пустынных покоях
Не умещались таблички гостей на постели [*].
Жёлтые травы под ивой сухою
Были тем местом, где танцевали и пели.
Здесь паутину густую паук сплёл по резным потолкам.
Бедные окна шелками зелёными ныне украсились там.

Густо румяна лежат,
Пудра струит аромат,—
Но почему-то седеют виски,
Инеем белым блестят.
Только вчера над костями насыпан холмик могильный из жёлтой земли.
Ныне под шёлковым пологом красным в брачную ночь молодые легли[11].

Говоря о мифических, сверхъестественных, фантастических особенностях романа, Цзян Цин рассказала содержание вставного эпизода одной главы. Старая женщина Лю Лаолао заходит в Дагуаньюань, сад при дворце Жунго, в котором живут её многочисленные родственники. План сада отражает план неба, именуемого автором «пустынной страной грёз». Данный эпизод иллюстрирует соответствие между садом и небом, а также возможность уйти от реальной действительности. Первоначально на небе росла трава (под которой подразумевается женское начало), а Баоюй когда-то был там богом. Бог жалел траву и каждый день поливал её (традиционный символ половой любви в китайской литературе). Трава в ответ говорила, что, став женщиной на земле, она отплатит богу своими слезами.

Цзян Цин разъясняла значение многих строчек и отрывков. Например, она сказала, что слова о костях (над которыми был «насыпан холмик могильный») относятся к Баочай (хотя Баочай продолжает жить на протяжении всего романа — как в его современной версии, так и в оригинале, написанном Цао Сюэцином. Цзян Цин, возможно, имела в виду Дайюй — умирающую героиню). «Золота полон сундук, полон сундук серебром, станешь ты нищим в мгновение ока — люди злословят кругом» — эти слова предсказывают будущее превращение Баоюйя из богача в нищего. Менее ясно, кого подразумевают следующие строки: «Ныне вздыхаешь, что краткую жизнь прожил другой человек, можешь ли знать, что, придя с похорон, тоже окончишь свой век?» Зато очевиден смысл следующих слов: «Те презирали шапки ничтожных по чину — ныне за это с шейной колодкой стоят!» Они относятся к Сю Паню — брату Баочай, получившему хорошее образование, но едва не ставшему разбойником.

Затем Цзян Цин остановилась на пятой главе и процитировала отрывки из знаменитого эпизода, когда фея возмездия вручает Баоюйю иллюстрированную книгу из 12 песен, в которых иносказательно описывается судьба 12 девушек из Цзиньлина. Это, сказала Цзян Цин, происходит на небесах (называемых здесь страной грёз), где хранятся две книги, ортодоксальная и дополнительная. Последняя написана в стиле Цин Вэнь (по имени самой красивой, но несчастной девушки Баоюйя, погибающей трагической смертью).

Цзян Цин с особым выражением, вкладывая личный смысл, прочитала наизусть следующие строки:

Трудно увидеть луну после ливня.
Тучка узорная вмиг разлетелась.
Будто бы небо, душа высока,—
Вниз её тянет ничтожное тело.

Бойкий характер, пленительный облик вызвали злость без предела.
Старый и малый поэтому много зло на тебя клеветали.
Юноши знатного сердце одно после тебя пожалело[12].

На рисунке перед нижеследующими строками были изображены два высоких дерева, на которых висит нефритовый пояс; под деревьями в снежном сугробе лежит золотая шпилька для волос.

О той я вздыхаю, чей нрав — добродетель сама;
И ту я жалею, что тополя пух воспевала.
Нефритовый пояс в лесу на деревьях висит.
Из золота шпилька под снежным сугробом пропала[13].

Слова «нефритовый пояс в лесу» станут ясными, если вспомнить значение имени Дайюй («чёрный нефрит»). Слова «из золота шпилька под снежным сугробом пропала» относятся к Баочай («золотая шпилька»). Символ нефрита (или яшмы) и золота проходят через весь роман: имя Баоюй означает «драгоценная яшма», а слова о том, что не может быть счастливого брака золота и яшмы, находят подтверждение в несчастном браке Баочай (золото) и Даоюйя (яшма).

Девушек из семьи Нинго, продолжала Цзян Цин, каждая из которых по-своему прелестна, ожидает трагическая судьба. Например, Цинь Кэцин, невестка Цзя Чжэня — главы Нинго, была им обольщена и повесилась. Почему? Потому что знала, что жена Цзя Чжэня, Ван Фужэнь, и две её дочери видели не дозволенный законом половой акт. Обе дочери были настолько потрясены, что одна из них покончила жизнь самоубийством, а другая ушла в монастырь. Вся эта цепь следующих один за другим эпизодов (секс, бегство, самоубийство) имеет главной целью показать неизбежность трагического конца, если зависящие друг от друга представители господствующего и угнетённого классов живут вместе в большой и нескладной семье. Часто отмечали, что всё плохое постоянно случается во дворце Нинго. Однако в действительности большинство печальных событий происходит во дворце Жунго!

Глубокая характеристика семейств, управляющих обществом (Цзя, столь же могущественные Ши, Ван и Сюэ), дана в четвёртой главе:

Семейство Цзя головы не клонит,
Из белой яшмы у них палаты, из золота кони.
Дворец Эфан [*]
На триста ли раскинулся вширь,
Но он вместить не сумел бы семейство цзиньлинских Ши.
Когда в Восточном море мало нефритовых кроватей,
В Цзиньлин, в семейство Ван, Лун-ван [*] идёт занять их.
Как снегом в урожайный год семейство Сюэ богато:
Не меньше, чем глины, у них жемчугов, не меньше железа — злата…[14]

#### Ⅳ

Рассказ о романе Цзян Цин сопровождала драматической жестикуляцией. Был поздний вечер, и стояла ужасающая жара. В один из таких моментов Цзян Цин, не прерывая рассказа, схватила белое махровое полотенце, лежавшее рядом на столике, и туго повязала его вокруг головы. Затем она несколько раз развязывала его, вытирала пот с лица, завязывала вновь, снова развязывала и взбивала рукой волосы.

В другой раз, когда мы сидели за обеденным столом, она стала поспешно расчесывать волосы бело-зелёной пластмассовой расчёской.

— Люблю, когда волосы короткие, так прохладнее,— весело и как бы немного оправдываясь, заявила Цзян Цин. Я подумала, не хочет ли она возвратиться к вьющимся локонам времён своей шанхайской славы.

С выражением она декламировала наизусть длинные стихотворные отрывки, иногда прерываясь, чтобы вставить замечание личного характера, например, о том, как прекрасно читают стихи её дочери. Как-то, увлёкшись рассказом, она взяла с колен большую полотняную салфетку и, повязав её на шее, подложила второй конец под тарелку, создав нечто вроде мостика между подбородком и столом. Со смехом она заявила, что без нагрудника пачкает своё платье, как ребёнок!

Сосредоточившись в течение многих часов на мире изысканных и элегантных персонажей из «Сна в красном тереме», она, казалось, вновь начала чувствовать себя женщиной. Однажды она что-то сказала стоявшему за спиной телохранителю, который тут же принёс большую продолговатую коробку из простого картона. Радуясь, как девочка, она сняла крышку и, подобно фокуснику, стала извлекать одну за другой длинные плиссированные чёрные юбки.

— Люблю юбки,— заявила Цзян Цин, раздавая их присутствовавшим женщинам (исключая меня).— Летом в них гораздо удобнее [*].

Никогда раньше я не видела в революционном Китае одежды, столь явно пошитой на заграничный манер. На вопрос, откуда это, последовал ответ: «Из магазина „Дружба“».

Для Цзян Цин не имело значения, что магазины «Дружба», согласно официальной установке властей, предназначались исключительно для иностранцев. Судя по фасонам юбок, розданных Цзян Цин, китайские закройщики всё ещё ориентировались на устаревшие образцы: полных советских матрон, пребывавших в Китае в 50‑х годах.

На следующий день, когда мы вновь собрались для беседы, на всех присутствовавших китаянках были новые чёрные плиссированные юбки, подаренные Цзян Цин; из-под юбок виднелись белые лодыжки и икры, раньше спрятанные от солнца. Сменив привычные брюки на юбки, они чувствовали себя неловко, всё время поправляли их на коленях, расправляя складки и, видимо, не понимая, для чего они предназначены.

#### Ⅴ

Свою дочь Ли На, когда та была ещё маленькой, Цзян Цин учила правильному пониманию «Сна в красном тереме» — с позиций классовой борьбы, которой они с Мао посвятили всю жизнь. Председатель также рекомендовал молодым членам компартии не проявлять чрезмерного интереса к любовным похождениям героев «Сна в красном тереме», а сосредоточиться на развитии темы классовой борьбы, приняв во внимание то, что в результате этой борьбы более 20 действующих лиц романа погибает, а жизнь сотен других персонажей зависит от милостей богачей; так, пока служанки пользуются благосклонностью хозяев, они чувствуют себя сравнительно независимыми, но, лишившись её, погибают.

Юй Пинбо, занимая идеалистические позиции, придумал искусственное и произвольное объяснение событий, происходящих в романе, и взаимоотношений действующих лиц. Анализируя главу, посвящённую вечеринке по случаю дня рождения Баоюйя, он прибегает к помощи рисунка, на котором показано, где сидел каждый из присутствовавших на торжестве. Но всё это было лишь плодом его воображения. Кроме того, Юй Пинбо сделал нелепое заявление, будто бы два главных женских персонажа, Дайюй и Баочай, представляют собой две стороны одного образа. Почему он пришёл к такому выводу? Это был абсолютный субъективизм!

И Дайюй, и Баочай аристократки. Однако при внимательном чтении обнаруживается, что Баочай принадлежит к высшим слоям аристократии, а Дайюй — всего лишь сирота, проживающая в доме Баочай. Поэтому Баочай, разумеется, угнетает Дайюй. Та по наивности пытается сопротивляться, но затем отказывается от своих попыток, не в силах причинить боль другим.

Автор восхваляет красоту Баочай, её белую кожу, красные губы, глаза, как два абрикоса, круглое, как тарелка, лицо (безусловно, по нынешним стандартам подобная внешность не выглядела бы привлекательно, поспешно добавила Цзян Цин). Внешность Дайюй автор описывает иначе, по существу критически. Он никогда открыто не восхваляет её красоту, а лишь говорит о длинных чёрных бровях и раскосых, как у феникса, глазах. Дайюй задыхается при ходьбе, и вся она «словно тонкая ива, пригнутая ветром к земле». Различие в характерах двух девушек выявляется в описании их комнат бабушкой Лю Лаолао. У Дайюй комната, как у юноши, вся завалена книгами; во времена Лю это не считалось нормой.

Баочай не лишена честолюбия: однажды она даже пыталась сдать экзамен при дворе [*]. А Дайюй воспитана и образована, как юноша. Баочай живёт в довольстве, а Дайюй — в нужде: она пролетарий. Конечно, представления Дайюй аристократические, но это понятно с учётом условий того времени. Баочай же происходит из купеческой семьи, связанной кровным родством с императорской семьёй [*]. И несмотря на такие коренные различия, Юй Пинбо утверждает, что эти две женщины олицетворяют две стороны одного образа.

Все действующие лица, описанные Цао Сюэцинем, принадлежат к аристократическому классу. Но двое самых выдающихся из них, Баоюй и Дайюй, поднимают бунт против этoгo класса. Цао, показывая это, не одобряет их бунтарских настроений — того, что Баоюй скверно ведёт себя, а Дайюй огорчает других. Зато автор всегда щедро расточает похвалы Баочай: она грациозна, имеет много денег и использует их для привлечения людей на свою сторону. В этом отношении она способна действовать как своего рода «секретный агент».

Баоюй, хоть и в какой-то ограниченной сфере,— истинный бунтовщик. Он упорно твердит, что все книги верны, кроме основных четырёх («Великие и малые оды», «Великое учение», «Учение о середине» и «Мэн-цзы» — главные классические произведения конфуцианства) [*]. Ему надоела классическая литература, и он отказывается покинуть родной дом, чтобы отправиться изучать серьёзные книги и искусство управления. И это лишь одно из многих проявлений его бунтарства против официальной власти. Баоюй говорит, что главный стимул, побуждающий гражданских чиновников служить императору,— это жажда славы: некоторые честолюбивые чиновники идут так далеко, что совершают самоубийство на глазах у императора — лишь бы прославиться. Баоюй заявляет, что генералов совсем не заботит безопасность императора; единственная причина, почему они, а также гвардейцы, солдаты и прочие идут на войну,— это стремление добиться славы и наград.

В отличие от Баочай, Дайюй ограничена в средствах. Ежемесячное пособие, получаемое от бабушки,— таков её единственный источник существования. Но и эти деньги она тратит не на себя. Получив пособие и другие вещи, она тут же раздает их нуждающимся [*]. Если бы Дайюй и Баоюй дожили до наших дней, мрачно заметила Цзян Цин, то их называли бы крайне правыми. Но это далеко от истины. Потому что с точки зрения исторических условий того времени совершенно очевидно, что они были решительными противниками феодализма. Даже в своей романтической любви и сексуальных отношениях Дайюй и Баоюй выступают как бунтовщики против феодального аристократического класса. Это удивительно!

— Моё понимание первых пяти глав, может быть, не во всём правильно. Я ведь не очень большой эксперт по проблемам этого романа,— подчеркнула Цзян Цин.

Роман следует проанализировать, пользуясь методом диалектического материализма. Вся проблематика романа сводится к одному коренному вопросу: каким образом относиться к культурному наследию? Ху Ши и Юй Пинбо рассматривали «Сон в красном тереме» как роман — описание биографии действительно существовавших людей. Но не будет ли правильнее считать, что этот роман лишь по форме биографический? Разве в нём не содержится широкая обобщённая картина китайского общества? Разве это произведение — не образец критического реализма, дополненного романтизмом? Разве это лишь пример вульгарной литературы, описывающей тривиальные любовные и прочие похождения существовавших людей? Не следует ли нам признать, что Баоюй и Дайюй действуют как бунтовщики? Действительно ли Дайюй и Баочай — две стороны одного и того же характера? И если это так, можем ли мы подойти к вопросу о двустороннем характере с философской точки зрения, гласящей, что в любом явлении заложены противоречия и что «единое раздваивается»? Она, Цзян Цин, предпочитает считать Дайюй противницей класса феодалов, а Баочай — его сторонницей. Это различие в конце концов оказывается причиной гибели Дайюй.

Ху Ши и Юй Пинбо вели свои дискуссии вне КПК. Однако после 1960 года к их позиции стали относиться как к проблеме, затрагивающей интересы партии (что привело к активизации дискуссий о литературном наследстве). В 1962 или в 1963 году, когда Цзян Цин осуществляла различные культурные проекты в Шанхае, она имела дело с заведующим отделом пропаганды Восточнокитайского бюро КПК Ся Чжэннуном, которого Цзян Цин и её окружение считали «хорошим товарищем», хотя позднее выяснилось, что он не заслуживает их доверия. Однажды в беседе с Цзян Цин об исторической подоплеке романа он заявил, что парк под названием «Дагуаньюань» (как в романе) обнаружен в Пекине [*]. Цзян Цин ответила, что если это правильно, то название романа «Сон в красном тереме» следует изменить на «Историю путешествий Цао Сюэциня»! Но её собеседник не понял, что она имела в виду, саркастически заметила Цзян Цин.

Роман Цао содержал такую критику по адресу правящего класса, что власти запретили его (он был включен в разряд «запрещённых книг»). Но запрет, сохранявший силу до конца правления последней династии, лишь усилил привлекательность романа. Люди так стремились иметь первоначальный, не подвергнутый цензуре текст романа, что готовы были платить по нескольку унций серебра за копию оригинала. Создание на протяжении многих лет рукописных копий неизбежно привело к возникновению различий между отдельными изданиями. И тем не менее первоначальная острота романа сохранилась — время не притупило её. В царствование императора Даогуана (1812—1851), особенно в период «опиумной» войны (1839—1840), некоторые высокопоставленные деятели считали, что роман «Сон в красном тереме» можно вывозить за границу, чтобы, как наркотиком, одурманивать другие народы, подобно тому как британские империалисты ввозили опиум для одурманивания китайского народа.

#### Ⅵ

Сады, стихи и женщины ⅩⅧ века — всё это, так живо представшее в моём воображении, почти неуловимо перекликалось с обстановкой, в которой жила Цзян Цин здесь, на юге. Хотя она не располагала знаменитым парком «Дагуаньюань» из «Сна в красном тереме», на время кантонского уединения ей было предоставлено кое-что похожее: усаженный орхидеями парк, простиравшийся от виллы до реки Чжуцзян. Однажды в конце утренней встречи, во время которой она увлечённо говорила о меняющихся проблемах культурной революции, Цзян Цин предложила «переменить декорации»: почему бы не встретиться после полудня в парке среди орхидей?

В этот заросший сад мы пришли отдельно от Цзян Цин. Нас вела Чжан Ин. Мы пробирались по извилистой тропе, усаженной сотнями самых экзотических орхидей. Осторожно ступая, мы проходили под затейливыми портиками, между искусно высаженными клумбами, мимо павильончиков для чаепития, через арочные мостики, перекинутые над искусственными ручьями и прудами. Для довершения этой идиллической картины не хватало лишь учёных, степенно прохаживающихся в длинных мантиях, и слуг, согнувшихся в три погибели. Наконец впереди появились смутные очертания круглого павильона. На веранде сидела Цзян Цин, одетая в платье из светлого шёлка, и смотрела на пруд, покрытый цветами лотоса.

Когда мы приблизились, она весело приветствовала нас, сидя в широком плетёном кресле и не прекращая своей, как она объяснила, «работы»: вынимая поочередно из стоявшей рядом корзины орхидеи редких сортов, она укладывала каждый цветок между двумя листками промокательной бумаги, натянутыми на лёгкие деревянные рамки (сделанные телохранителями), которые крепко связывала друг с другом. «Вы можете сфотографировать меня за работой»,— разрешила Цзян Цин, продолжая заниматься своим делом и одновременно смеясь и разговаривая. Я сфотографировала её. Несмотря на яркое дневное солнце, телохранитель применил фотовспышку, чтобы осветить её фигуру. Вдруг Цзян Цин стало стыдно, что её фотографируют в таком фривольном виде. Она подошла к балюстраде, придала лицу официальное выражение и сфотографировалась на фоне пруда, заросшего лотосом.

— Теперь моя очередь,— заявила Цзян Цин, направляясь к своему сложному швейцарскому фотоаппарату, установленному на штативе в другом конце веранды. Накрыв голову куском потёртого голубого бархата, она долго наводила объектив, после чего быстро делала снимки, иногда тихим голосом прося переменить позу или место. Кассеты с плёнками она передавала телохранителю для проявления. Сфотографировав меня, она стала снимать остальных присутствовавших.

Подали ароматный чай, заваренный на цветах орхидей, и все собрались под навесом павильона. Здесь, получив букеты редких цветов из сада, мы беззаботно болтали, рассматривая птиц в изящных клетках. Потом Цзян Цин предложила нам спуститься к пруду, где плавали золотые рыбки, отливавшие всеми цветами радуги.

Глядя на мелькание рыбок, Цзян Цин почему-то вспомнила о лошадях: как хорошо на них ездить и брать призы. С лошадей она перевела разговор на людей: суметь завоевать их симпатии и преданность — большое искусство. А как моё мнение? Цзян Цин задавала каверзные вопросы, и мы обе смеялись. Она предложила продолжить беседу вечером.

— Переоденьтесь к обеду,— сказала мне Цзян Цин.— Наденьте что-нибудь посветлее. Почему вы пришли в тёмном платье, если знали, что я буду снимать на цветную плёнку?

Я объяснила, что одеться так мне посоветовали Юй и Чэнь.

— Никогда не надо слушать других,— заявила Цзян Цин.— Нужно всегда самим принимать решения. Надевайте то, что вам больше нравится и в чём чувствуете себя удобнее.

Вечером, когда мы вновь встретились, на ней по-прежнему было светлое шёлковое платье. Я пришла в блузке, сшитой из материала в горошек, и в расклёшенных белых брюках. Мой наряд, кажется, понравился Цзян Цин. Через несколько часов, около полуночи, она снова вспомнила о своём фотоаппарате, установленном на этот раз в помещении. Чтобы создать более естественный фон, она велела Сяо Цзяо внести несколько больших пальм в кадках. Было включено электрическое освещение. Перед фотографированием Цзян Цин попросила меня привести в порядок волосы — вьющиеся, но обычно растрёпанные. «Они у меня непокорные, хотя и не революционные»,— сказала я. Рассмеявшись, Цзян Цин отвела руку от фотоаппарата, дожидаясь, пока я причешусь.

Наконец Цзян Цин кончила фотографировать, и вновь наступила моя очередь. «Плёнка цветная?» — спросила она, увидев, что я взялась за свой фотоаппарат. Оказалось, что камера заряжена чёрно-белой плёнкой. Цзян Цин напомнила, что ей больше нравятся цветные фотоснимки. Я ответила, что знаю, но что чёрно-белая пленка позволяет запечатлеть более тонкие черты внешности и характера. Она ничего не сказала, однако на её лице обычное оживление сменилось маской строгой официальности. Разглядывая её через видоискатель, я подумала, насколько же она выглядит естественнее и привлекательнее, когда не обращает свой взор к грядущим поколениям.


Вспоминая позднее, как глубоко Цзян Цин изучила «Сон в красном тереме» и как неудержимо было её стремление поделиться своими знаниями со мной, я поняла, насколько тесно в её сознании переплелись правда и ложь, история и литература, прошлое и настоящее. На подобном синтезе строилась и вся её пропагандистская деятельность, составлявшая для неё смысл жизни.

## Часть четвёртая Культурная революция

### 12 Подготовка спектакля

> Когда люди столько мужества приносят в этот мир, мир должен убить их, чтобы сломить, и поэтому он их и убивает. Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе.

> Эрнест Хемингуэй. Прощай, оружие!

— Я хочу навсегда сохранить политическую молодость,— это одна из первых фраз, услышанных мною от Цзян Цин. Она сказала её с доверительной улыбкой, причём имея в виду не только себя, но и всё стареющее поколение революционных лидеров. Многие (наиболее яркий пример — Мао Цзэдун) были исполнены решимости сохранить ясность ума и работоспособность, чтобы вести страну тем радикальным политическим курсом, который был определён полвека тому назад. Они не могли позволить населению с большим процентом молодёжи (500 миллионов человек — до 30 лет) предпочесть незрелых политических деятелей среднего возраста и из-за небрежности привести к реставрации старых порядков.

Цзян Цин добавила с характерным для неё балансированием между личным и общественным:

— Я страдаю от физического недомогания, но продолжаю работать и бороться.

— Товарищ Цзян Цин борется против болезни с такой же стойкостью, с какой она ведёт политическую борьбу,— вставил Яо Вэньюань, проявив обычную для него революционную учтивость.

— Знаете ли вы, кто такой товарищ Яо Вэньюань и что он сделал? — спросила Цзян Цин, представив мне этого человека, одного из самых верных и многоречивых своих последователей в период недавнего крестового похода, истинного бойца пера [*].— Ещё задолго до великой культурной революции он был одним из наших партийных литературных критиков. Затем в начальный и средний периоды великой культурной революции, особенно в начальный период, он организовал публикацию статей, критикующих реакционную линию в искусстве и литературе. Конечно, прежде всего я получила одобрение Председателя Мао Цзэдуна, а потом ездила в Шанхай, где меня поддержал товарищ Кэ Цинши [бывший мэр и секретарь партийной организации Шанхая]. Однако большинство статей написано товарищем Яо Вэньюанем.

— Работа осуществлялась под руководством Председателя Мао и была организована товарищем Цзян Цин,— подчеркнул Яо Вэньюань.— В то время развернулась исключительно тяжёлая борьба. Вот почему Председатель Мао сказал, что Пекин был тогда для нас как неприступная крепость.

— В течение 19 дней [10—28 ноября 1965 года] пекинские газеты отказывались публиковать статью товарища Яо Вэньюаня «О новой исторической драме „Разжалование Хай Жуя“»,— продолжала Цзян Цин.— 10 ноября она появилась в шанхайской «Литературной газете» («Вэньхуэй бао»). По предложению Председателя Мао её издали потом в виде брошюры; но прошло ещё два или три дня, прежде чем её пустили в продажу в Пекине. Вот какими могущественными были эти люди! Яо Вэньюаню потребовалось семь месяцев, чтобы закончить свою статью — её несколько раз переделывали. И всё это надо было держать в секрете. Затем рукопись была доставлена в Пекин, где я её трижды проверяла, что тоже приходилось делать втайне. Это вас удивляет?

Действительно, эта история уже некоторое время обсуждалась в среде наблюдателей за Китаем [*]. Но страшный Яо Вэньюань, присутствовавший только на моей первой встрече с Цзян Цин в Пекине, интересовал меня ещё задолго до этого. Уже в начале 1955 года Яо принял участие в кампании против независимого писателя-социалиста Ху Фэна. Двумя годами позже Яо присоединился к антиправому движению, последовавшему за кампанией «ста цветов». В его хвалебной статье «Лу Синь — гигант китайской культурной революции» (1962) были подняты новые злободневные вопросы. Спустя три года он помогал Цзян Цин и Мао Цзэдуну в разгроме пьесы о Хай Жуе, подорвавшей контроль пекинского горкома КПК над культурной жизнью города. За свою верную службу Яо Вэньюань был вознаграждён: его назначили редактором шанхайской «Вэньхуэй бао» и главной ежедневной газеты этого города — «Цзефан жибао»; кроме того, его поставили во главе отдела пропаганды Шанхайского горкома КПК. Опираясь на Яо Вэньюаня, занявшего господствующие позиции в шанхайской прессе, Мао Цзэдун и Цзян Цин, временно потерявшие контроль над пекинскими органами печати, развернули идеологическое наступление против городских и центральных властей в столице.

Главный удар по пекинской пропагандистской цитадели был нанесён критической статьей Яо Вэньюаня о пьесе «Разжалование Хай Жуя». Эта пьеса, написанная заместителем мэра Пекина У Ханем, вызвала политический скандал. В данном случае, как всегда в Китае, судьбу пьесы (как и любого романа, поэмы или исторического исследования) решал вопрос, насколько она льстила самолюбию правящей верхушки или задевала его. У Хань, видный гражданский и партийный руководитель (и близкий сотрудник Лю Шаоци — соперника Мао Цзэдуна), прекрасно знал все стороны политической, исторической и культурной жизни государства; он был также известен как либерально настроенный историк — специалист по эпохе Мин и автор исторических драм и современном стиле. Герой его пьесы Хай Жуй — честный чиновник эпохи династии Мин, проявляя заботу о простом народе, откровенно выражает несогласие с земельной политикой императора, за что подвергается «несправедливому» наказанию. Намёк на недавние политические события в стране был слишком ясным. Плохие урожаи в сочетании с неудовлетворительным планированием в период «большого скачка» нанесли серьёзный ущерб народу. «Честный чиновник» Пэн Дэхуай возложил ответственность за допущенные просчёты на «императора» Мао Цзэдуна. Используя историческую аналогию, пьеса фактически призывала «загладить обиды»: перераспределить и возвратить некоторую часть обобщённой земли частным владельцам. Верноподданные Председателя усмотрели здесь общую идею реставрации.

Продолжая рассказывать об обстановке, предшествовавшей кризису 60‑х годов, Цзян Цин отметила: «Сигналом к началу великой культурной революции послужило выступление Мао Цзэдуна на 10‑м пленуме ЦК КПК восьмого созыва в 1962 году. А такие события, как фестиваль пекинской оперы и статья о пьесе „Разжалование Хай Жуя“, знаменовали собой развёртывание наших сил в 1962—1966 годах».

— Иностранные наблюдатели полагали, что события литературной жизни были лишь одной из причин культурной революции,— сказала я.— Другими причинами они считали обострение конфликта между поколениями и борьбу за то, кто станет преемником [Мао Цзэдуна]. По-видимому, в Китае происходила гражданская война.

— В этом есть доля правды,— признала Цзян Цин.— Председатель Мао сказал Эдгару Сноу, что это — всеобщая гражданская война.

— Всеобщая гражданская война! — как эхо отозвался Яо Вэньюань и торопливо продолжил: — Это была борьба за руководство между пролетариатом и буржуазией в государстве, где существует диктатура пролетариата [*].

— Нельзя сказать, что в период между 1902 годом и серединой 1966 года уже происходила всеобщая гражданская война,— заметила Цзян Цин.— Всеобщая гражданская война началась только тогда, когда в 1966 году поднялись широкие народные массы. В том году я несколько раз побывала в Пекинском университете и каждый раз едва уносила оттуда ноги: один требовали повесить меня, другие — поджарить. Я отвечала им, что ужасно занята, но приглашу их вешать и жарить меня, когда найду для этого время.

— Подготовка началась гораздо раньше, в 1961 году,— продолжала Цзян Цин.— К 1963 году мы приступили к действиям[1]. В 1964 году я подготовила речь о реформе пекинской оперы. Но они [*] преднамеренно сделали в ней ошибки, и я не могла тогда опубликовать её[2]; в то время они обладали большой властью, а мои слова не имели никакого веса, потому что широкие массы ещё не восстали.

На ранних стадиях культурной революции, продолжала Цзян Цин, Председатель Мао называл четыре важнейших фактора: стенные плакаты, дискуссии, обнародование точек зрения, обоснование мнений. Этими четырьмя важнейшими факторами определялось проведение культурной революции. Циркуляр от 16 мая, разработанный Цзян Цин и представленный на рассмотрение 10‑го пленума ЦК восьмого созыва в сентябре 1962 года, относился к периоду подготовки культурной революции; по-настоящему она началась после мобилизации масс [*]. Сначала Председатель Мао написал то, что он назвал «Моя дацзыбао». Затем он обнародовал это перед массами на площади Тяньаньмэнь. Первыми туда прибыли студенты, рабочие и крестьяне. В последующие разы Мао получил поддержку (во время этого своего спектакля на Тяньаньмэни) почти 13 миллионов (фактически больше, чем обычно называют, заметила Цзян Цин) молодых людей, называвших себя хунвэйбинами (красными гвардейцами). Когда же к народу примкнули солдаты, повсюду развернулась гражданская война. Впоследствии равновесие сил то нарушалось, то вновь восстанавливалось: власть захватывала то одна группировка, то другая.

В период культурной революции «первым разоблачил себя» Лю Шаоци. За ним последовал Линь Бяо, развернувший, сказала Цзян Цин, самую серьёзную борьбу в истории революции. Его действия, направленные против руководства и жизни Председателя Мао, называют теперь «десятой битвой между двумя линиями». Цзян Цин перечислила лиц, с которыми ассоциируется каждая битва: первая — Чэнь Дусю, вторая — Цюй Цюбо, третья — Ли Лисань, четвёртая — Ло Чжанлун, пятая — Ван Мин, шестая — Чжан Го-тао, седьмая — Гао Ган и Жао Шуши, восьмая — Пэн Дэхуай, девятая — Лю Шаоци, десятая — Линь Бяо.

— Я не блещу, но у меня есть опыт практической борьбы,— сказала Цзян Цин и добавила, что её «двойственная революционная тактика» не столь искусна, как «двуличная тактика, используемая контрреволюционерами». Часто она действовала неумело. После того как Лю Шаоци и его последователи выступили с самокритикой и признали ошибки, она призвала их объединиться со своей группировкой; но они продолжали замышлять коварные планы против её сторонников. И всё же, «когда ренегаты Лю Шаоци и контрреволюционеры Линь Бяо разоблачили себя, это было для нас большой победой».

#### Ⅰ

Завершив краткий обзор периода, предшествовавшего культурной революции, в ходе которой её имя стало известно всей стране, Цзян Цин перешла к более подробному рассказу о той бурной эпохе.

В центре её внимания оказались три последовательных исторических этапа. На первом, во время «большого скачка», Мао опрометчиво рассчитывал создать в течение третьего десятилетия существования Народной Республики общество материального равенства. Отвергнув пример СССР, медленно продвигавшегося по пути к социализму и принимавшего милости от «капиталистов», Мао, согласно Цзян Цин, единолично развернул в сельских районах кампанию за претворение в жизнь идеала народных коммун и осуществление радикальных организационных преобразований, необходимых для быстрейшего продвижения к коммунизму. Однако в конце 50‑х годов Мао упускал из виду надстройку — необходимость соответствующих преобразований в области просвещения, литературы и исполнительских видов искусства.

Провал попытки Мао, желающего немедленной коммуникации, навязать свою волю трудно управляемой стране, состоящей из крестьян, всё ещё не понимающих политических преимуществ своей «бедности и невежества», невозможно было скрыть, как бы этого ни хотелось. Голод и вспыхнувшие беспорядки чуть не привели к настоящему восстанию в Ките. Опасаясь потерять народный «мандат», руководство в 1960—1961 годах пошло на некоторое отступление: были сделаны ограниченные «уступки» в вопросах о приусадебных участках, сельских рынках и личной собственности, установлена компенсация за имущество, отобранное государством в пылу кампании за немедленную коммунизацию. Вспоминая эти мероприятия, ставившие на карту судьбу народа, Цзян Цин подчёркивала почти исключительно роль Мао. Она почтительно цитировала его директивы — взывающие, убеждающие, иногда невразумительные. Лю Шаоци и генеральный секретарь ЦК Дэн Сяопин, которые без лишнего шума руководили этим отступлением, ко времени нашей беседы были официально осуждены, и поэтому она их едва упомянула, хотя у них всё ещё оставалось много сторонников, правда скрытых.

Когда осенью 1962 года началась кампания социалистического воспитания, Мао, опираясь на НОАК и её главу Линь Бяо, полностью отстранил Лю Шаоци от разработки китайского пути к социализму. Мао стал высокопарно именоваться «наш великий кормчий». Все эти сдвиги в революционном движении Цзяи Цин наблюдала главным образом из своего больничного уединения. Лишь в начале 60‑х годов она занялась проблемами театра, роль которого особенно возросла в период кампании социалистического воспитания.

Цзян Цин рассказала о внутренних событиях в Китае конца 50‑х годов вплоть до кампании 1957—1958 годов по перевоспитанию инакомыслящих. К тому времени, сказала она, Председатель Мао перенёс своё внимание с этой небольшой, хотя и беспокойной группы горожан на необъятные сельскохозяйственные просторы, где революционный подъём шёл на убыль. 19 февраля 1958 года он сформулировал свои «Десять пунктов по вопросу о методах деятельности партии»[3]. Затем он начал инспекционную поездку по сельским районам, проведя март и апрель в провинции Сычуань. В городе Чэнду он выступил на важном совещании, где была официально принята генеральная линия перехода к социализму, впервые представленная на рассмотрение Политбюро пять лет назад. 1 июня 1958 года в партийном журнале «Хунци» была опубликована статья «О создании кооперативов» [*].

С целью ускорения коллективизации сельского хозяйства Политбюро в августе 1958 года трижды собиралось на совещания в столице провинции Хэнань (Центральный Китай) городе Чжэнчжоу. Обсуждался вопрос о «чрезмерных реквизициях собственности» (а также о чрезмерных налогах) и о прочих «нелепых требованиях сверху». Политбюро также выступило против упорного использования таких понятий, как индивидуальное хозяйство и индивидуальные участки,— иначе говоря, против любых неколлективных форм ведения сельского хозяйства. Настаивая на своей точке зрения, Председатель Мао ставил вопрос ребром: «Верите ли вы в марксизм или нет? Верите ли вы в закон стоимости или нет?»

Продолжая лично руководить кампанией на селе, Мао Цзэдун с 4 по 13 августа посетил ряд деревень и городов в провинциях Хэнань, Хэбэй и Шаньдун, а также город Тяньцзинь (столица провинции Хэбэй) юго-восточнее Пекина. В каждом пункте, где он останавливался, он проводил совещания местных руководящих работников, пропагандируя коммуну как образец, к которому все должны стремиться. Этой идее придавалось особое значение, и в ряде мест она была встречена с энтузиазмом. С 28 ноября по 10 декабря 1958 года в Учане состоялся 6‑й пленум ЦК восьмого созыва. На нём был принят ряд резолюций по проблемам коммунизма. Примерно в это же время Мао выступил со своим первым предупреждением против страха перед империалистами: «Империалисты и все реакционеры — это бумажные тигры»[4]. Тот же пленум одобрил решение Мао об уходе с поста «Председателя государства», спокойно заметила Цзян Цин; впрочем, это решение толковалось по-разному[5].

Оглядываясь назад, мы можем понять, какие, по-видимому, непредвиденные возможности открыли для политической карьеры Цзян Цин совещания Политбюро в июле-августе 1959 года, завершившиеся перемещением руководящих деятелей. Эти совещания, как и многие другие совещания китайских лидеров, происходили в чудесном местечке Лушань — горном курорте на западном берегу озера Поянху в провинции Цзянси. Обстановка в стране была напряжённой. Отношения с Советским Союзом, от которого китайцы зависели идеологически и материально, ухудшились. «Большой скачок» принёс голод и страдания, что традиционно воспринималось как признак упадка правящей династии. Но как ни велико было унижение Мао, он отнюдь не намеревался уступить политическое верховенство своим соперникам, прислушаться к голосу честных интеллигентов или отдать себя на суд народа.

Тем не менее в верхах были произведены некоторые осторожные перестановки. Мао оставил пост главы государства якобы для того, чтобы посвятить себя в основном революционной философии. Хотя Лю Шаоци отстаивал идею примата сельского хозяйства и с энтузиазмом поддерживал маоцзэдуновский «большой скачок», руководство считало, что за последние неудачи личную ответственность несёт скорее Мао, чем Лю. На совещании в Лушани, где Лю заменил Мао на посту главы государства, давние разногласия между этими двумя людьми и их сторонниками проявились особенно ярко. Как всегда, Мао отгородился от текущих трудностей, прибегнув к рассуждениям в общеисторическом плане. Он охарактеризовал последний конфликт между руководящими деятелями как проявление классовых противоречий.

«Борьба, вспыхнувшая в Лушани, классовая. Это — продолжение борьбы не на жизнь, а на смерть между буржуазией и пролетариатом в ходе социалистической революции за последнее десятилетие. В Китае и в нашей партии эта борьба, очевидно, будет продолжаться ещё по меньшей мере 20 лет, возможно даже полстолетия. Короче говоря, прежде чем эта борьба прекратится, классы должны быть полностью ликвидированы. После прекращения старой борьбы между классами в обществе возникнет новая борьба. В целом в соответствии с законами материалистической диалектики противоречия и борьба вечны, иначе жизнь прекратилась бы… Внутрипартийная борьба — это лишь отражение классовой борьбы в обществе»[6].

В то знойное лето эти люди с их спорами были далеки от Цзян Цин, восстанавливающей свои силы на вилле, предоставленной Председателю и ей в Бэйдайхэ — курорте восточнее Пекина. Она вспоминала, как приятное времяпрепровождение на курорте, где она наслаждалась тёплой морской водой и прохладным ветерком, было неожиданно нарушено письмом от Председателя. В письме содержался проект его ответа министру национальной обороны Пэн Дэхуаю, недавно выступившему с «протестом» (так называемым «Письмом из десяти тысяч слов») против намеченной Председателем генеральной линии перехода к социализму. Пэн вручил своё послание 14 июля, в тот самый день, когда были приняты решения, осуждавшие «преступления» Хуан Кэчэна[7], и рассмотрен вопрос о «трёх красных знаменах» (генеральная линия, коммуны и «большой скачок»). Поскольку Цзян Цин не могла прокомментировать проект Председателя, не ознакомившись сначала с письмом Пэна[8], она позвонила Председателю и сообщила ему, что собирается немедленно прилететь в Лушань, чтобы лучше изучить проблемы, вызвавшие конфронтацию.

— Борьба слишком острая,— отрезал Мао и запретил ей приезжать. Но она всё равно приехала и, к его ужасу, присутствовала на заседаниях. То, что она оказалась свидетельницей таких яростных столкновений людей и идей, каких она уже многие годы не наблюдала, усугубило её болезнь. Это обеспокоило Председателя. Как только совещание закончилось, он увёз её на дачу в Ханчжоу, где они вместе отдыхали и составляли планы дальнейших действий.

Для официальной истории кульминационным пунктом совещания в Лушани было обсуждение дерзкого письма Пэн Дэхуая. Но для личной жизни супругов Мао и их эстетических увлечений это дело имело лишь косвенное значение. Как всегда, Цзян Цин взяла с собой фотоаппарат и в свободное время фотографировала всё, что привлекало её взор. Лучшей своей работой она считала снимок Пещеры богов (место древнего даосистского захоронения) на фоне горного пейзажа. На протяжении веков знаменитый курорт Лушань отождествлялся с этой достопримечательностью.

Через два года, 9 сентября 1961 года, Цзян Цин, муза Мао, вдохновила его на сочинение четверостишия, которое он записал на обороте сделанной ею фотографии вида Лушани. Своё четверостишие он посвятил Ли Цзинь (девичье имя Цзян Цин, которым она обычно надписывала свои художественные фотоснимки). Во время нашей беседы Цзян Цин дала мне увеличенную копию этой своей любимой фотографии, на обороте которой её рукой было написано стихотворение Мао. Оно рисовало картину природы, покорённой женщиной, в откровенно романтическом духе.

В голубых сумерках заката
Я вижу косматые сосны.
Под быстрыми тучами безмятежно стоят они
Вкруг Пещеры богов, на небе рождённых.
А на вершине опасной над всем возвышается,
Как ветер, порывистая красавица[9].

Кто бы мог в 1961 году предположить, что лирическое стихотворение Председателя, посвящённое Ли Цзинь, будет на устах участников культурной революции, которую они теперь замышляли?


15 августа, всё ещё находясь в Ханчжоу, продолжала Цзян Цин свой рассказ, Председатель написал статью «Эмпиризм или марксизм», в которой советовал всем руководителям и другим ответственным работникам прочитать «Краткий философский словарь», вышедший тогда третьим изданием[10]. Одновременно он рекомендовал учебник политической экономии[11].

Ханчжоу, как всегда, был очень красив, но в конце лета здесь стояла жара — до 106° по Фаренгейту — при высокой влажности. Даже с помощью кондиционера не удавалось сбить температуру ниже 86°. Не вынеся такой жары, Цзян Цин покинула Председателя и перебралась в их резиденцию в Шанхай. Чтобы восстановить силы, она заставила себя заниматься физическим трудом, в частности ухаживала за садом. Она всегда делала это с удовольствием, но теперь даже поливка растений ужасно переутомляла её. (Ей было за сорок, и, может быть, это были симптомы климакса, обострённые переменой в политической жизни?) Цзян Цин то и дело теряла сознание. Полагая, что страдает недостатком сахара в крови, она в больших количествах поглощала сладости, что «нарушало деятельность желудка» и вызывало тошноту. Цзян Цин ничего не могла есть, и ей все время казалось, что её вот-вот вырвет.

Стремясь отвлечь её от мыслей о болезни, врач рекомендовал ей посещать какие-нибудь театральные представления. Она так и сделала. В конце лета 1959 года Цзян Цин вернулась к культурной жизни. То, что она увидела, неприятно поразило её. Посетить шанхайский театр, в котором ставились старые буржуазные пьесы, было всё равно что при археологических раскопках вдруг обнаружить древние руины, долго остававшиеся погребёнными. Она предвидела, что для «приведения надстройки в соответствие с базисом» придётся решать очень сложные проблемы.

Чтобы подготовить себя к выполнению предстоящих задач, Цзян Цин прошла несколько курсов лечения иглоукалыванием и ещё энергичнее стала заниматься физическими упражнениями. Каждый день в течение 15 минут она выполняла упражнения «тайцзичуань» (подражание движениям животных и цветов), 20 минут играла в настольный теннис, делала одну-две партии игры в билльярд, плавала. («Проплывала 150 метров с четырьмя остановками для отдыха, не так ли?» — обратилась она к телохранителю Сяо Цзяо, прослужившему у неё, наверно, более 13 лет. Он утвердительно кивнул.) После трёх лет таких оздоровительных мер Цзян Цин к концу 1962 года сочла себя окончательно выздоровевшей и способной отдаться культурной работе [*].

На протяжении долгих лет Председатель написал много работ, стремясь довести свои взгляды до народа. Возник вопрос: должен ли он по-прежнему писать брошюры, иногда книги или газетные статьи или же следует выбрать более стабильную форму общения с массами? Сталин посоветовал Мао Цзэдуну издать свои избранные произведения. Осуществление этого проекта заняло несколько лет. В 1960 году исполнилось семь лет со дня смерти Сталина. Хрущёв очернил его, и китайско-советские отношения ухудшились. В этой тяжёлой ситуации в марте 1960 года Председатель написал Аньшаньский устав [*].

В июле Советский Союз в одностороннем порядке отозвал из Китая всех своих специалистов и аннулировал контракты, ранее заключённые между двумя странами. Цзян Цин призналась, что Председатель был потрясён случившимся, но сумел выйти из положения. Отказ СССР помогать Китаю вынудил его переоценить национальные ресурсы (пока ещё по-прежнему главным образом земли и рабочей силы) и вновь обратиться к народу с призывом «полагаться на собственные силы» в экономическом развитии [*]. В августе внутриполитический курс претерпел неожиданное изменение: приоритет в экономическом развитии страны был отдан сельскому хозяйству.

На 9‑м пленуме ЦК восьмого созыва (13—18 января 1961 года) Председатель Мао, исходя из сложившейся тяжёлой обстановки (стихийные бедствия и провал «большого скачка»), говорил о необходимости «упорядочить, укрепить, обогатить и улучшить национальную экономику»[12]. В феврале и марте ЦК провёл совещания в Кантоне, на которых Председатель помогал разрабатывать проект документа «Шестьдесят правил для народных коммун»[13], предназначенного для кодификации организационных принципов, уже применявшихся на практике. Целью создания народной коммуны, как объяснила Цзян Цин, было укрепить коллективную собственность на трех уровнях — звена, бригады и коммуны. Однако при организации коммун крестьян не лишали права владеть небольшими участками земли для выращивания овощей, разведения свиней или для удовлетворения других личных потребностей. Это нововведение осуществлялось в течение нескольких последующих месяцев.

Развернув организацию коммун на большей части территории страны, руководители отстаивали также правильность своей экономической политики, которую косвенно критиковали некоторые журналисты и драматурги. В связи с этим в январе-феврале 1962 года было созвано рабочее совещание ЦК. Тогда же на расширенном совещании Председатель выступил перед несколькими тысячами человек с речью, имевшей, сказала Цзян Цин, исключительное значение [*].

Весной 1962 года Цзян Цин после многолетних споров убедила наконец Председателя в настоятельной необходимости идеологического контроля над литературой и искусством путём их подчинения пролетарскому руководству. Впервые Мао поручил Цзян Цин составить проект политического заявления, которое должен был сделать высший государственный орган ЦК КПК (Цзян Цин тогда ещё не была его членом). Составленный ею документ стал известен как циркуляр от 16 мая[14], и его следует рассматривать как ещё один шаг на пути к культурной революции, подчеркнула Цзян Цин. 6 августа 1962 года на курорте Бэйдайхэ (провинция Хэбэй) под председательством Мао Цзэдуна состоялось заседание ЦК, на котором он предложил директиву «Класс: положение и противоречия». В директиве рассматривались проблемы классовой борьбы внутри страны и в международном масштабе, а также отстаивалась необходимость господства пролетарской идеологии внутри страны. Впоследствии под словами «дух 10‑го пленума» имелись в виду задачи, поставленные в Бэйдайхэ. Они также знаменовали собой один из этапов подготовки культурной революции, особенно в том, что касалось исполнительских видов искусства. Однако, ещё раз подчеркнула Цзян Цин, действительным её началом стала мобилизация масс летом 1966 года.

Между тем усилилась борьба против Лю Шаоци. В связи с этим Цзян Цин отметила позицию Председателя на решающем 10‑м пленуме ЦК восьмого созыва, состоявшемся в Пекине 24—27 сентября 1962 года[15]. Мао Цзэдун, будучи председателем пленума, наметил «генеральную линию партии в период социализма». Поставленные им задачи имели огромное историческое значение. Они предназначались для противодействия внешней политике Лю Шаоци,— политике примирения с империализмом, ревизионизмом и реакцией. В области внутренней политики Лю выступал за экономику свободного рынка: частные земельные участки; свободное предпринимательство, при котором предприниматели сами отвечают за свою продукцию; квоты, устанавливаемые для каждого хозяйства (а не для звена) [*].

Когда 20 мая 1963 года в Ханчжоу собрался ЦК, Цзян Цин разрешили присутствовать на совещании. Председатель сформулировал решения по ряду вопросов, касающихся деревни[16]. Впоследствии они легли в основу «Раннего документа из десяти пунктов», подчёркивавшего верховенство идей над материальной силой[17]. Через четыре месяца, в сентябре 1963 года, Лю Шаоци опубликовал свой так называемый «Поздний документ из десяти пунктов», «левый по форме, по правый по содержанию». Как заявила Цзян Цин, внешне этот документ выглядел как дополнение к маоцзэдуновскому «Документу из десяти пунктов», а на деле он был на писан для того, чтобы опровергнуть его.

#### Ⅱ

Мао однажды язвительно заметил, что культурная революция — это «политическая наука», которую не преподают в учебных заведениях. В начале 60‑х годов Цзян Цин одновременно познавала и преподавала эту науку. В прошлом, когда в ходе непрерывной борьбы за власть её учитель Мао начинал чувствовать, что теряет почву под ногами, он покидал свой кабинет, отказывался от использования обычных партийных каналов и на свой страх и риск устанавливал непосредственные контакты со своим единственным настоящим судьей и доверителем — с массами. Мудрость его действий основывалась на опыте, почёрпнутом из долгой истории Китая, из признания того, что окончательную оценку правительствам дают массы, и только массы. Лишь деятели, умеющие доверительно и творчески общаться с массами, заслуживают, если применить традиционную китайскую метафору, «мандата небес» как доказавшие способность быть лидерами. Подобное умение, столь убедительно продемонстрированное Мао, не было чуждо и Цзян Цин.

Выздоровев в начале 60‑х годов (излечившись, по-видимому, от рака), Цзян Цин, как никогда прежде, была полна решимости оставить своё имя в истории революционного движения. Она начала печататься к юношеских и женских журналах под своим настоящим именем, которое в те дни мало кому было известно[18]. Ещё важнее то, что она вновь начала самостоятельно ездить по стране, докладывая в центр о результатах своих наблюдений, и стала присутствовать на некоторых заседаниях ЦК в силу особых отношений с Мао. Это были лишь первые шаги на пути к преодолению барьеров, воздвигнутых вокруг жён высокопоставленных деятелей. Могла ли она после двух десятилетий пребывания в изоляции восстановить контакт и убедить простых людей в том, что способна стать их лидером?

Её возвращение к народу началось в период проведения кампании социалистического воспитания, имевшей целью довести до широких масс «дух 10‑го пленума» при помощи различных фестивалей литературы и искусства. Народно-освободительная армия, возглавлявшаяся Линь Бяо, не оказала в этом деле не только материальной, но и моральной поддержки. А ведь и весенний форум, посвящённый социалистическому воспитанию, и третий фестиваль литературы и искусства НОАК выдвинули лозунг: «Учиться у армии». История молодого солдата Лэй Фэна, чья гибель принесла ему бессмертие, преподносилась народу как достойная подражания.

Этот лозунг ускорил приближение культурной революции. В ходе кампании социалистического воспитания выдвигались требования о ликвидации различий между армейскими и гражданскими порядками, а также между городским и сельским населением и вообще между привилегированными и непривилегированными классами. Во время весеннего фестиваля Мао сформулировал следующее положение, ставшее непреложным законом: «Необходимо отправить всех певцов, поэтов, драматургов и писателей из городов в села. Их следует отправлять группу за группой в деревни и на фабрики, а не разрешать им бесконечно пребывать в своих кабинетах, иначе они не смогут создать хорошие произведения. Кормить следует лишь тех, кто идёт в массы, а тех, кто не делает этого, кормить не надо»[19].

Одновременно, хотя и не так заметно, Цзян Цин начала собственный «крестовый поход» против всех театральных постановок, воскрешавших отжившее прошлое. Согласно марксистской терминологии, она разоблачала «пьесы о привидениях» (в основе которых лежали предрассудки и народные верования) и драмы о феодальном обществе и буржуазии как надстроечные элементы, не соответствующие развивающемуся социалистическому базису Китая. К числу наиболее неприемлемых «феодальных» драм относились, конечно, пьеса У Ханя о Хай Жуе, поставленная в 1961 году, пьеса Мэн Чао «Ли Хуэйсян» и пьеса Тянь Ханя «Се Яохуань» того же года (одно из самых значительных произведений либерального искусства). «Се Яохуань» вызвала гнев в верхах, причем у Цзян Цин, может быть, больше, чем у кого-либо другого, так как вновь задела некоторые злободневные политические вопросы. Сходство этой пьесы с пьесой «Тайны Цинского двора», которую Цзян Ции подвергла цензуре десять лет тому назад, было очевидным. В обоих произведениях фигурировали женщины-правительницы: в пьесе «Тайны Цинского двора» — императрица-регентша Цы Си, а в «Се Яохуань» — императрица У, жившая в Ⅷ веке. Что же касается героини пьесы Тянь Ханя — главы департамента ритуалов, доверенного лица и верного советника императрицы У,— то это вымышленное лицо, поскольку из истории известно, что императрице У служили одни только мужчины. В своей новой пьесе Тянь Хань, чьё мастерство в изображении женских характеров прошлых и современной эпох ныне общепризнанно, описывал императрицу и её советницу как борцов против могущественных семей и аристократов, не желающих думать о народе, который страдал от несправедливого распоряжения землей. С марксистской точки зрения такая картина не выдерживала критики: раз императрица и её советница принадлежат к правящему феодальному классу, уже по одной этой причине они не могут питать ни малейшей симпатии к своему классовому врагу — крестьянству, которое они эксплуатируют. Подобно «Жизни У Сюня», появившейся в период осуществления аграрной реформы, пьеса «Се Яохуань» (и многие другие современные «феодальные» пьесы и драмы «привидений», в том числе «У Цзэтянь» и «Благоухающий шёлковый носовой платок») появилась в период ускоренной коммунизации сельского хозяйства и «большого скачка», когда для поддержки преобразований необходимо было использовать все средства идеологического и морального воздействия. А подобные пьесы вызывали лишь тоску по прошлому, они ослабляли классовую борьбу, смягчая образы представителей правящей императорской династии и класса помещиков и способствуя по меньшей мере моральному оправданию феодализма в то время, когда китайские лидеры не жалели сил для духовной мобилизации масс на строительство социализма. Тянь Ханя и У Ханя обвинили в использовании образов «верных советников» Се Яохуань и Хай Жуя для выражения личного недовольства и возбуждения общественного. Оба этих действующих лица, за которыми скрывались авторы пьес, претендовали на то, что «говорят от имени народа», а это была привилегия, которую вожди диктатуры пролетариата намеревались монополизировать, но смогли это полностью осуществить лишь после установления контроля над культурной жизнью страны в 1966 году[20].

Среди немногих лидеров, поддержавших тогда Цзян Цин в её стремлении изгнать из национального театра все религиозные маски, «демонов и монстров», а также яркие и эффектные образы прошлого, вышедшие из политической моды, был её друг мэр Шанхая Кэ Цинши. В январе 1963 года он призвал влиятельную артистическую общественность своего города приобщиться к духу классовой борьбы 10‑го пленума и поставить на сцене новые пьесы, посвящённые героям из рабочих, крестьян и солдат — людям, уже более 13 лет ведущим социалистическое строительство.

Вскоре после этого Председатель Мао, поддавшись уговорам жены, сделал поистине блистательное высказывание, вошедшее в [политическую] лексику последующих лет: все пьесы, изображающие «привидения» или «императоров и принцев, генералов и министров, гениальных учёных и красавиц», следует запретить. Для пущей выразительности он обвинил министерство культуры, в котором после Освобождения верховодили Чжоу Ян, Ся Янь, Линь Мохань и их окружение [*], в том, что оно — «министерство императоров и принцев, генералов и министров, гениальных учёных и красавиц…»[21].

В декабре он высказался ещё более угрожающе: «Во многих ведомствах всё ещё господствует дух „мертвечины“… Общественный и экономический базис изменился, а искусство как часть надстройки, обслуживающей базис, продолжает оставаться серьёзной проблемой. Следовательно, нам нужно по-настоящему изучить этот вопрос… Разве не абсурдно, что многие коммунисты энергично поддерживают феодальное и капиталистическое, а не социалистическое искусство?»[22]

Лю Шаоци (подразумеваемый покровитель этих злостных «министров») занял оборонительную позицию: «Императоры и принцы, генералы и министры должны и впредь изображаться на сцене, но не так часто… С точки зрения искусства музыка, романы, поэзия и опера капиталистической эпохи (мы называем её новой демократической эпохой) находятся на более низком уровне, чем при феодализме. Романы и драмы наших дней в большинстве случаев также уступают феодальным. Поэтому пьесы об „императорах и принцах, генералах и министрах, гениальных учёных и красавицах“, должны исполняться»[23].

Изучая положение дел в области театрального искусства, Цзян Цин познакомилась с крупными политическими деятелями, прежде далёкими от нее. К некоторым из них она испытывала почтение. Самым выдающимся среди них был Тао Чжу — «сильный человек» юга Китая[24], не менее её заинтересованный в установлении контроля над культурой, с тем чтобы расширить сферу своего политического влияния. Если Цзян Цин добивалась права произвести реформу оперы на севере Китая, то Тао Чжу использовал свою огромную власть, чтобы сделать политически более современной кантонскую оперу.

Цзян Цин рассказала, что 11 октября 1961 года Тао Чжу говорил с ней об интеллигенции Кантона, где он занимал пост первого секретаря Центрально-Южного бюро КПК. Как она вспоминает, многое из того, что он тогда сказал, звучало уничижительно (а значит, было достойно похвалы), но его личная позиция ещё не отличалась достаточной ясностью. Следующей весной повсеместно проходили совещания по вопросам искусства. На одном из них (5 марта 1962 года), посвящённом созданию новых современных пьес и опер, присутствовал Тао Чжу. Он также присутствовал на конференции деятелей литературы и искусства, посвящённой вопросам художественного творчества. 23 мая он принял участие ещё в одном важном совещании по вопросам литературы. Как отметила Цзян Цин, действительные причины появления Тао Чжу на совещаниях в марте и в мае, где он был очень заметен, стали понятны лишь недавно. До мая 1963 года о его позиции в области культуры мало что было известно. Даже в 1965 году его взгляды и намерения не были достаточно ясными. Одним из первых к деятельности Тао Чжу стал внимательно присматриваться Яо Вэньюань, помощник Цзян Цин на ранних этапах культурней революции. Яо написал о двух книгах Тао Чжу, одна из которых называлась «О стиле безупречной прессы». Проявив проницательность, он показал, что Тао Чжу на деле поддерживал «четырёх злодеев», выступавших против Цзян Цин и Председателя Мао в области культурной политики. После изобличающего письма Яо было обнаружено (Цзян Цин и Мао Цзэдуном), что закулисным боссом Тао Чжу был Линь Бяо, добавила Цзян Цин с позиции исторического ревизионизма: ещё в начале 60‑х годов Линь Бяо и Лю Шаоци находились «в хороших отношениях», о чём до недавнего времени не было известно.

До фестиваля современной пекинской оперы, состоявшегося в июне-июле 1964 года, Цзян Цин не претендовала на заметную роль на многолюдных конференциях. Этот фестиваль, как и предшествовавшие, отнюдь не преследовал чисто культурные цели. Министерство культуры организовало его по поручению ЦК КПК: после широкого показа новых театральных постановок представители центральных органов пропаганды должны были дать инструктаж о том, как театр должен служить интересам пролетариата. Премьер-министр Чжоу Эньлай, составлявший список ораторов, приняв во внимание, что Цзян Цин недавно проводила обследование оперных трупп по всей стране, предложил ей написать статью по проблемам преобразования пекинской оперы. Он также сказал, что она может изложить содержание этой статьи с трибуны фестиваля.

В китайской истории ещё не было фестиваля, подобного этому, как по количеству трупп, так и по числу участников, а главное — по поставленной задаче: привести театральное искусство, отличающееся большим разнообразием местных форм, в соответствие с единой пролетарской политикой центра. 28 оперных трупп из 19 провинций, городов и автономных районов показали 37 новых опер. 33 оперы были посвящены последней революции, остальные — предшествовавшим ей революционным событиям. Главным докладчиком был заведующий отделом пропаганды Лу Динъи, не относившийся к друзьям Цзян Цин. На фестивале присутствовали Мао Цзэдун, по-видимому полностью отстранившийся от этого экстравагантного мероприятия, Лю Шаоци, не скрывавший своих возражений против него, и Чжоу Эньлай, воздерживавшийся от высказывания своих мнений. Присутствовал и мэр Пекина Пэн Чжэнь; впоследствии приводились его слова о том, что революционная опера «всё ещё ходит в коротких штанах с разрезом на заду и сосёт палец»[25]. В соответствии же с официальным протоколом заседаний фестиваля он уклончиво заявил: «Ветер реформы перестанет дуть только в случае реставрации капитализма и прихода к власти современных ревизионистов»[26]

Товарищ Цзян Цин, чьё лицо и голос всё ещё оставались неизвестными большинству людей, выступила со своей первой речью. Но публикация её речи, отметила она в нашей беседе, задержалась на три года, тогда как выступления других ораторов были опубликованы немедленно. Лишь в мае 1967 года её речь появилась в виде статьи в партийном журнале «Хунци». Почему? Потому что её «враги» (лица, возражавшие против того, чтобы она занимала видное положение в мире искусств) исказили первоначальный текст речи, а затем отказались дать ей официальное одобрение. И пока этих людей не сняли с постов, её идеи не могли быть обнародованы.

В той статье (некоторые выдержки из неё до нашей беседы мне прочитали её помощники) Цзян Цин обрушилась на анахронизмы в искусстве и политической жизни и потребовала создания настоящей надстройки, способной «защитить социалистический экономический базис». Она привела «поразительные» цифры, политический смысл которых был очевидным. Эти цифры свидетельствовали также и о широком воздействии театра на воображение людей и на общественное мнение. Вот некоторые из её приблизительных данных.

«В стране имеется три тысячи театральных трупп (не считая любительских и незарегистрированных). Из них примерно 90 — современные профессиональные драматические коллективы, 80 — артистические ансамбли, остальные (более 2800) — труппы, ставящие разного рода оперы и дающие народные музыкальные представления. Наша оперная сцена занята императорами, принцами, генералами, министрами, учёными и красавицами, а в довершение всего — привидениями и монстрами. Что касается 90 современных драматических трупп, то они не всегда изображают на сцене рабочих, крестьян и солдат. Они тоже отдают предпочтение иностранным и историческим пьесам… В нашей стране более 600 миллионов рабочих, крестьян и солдат и лишь горстка помещиков, кулаков, контрреволюционеров, преступников, правых и буржуазных элементов. Кому мы должны служить — этой горстке или 600 миллионам?»

Этот простой марксистский аргумент, основанный на идее классового характера искусства, будет вновь и вновь повторяться в последующие годы. Точно так же приобретёт канонический характер призыв Цзян Цин к новому, пролетарскому классовому сознанию, впервые прозвучавший на оперном фестивале.

«Хлеб, который мы едим, выращивается крестьянами. Одежда, которую мы носим, дома, в которых мы живём,— всё это сделано рабочими. На страже нашей национальной безопасности стоит Народно-освободительная армия. Мы же не воплощаем их образов на сцене. Я хотела бы задать вопрос: на стороне какого класса выступаете вы, артисты? И где она — артистическая „совесть“, о которой вы всё время говорите?»[27]

В опере необходимо поощрять «образцовые спектакли». К таким спектаклям (всё ещё экспериментальным) относятся «Красный фонарь», «Искра в камышах» (позднее названа «Шацзябан»), «Смелый налёт на полк „Белого тигра“», «Налёт на бандитскую крепость» (более позднее название «Взятие хитростью горы Вэйхушань»). Ожидалось, что все эти спектакли будут причислены к разряду «образцовых опер». Среди руководящих деятелей, видевших эти оперы и рекомендовавших изменения, были, конечно, Председатель, рьяный сторонник пролетарской драмы Кэ Цинши и земляк Цзян Цин и глава службы безопасности Кан Шэн, о ком она часто говорила очень тепло: «Он хотел получить мою любимую фотографию с пионами, но я не отдала её».

В более резком тоне Цзян Цин вспоминала о своих врагах [*] -— эмиссарах от культуры, в течение 30 лет портивших, по её убеждению, политическую карьеру. В дни фестиваля она решилась побеседовать с «четырьмя злодеями» — Чжоу Яном, Ян Ханьшэном, Тянь Ханем и Ся Янем, а также с Чжан Гэном, всё ещё писавшим буржуазные драмы. Но и тогда, как и в Яньани, она была далека от мысли о мести. Согласно Цзян Цин, она беседовала с ними доброжелательно, призывая их для разнообразия заняться революцией. Они отмолчались. Тем не менее она сдержалась, так как ситуация была неясной. В то лето они с Председателем подозревали (хотя и не имели точных доказательств), что эти люди были «ренегатами, троцкистами или специальными агентами гоминьдана»[28].

Чтобы проверить намерения Тянь Ханя (с которым она впервые познакомилась, когда, напуганная девушка, она была отрезана от шанхайской партийной организации), Цзян Цин пригласила его вместе с женой на обед. Они приняли приглашение. Цзян Цин, воспользовавшись случаем, попросила Тянь Ханя переделать для пекинской оперной сцены современную пьесу «Женский красный батальон». Тянь Хань согласился. Но то, что он принёс через несколько дней, было намного хуже оригинала.

После фестиваля пекинской оперы, прошедшего, по мнению Цзян Цин, с большим успехом, Лю Шаоци со своей женой Ван Гуанмэй, явно задетой успехом Цзян Цин, в августе и сентябре совершали поездку по стране. Формальным поводом для неё, раздражённо заметила Цзян Цин, было участие в кампании «четырёх чисток», но в действительности они делали всё, чтобы помешать осуществлению пролетарского курса Председателя Мао.

Премьер-министр внимательно следил за всеми событиями. В рабочем докладе, подготовленном для первой сессии Всекитайского собрания народных представителей третьего созыва (21 декабря 1964 года), он отметил основные, тенденции развития культурной жизни в течение года, сказав, что история человечества — это непрерывное развитие от необходимости к свободе. В тот день, упомянула вскользь Цзян Цин об одном из своих крупных политических достижений, она впервые участвовала в работе Всекитайского собрания народных представителей как депутат от своей родной провинции Шаньдун.

Цзян Цин не сомневалась в том, что её продвижение на политической арене вызовет враждебную реакцию. В том же декабре были раскрыты преступления некогда прославленного военного лидера Ло Жуйцина. В Шанхае его подвергли критике за «буржуазную военную линию». Линь Бяо разделял его взгляды, добавила Цзян Цин. Председатель был противником Линь Бяо ещё до того, как в 1965 году началась подготовка культурной революции. Уже тогда между ними выявились явные противоречия.

В ходе разбора дела Ло Жуйцина выяснилось, что он, будучи длительное время одним из руководителей службы общественной безопасности, организовал в начале того года слежку за окружением Цзян Цин (её помощниками и сопровождающими). Оказалось, Ло Жуйцин требовал от ежедневной газеты НОАК, чтобы она вскрыла личное участие Цзян Цин в подготовке культурной революции (факт, который та пыталась держать в секрете). Узнав об этом, Цзян Цин немедленно связалась с Ло по телефону и «вступила с ним в борьбу». По мнению Ло Жуйцина (безусловно, наивному), всё, что делала армия, было хорошо. «Разве НОАК живёт в вакууме?» — спросила она его. Он ничего не ответил.

По обычаю, НОАК создавала собственные пьесы, музыкальные произведения и кинофильмы. Один из фильмов, якобы имевший целью воссоздать историю Великого похода, особенно поразил её своей «реформистской» направленностью. Цзян Цин организовала демонстрацию этого фильма для Председателя. Тот назвал фильм «сектантским», потому что в нём не показывалось, как все фронтовые армии объединили свои усилия для достижения успеха, а всё внимание концентрировалось на роль 1‑й фронтовой армии (под командованием Линь Бяо), все бойцы которой изображались как непобедимые воины. (Роль 3‑й и 4‑й фронтовых армий фильм замалчивал.) Для исправления «сектантских» и «горноместнических» недостатков фильма Председатель Мао рекомендовал внести ряд изменений, по «Линь Бяо и его компания» воспрепятствовали любым попыткам исправить их фильм.

Весной 1966 года, продолжала Цзян Цин, конфликт распространился на все области. В феврале (когда Мао совершал поездку по Ханчжоу и Хунани) она руководила шанхайской конференцией по вопросам литературы и искусства в вооружённых силах. «Группа пяти», руководившая культурной революцией, разъясняла там свой февральский план[29]. Эта своеобразная группа возглавлялась мэром Пекина Пэн Чжэнем — человеком, ещё до того выступавшим против требований Цзян Цин об осовременивании оперы. По сути, их программа, признала Цзян Цин, была рассчитанным ударом по её программе привнесения социализма в искусство. Февральский план, представленный как чисто «академический» и якобы не имевший политических целей, пропагандировал такие бессмысленные лозунги, как «все равны перед истиной», и другие устаревшие сентенции. Подобный «контрреволюционный ревизионизм» получил широкое распространение. В области философии некоторые начали борьбу против принципа «раздвоения единого» (важное диалектическое положение, в соответствии с учением Мао)[30]. Экономист Сунь Ефан, занимавший даже ещё более экстремистские позиции, чем И. Либерман в Советском Союзе, пропагандировал «планирование прибылей» и «прочие ревизионистские теории цены и прибыли». Среди историков большое распространение получила «теория уступок». Согласно этой теории, победа крестьянских восстаний прошлого была результатом не столько напряжённой борьбы самих крестьян, сколько уступок императоров. Цзян Цин добавила, что имелся в виду Тай-цзун — второй император династии Тан (626—650).

В период, когда 16 апреля 1966 года происходило совещание ЦК КПК в Ханчжоу, Пекинский горком КПК, в котором преобладающее влияние имели те, под чьим началом находилась «группа пяти» по руководству культурной революцией, был вынужден пойти на принятие «воспитательных мер» в отношении некоторых интеллигентов, допускавших оскорбительные выпады против лидеров партии. Тщательно разработав всю процедуру, руководство горкома организовало публикацию серии статей, формально критиковавших газетную колонку У Ханя «Деревня трёх семейств» (эта колонка, которую вместе с У Ханем вели Дэн То и Ляо Моша, была известна своей сатирической направленностью: различные исторические анекдоты использовались в ней для критики ошибок Мао в его сторонников). Но фактически Пекинский горком КПК защищал эту порочную колонку, сказала Цзян Цин. Критические обозрения этой колонки распространялись по всей стране. Даже Тао Чжу [*] перепечатывал их в своей газете «Наньфан жибао». Во время совещания в Ханчжоу были вскрыты некоторые аспекты деятельности Пэн Чжэня (тогдашнего председателя Пекинского горкома КПК); как отметила Цзян Цин, руководимая им городская партийная организация переродилась в «неприступную крепость», куда был закрыт доступ посторонним.

Ляо Моша, ныне подвергшийся критике, был одним из людей Пэн Чжэня. Этого журналиста [Ляо] Цзян Цин очень хорошо знала в 30‑х годах, когда он был молод и боролся за существование в Шанхае. Теперь его обвинили не только как соавтора «Деревни трёх семейств», но и как человека, клеветавшего на Лу Синя (чью репутацию восстанавливали после смещения его главного противника Чжоу Яна) и особенно нападавшего на очерки Лу «В узорчатой кайме». Она повторила это название, намекая на то, что Ляо был настроен прогоминьдановски. Откуда произошло это название? Лу Синь позаимствовал его для сборника своих эссе из лексики, употреблявшейся при гоминьдановском режиме.

Под «узорчатой каймой» подразумевались газеты, при гоминьдановском режиме часто выходившие с белыми пятнами («окнами, открытыми небу») после того, как цензура выкидывала статьи Лу Синя или какого-нибудь другого инакомыслящего. Таковы были фашистские методы Чан Кайши.

Цзян Цин начала относиться к Пэн Чжэню враждебно ещё до культурной революции. Она отлично помнит, как однажды пришла к нему в горком партии и попросила разрешить передать пекинской оперной труппе революционные либретто и партитуры. Но в горкоме и слушать не хотели об этом. Несколько позднее, в 1965 году, когда Пекин посетил Ли Цзунжэнь (исполнявший в конце 40‑х годов обязанности президента республики), Председатель Мао организовал в его честь приём, на который была приглашена и Цзян Цин. Заранее предупреждённая, что на приёме будет и Пэн Чжэнь, она присутствовала только на банкете. Во время ужина она всё же осмелилась подойти к Пэн Чжэню и, уведя его в соседнюю комнату, завязала с ним беседу. Она рассказала ему о своём страстном желании привнести социализм в искусство и сослалась на пример руководителя шанхайского горкома КПК Чжан Чуньцяо, который организовал (по её совету) переделку балета «Седая девушка» и других революционных произведений. Держа в руках партитуру оперы, Цзян Цин вновь попросила Пэн Чжэня дать ей возможность провести по своему усмотрению реформу пекинской оперы. Но он, сердито вырвав партитуру, отказался выполнить её просьбу и порекомендовал ей занять «высокий пост». Она рассказала об этом Председателю. Тот был взбешён.

Им обоим, да и всем, кто разделял их цели, было ясно, что она ничего не сможет осуществить, если не получит ответственного поста. Конечно, она могла бы ещё какое-то время действовать за кулисами, разоблачая вредные литературные тенденции и добиваясь переделки некоторых произведений. Но долго так продолжаться не могло.

### 13 Плыви — научишься плавать

> Когда мы учимся плавать, мы не пытаемся сначала научиться плавать, а потом — входить в воду… Когда мы совершаем революцию, дело тоже не в том, чтобы сначала учиться, а потом действовать, а в том, чтобы учиться в процессе действия, или, вернее, в том, чтобы действовать, а потом учиться. Действие само по себе есть учение.

> Из редакционной статьи «Жэньминь жибао», 17 августа 1966 года

Правители Китайской империи жили в роскошных дворцах, обнесённых стенами, которые отделяли их от подданных. Они носили пышные одежды, вкушали дорогие яства и окружали себя придворными. Они управляли с помощью указов, которые облекались в изящную литературную форму и доводились до сведения населения через многочисленный бюрократический аппарат, состоявший из учёных мужей («учёных жён» меж ними не было).

Встречи с народом, обставленные просто, без церемоний, стали отличительной чертой революционных правителей ⅩⅩ века. Однако лишь в редких случаях подобные непосредственные встречи происходили по инициативе женщин, находившихся на вершине власти. Это неравенство между полами начала устранять Цзян Цин: она стала то и дело покидать своё комфортабельное убежище, Чжуннаньхай, мобилизуя надёжных товарищей на подрыв общественного порядка. При этом улицы, где она сама когда-то участвовала в демонстрациях против других лидеров, превращались в арену нежёстко контролируемых политических действий. Она стала первой со времен Освобождения женщиной, которая созывала массы на митинги, обращалась к ним с речами на ею самою выбранные темы, приказывала публиковать свои речи и отбирала, какие из них перевести для заграницы.

Официальная коммунистическая печать никогда не высказывала одобрения этим простейшим акциям утверждения равноправия полов. Однако они должны быть отмечены историей, так же как и революционные идеи, которые Цзян Цин отстаивала. Быть может, другие лидеры считали, что сознание народа ещё недостаточно революционизировано, чтобы быть готовым признать женщину, достигшую вершины власти именно как женщина?

Благодаря улучшению производства и распределения продовольствия, совершенствованию системы здравоохранения и свёртыванию военных действий с середины века численность населения Китая увеличилась вдвое — с 400 миллионов почти до 800 миллионов человек. К началу культурной революции большая часть населения была моложе 30 лет. Поэтому лидерам приходилось думать о нуждах людей беспокойных, настроенных идеалистически, а иной раз и цинично. Хотя со стороны казалось, что Китай герметически изолирован от остального мира, его молодое поколение не было совершенно невосприимчиво к заразе «революции растущих упований». В начале 60‑х годов городское население имело широкий доступ к иностранной литературе, фильмам и гастрольным спектаклям театральных трупп. По мнению некоторых руководителей, стоявших на строго прагматических позициях, подобные увеселения отвлекали народ от основной задачи — «строительства социализма». Для объединения усилий народа был необходим контроль над умами, и особенно над интересами в сфере культуры. Мао и Цзян Цин считали, что прежде всего необходимо закрыть все источники проникновения буржуазной идеологии как внутри страны, так и извне и эффективно использовать общеизвестную всегдашнюю способность молодёжи к служению идее и к безрассудным действиям.

Чтобы сохранить революционную преемственность и после того, как эра основоположников придёт к концу, надо было связать поколения узами идеологии. Кто должен был это осуществить? К середине 60‑х годов Мао Цзэдун казался уже мифической фигурой, но за этим внешним образом скрывался его вполне реальный талант манипулировать людьми, массами и идеями. Циничным наблюдателям событий в Китае представлялось, что Председатель не только становится старейшим среди окружающих, но и впадает в дряхлость. Однако с этим поспешным выводом трудно было согласиться после его широко разрекламированного заплыва на реке Янцзы в июле 1966 года. Мао в окружении массы энергичных молодых пловцов — можно ли было лучше и нагляднее продемонстрировать лживость утверждений о разрыве между поколениями?

Но одних символов было недостаточно. Теперь, когда все вожди-основоположники стояли на краю могилы, Цзян Цин, моложе их всех по меньшей мере на десять лет, стала более чем когда-либо задумываться о смертности человека и о неминуемых кризисах, которые определят дальнейший ход истории. Каковы её шансы уцелеть среди товарищей, которых она приобрела лишь со времен Яньани? Что ей сулит борьба за наследование власти — борьба, которая развернётся между мужчинами, никогда по-настоящему не принимавшими её в свой внутренний круг? Насколько ей нужен Мао?

Культурная революция, вызванная к жизни борьбой за наследование власти и развернувшаяся не только между мужчинами и женщинами, но и между поколениями, была, возможно, самым крупным идеологическим и социальным сдвигом в истории Китая. Как всё это произошло, трудно сказать, хотя за пределами Китая на этот счёт высказывалось бессчётное множество предположений. Была ли это исключительно (или преимущественно) борьба за власть или это был политический спор? Действительно ли Мао и Лю Шаоци выступали как твёрдые и непоколебимые сторонники двух противоположных политических курсов — социалистического, то есть хорошего, по стандартам Мао, и ревизионистского, то есть плохого?

Некоторые ответы дают действия Цзян Цин на протяжении трёх лет, прослеживаемые в настоящей и следующей главах. Конечно, в своих речах она всегда ссылалась на Председателя Мао и на трудовой народ, который он защищал. Однако при этом она несла двойное бремя. Добиваясь личного доверия масс и стремясь сама стать руководящим товарищем, она боролась не только за Мао и его идеи, но и за себя — женщину, бросившую вызов господству мужчин в вершении истории.

За личной драмой Цзян Цин ясно различимы фигуры двух мужчин, чей личный и идеологический антагонизм хорошо передал Франц Шурман:

«Главными действующими лицами в драматической борьбе, развернувшейся во время культурной революции, были Мао Цзэдун и Лю Шаоци. Следуя манихейским традициям, Мао и Лю изображают как олицетворения добра и зла, как персонажи классической пекинской оперы. Посторонним незачем участвовать в этой драме и принимать сторону того или другого. Исторический факт таков, что Мао выиграл, а Лю проиграл, и этого никто не может оспорить. Каждый из них представлял течение, имеющее в Китае глубокие корни, и каждый сыграл важную и необходимую роль в культурной революции. Мао был организатором, как он это показал во всех своих насыщенных размышлениями писаниях… Один из портретов Мао, пользовавшихся наибольшей популярностью во время культурной революции, изображал его — в одеянии учёного, с зонтиком — прогуливающимся по высокому горному кряжу на фоне отдалённых остроконечных вершин [*]. Даже в 1962—1966 годах, когда Лю официально считался будущим преемником Мао, его всегда изображали на портретах в деревянной безликой манере, характерной для русских изданий сталинских времен… Мао постоянно доказывал, что «единое следует раздваивать», тогда как Лю настаивал на необходимости приложить все усилия, чтобы свести всякий раскол к минимуму: борьба должна вестись в замкнутых стенах партии»[1].

Что касается ужасающе сложных событий, составляющих «историю» культурной революции, то Цзян Цин проливала на них свет лишь время от времени. Для этого у неё были свои причины. Она мыслила не как обычный историк, стремящийся — явно тщетно — воссоздать всю «фактуру» той или иной эпохи. Её выбор фокуса убеждал меня также в том, что она хотела несколько смягчить представление о себе как о «радикалке» и «ультралевой» деятельнице, широко распространившееся благодаря усилиям иностранных журналистов. Я просила у неё фотографии, сделанные ею начиная с середины 60‑х годов. Она не дала. Пожалуй, иностранцам труднее всего понять то, что своей «настоящей работой» она считала революционизирование национального театра. Там пролетарские ценности можно было воплотить в драматических образах, способных служить политическим образцом для всего народа.

Итак, главные источники этой главы и следующей — документальные материалы. Интонация Цзян Цин в них меняется. От личных воспоминаний она переходит к публичной риторике. Голос её звучит особенно пронзительно, когда она выступает в своей самой революционной роли — стращает массы.

#### Ⅰ

В 1965 году Китаем правил триумвират. Символически, хотя и не вполне эффективно, партию возглавлял Мао. Фактически держали в своих руках партию и столицу Лю Шаоци (в последнее время подвергавшийся грубым нападкам) и преданные ему люди. Линь Бяо, герой Великого похода и Освободительной войны, командовал армией. Чтобы осуществить своё стремление участвовать в национальном руководстве, Цзян Цин нужно было присоединиться к кому-то одному — а может быть, и больше, чем одному — из этой троицы; оставаться в одиночестве в качестве главы «четвёртой державы», культуры, было рискованно. Опора на одного Мао была бы проявлением семейственности. Карьера Лю Шаоци, слишком очевидного его соперника, близилась к концу. Таким образом, оставался Линь Бяо, акции которого котировались тогда не так низко, как это пытались представить политики-ревизионисты следующего десятилетия и как изображала Цзян Цин в разговорах со мной.

В феврале 1966 года Цзян Цин и Линь Бяо заключили честную сделку. Она предложила ему все блага, которые ему сулил союз с женой Председателя, искушённой в вопросах «культуры», в обмен на место в высшем эшелоне армейского командования. После 25 лет брака с верховным командующим революции она оставалась для миллионов его военных сторонников столь же безвестной, как и для широких народных масс. Как мог Линь Бяо, олицетворявший культ мужчин, представить этим людям жену Председателя Мао, бывшую актрису, которую долгое время все игнорировали, в качестве товарища, наиболее подходящего для роли их верховного советника по вопросам культуры, в качестве лидера, задающего тон в исполнительских видах искусства?

Получив официальные «полномочия» от Линь Бяо, Цзян Цин созвала совещание по вопросам литературно-художественной работы в вооружённых силах в Шанхае, где её руководству культурой не могли мешать недовольные властители Пекина. Перед её прибытием на форум Линь Бяо информировал своих людей: «Вчера со мной говорила товарищ Цзян Цин. Она подходит к вопросам литературы и искусства политически очень остро и действительно разбирается в искусстве. Многие из её суждений весьма ценны. Вы должны внимательно к ним прислушиваться и обеспечить их идеологическое и организационное претворение в жизнь. Отныне всеармейские документы, касающиеся литературы и искусства, следует направлять ей».

Цзян Цин прибыла в назначенное время. На ней была мужского покроя солдатская одежда, какую она носила все годы культурной революции. Очутившись перед морем солдатских голов, она заговорила извиняющимся тоном, вызывая в воображении традиционный образ самоотверженной китайской женщины. В последние годы слабое здоровье мешало её работе и она недостаточно усердно изучала идеи Председателя Мао. Правда, это она составила проект доклада для 10‑го пленума, где устанавливались принципы обновления культуры, но Председатель три раза переделывал его, прежде чем отдать в печать. В этом докладе, напомнила она слушателям, подчёркивалась необходимость развязать классовую борьбу по всей стране, укрепить пролетарскую идеологию и ликвидировать буржуазную. Последнюю она презрительно назвала «чёрной линией 30‑х годов». Сюда включались такие литературные грехи, как «правдивое описание», «широкий путь реализма», «углубление реализма», «нейтральные персонажи», «нелюбовь к запаху пороха». «Нужно осудить не только эти буржуазные ошибки, но и русских буржуазных литературных критиков — Белинского, Чернышевского и Добролюбова, а также театрального деятеля Станиславского».

Отдавая должное исторической роли людей, служивших ныне её опорой, Цзян Цин решила восславить революционные подвиги армии, создать произведения литературы и искусства о трёх великих военных битвах — в районе Ляоси — Шэньяна, Хуайхая и Пекина — Тяньцзиня, причём сделать это «ещё при жизни товарищей [прежде всего Линь Бяо], руководивших ими». Отныне монополия на критику в области литературы и искусства должна быть вырвана из рук «критиков… лишённых верной ориентации и не обладающих достаточным боевым духом», и передана массам. «Мы должны изменить свой литературный стиль, поощрять сочинение коротких популярных статей, превратить критику произведений литературы и искусства в кинжалы и ручные гранаты и умело пользоваться ими в рукопашном бою… Мы против запугивания людей терминологией и жаргоном. Только так мы сможем разоружить самозваных литературных критиков и искусствоведов»[2].

Таким образом, Цзян Цин призывала солдат к совершенно необычным битвам, к новому виду классовой борьбы: против ореола загадочности, окружающего литераторов, и против наследия древней и иностранной культуры, перед которым они привыкли благоговеть. Теперь простым солдатам, едва овладевшим грамотой, приказали взять в руки перо, краски, дирижёрскую палочку и кинокамеру, упиваться своими собственными подвигами и научиться пропагандировать собственное прошлое.

Цзян Цин вспоминала, что на протяжении четырёх месяцев после её назначения на военный пост она продолжала активно действовать также и на других фронтах в Шанхае. Много времени она проводила за кулисами с драматургами, актёрами и хореографами, пытаясь в индивидуальном и коллективном порядке перестроить их политическое сознание. Чтобы быть в курсе политических перемен в стране, она следила за ежедневными информационными сводками, которыми снабжали главных руководящих деятелей. Председатель, также в отрыве от политического курса Пекина, потратил несколько недель на инспекционную поездку по сельским районам, избегая встреч с другими руководителями и представителями печати. В начале лета он приехал к Цзян Цин в Шанхай, где они потихоньку начали подготовку к следующим этапам.

Уже на протяжении нескольких лет у них обоих вызывала тревогу молодёжь, способная, как они знали, с равным пылом идти за своими вождями и отречься от них. В начале 1965 года Мао сказал Эдгару Сноу, что он не доверяет образованным молодым людям, потому что они «никогда не участвовали в войне, никогда не видели империалиста и никогда не знали, что такое власть капитализма». Поэтому в будущем они способны «свести революцию на нет»[3]. С конца мая 1966 года, вспоминала Цзян Цин, она больше месяца изучала настроения студентов ведущих университетов, уделяя особое внимание сообщениям из Нанкинского, Цзяодунского (в Сиани) и Пекинского университетов.

К началу лета позиции Цзян Цин были сильны, как никогда. В феврале её назначили советником по культурной работе в армии. В мае Председатель, находившийся тогда вместе с ЦК в Ханчжоу, решился наконец лишить доверия «группу пяти», ведающую делами культурной революции — авторов февральского плана, который вероломно отвергал пролетарскую линию, представляемую Председателем и ею, Цзян Цин. С санкции ЦК Председатель поручил разработку документов, относящихся к культурной революции, другой, тщательно подобранной группе деятелей, зарекомендовавших себя как талантами, так и преданностью Мао. Главой группы стал Чэнь Бода, человек весьма опытный в выражении идей Председателя. Его заместителями были назначены Цзян Ци и темпераментный шанхаец Чжан Чуньцяо. В состав группы вошли также их верные товарищи — Яо Вэньюань и Кан Шэн (единственный член новой группы, входивший в прежнюю пятёрку)[4].

Цзян Цин была ещё в Шанхае, когда Председатель поручил ей составить второй циркуляр от 16 мая, представлявший собой подробное, пункт за пунктом, опровержение тезисов февральского плана, уже три месяца циркулировавшего в парткомах различных ступеней. Она послала проект Председателю, который несколько раз его переделывал, так что в результате, по её словам, значительная часть циркуляра оказалась написанной им одним.

Хотя в разговоре Цзян Цин особенно не вдавалась в содержание циркуляра от 16 мая, он заслуживает специального рассмотрения, ибо им открывалось её весеннее наступление 1966 года. Написанный в резком, враждебном тоне циркуляр обвинял авторов февральского плана (особенно Пэн Чжэня; Кан Шэн был пощажён) в сопротивлении призыву к социалистической культурной революции, с которым Председатель выступил на 10‑м пленуме ЦК КПК в 1962 году. Этот план явно обнаруживал буржуазную правую ориентацию «учёных-тиранов», которые употребляли нарочито путаный язык, дабы затушевать классовую борьбу, рассматривали академические и теоретические вопросы в отрыве от политических и отстаивали ложную мысль, будто бы «перед истиной все равны». Самым важным был 6‑й пункт циркуляра, призывавший к разрушению: «Председатель Мао часто указывает, что созидание невозможно без разрушения. Разрушение означает критику и отрицание, оно означает революцию. Оно предполагает глубокое размышление, то есть созидание. Начните с разрушения, и в результате вы получите созидание». Было замечено также, что на левых деятелей заводились досье (личные дела, представлявшие их в неблагоприятном свете), которые в будущем, во время кампании по исправлению ошибок, предполагалось использовать против них. Циркуляр от 16 мая был опубликован лишь 17 мая 1967 года в «Жэньминь жибао», а два дня спустя в «Пекин ревью». Годичная отсрочка показывает, как много времени понадобилось Мао и его сторонникам, чтобы вернуть себе контроль над печатью и общественным мнением.

На расширенном заседании ЦК, состоявшемся 18 мая 1966 года в Ханчжоу, Линь Бяо произнёс свою «пресловутую контрреволюционную речь» [*], из-за чего в конце месяца пришлось созвать ещё одно расширенное заседание в Ханчжоу. Цзян Цин участвовала в нём, и ей запомнилось, что атмосфера была крайне накалённой, ибо на заседании присутствовал Лю Шаоци (поддерживавший Пэн Чжэня и только что осуждённый февральский план). Разграничительные линии были проведены. Сразу же после заседания Цзян Цин вернулась к своей культурной работе в Шанхае, а Председатель Мао удалился к себе, чтобы заняться подготовкой контрнаступления.

Через несколько дней борьба между членами ЦК перекинулась на университеты и государственные учреждения. 25 мая был вывешен сделанный преподавательницей философии Не Юаньцзы и её друзьями плакат (дацзыбао), осуждавший консервативные методы руководства ректора Пекинского университета Лу Пина (которого долгое время поддерживал Пэн Чжэнь). Восхищённый этим стихийным бунтарством, Председатель Мао позвонил Кан Шэну и велел ему распространить плакат по всей стране. 1 июня Мао составил и напечатал собственную дацзыбао, которую он назвал «первой большой китайской марксистско-ленинской дацзыбао» [*]. Тем самым был дан зелёный свет массовым студенческим беспорядкам.

В университетах внезапно вспыхнула борьба между различными группировками, сопровождавшаяся насилием, убийствами и самоубийствами. Как всегда, застрельщиком выступил пользовавшийся высоким престижем Пекинский университет. Во время «движения 4 мая» 1919 года, «движения 9 декабря» 1935 года и кампании «ста цветов» в 1957 году Пекинский университет выдвинул воодушевлённых идеалами и умеющих ясно выражать свои мысли молодых людей, которые зажгли пламя студенческого мятежа и способствовали зарождению левых политических настроений в других университетах и в обществе в целом, особенно в городах. Повторится ли теперь этот процесс?

События в Пекинском университете озадачили Цзян Цин. Было ли студенческое восстание — кровавый инцидент 18 июня — контрреволюционным (направленным против Мао) или революционным и, следовательно, заслуживающим поддержки как позитивная тенденция молодого поколения? Впоследствии она публично признавалась, что положение, судя по сообщениям, было крайне «ненормальным»: «Я с удивлением узнала, что некоторых молодых людей из безупречных семей [крестьянских и пролетарских], из чьих дацзыбао и других выступлений явствовало, что они хотят участвовать в революции, заклеймили как контрреволюционеров. Это обвинение свело многих из них с ума, а некоторых толкнуло на самоубийство»[5]. Во время нашей беседы она снова выразила недоумение, почему столь многие молодые люди «хорошего классового происхождения» решили покончить жизнь самоубийством. В чём было дело?

В июне, в самый разгар студенческого движения протеста, в Пекинский университет были посланы «рабочие группы» для усмирения «контрреволюционных беспорядков». По воспоминаниям Цзян Цин, 18 июля Председатель Мао возвратился из Шанхая в Пекин, а два дня спустя она последовала за ним. На площади Тяньаньмэнь проходил массовый митинг, кажется по вопросу о Вьетнаме — точно она не помнит. Чтобы узнать настроения студентов, она решила посетить Пекинский университет и почитать их дацзыбао. Когда она сообщила о своих планах Лю Шаоци, у него «вытянулась физиономия». Она быстро связалась с Чэнь Бода, Кан Шэном и другими членами Группы по делам культурной революции, расспросила их об обстановке в Пекинском университете и сообщила их мнение Председателю. В университете её встретила Не Юаньцзы, автор первой подстрекательской дацзыбао. Они вместе бродили между зданиями, построенными в стиле времён династии Мин, внимательно изучали расклеенные на стенах дацзыбао и останавливались, чтобы поговорить со студентами и преподавателями, которые были, конечно, ошеломлены внезапным визитом товарища Цзян Цин. Только после многочасовых расспросов она поняла, что мятежные студенты и преподаватели, которых недавно подавляли «рабочие группы», не контрреволюционеры, как об этом первоначально сообщали, а революционеры, откликнувшиеся на первую волну дацзыбао конца мая. Ещё в начале июня Председатель приказал воздержаться от поспешной посылки туда «рабочих групп». Однако его приказ был явно нарушен, заявила она; студенческое восстание подавлять не следовало.

Цзян Цин в сопровождении Чэнь Бода и других главарей культурной революции появлялась перед группами студентов Пекинского университета ещё несколько раз. Понимая, какой страх и благоговение их физическое присутствие могло вызвать в сердцах слушателей, лидеры скромно называли себя «учениками», жаждущими учиться у своих «учителей» — народных масс. «Чтобы услышать то, что массы хотят сказать, надо научиться лучше пользоваться своими ушами, глазами и разумом»,— с пафосом заявлял Чэнь Бода. «Только тот, кто учится у масс, может стать учителем масс»,— пересказывал слова Председателя Мао престарелый Кан Шэн. А Цзян Цин подхватывала: «Мы всего лишь технический персонал революционеров».

Полагаясь на силу убеждения, они быстро приняли меры к тому, чтобы внушить студентам и преподавателям, что «рабочие группы» не были санкционированы Председателем Мао, а были посланы Пэн Чжэнем, чтобы помочь ректору Лу Пину поддержать порядок в университете. 26 июля Группа по делам культурной революции отдала приказ распустить «рабочие группы» и удовлетворить требования маоистов об ослаблении бюрократического администрирования, введении более гибких методов и более коротких сроков обучения, а также о новых принципах приёма, согласно которым исходить следовало не из академической успеваемости студентов или политического ранга их родителей, а из того, продемонстрировали ли студенты свою пролетарскую классовую ориентацию[6]. Всё это были долгосрочные цели культурной революции в области просвещения.

#### Ⅱ

Август и сентябрь 1966 года были месяцами грандиозных социальных волнений, особенно среди молодёжи, которую вожди призывали взять в свои руки революционное наследие. В суматохе большинство школ, колледжей и университетов было закрыто. Около 13 миллионов юношей и девушек, которых ЦК призвал оставить родителей и педагогов, со всех концов страны устремились в Пекин — пешком, на велосипедах, в автобусах, на грузовиках и в поездах. В столице они были «лично» — все вместе — приняты верховным патриархом Председателем Мао.

Долгое жаркое лето 1966 года Цзян Цин занималась деятельностью, в прошлом совершенно несвойственной ей. Её бригада вожаков культурной революции (всё это были мужчины, привыкшие обмениваться взглядами за закрытыми дверями и вносить политические предложения через печать) теперь служила связующим звеном между Председателем и изменчивыми массами. В китайской истории ещё не бывало, чтобы такому громадному множеству людей довелось собственными глазами увидеть своих вождей. После многих лет затворничества и жизни под чужим именем Цзян Цин окунулась в народную гущу и стала энергично вербовать сторонников идей Председателя. 6 августа она выступала перед группой хунвэйбинов в великолепном пекинском театре Тяньцяо, одном из нескольких культурных центров, которые, она включила в сферу своего особого внимания.

«Председатель Мао шлёт вам свои наилучшие пожелания»,— начала она обезоруживающим тоном. Тогда же она призналась (как не раз будет делать и в дальнейшем), что ею были допущены кое-какие ошибки. «Но мы, революционеры, не боимся совершать ошибки!» Она предложила формулу революционного действия — формулу, которую надлежало неуклонно претворять в жизнь на протяжении предстоящих месяцев. Во-первых, надо искоренить «сторонников капиталистического пути» в партии; во-вторых, избавиться от «четырёх пережитков» — старой идеологии, культуры, нравов и обычаев; в-третьих, осуществить процесс борьбы — критики — преобразований (доу-пи-гай). Или, проще говоря, «надо сразиться с серьёзным противником, смести с лица земли всех чудовищ и злых духов» [*]. «Я уверена, что вы прекрасно справитесь со своей задачей».

Как молодёжи, приступающей к истреблению «чудовищ» и «сторонников капиталистического пути», следует обращаться со своими родителями? Ответ Цзян Цин стал своего рода лозунгом:

Если родители — революционеры,
дети должны стать их преемниками.
Если родители — реакционеры,
дети должны бунтовать против них[7].

16 августа, всего за два дня до того, как Мао принял миллион политических пилигримов, Цзян Цин вместе с членами Группы по делам культурной революции — Чэнь Бода, Ли Сюэфаном, Яо Вэньюанем, Кан Шэном и Чжан Чуньцяо — прибыла на пекинский Рабочий стадион, чтобы взять на себя руководство массовым митингом «революционных учащихся и преподавателей». Члены её группы, одетые одинаково в простые военные комбинезоны, стояли под дождём, извергавшимся из свинцового неба,— атмосфера отражала бурный характер революционных преобразований. Цзян Цин вновь открыла митинг своей электризующей слушателей фразой: «Председатель Мао просил меня передать вам привет!»

«Сегодня вокруг нас бушует буря. Мы не цветочки в оранжерее,— гремел Яо Вэньюань.— Мы все должны закалиться, чтобы быть готовыми к яростной классовой борьбе». Он запел гимн культурной революции, который к тому времени воспринимался всеми как хвалебная песнь Председателю Мао, «В далёком плавании не обойтись без кормчего…».

Важнейшая задача — ускорить революцию, проведя отчётливую линию между врагами и друзьями (постоянное диалектическое действие, имеющее первостепенное значение для классовой борьбы). Осуществить это надлежало в соответствии с «Директивой из шестнадцати пунктов» и коммюнике ЦК, принятым под руководством Председателя Мао 8 августа. Эти документы уполномочивали Группу по делам культурной революции «открывать» левых деятелей и развивать заложенные в них способности революционных руководителей. Одним словом, левые должны были объединиться для того, чтобы разоблачить реакционеров, правых и контрреволюционных ревизионистов, подвергнуть критике их преступления против партии и полностью их изолировать[8].

Кан Шэн, широко образованный шеф тайной полиции, быстро нашёл общий язык со студентами. Цзян Цин научилась подражать его мастерскому стилю. «Вы хотите изучать коммюнике и „Директиву из шестнадцати пунктов“?» — спрашивал он. «Да!» — кричали в ответ. «Вы хотите изучать их снова и снова?» — «Да!» — «Вы хотите хорошо с ними познакомиться?» — «Да!» — «Вы хотите их усвоить?» — «Да!» — «Вы хотите их применять?» — «Да!» — «Вы хотите их использовать в великой культурной революции в вашей школе?» — «Да! Да!» — гремело в ответ. Кан Шэн, как впоследствии и Цзян Цин, делал особый упор на 4‑м пункте этой директивы — опоре на собственные силы в революции (вскоре этот пункт стали неверно толковать как санкционирование анархизма). Каждый человек при осуществлении революции должен полагаться на себя, и массы должны сами освободить себя. Студенты должны верить в массы и опираться на них. Снова и снова Кан Шэн требовал от слушателей ответов[9]. Так, пользуясь ораторскими приёмами, которые в другой культуре были бы названы религиозными, Кан Шэн, Цзян Цин и другие наиболее доверенные ученики Мао вдалбливали в умы и сердца масс революционные ритмы, которые к середине августа достигли лихорадочного напряжения.

«Председатель Мао принял миллион человек…»[10] Так начинался полный восторженного преклонения отчёт о первом гигантском митинге хунвэйбинов на площади перед императорским дворцом. С трибуны, вознесённой над Тяньаньмэнью, вожди смотрели вниз на массы. Как и во время других подобных спектаклей, разыгрывавшихся на протяжении многих последующих месяцев, маршал Линь Бяо, назначенный за неделю до этого заместителем Председателя и таким образом официально названный его преемником, стоял рядом с Председателем Мао, а неподалёку стояла Цзян Цин. Во время нашей беседы Цзян Цин предпочла не вспоминать о этом рискованном соседстве и обо всём том необычайном дне, а между тем она редко когда была — и в действительности, и в представлении масс — ближе к самой вершине.

> «Председатель Мао прибыл на площадь Тяньаньмэнь, которая превратилась в сплошное море людей и лес красных флагов,— продолжал автор официального отчёта.— Обращаясь лицом к Председателю Мао, люди поднимали руки над головой, подпрыгивали, выкрикивали приветствия и рукоплескали. Многие хлопали в ладоши до тех пор, пока руки не начинали болеть, у многих на глазах были слёзы радости… Всё нарастающий гром приветствий взмывал высоко, в самое небо».

Представители масс заявили:

> «Под руководством нашего великого вождя Председателя Мао в нашей стране осуществляется великая пролетарская культурная революция, не имеющая параллелей в истории. Это — революция всемирного значения. Мы разрушим до основания старый мир, создадим новый мир и доведём до конца великую пролетарскую культурную революцию.

> Судьба корабля зависит от кормчего, рост всего живого зависит от солнца, а осуществление революции зависит от идей Мао Цзэдуна… Председатель Мао — это красное-красное солнце наших сердец…»[11]

К ноябрю 1966 года Цзян Цин успела появиться на семи из восьми массовых митингов хунвэйбинов, стоя в кабинах движущихся автомашин, на трибунах или помостах. Как оратор она стала более уверенной и непринуждённой, соединяя в своих речах доверительные личные признания с публичной декламацией. Речь, с которой она выступила 28 ноября перед работниками литературы и искусства, она рассматривала как важное философское высказывание[12]. После продолжительных болезней, сказала Цзян Цин, она вдруг столкнулась с фактом существования исторических несообразностей. Социалистическая нация упорно продолжает ставить (и смаковать) пьесы о духах, императорах, чиновниках, генералах, учёных и шикарных женщинах, продолжает искать развлечения в знаменитых иностранных драмах. Если мы не приведём надстройку в соответствие с социалистическим экономическим базисом, то подобные драмы неизбежно «разрушат» этот базис.

Сознательно прибегнув к гиперболе, рассчитанной на то, чтобы шокировать образованную китайскую аудиторию, привыкшую наслаждаться радостями импортированной культуры, Цзян Цин предостерегла:

«Империализм — это одряхлевший капитализм, паразитирующий и прогнивший. Современный ревизионизм — это проект империалистической политики и разновидность капитализма. Они не способны создавать хорошие произведения. История капитализма насчитывает несколько столетий, и всё же он располагает лишь жалким количеством „классических“ творений. Они [капиталистические писатели] создали кое-какие произведения, скопированные с „классиков“, но произведения эти стереотипны и уже не привлекают народ, а значит, они целиком упаднические. С другой стороны, есть вещи, буквально наводняющие рынок,— такие, как рок-н-ролл, джаз, стриптиз, импрессионизм, символизм, абстракционизм, фовизм, модернизм и т. д.; список можно продолжать до бесконечности… Одним словом, налицо упадничество и похабщина, которыми пользуются, чтобы отравлять и разлагать сознание народа».

Затратив всё лето на выступления и изучение революционной обстановки, она забросила свою прежнюю культурную работу, за что приносит извинения и торжественно обещает наверстать упущенное. Затем она дала нагоняй тем работникам Первой труппы Пекинской музыкальной драмы, которые ещё не доказали свою революционность открытой критикой отдельных членов недавно распущенного Пекинского горкома партии, годами ограждавшего эту отборную труппу от её, Цзян Цин, пролетарских увещеваний. Чтобы доказать свою нынешнюю верность ей и Председателю Мао, они должны провести чёткую грань между врагами и друзьями, а также позволить молодым смелым артистам труппы следовать за нею в осуществлении революции в области исполнительских видов искусства. Те из старых работников труппы, кто противодействовал её руководству, должны «искренне раскаяться и начать всё заново». Однако, вновь подчеркнула она, нужно действовать рассуждением, а не насилием. «Не пинайте и не бейте других. Борьба с помощью силы способна затронуть только кожу и мясо, тогда как, действуя убеждением, можно дойти до сердца»[13].

Для Первой труппы Пекинской музыкальной драмы 28 ноября стало датой перехода от сравнительной творческой независимости и традиционной чистоты, охранявшихся прежним Пекинским горкомом[14], к подчинению власти Группы по делам культурной революции, заместителем председателя которой была Цзян Цин, и Народно-освободительной армии, где она же была советником по вопросам культуры. Артисты труппы, заявила она, должны избрать из своей среды, как это делалось при Парижской коммуне, культурно-революционные комитеты. Все остальные крупные коллективы артистов в Пекине должны быть включены в состав НОАК и подчиняться её приказам. (Это было равноценно тому, как если бы Пентагон вдруг взял под контроль труппу Метрополитен-опера и все остальные исполнительские коллективы в Нью-Йорке и предписал, чтобы всей их последующей деятельностью самолично руководила близкая родственница президента.)

На попытки изменить мир 60‑х годов Цзян Цин толкал призрак 30‑х годов, преследовавший её и, по её мнению, обладавший магической властью над народом. Напоминание о том, что в Шанхае всё ещё сохраняются достойные сожаления условия труда, побудило её потребовать отмены краткосрочных трудовых соглашений и контрактов[15]. Однако забота об устранении несправедливостей в области организации труда имела лишь косвенное отношение к её зачарованности политической ролью культуры. К середине 60‑х годов Цзян Цин и Мао пришли — каждый по своим причинам — к единому мнению, что им противостоят иные политические, экономические и культурные системы. Они приписали это соперничеству и господствующему влиянию Лю Шаоци. И она и Мао знали: чтобы вернуть себе командные позиции, необходимо расположить в свою пользу общественное мнение, а для этого надо прежде всего одержать верх в идеологической области. Чтобы подчинить себе сферу культуры. Цзян Цин осудила космополитизм 30‑х годов. То, что Лю Шаоци нравилось разнообразие культуры, «буржуазная либерализация», по её мнению, означало проповедь им «общенародной литературы и искусства», «наблюдение жизни из окна автомобиля», тогда как Председатель учит, что литература и искусство должны служить «пролетарской диктатуре», писатели и деятели искусств должны «вместе с рабочими, крестьянами и солдатами участвовать в самых жарких схватках классовой борьбы». «Контрреволюционные, ревизионистские принципы» Лю Шаоци нашли отражение не только в фильмах Ся Яня, Чжэнь Хуанмэя и Цай Чушэна, но и в работах по истории киноискусства, написанных Чжэн Цзихуа и Ся Янем, которые восхваляли достижения шанхайской культуры 30‑х годов и пытались в 60‑х годах поддерживать и развивать их[16].

Самая сокрушительная критика культа кинематографа 30‑х годов появилась в пекинской газете «Гуанмин жибао» 12 марта 1966 года[17]. Автором этой необычно пространной статьи («О реакционной идее пьесы „Сай Цзиньхуа“. Критический разбор и анализ так называемой знаменитой пьесы 30‑х годов») был главный редактор газеты Му Синь, ставший впоследствии членом цзянциновской Группы по делам культурной революции. Под его высказываниями в этой статье могла бы подписаться сама Цзян Цин. В новой истории Китая не было фигуры, которая внушала бы ей большее презрение, чем куртизанка Сай Цзиньхуа. Не было и такого современного писателя и кинематографиста, которого она ненавидела бы больше, чем Ся Яня, написавшего весьма удачную (с точки зрения публики, а не Цзян Цин) пьесу о Сай Цзиньхуа, впервые поставленную в 1936 году обществом «Сороковые годы».

Ещё в 30‑е годы, писал Му Синь, Ся Янь «шёл против течения своей эпохи». Хотя в начале 50‑х годов Ся Яня уговорили осудить фильм об У Сюне, ранее осуждённый Цзян Цин, свою пьесу о Сай он продолжал защищать и в 60‑х годах, призывая к «пересмотру её дела». Он «заискивал перед иностранцами», его героиня Сай была «косвенным образом заморским дьяволом» из-за её связи с немцем; он терпимо относился к японской и другой иностранной культуре в 30‑х годах и отстаивал левое, либеральное (то есть иностранное) искусство в 60‑х годах. В своей пьесе он высмеивал участников Боксёрского восстания, которых следовало восхвалять как революционеров, и изображал простых китайских людей в образах проституток, курильщиков опиума, фокусников, женщин с забинтованными ногами. Подобные негативные характеристики свидетельствуют о его «комплексе национальной неполноценности». Оскорбляя своих соотечественников, он представлял западную цивилизацию в слишком выигрышном свете.

Эти обвинения, высказанные весной 1966 года, положили начало сведению старых счетов, которое продолжалось весь год. Летом, когда миллионы юношей и девушек собрались со всех концов страны в Пекин, Цзян Цин и её Группа по делам культурной революции «вытащила на свет божий коновода Чжоу Яна» и его «чёрную банду», куда входили Ся Янь и Тянь Хань. Компрометация их доброго имени и тридцатилетней творческой работы имела целью «выкорчевать старые корни чёрной линии 30‑х годов в буржуазной литературе и искусстве» и разоблачить «капитулянтский характер» их старого лозунга о создании «литературы национальной обороны», за которым скрывалось множество прогоминьдановских грехов. Надо было сорвать чёрное знамя театра, кино и музыки «национальной обороны». Хунвэйбинам было приказано «срывать маски» с «песен 30‑х годов о национальной обороне», чтобы обнажить их истинную сущность. Тянь Ханя, например, обвинили в том, что он хотел заставить народ «забыть старые счёты». Его песня «Народная ненависть» была якобы клеветой на революционные массы, которые, «подобно жалким неуклюжим буйволам», боролись под руководством партии[18].

Осенью акты насилия участились. Хотя директива от 20 ноября 1966 года запрещала населению самому проводить аресты, пытки и суды[19], к этому приказу едва ли кто прислушивался. «Враги народа», в начале осени названные поименно с трибуны на площади Тяньаньмэнь, в декабре были преданы суду. Среди них были мэр Пекина Пэн Чжэнь, Ся Янь, Тянь Хань, глава ведомства пропаганды Лу Динъи и глава общего отдела ЦК КПК Ян Шанкунь (который 14 лет назад отправил Цзян Цин в Москву). 12 декабря их доставили под конвоем на Рабочий стадион, где их ожидали 10 тысяч хунвэйбинов. Подобно знаменитым преступникам феодальных времен, которых публично казнили в назидание народу, нынешним жертвам повесили на шеи тяжёлые деревянные доски, на которых громадными чёрными иероглифами были написаны и зловеще перечёркнуты их имена. «Врагов народа» судили и в присутствии вождей, которые сверху взирали на происходящее[20], признали виновными.

#### Ⅲ

«Председатель Мао шлёт вам свой привет!» — снова жизнерадостно возвестила Цзян Цин. Это было 19 декабря. Она выступала на встрече со 100 тысячами солдат НОАК, которых послали в Пекин по-товарищески приглядеть за миллионами юнцов, расположившихся на неделю, а то и больше лагерем в столице. «Все вы, наверное, хотите знать, как поживает Председатель Мао,— кричала Цзян Цин.— Разрешите сообщить вам, что он совершенно здоров!»

Так началась ещё одна политическая буффонада, на этот раз рассчитанная на то, чтобы вызвать к жизни новый дух товарищества между различными социальными группами: молодёжью, украшенной красными книжечками Мао, нарукавными повязками и значками, неповоротливыми массами, а теперь ещё и солдатами, выделявшимися своей тёмно-зелёной одеждой. Глава Группы по делам культурной революции Чэнь Бода не жалел красноречия, стремясь поднять боевой дух солдат, чья агрессивная преданность была необходима для осуществления культурной революции.

«В мировой истории никогда ещё не бывало такой армии, как ваша,— провозгласил Чэнь Бода.— С такой армией, как ваша, армией, вооружённой идеями Мао Цзэдуна, мы непобедимы. Вы можете вдребезги сокрушить всех врагов, будь то империалисты, ревизионисты или чудовища и злые духи. Под водительством Председателя Мао и товарища Линь Бяо вы поистине поняли, что значит служить народу… Мы, как ученики, надеемся идти вперёд вместе с вами, нашими учителями».

Им было сказано, что их задача — продвигать революцию дальше, создавать группы «революционных бунтарей» по образцу студенческих отрядов хунвэйбинов, действующих в промышленных центрах, а также, где это удастся, в коммунах.

К концу года премьер-министр Чжоу Эньлай полностью присоединялся к сторонникам культурной революции (хотя, как великолепный стратег, он сохранял гибкость и был готов к отступлению). Теперь он стоял непоколебимо, как идеальный революционер, который не поступится принципами ради того, чтобы облегчить себе жизнь. В течение пяти месяцев массы юнцов послевоенного поколения разъезжали по всей стране, спали и ели за счёт правительства. Не ударились ли они в анархию, над которой никто не будет властен? Восстановите спартанский дух Великого похода, призывал их Чжоу. Вместо того чтобы ехать в Пекин поездом, дабы получить инструкции от Председателя Мао, отправляйтесь туда пешком! Молодёжь гремела в ответ: «Да здравствует дух Великого похода! Да здравствует великая пролетарская культурная революция!»

Молодёжь, неожиданно освобождённая от дома и школы, по-видимому, целиком отдала свои сердца и умы новым хозяевам — вождям культурной революции. Заразившись пылом этих радикальных ораторов, одним из которых была решительная и привлекательная женщина, не признававшая никаких условностей, они крушили символы старого строя и перестраивали свои ряды под эгидой Народно-освободительной армии, призванной вести их за собой в служении народу.

Так по законам исторической диалектики под нажимом небывалой человеческой энергии совершился переход от зарождавшегося ревизионистского порядка к новому, революционному беспорядку. По всей стране происходили столкновения между соперничавшими студенческими группами, между бунтарской молодёжью и солдатами, посланными для восстановления порядка, а также между студентами и рабочими, что привело к резкому сокращению производства. Мао Цзэдуну — и главному инициатору культурной революции, и человеку, который больше всех выиграл бы от восстановления стабильности,— не оставалось ничего иного, как попытаться сдержать безоглядное стремительное движение к анархизму, которое он сам же развязал.

С августа 1966 года, когда студенческое движение начало набирать темпы, его вожди упивались лозунгом, брошенным Мао в 1939 году: «Бунт — дело правое!» Однако, когда бунт поколения стал чем-то вроде образа жизни, Мао изменил своё прежнее высказывание. Теперь оно звучало так: «Бунт против реакционеров — дело правое!» — поправка, которую Цзян Цин подтвердила впоследствии в собственных выступлениях[21]. Однако студенты, охваченные энтузиазмом, естественным для их возраста, ещё целых два года следовали первоначальному лозунгу[22].

Чтобы нынешние события выглядели более эффектно, стали обращаться к некоторым знаменательным фактам революционной истории. Китайской молодёжи, не имеющей богатой истории, напоминали о Парижской коммуне 1871 года (в пункте 9 «Директивы из шестнадцати пунктов») как выражении революционной чистоты и корпоративного самоопределения[23]. Цзян Цин, которая долго придерживалась романтических представлений о французской культуре, почерпнутых из романов и фильмов, в течение всего декабря 1966 года всячески пропагандировала пример Парижской коммуны, пока наконец не послушалась призыва Председателя к сдержанности. А глава её группы, Чэнь Бода, продолжал ещё и в январе призывать к новой Парижской коммуне. Для радикалов это означало «захватывайте власть», хотя вовсе не обязательно под руководством Группы по делам культурной революции. В результате над страной разразилась зловещая «январская буря», превратившаяся в «январскую революцию».

Попытки захвата власти были предприняты в городе Харбине и в провинциях Хэйлунцзян, Шаньси, Аньхой и Цзянси. Но только в Шанхае, городе с десятимиллионным населением, парижский символ стал на какой-то момент реальностью. Пребывавшие там Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюань, члены Группы по делам культурной революции, оказали всяческое содействие прибывшим из Пекина студенческим лидерам и установили полный контроль над газетами «Цзефан жибао» и «Вэньхуэй бао», а также над всеми радиовещательными и телевизионными станциями. С помощью средств массовой информации они сумели настроить общественное мнение против Шанхайского городского комитета народных представителей, обвинив его в «экономизме» [*] и ревизионизме и призвав пролетариат к «захвату власти». В результате в городе прекратилась всякая нормальная деятельность. Заводы, транспорт, средства связи, водопровод, электросеть почти не работали. Железнодорожное сообщение к северу от Шанхая было прервано[24]. Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюань, породившие этот явный хаос, 5 февраля провозгласили образование Шанхайской коммуны во главе с Чжаном. Более миллиона демонстрантов отпраздновали рождение нового правительства, пройдя по улицам города с яркими плакатами и красными флагами.

Подобное проявление революционной автономии Шанхая было равносильно отделению целого города, и это вызвало гнев Мао Цзэдуна и Линь Бяо, ибо от ненадёжного сочетания стабильности на местах и непрерывной смены революционной власти зависела действенность их руководства партией и армией. В конце февраля Чжан и Яо были вызваны в Пекин, где Председатель, говорят, осудил их анархические действия как одну из форм «реакционной политики». Чтобы нейтрализовать Шанхайскую коммуну, пока этот образец экстремизма не оказал опасного влияния на всю страну, был создан Шанхайский городской революционный комитет. Этот орган — первое институционное выражение нового порядка — должен был управляться новым тройственным союзом, в который наряду с представителями «революционных масс» включались более устойчивые элементы — старшие по возрасту представители НОАК и КПК, преданные армии и партии.

В эти трудные месяцы революционные комитеты, пришедшие на смену прежним органам власти, были созданы и в других городах и провинциях. Так как в ходе этих перемен возросла роль военных, военный статус Цзян Цин в середине января был повышен: она стала советником ещё одной группы по делам культурной революции — армейской. В этот бурный период она часто выступала перед местными группами по делам культурной революции с речами, из которых видно, как она билась над дилеммой революционного руководства: как вести идеологическую борьбу против ревизионизма, не провоцируя физическую агрессию, которая может нарушить связь между руководителями и руководимыми. Или, конкретнее, каким образом обуздать насилие (представлявшее собой не что иное, как политический энтузиазм в действии), не задушив революционного порыва, необходимого для того, чтобы не дать обществу скатиться к дореволюционным порядкам, при которых бедняки и женщины не допускались к активному участию в государственных делах.

Как всегда, Цзян Цин ничего не оставалось, как признать критику Председателя Мао и вслед за ним изменить позиции. 22 декабря 1966 года она выступала на митинге подростков — школьников Пекина. «У вас высокий [политический] уровень,— похвалила она их.— Я хочу учиться у вас. Я мало что сделала. Что такое член Китайской коммунистической партии? Член КПК —это человек, не боящийся критики!» По сути дела, Цзян Цин посоветовала этим юнцам держаться вместе и объединиться с большинством, которое ещё не было сагитировано на насилие. «Если вы хотите объединиться, вы должны вести себя самым решительным образом по отношению к меньшинству, упорно отстаивающему насильственную тактику»[25].

10 января, выступая в Малом западном зале Дома народных собраний, Цзян Цин применила обычную тактику культурной революции: политическое осуждение в сочетании с унижением личности. Она доказывала, что, хотя политическая карьера Лю Шаоци и Дэн Сяопина, главных проводников «буржуазной» линии, была прервана летом прошлого года, их влияние на умы и поведение других ещё слишком сильно. Жена Лю Шаоци, Ван Гуанмэй, подверглась поношению за то, что она следует линии своего мужа. Их ревизионистская теория экономизма всё ещё проводилась в жизнь в Пекине, Шанхае и других местах. «Проводя чёткую линию между нами и нашими врагами», Цзян Цин высказала — без каких-либо серьёзных обоснований — ряд новых суждений относительно своих соперников в революции. Её манера выражаться (шокирующая иностранца) внушала доверие слушателям, давно привыкшим к подобному словесному неистовству. Опровергая недавние обвинения, она заявила, что Чэнь И (всеми уважаемый руководитель в области внешней политики) — «хороший товарищ». Он, может быть, и сказал что-то не так и написал кое-какие «ошибочные стихи», но он не «двуличен»; нельзя забывать о том, как прекрасно он проявил себя в Новой 4‑й армии и как в своё время выступал против линии Ван Мина. Ли Фучунь (хозяйственник, член Политбюро и её давний личный друг) был неосторожен, заявила Цзян Цин, не вдаваясь в детали. Ли Сяньнянь (специалист по финансовым вопросам, член ЦК) и Се Фучжи (в 60‑х годах руководитель органов общественной безопасности и заместитель председателя Госсовета) — тоже хорошие люди, хотя они и работали раньше под началом Дэн Сяопина.

Другое дело — Тао Чжу («сильный человек» юга, член Политбюро и с 1966 года заведующий отделом пропаганды). Он, по словам Цзян Цин, принадлежит к группе «двуличных». На одном из митингов, проходивших во время культурной революции, он имел наглость сфотографировать вождей, а затем отрезать голову Чэнь И и приклеить её к туловищу Дэн Сяопина (который высмеивал реформаторскую деятельность Цзян Цин в области искусств)[26].

Таким образом, открытые призывы к бунту, раздававшиеся в 1966 году, в начале нового года стали постепенно сменяться настойчивыми требованиями проявлять сдержанность (к которым, впрочем, мало кто прислушивался). Революция не обязательно должна быть связана с насилием, и её нельзя отрицать при отсутствии насилия, наставляла Цзян Цин группу юных бунтарей в Пекине. Революция, понимаемая как постоянная самокритика и критика окружающих (собственная формула Цзян Цин, которую она не раз повторяла во время нашей беседы), должна стать образом жизни. Левым следует объединить свои силы с другими революционными группами. Молодёжь, тяготевшую к анархизму и ультрадемократизму, следует поправить. Студенты должны не только бороться с классовым врагом, но и научиться применять в своих размышлениях диалектический принцип — «о раздвоении единого». Всякое сознание имеет «тёмную сторону и светлую сторону… Будьте самокритичны и признавайте свои недостатки».

Уезжайте из Пекина — города, ещё пропитанного контрреволюционными идеями Пэн Чжэня, призывала она. Не обязательно уезжать далеко — отправляйтесь на заводы или в уезды под Пекин. Чтобы быть настоящим революционером, надо подавлять личные интересы и учитывать нужды всей страны. Но прежде всего надо покончить с анархистскими выходками и вернуть по принадлежности несправедливо захваченную власть[27].

#### Ⅳ

На протяжении тех недель, когда Шанхай создавал свою коммуну, Цзян Цин оставалась в Пекине. 22 января она выступила на собрании хунвэйбинов, «товарищей по борьбе», как она назвала их, и выразила надежду, что они будут бороться ненасильственными методами. Темой её выступления было положение в университете Цинхуа, где политические беспорядки, продолжавшиеся несколько месяцев, привели к публичным судам с вынесением приговоров, открытым схваткам и гибели людей. Она не останавливалась на том, кого конкретно всё это коснулось, её аргументация была политической, хотя и не совсем обычного рода. Главным её противником была ещё одна женщина, игравшая центральную политическую роль,— Ван Гуанмэй, жена Лю Шаоци, главного соперника её супруга Мао.

И Цзян Цин и Ван Гуанмэй были верными жёнами, безоговорочно преданными идеям своих мужей. И если Цзян Цин отправилась пропагандировать идеи своего мужа в Пекинский университет, центр гуманитарных наук, с которым был когда-то связан Мао, то Ван Гуанмэй поехала отстаивать идеи своего супруга в университет Цинхуа, центр научно-технических исследований, к которым проявлял особый интерес Лю. Такого рода параллели в сочетании с представлением, что на верхушке есть место только для одного человека, внушили наблюдателям мысль, что эти две женщины были заклятыми личными врагами, а, может быть, также и идеологическими противниками. К тому же в Китае издавна считалось, что зависть — «самая чувствительная струнка» женщины. Быть может, чтобы рассеять это впечатление и скрыть возможные свидетельства той роли, которую она сыграла в судьбе Ван Гуанмэй, во время нашей беседы Цзян Цин отзывалась о ней с подчёркнутой сдержанностью[28]. Не могла она не думать и о возможных параллелях: если бы свергли Мао, свергли бы и её, а если бы он умер, она оказалась бы во власти тех, кто стремился бы покончить с его семьей и с его политической линией.

Что представляла собой Ван Гуанмэй? Хотя я беседовала и с другими видными деятельницами, Ван, революционерка, потерпевшая поражение, была вне всякого сравнения. Досье, составленное на неё во время культурной революции, рисовало сатанинский образ, далёкий от всякой реальности. Впрочем, из мусорной корзины исторических предрассудков всё-таки можно извлечь кое-какие факты. Они важны, ибо трагедия Ван показывает, на какой риск неизбежно идут женщины, когда они вступают в брак с мужчинами, обладающими большой политической властью, а затем сами начинают добиваться власти.

Ван Гуанмэй была женщиной редкостного ума, общественного темперамента и политической преданности своему мужу (она была его пятой или шестой женой). Она родилась в Америке, затем переехала в Китай, училась в католических университетах Фужэнь и Яньцзин и в 1946 году работала переводчицей у коммунистов в Яньани, где познакомилась кое с кем из членов американской посреднической миссии. В начале 60‑х годов, когда Цзян Цин ещё не пользовалась известностью в стране, Ван Гуанмэй была на виду как супруга видного политического деятеля. В 1963 году она сопровождала главу государства Лю Шаоци в Джакарту, а весной 1966 года — в Афганистан, Пакистан и Бирму. Когда этого требовал дипломатический этикет, она временно сменяла простую пролетарскую одежду на модные туалеты (говорят, Цзян Цин советовала ей остерегаться надевать жемчуг), а иной раз и соглашалась потанцевать на каком-нибудь светском приёме. У себя на родине она и её супруг вместе принимали глав государств, прибывавших в Китай с визитом, хотя среди лидеров социалистических стран не было принято появляться в подобных случаях с супругами. Не забывала она и об участии во внутренней политике. Подобно Цзян Цин за десять с лишним лет до этого, она отправилась в 1963 году инкогнито в провинцию Хэбэй, где провела несколько месяцев, искореняя коррупцию на местах в соответствии с кампанией «четырёх чисток»[29]. Однако в разгар маоцзэдуновской культурной революции все грехи Лю Шаоци приписали и ей, обвинив её ещё и в том, что работая в сельских районах, она ссылалась на авторитет Лю, а не Мао.

В июне 1966 года, как раз перед тем как Цзян Цин нагрянула в Пекинский университет, Ван Гуанмэй появилась в университете Цинхуа, тоже по поручению ЦК (хотя ни та, ни другая не были тогда его членами) [*]. Хотя Ван утверждала, что представляет Председателя Мао и партию, в действительности (согласно более поздним сообщениям хунвэйбинов) возглавляемая ею «рабочая группа» из 500 должностных лиц, набранных в разных уголках страны, получила от Лю Шаоци задание усмирить беспорядки левых в университете. Вместо того чтобы разрешить студентам писать дацзыбао, она заставила их довольствоваться маленькими скромными плакатиками, называла недовольных студентов «зловредной бандой» и предприняла шаги к их роспуску. Когда в августе Лю Шаоци было отказано в доверии, её «рабочую группу» изгнали из университета. Тысячи радикально настроенных студентов и преподавателей тотчас же захватили бразды правления в свои руки и разъехались по всей стране пропагандировать идеи Мао. В декабре они вернулись в Цинхуа и сформировали Сводный цзинганшаньский полк, названный так в честь того места, где Мао впервые создал организацию рабочих и крестьян. На митинге 25 декабря в присутствии более 10 тысяч человек имя Лю Шаоци подверглось всяческому поношению; вся территория университета пестрела громадными кричащими плакатами. Весной упорное бунтарство переросло в гражданскую войну. Вопреки приказу Мао студенты не желали отказаться от ведения идейной войны средствами физического насилия.

Не слушаясь советов Чжоу Эньлая, возглавлявший Сводный цзинганшаньский полк студент Куай Дафу, которого Цзян Цин в своё время восхваляла как «героя-бунтаря», организовал 10 апреля 1967 года митинг, в котором приняло участие более 300 тысяч человек. Вся территория университета и возвышение, на котором заседал специально созданный незаконный «суд», были увешаны плакатами, поносившими Лю Шаоци. Ван Гуанмэй, жену человека, который на протяжении 40 лет был близким товарищем Мао, провели перед толпами зрителей. Одетая в тесное вечернее платье, в туфлях на каблуках-«шпильках», в соломенной шляпе, какие носят английские аристократы, и в ожерелье из позолоченных мячей для пинг-понга, украшенных изображениями черепов, она являла чудовищную карикатуру на самоё себя в «буржуазную» дипломатическую пору её жизни. Хотя нас заверяют, что при социализме Китай освободился от власти народной религии и больше не верит в ведьм и в силу, способную изгонять нечистых духов, присутствовавшие, обращаясь к ней, скандировали: «Долой дьяволов-быков и змей-богов!»[30].

С Лю Шаоци обошлись вежливее. Его поносили преимущественно заочно, и обычные обвинения, до бесконечности извергавшиеся по его адресу, за долгие годы приобрели чисто ритуальное звучание. Но с его женой, женщиной, которая возбуждала сексуально извращённое воображение народа, ещё верившего в козлов отпущения и в ведьм, расправились беспощадно.

### 14 Против течения

> Четыре моря бушуют, когда тучи и волны дают волю своему гневу;
> Пять континентов содрогаются, когда свирепствуют ветер и гром.
> Надо истребить паразитов, и тогда мы сможем стать непобедимыми.

> Мао Цзэдун. Ответ Го Можо, 9 января 1963 года

В ноябре 1966 года Цзян Цин предостерегающе заявила, что вожди культурной революции не удовлетворятся поверхностным исправлением политических ошибок. Враг глубоко пустил корни, а потому его надо покарать, как он того заслуживает. «Мы должны принять во внимание не только 50 дней и 17 лет, но и 30‑е годы»[1]. «50 дней» — это период с начала июня до середины июля, когда Председателя вынудили покинуть «водонепроницаемое королевство» — Пекин, где верх одержали Лю Шаоци, Дэн Сяопин и другие, защищавшие свои интересы с помощью «рабочих групп», направляя их в университеты и прочие места, служившие ареной борьбы. После этого Председатель совершил заплыв на реке Янцзы, под громкий плеск волн эффектно восстановил свой престиж и призвал на свою защиту миллионы хунвэйбинов. «17 лет» охватывали весь период существования Народной Республики — годы, когда Цзян Цин, а порою и Председатель не пользовались всей полнотой власти, которая, по её мнению, принадлежала им по праву. Что же касается 30‑х годов, то это был период расцвета левого космополитизма, когда Цзян Цин пыталась добиться признания как коммунистка и как актриса, но потерпела неудачу.

После того как Цзян Цин приобрела власть, позволившую ей арестовать своих личных врагов, в частности Чжоу Яна, Ся Яня и Тянь Ханя, были схвачены и самые видные руководители государственного аппарата: Лю Шаоци, Дэн Сяопин и Тао Чжу. 5 августа 1967 года на площади Тяньаньмэнь состоялся митинг, в котором участвовал миллион человек. Некогда почитаемые деятели, ныне изолированные от всех в Чжуннаньхае, слушали по радио выступления ораторов и реакцию на них толпы. На деревьях вдоль дороги, едущей к Чжуннаньхаю, висели чучела — символические изображения опальных лидеров. В считанные дни оскорбительные карикатуры на них были разосланы по всей стране[2].

В большинстве случаев жёны и дети повергнутых лидеров разделяли их участь, так же как в старые времена это бывало с женами и детьми еретиков и преступников. Но семья Лю была иной, «прогрессивной». Только жена сошла со сцены вместе с мужем, а дети подняли идейный бунт против родителей под знаменем Председателя Мао и преданного ему поколения молодых революционных наследников.

С наступлением нового года обвинительные приговоры стали выноситься всё чаще. Компрометирующие досье были составлены и на других патриархов революции, о которых на протяжении почти полувека никто публично не отзывался иначе, как с высокой похвалой. Среди них особенно выделялся Чжу Дэ, издавна занимавший почётное место в Политбюро. Для его дискредитации были использованы «факты» его ранней биографии, из которой следовало, что, прежде чем стать основателем Красной армии, он был курильщиком опиума, волокитой и милитаристом. Теперь его молодые обвинители доказывали, что Председатель Мао создал армию исключительно собственными силами и впоследствии единолично, а не вместе с Чжу Дэ руководил ею (хотя это противоречило фактам). Квартиру Чжу Дэ в Чжуннаньхае разграбили, а его жену, Кан Кэцин, девушку-рабыню, превратившуюся в красного воина, с позором провели по улицам[3].

Другой жертвой новых левых был министр иностранных дел Чэнь И, которого боялись и почитали за его независимый ум, разящее остроумие, отвращение к узколобой пропаганде, ненасытную любовь к искусству и такт в обращении с дипломатами. Нападки на него были организованы в конце 1966 года и затем весной следующего года, завершившись наконец в апреле нападением хунвэйбинов на министерство иностранных дел. Все бумаги были перевёрнуты вверх дном, служащие подверглись издевательствам, и отправление нормальной процедуры внешнеполитических отношений было прекращено на несколько месяцев. Жене Чэнь И, Чжан Цянь, известной своими талантами как в военном, так и в театральном искусстве, тоже пришлось поплатиться за преступления, якобы совершённые её мужем.

Обязанности Чэнь И по руководству внешней политикой взял на себя в ту весну неизменно надёжный Чжоу Эньлай. Одновременно он поддерживал контакт с Председателем Мао и партийным центром, с Линь Бяо и его Военным комитетом, а также с Цзян Цин и её командой заправил культурной революции, вместе с которыми он выступал на весьма частых семинарах и массовых митингах. Пока он подвизался во всех этих ролях, доходя иной раз чуть ли не до изнеможения, на него, а также на Цзян Цин составлялись досье. Кем? Как впоследствии разъяснила Цзян Цин, ультралевыми [*].

В конце концов в защиту когорты ветеранов, столь неожиданно оказавшихся под угрозой, выступил один старый милитарист, Тан Чжэньлинь, с юных лет служивший Мао. С точки зрения членов цзянциновской Группы по делам культурной революции, это «февральское противотечение» было покушением справа на достижения её группы. Проступок Тан Чжэнлиня навлёк на него арест и нелепое обвинение в том, будто бы он пытался реабилитировать Лю Шаоци и Дэн Сяопина и осуществить «реставрацию капитализма».

Между тем вожди культурной революции упорно добивались своей цели — создания отлаженного и гибкого механизма управления новым порядком, опирающимся на «очищенные классовые ряды». Чтобы расширить сферу своего влияния, они внушали суровые принципы студенчества, от природы наделенного способностью быстро схватывать, действовать и забывать, крестьянам и рабочим, которые приспосабливались медленнее, но, приспособившись, легче поддавались управлению в новых условиях.

На протяжении всех этих месяцев гражданской междоусобицы Цзян Цин по-прежнему сосредоточивала своё внимание на надстройке — на распространении идей Мао с помощью средств массовой информации. Помимо революционных оперы и балета, где ей удалось добиться явных успехов, она стремилась захватить в свои руки кино, которое, по её убеждению, потенциально было самым могущественным орудием формирования общественного мнения. Однако её непосредственной и основной задачей было создание образца революционной личности для народа. С этой целью она тратила целые дни на обучение искусству обуздания собственного «Я» и выработке привычки к самокритике и критике окружающих. Мао сформулировал сходный идеал: служить народу.

#### Ⅰ

После ликвидации в конце 1966 года учреждений, ведавших пропагандой и культурой, средства массовой информации оказались в руках заправил культурной революции. Десятки газет и журналов были закрыты, а немногим из уцелевших приходилось строго придерживаться маоистской линии. Деятельность книжных издательств, которые в конце 50‑х годов начали вновь набирать интеллектуальную силу, утраченную ими в конце 30‑х годов, была внезапно пресечена. В театре запрещалось всё, кроме официально одобренных экспериментальных постановок — прежде всего образцовых произведений самой Цзян Цин. Киностудии были закрыты, сценаристов, постановщиков, режиссёров и актёров с позором выгнали. Не демонстрировалось никаких художественных и документальных фильмов, кроме немногих, одобренных ЦК; то, что на протяжении многих лет было написано критиками и историками кино, подверглось резкому осуждению в печати[4]. Верховные жрецы Группы по делам культурной революции клеймили не только новаторскую пролетарскую литературу и изобразительное искусство 30‑х годов, но и характерный для того десятилетия культ кинематографа.

Однако в киноискусстве, как и повсюду, за разрушением должно следовать созидание. Где же найти достойные таланты? Наиболее зрелыми кинодеятелями были люди, являвшиеся душой шанхайского подполья 30‑х годов. Работая в условиях авторитарного, но малоэффективного гоминьдановского режима, они могли чувствовать себя свободно в области радикального искусства. Как это ни парадоксально, когда к власти пришла компартия, за которую сражались самые пламенные левые, над киноискусством была установлена гораздо более строгая цензура, чем при гоминьдане.

В воспоминаниях Цзян Цин, как и в её действиях, идеологические мотивы переплетались с личными. Когда-то легко ранимая Лань Пин, ныне превратившаяся в могущественную Цзян Цин, в конце концов обрушилась против Ся Яня, своего прежнего шефа в кинематографическом подполье Шанхая. Он и три других её «супостата» были отстранены от работы и, по-видимому, подвергнуты домашнему аресту.

1 февраля 1967 года Цзян Цин созвала представителей двух распущенных киностудий, чтобы изложить им свои претензии. «Ся Яню, Чжэнь Хуанмэю и всей их компании [всё это — киноработники, подвергшиеся чистке] нечего больше делать как целый день нежиться в постели»,— заявила она.

— Разоблачите их и вступите с ними в борьбу! — выкрикнул Ци Бэньюй (публицист — сторонник Мао), обращаясь к её банде юных радикалов, которые до этого уже успели «разоблачить» и подвергнуть издевательствам других кинодеятелей.

«Мошенники», заявила Цзян Цин, подготовили хроникальный фильм о том, как Председатель принимает парад хунвэйбинов, но коварно засняли эту церемонию так, чтобы представить в выгодном свете Лю Шаоци. Необходимо вырезать из фильма все кадры, изображающие Лю, Дэн Сяопина и Тао Чжу (её соперника в сфере руководства культурой, ныне ставшего на сторону противника). Документальный фильм, изображающий Лю Шаоци и его жену Ван Гуанмэй во время их пресловутой поездки в Индонезию в 1963 году,— фильм, который тоже был на пути к экрану,— только пропагандирует «буржуазную придворную жизнь».

Председатель терпеть не может, чтобы его снимали для кино,— напомнила Цзян Цин.— Он был таким ещё в те времена, когда я только познакомилась с ним в Яньани. Все честолюбивые «революционные» кинооператоры стремятся заснять Председателя, но [если не считать особо торжественных случаев] Председатель не разрешает им снимать его за работой. Между тем представители буржуазии готовы драться изо всех сил, лишь бы их запечатлели хоть на одном кадре. Лю Шаоци вёл себя весьма своеобразно. Он обычно старался оказаться рядом с Председателем и делал вид, будто с ним разговаривает… Уж он-то никогда не старался отойти в сторону[5].

Цзян Цин признала, что нормальное функционирование кинопромышленности срывается: у киноработников отбирают киноаппаратуру и государственные автомашины, конфискуют дома, причём эти действия не всегда имеют санкцию центра. Теперь, когда под руководством Группы по делам культурной революции производство фильмов возобновляется, левые деятели, которые, как всегда, в её глазах олицетворяли собой массы, должны объединиться с «пролетарскими элементами» в кинопромышленности и сообща бороться с классовым врагом. Свои приказы она облекла в красочные формулы: «Нельзя позволить подняться злым духам и чудовищам. Вы должны зорко следить за помещиками, богатеями, контрреволюционерами, безнравственными элементами и правыми. Только левым позволено бунтовать. Правым восставать не позволено!» [*]

Но — хотя им и «позволено бунтовать» — левые с их тяготением к анархизму и внутренним распрям не должны допустить, чтобы правые манипулировали ими и разделяли их. Правые, предостерегала она, превратят людей в тигров и будут натравливать их друг на друга. Какое наслаждение доставило бы правым подобное зрелище!

Ци Бэньюй вторил ей: «Когда массы дерутся между собой, чёрная банда аплодирует».

В заключение Цзян Цин сказала несколько слов на свою любимую тему — о проблеме «Я». Этот субъективный аспект революционного преобразования общества всегда оставался для неё на первом плане (что было особенно заметно во время нашей с ней беседы) и, по-видимому, представлялся ей основой культурной революции. Осуществление революции, сказала она, заставляет человека сосредоточиться одновременно и на своём внутреннем мире и на окружающих предметах, это — дело и личное и общественное. Речь идёт о конфликтах не только внешних (между противниками и нами) или внутренних (то есть, как учит Председатель Мао, тех, которые развёртываются в нашей среде), борьба должна вестись также внутри каждого из нас — против так называемого «Я». Она прочла вслух отрывок из редакционной статьи, опубликованной накануне в «Жэньминь жибао»:

«Мы осуществляем одновременно две революции: одна имеет целью изменить объективный мир, другая — субъективный. Мы ведём также одновременно две битвы за захват власти: одна из них ставит целью отнять власть у тех, кто, имея её, идет по капиталистическому пути, а другая — вырвать власть у „Я“, господствующего в нашем сознании. Только когда мы окончательно вырвем власть у „Я“, царящего в наших умах, можно будет обеспечить полную победу в борьбе за захват власти у тех, кто, имея её, идёт по капиталистическому пути.

Захват власти в сознании — мучительный процесс. Но вести эту борьбу необходимо, и здесь требуется мужество, чтобы действовать самым беспощадным образом. Наилучший способ ведения этой борьбы — броситься в стремительный поток великой пролетарской культурной революции, развернувшейся на заводах и в деревнях, и объединиться с рабочими и крестьянами… Только таким путём интеллигенты могут преодолеть свои слабости и стать революционерами»[6].

— Что надо сделать, чтобы создать великий союз рабочих, крестьян и интеллигенции? — спросили её слушатели.

— Не требуйте от меня наставлений. Мы все тут товарищи!

— Товарищ Цзян Цин, передайте, пожалуйста, наш привет Председателю Мао!

#### Ⅱ

12 апреля, спустя два дня после того, как Ван Гуанмэй схватили в её доме в Чжуннаньхае и расправились с нею на суде в университете Цинхуа, Цзян Цин выступала на заседании Военного комитета ЦК[7]. Судя по её тону, моральная казнь видной деятельницы и супруги высокопоставленного лица вроде бы отрезвила её. Её избранная аудитория, возглавляемая Линь Бяо, преемником Председателя, состояла из мужчин, закалённых в военных схватках и ныне стремившихся выжать максимальные политические выгоды из происходящих беспорядков. Цзян Цин стояла перед ними как образец скромности и благоразумия, совершенно не прибегая к демагогии, которой она научилась пользоваться в общении с массами.

Она представилась как рядовой член компартии, секретарь Председателя Мао на протяжении многих лет, а с прошлого года — секретарь Постоянного комитета Политбюро. Собственно говоря, вся Группа по делам культурной революции — это не более (и не менее!) чем некий секретариат Постоянного комитета, самого авторитетного учреждения в стране. Обязанности этой группы она уподобила обязанностям часовых и штабных офицеров: они разрабатывают предложения и снабжают информацией Председателя Мао, его заместителя Линя, премьер-министра Чжоу и других членов комитета.

Говоря о своих особых отношениях с Председателем, она назвала себя чем-то вроде «патрульного» в сферах культуры и просвещения. Она просматривает газеты и журналы, отбирает заслуживающие внимания материалы, как хорошие, так и плохие, и передаёт их на рассмотрение Председателя Мао.

Председатель с ней суров, он ведёт себя как строгий учитель, продолжала она. Конечно, он не водит её за руку, как некоторых. И всё же он чрезвычайно строг с нею. Она крайне невежественна, призналась Цзян Цин. Право же, некоторые из присутствующих товарищей наверняка знают о Председателе больше, чем она.

«Мы живём вместе, но он человек молчаливый, не любит много говорить. А если уж заговорит, то обычно о политике, экономике, культуре, международных делах, внутреннем положении — обо всём, что приходит ему на ум. Иногда он касается „маленьких радиопередач“ из общества [положительного и отрицательного характера слухи, имеющие хождение в народе]. Но о них он говорит не слишком много… Сведения, которые можно почерпнуть из этих „маленьких передач“, представляются мне не слишком ценными».

Что касается знаний, то ей далеко до остальных товарищей. Знания её недостаточны, и главное — им не хватает систематичности. «Единственное моё достоинство то, что, раз начав что-либо изучать, я не отступаю, пока не добьюсь своего».

Чтобы проиллюстрировать мысль Председателя о том, что руководители не должны жить за счёт своего старого капитала, а должны оказывать все новые услуги народу, она повторила один из его любимых исторических анекдотов [*]. Председатель, сказала она, разъяснил, что речь здесь идёт о перераспределении собственности и власти внутри землевладельческого класса в период перехода от рабства к феодальному строю. Такое перераспределение должно было происходить непрерывно.

Что же касается нас самих, заметила она, то мы представляем не класс эксплуататоров, а рабочий класс. Но если мы не будем воспитывать своих детей в строгости, то они деградируют и когда-нибудь попытаются восстановить капитализм.

Товарищи, присутствующие на этом совещании, обладают гораздо большей властью, чем персонажи той древней истории. Товарищ Чэнь Бода не раз заявлял, что он самый обыкновенный человек. А она, Цзян Цин,— фигура ещё менее заметная. «Однако властью не следует пользоваться легкомысленно. Ныне, когда нам даны высокие посты, хорошая зарплата и большая власть, захочет ли народ долго нас терпеть, если мы не приложим новых усилий, чтобы это заслужить?» Следовательно, сказала она верховным руководителям, Народно-освободительная армия должна оказать народу новые услуги.

Она напомнила слушателям, что культура и просвещение играют главную роль в формировании сознания народа. А за последние 17 лет здесь были допущены ошибки. Руководить делами культуры и просвещения поручили людям, чьи идеология и компетентность сомнительны. Влияние этих людей в сочетании с влиянием «нескольких миллионов буржуазных интеллигентов», доставшихся в наследство новому режиму, привели к господству буржуазного и феодального духа. «Любой класс (будь то пролетариат или буржуазия), ставящий своей целью захватить политическую власть, должен сначала приобрести влияние на общественное мнение. В прошлом я не уделяла этому достаточного внимания»,— призналась Цзян Цин. Военные руководители должны сейчас захватить контроль над общественным мнением.

С детьми, продолжала она, не следует обращаться как с «частной собственностью». Это «богатство народа, наследники народа». Тот, кто монополизирует собственных детей как сокровище, дарованное небесами, неизбежно будет игнорировать чужих детей, особенно детей трудящихся, и считать их ничего не стоящими.

«Возьмите, к примеру, нашу дочь [Ли На]. Когда она училась в начальной школе, она рассказала мне, что её учитель говорил ей о книге „Дунь-дунь ди цзин-хэ“. Какой скверный учитель! Я сказала ей, что это неправильно, название книги надо перевести так: „Цзин-цзин ди дунь-хэ“ [„Тихий Дон“ Михаила Шолохова]. „Хочешь, я тебе её почитаю?“ — спросила я. „Да, мама“. Читая, я объясняла ей, что она должна относиться к этому как к материалу по советской истории или как к истории советских войн. Но это нехорошая книга, потому что герой её — предатель и контрреволюционер. „Как ты можешь так говорить, мама? Все говорят, что это хорошая книга“.

Критиковала она меня потому, что тогда ещё не позволялось критиковать эту книгу. Я ей велела никому не рассказывать о нашем разговоре. Я объяснила, что прочла книгу и высказала лишь своё личное мнение…

Я считаю, что родители должны обращаться со своими детьми как с равными. Они не должны держаться с ними как феодалы, считающие себя полновластными хозяевами в семье. Надо следовать примеру Председателя Мао, который совершенно демократичен у себя дома. Нашим детям разрешается возражать отцу, иногда мы даже нарочно заставляем их возражать!.. Однако обычно они не возражают, потому что уважают своих родителей. Им на пользу спорить. Пусть немного побунтуют… Что хорошего, если они всё время только и будут говорить: „Да, папа; да, мама“?»

Три дня спустя — это был праздничный день для деятелей культурной революции — Цзян Цин уже снова была в гуще народа. Вместе с Се Фучжи, главой ведомства общественной безопасности, который выстоял два года политических бурь и только что был назначен заместителем премьер-министра, она руководила праздничной церемонией по случаю основания Пекинского ревкома, председателем которого был Се.

Говоря о новом политическом порядке в столице, она заявила: «Дела обстоят отлично». Этот новый порядок опирался на тройственный союз рабочих, крестьян и солдат и триединую общность армии, государственных служащих и народных масс. Этим двум образцам управления, состоящим каждый из трёх элементов, надлежало следовать во всех административных, учебных и производственных учреждениях по всей стране. В Пекине, по мнению деятелей культурной революции, власть была вырвана из рук зарождающегося класса капиталистов. Пользуясь гиперболическими обобщениями, Цзян Цин предостерегающе заявила, что «горстка высокопоставленных членов партии, стоящих у власти, но идущих по капиталистическому пути, агенты реставрации капитализма и закулисные хозяева контрреволюционной ревизионистской клики города Пекина» свергнуты. Однако борьба между двумя линиями — социализмом и ревизионизмом — должна продолжаться, и вести её надлежит с помощью неослабного процесса «борьба — критика — преобразования». Так как в политической обстановке никогда не будет постоянного равновесия, единство, самокритика и новое единство будут неизбежно и впредь приходить на смену друг другу. Однако «насилия необходимо избегать любой ценой»[8].

#### Ⅲ

В ходе культурной революции Председатель Мао в интересах государственной стабильности позволил превратить себя в объект культа, по своей интенсивности превосходившего всё, что наблюдалось во времена императоров, когда трон, так же как и человек, его занимавший, были привычным объектом поклонения. Не только сам Председатель, но и другие руководящие деятели, поддерживавшие его, особенно Линь Бяо, санкционировали этот расцвет идолопоклонства, напоминавшего культ Сталина.

На протяжении 60‑х годов ни одного другого вождя не превозносили до небес, так же как никому другому не было позволено издать в виде отдельной книги свои политические статьи и речи. Единственным исключением была Цзян Цин. Весной 1967 года она тоже начала становиться чем-то вроде объекта культа, громко восхваляемого массами. Объяснялось ли это главным образом её связью с Мао, или же она была этим обязана собственному влиянию в качестве руководителя? Быть может, тут проявились тенденции в направлении матриархата? Уж не наступал ли конец патриархальному прошлому, насчитывавшему пять тысяч лет?

Преклонение перед нею как перед вождём, ведущим за собой мужчин и женщин, было явлением революционным в политической истории и в истории взаимоотношений полов, хотя в то время это никем не было отмечено. Как это ни парадоксально, романтические юнцы и некоторые старцы, очарованные ею, превозносили не столько её радикальные выходки, сколько её консервативные добродетели. Они восхваляли её не как вождя, а как последователя, не как мятежника, а как верноподданного, не как учителя, а как ученика.

В статье «Наш привет товарищу Цзян Цин, великому знаменосцу культурной революции» (здесь к Цзян Цин отнесён эпитет, данный Мао Цзэдуном Лу Синю) редакторы хунвэйбиновского органа писали:

> «Прошло 35 лет с тех пор, как она [Цзян Цин] впервые приняла участие в революции во время „инцидента 18 сентября“ [1931]. Какие это были волнующие 35 лет! За 35 лет она много сделала для партии, но она никогда не появлялась перед публикой [*]. Когда бандитская клика Ху Цзуннаня развернула своё жестокое наступление, товарищ Цзян Цин находилась рядом с Председателем Мао и была одной из тех, кто последним покинул Яньань. На протяжении самого критического периода она неизменно следовала за Председателем Мао в походах и в боях как на юге, так и на севере страны — боях, которые привели к разгрому многомиллионной армии, находившейся под контролем семейства Чан Кайши. После национального освобождения товарищ Цзян Цин бессменно выполняет обязанности секретаря Председателя Мао и проводит в жизнь его идеи…»[9]

Они знали, что такая оценка была санкционирована ещё шесть лет назад самим Председателем Мао в стихотворении, которое он написал на обороте фотоснимка, сделанного Цзян Цин в Лушани:

В голубовато-зелёных сумерках вижу суровые сосны,
безмятежно спокойные под мятущимися облаками.
Пещера богов родилась в небесах,
прекрасная, овеянная ветрами громада, маячащая на опасной вершине.

В последующие месяцы в речах льстивых юнцов можно было услышать отголоски следующего хунвэйбиновского комментария к этим стихам:

> «Сильное, величественное и вдохновляющее, оно [стихотворение Председателя Мао] раскрывает великие устремления пролетарского революционера и, на наш взгляд, представляет собой самый всеобъемлющий, самый совершенный, самый впечатляющий и яркий портрет товарища Цзян Цин. Перечитывая сегодня величественные строки этого стихотворения, испытываешь глубочайшее волнение и чувствуешь беспредельное восхищение товарищем Цзян Цин».

В мае 1967 года, когда отмечалась 25‑я годовщина опубликования работы Мао «Выступления на совещании [по вопросам литературы и искусства] в Яньани», несколько радикальных студенческих журналов поместили на своих обложках портрет товарища Цзян Цин. Её всегда изображали в строгой военной форме, с красной книжечкой в правой руке, в лучах, исходящих от лица Мао, как от солнца, а на заднем плане изображались в миниатюре массы. Эта революционная иконография сопровождалась многословными трафаретными статьями. «Вестник „Синь Бэйда“» восхвалял её как «лучшего ученика» Мао, а значит, образец преданности Председателю и его пролетарской линии в области культуры, хвалил её умение «различать любовь и ненависть» исходя из классовых позиций[10]. Среди множества сообщаемых о ней подробностей упоминалась её пикантная привычка раздавать «Избранные сочинения» Председателя, снабжённые её собственным автографом. Никто, однако, не упоминал о той особой популярности, которую она обрела благодаря браку с Мао, как и о её многолетней молчаливой борьбе за женское равноправие.

Не только молодые, но и кое-кто из стариков испытывал потребность петь ей хвалы. Почтенный писатель Го Можо на торжественном заседании (под председательством Цзян Цин), посвящённом 25‑летию яньаньского форума, на котором она была всего лишь молчаливым наблюдателем, выступил с панегириком в её честь:

Дорогая товарищ Цзян Цин, вы подаёте нам прекрасный пример для подражания,
Вы умеете творчески изучать и применять на практике непобедимые идеи Мао Цзэдуна.
На фронте литературы и искусств вы бесстрашно бросаетесь в атаку,
И в результате на китайской сцене ныне господствуют героические образы рабочих, крестьян и солдат.
Мы должны добиться того же самого и на мировой сцене!
Вчерашний день Китая — это сегодняшний день многих афро-азиатских стран,
А сегодняшний день Китая станет их завтрашним днём.
Мы будем бороться за полное освобождение угнетённых стран и народов,
Мы поднимем великое красное знамя идей Мао Цзэдуна над всеми афро-азиатскими странами,
Над всеми шестью континентами и четырьмя морями[11].

Однако главное внимание Цзян Цин в то лето привлекли не столько эти восторженные хвалы, сколько суровая политическая реальность. Различные массовые организации, завербованные ею год назад с определённой стратегической целью, накопили — каждая в отдельности — большой заряд энергии и теперь грозили развязать гражданскую войну. Народно-освободительная армия, состоявшая в основном из крестьян и рабочих, нужна была для стабилизации начинавшего складываться порядка. Между тем она тоже представляла собой постоянную угрозу, так как её части, размещённые по всей стране, подчинялись региональному армейскому командованию. Если армия не будет активным сторонником вождей культурной революции, она может (вся или отдельные её части) выступить против них.

В феврале 1966 года Линь Бяо назначил Цзян Цин советником по культурной работе в армии. Это её высокое положение укрепилось ещё больше, когда в январе следующего года её назначили советником Группы по делам культурной революции, только что созданной в армии. Оба назначения имели целью поднять её престиж в глазах общественности, закрепить за группой в целом роль политического руководителя, использовать армию в качестве пропагандистской машины и усилить позиции Мао.

Но армии не меньше, чем любой другой массовой организации, были свойственны мелкобуржуазный консерватизм и эгоизм. Не было уверенности и в умении и желании Линь Бяо заставить армию откликаться на резкие рывки в проведении линии культурной революции. Одним из самых тревожных проявлений столкновения интересов местных и центральных властей стал уханьский бунт, происшедший в этом промышленном центре Китая в июле 1967 года[12]. Хотя подробностей никто толком не знает, суть дела, по-видимому, сводится к тому, что между членами консервативной массовой организацин «Миллион героев» и членами ухаиьской «рабочей группы» произошло жестокое столкновение на мосту через Янцзы. Местный командующий Чэнь Цзайдао, известный своими умеренными взглядами, выступил в поддержку «Миллиона героев». Эта акция, видимо, поставила в затруднительное положение маршала Линь Бяо и побудила Председателя Мао послать премьера Чжоу Эньлая, Ван Ли (заместителя редактора «Хунци») и Се Фучжи с заданием воздействовать на командующего Чэня и восстановить порядок. Когда «Миллион героев», поддержанные армейскими частями Чэня захватили город, вспыхнул бунт против маоистов. Чжоу Эньлай спасся хитростью, бросив Ван Ли и Се Фучжи. Мятежники похитили их и подвергли поношению и пыткам. После освобождения Ван Ли вернулся в Пекин, где был встречен как герой. В аэропорту его приветствовали Чжоу Эньлай, Чэнь Бода, Цзян Цин и Кан Шэн, затем на трибуне Тяньаньмэнь выстроились виднейшие промаоистские деятели страны, а по широким улицам внизу прошли «миллионные» массы, демонстрировавшие преданность Председателю.

Возмущённая актом неповиновения армии в крупном промышленном центре, Цзян Цин внезапно изменила тон. Если всё лето, насыщенное междоусобной борьбой, она твердила, что воздействовать надо не силой, а словом, то после уханьского бунта она выдвинула жёсткий лозунг «Нападая, пользуйся словом, а защищаясь — силой!». Пекинская молодёжь, говорила она, не должна допускать, чтобы с ней обходились так грубо, как обошлись с посланцами Председателя. «Беритесь за оружие и защищайтесь!» — скомандовала она[13]. Это крутое изменение позиции Цзян Цин нашло отражение и в действиях центра. Вскоре же пользующиеся доверием отряды хунвэйбинов и цзаофаней («красных бунтарей», преимущественно рабочих) в Пекине и в провинциях были снабжены оружием, чтобы они могли защититься от возмездия других консервативных элементов НОАК[14].

Мятеж и его последствия вынудили вождей культурной революции принять ряд мучительно трудных решений. Разумно ли было позволить горланящим юным манифестантам захватывать оружие у военных и развязывать гражданскую войну? В какой мере можно довериться вооружённым учащимся? Насколько правильно цзянциновская Группа по делам культурной революции трактовала идеи Мао о выгодах и опасностях предоставления оружия тысячам, а быть может и миллионам «самодеятельных» защитников его политических идеалов? Естественно, управлять вооружённой молодёжью было трудно. В конце лета 1967 года со всех концов страны поступали сообщения об анархистских выходках молодёжи и ответных действиях местного населения. Обрадованные прекращением занятий в учебных заведениях, орды учащихся, превратившиеся в вооружённых линчевателей, нападали на всякого рода власти, в том числе и на некоторые новые, одобренные свыше ревкомы. Растерявшиеся среди этого хаоса члены Группы по делам культурной революции издавали пачками директивы, из которых одни одобряли насилие, а другие осуждали. Провести чёткую линию между словесным и физическим насилием было гораздо легче в теории, чем на практике.

Когда Мао Цзэдун в сентябре 1967 года возвратился в Пекин из инспекционной поездки по провинциям, ему, вероятно, удалось убедить Чжоу Эньлая, Цзян Цин и её Группу по делам культурной революции в необходимости сдержанности. Ибо Цзян Цин, прежде то призывавшая к словесному насилию, то одобрявшая вооружённую борьбу, теперь стала решительно отстаивать словесную борьбу.

Сентябрь 1967 года, объяснила она мне во время нашей беседы, так же как она объясняла это своим бывшим сторонникам, был поворотным моментом в ходе культурной революции[15]. 5 сентября, в день издания приказа, запрещавшего в дальнейшем захватывать оружие, Цзян Цин выступила с большой речью перед делегатами из провинции Аньхой. Хотя эта речь официально не публиковалась, её отпечатали и распространили среди масс[16]. Текст её, по просьбе Цзян Цин, прочитали мне в Пекине её помощники.

«Мой старый друг Кан Шэн притащил меня сюда»,— весело начала Цзян Цин. Затем якобы «без подготовки» она подробно рассказала о недавних переменах в революционной обстановке, отметив, что было совершено слишком много актов насилия. Защищаясь от обвинений в том, что она-де выступала за физическое насилие, Цзян Цин порекомендовала всем подражать ей в исполнении приказа Председателя Мао — вести борьбу не физическими, а словесными методами. «Учиться у товарища Цзян Цин! Уважать товарища Цзян Цин!» — выкрикивали слушатели. На что она отвечала: «Учиться у наших товарищей! Уважать наших товарищей!»

Ещё год назад, заявила она группе посланцев из провинции Аньхой, «ведущее положение в партии занимала горстка сторонников капиталистического пути развития». Ныне они «парализованы» и их отстраняют от власти путём учреждения революционных комитетов, создаваемых в одной провинции за другой, в одном городе за другим. Главные сторонники капиталистического пути развития, заявила она,— это люди похуже Троцкого! Контрреволюционных двурушников и сторонников капиталистического пути — таких, как Лю Шаоци,— отстранили от власти, не прибегая к силе. Но если враг прибегнет к силе, предостерегающе заявила Цзян Цин, она тоже в ответ применит силу. Гораздо лучше, однако, полагаться на словесную борьбу: не надо пускать в ход пулемёты, если в этом нет крайней необходимости.

Теперь перед ними стоит троякая задача: во-первых, добиться, чтобы Председатель Мао оставался главой ЦК партии (может быть, у кого-нибудь есть другие кандидатуры?); во-вторых, дать возможность НОАК защищать культурную революцию (не надо выступать против НОАК); в-третьих, создать революционные комитеты на основе «великого союза», под которым подразумевается союз трёх сил: борьбы — критики — преобразований, и развивать революционную массовую критику (словесная борьба должна преобладать над вооружённой, необходимо положить конец открытым вооружённым столкновениям).

Другого рода противники — ультралевые, продолжала Цзян Цин. Кроме того, существуют ещё правые элементы, подрывающие единство ЦК партии. В качестве выразителя обоих уклонов она назвала «контрреволюционную заговорщическую шайку» — пекинскую «группу 16 мая». Контреволюционеры захватили её циркуляр от 16 мая 1966 года и распространяют его от имени этой группы. Члены этой группы немногочисленны и довольно молоды. Буржуазных реакционеров среди них меньшинство, большинство же — это обманутая молодёжь, которая, как она выразилась, «попалась на удочку буржуазных реакционных деятелей». Хотя благодаря культурной революции молодёжь в массе своей закалилась, идеологически она по молодости лет неустойчива, а это позволяет «плохим людям» манипулировать ею, дёргая исподтишка за ниточки. Политическая окраска группы обманчива. Внешне она выглядит ультралевой. Главный её противник — Чжоу Эньлай. Члены этой группы составляют досье не только на него, но и на других руководителей (включая и её самоё) и, основываясь на неофициальных биографических данных, распространяют против них беспочвенные слухи. Следовательно, руководители культурной революции должны сохранять бдительность и воспитывать массы, дабы предотвратить возникновение новых подобных заговорщических групп.

Общество кишит «тайными агентами», предупредила она. Архивы ЦК показывают, как «нежелательные элементы пролезли в партию». Хотя эти личности и группы десятилетиями скрывались, от них удалось очиститься. И всё же необходимо избегать своекорыстной фракционности и «горного местничества» — этого своеобразного проявления анархизма. Главная задача — найти общую платформу и позабыть о мелких разногласиях (ещё одно предостережение против вооружённого сопротивления военной опоре Председателя — НОАК).

В этом году революционное рвение молодёжи обратилось против неё же самой, когда она затронула лишь горстку людей в армии (в Ухани и других местах). «Не надо попадаться в ловушку, расставленную врагом»,— предостерегала Цзян Цин. Как только уханьские мятежники завершили свои операции в одном месте, они разбрелись по другим районам страны. Без тщательного расследования на местах будет совершено ещё больше ошибок в выявлении и исправлении противников Председателя.

В процессе ежегодных спиралевидных взлётов и падений культурной революции студенческие выступления лета 1966 года сменились в 1967 году столкновением между хунвэйбинами и военными, а летом 1968 года — возобновлением активности рабочего класса. Расширение революционного движения достигалось ценой неисчислимого ущерба для производства. 14 сентября 1967 года Цзян Цин выступала перед только что образованными агитгруппами рабочих и солдат на тему о прогрессивном наследии революционного движения. После насильственных действий и грандиозных столкновений внутри центральной элиты, которыми ознаменовалось то лето, тон её был сдержанным, она настойчиво призывала к единству и преодолению противоречий. Надо признать заслугой Председателя Мао, заявила она, то, что 27 июля он от имени рабочего класса положил начало движению «борьба — критика — преобразования» в сфере надстройки. Учащиеся, упрямо продолжающие вооружённую борьбу, отрываются от масс, а значит, и от рабочего класса, которому надлежит теперь занять господствующие позиции в области образования, государственного управления и культуры.

Как легко делать революцию, когда она направлена против других, и как трудно, когда она направлена против себя, заявила Цзян Цин, вновь возвращаясь к теме борьбы внутри собственного «Я». У каждого есть свои отрицательные и положительные стороны (это признание внутреннего противоречия не распространялось, впрочем, на её образцово-показательные оперы и балеты). Если вы не избавитесь от своих недостатков — мелкобуржуазных и буржуазных взглядов, то в один прекрасный день окажется, что вы отстали. В чём же состоят «недостатки»? Это — групповщина, индивидуализм, узковедомственный подход к делу, анархизм и нежелание прислушиваться к другим.

В беседе со мной она указала, что её выступление перед аньхойской делегацией имело целью «преградить дорогу злому ветру». Что она под этим подразумевала? Осенью 1967 года она ещё не могла порвать с другими членами Группы по делам культурной революции, ответила она мне с той простотой, с какой люди говорят о событиях прошлого, умудрённые опытом настоящего. К тому времени большинство её товарищей — членов группы[17] уже не ограничивались пропагандой. Они прибегали к силе, и их примеру, естественно, следовали другие. Особенно противодействовал призывам Цзян Цин избегать ненужного кровопролития глава группы Чэнь Бода, чти закулисные манёвры имели весьма нежелательные последствия.

На митинге 17 сентября было сообщено о случаях насилия, спровоцированных ультралевыми. Главным оратором был Чжоу Эньлай, который в те дни часто выступал вместе с членами группы Цзян Цин. На митинге присутствовали также Чэнь Бода (которого она подозревала в ультралевых настроениях) и Кан Шэн. Сторонник умеренности, премьер-министр осудил вооружённых активистов, назвав их «мелкобуржуазными анархистами», упорно не желающими прекратить гражданскую войну. Цзян Цин сообщила слушателям, что накануне группа из 30 с лишним человек «по-бандитски» разгромила редакцию партийного (и её группы) журнала «Хунци», а десять человек, из провинции Ганьсу силой проникли в Чжуннаньхай и ворвались в штаб-квартиру Председателя Мао в Хуайжэньтане, где и были схвачены[18].

Это вторжение в Чжуннаньхай напомнило Цзян Цин один случай, о котором она с глубокой горечью рассказала мне в ходе нашей беседы. Во время её встречи с представителями провинции Аньхой Председатель совершал инспекционную поездку по сельским районам. В его отсутствие их противники приказали окружить их дом в Чжуннаньхае — так, чтобы он стал совершенно недоступен для масс. Один член ЦК партии (она невнятно произнесла его фамилию) имел наглость послать Председателю телеграмму с целью отвлечь его внимание от реальных опасностей, грозивших ему в Пекине. Что за вероломный человек! — кипела злобой Цзян Цин. Потом, пробормотала она, он женился на женщине-тиранке, которая сделала его несчастным. Когда Цзян Цин говорила с Председателем об этой телеграмме, он заметил, что в ней явственно ощущалось влияние Ван Мина. Председатель решил учиться у Сунь Ятсена. Он имел в виду, загадочно комментировала Цзян Цин, что между ним и Сунь Ятсеном была большая разница в возрасте (27 лет).

В ходе нашего разговора она с осуждением отозвалась и о других нигилистических акциях китайцев. Поджог официальной резиденции английского поверенного в делах [*] был совершенно неправомерной акцией — проявлением физической жестокости ультралевых, подстрекаемых «группой 16 мая». Такой же акцией был и захват иностранных судов во время культурной революции[19].

В ноябре 1967 года Цзян Цин, теперь уже полноправный лидер нации, вновь обратилась к сфере культуры. Она глубоко раскаивалась в том, что за последние два года грандиозных событий не уделяла внимания преобразованию музыки, театра и кино. Согласно инструкциям, полученным ею от Мао, тройственные союзы и трёхсторонние объединения, практиковавшиеся в других организациях, ныне надлежало создавать и в культурных коллективах, всё ещё ускользавших от контроля. «Враг коварен; у него много актёрских отрядов. Стоит расправиться с одним отрядом, как враг объявится в другом»,— предостерегала она, пользуясь терминологией партизанской войны. Ввиду этого в кругах работников культуры надо провести самое тщательное расследование. Те, кто требует, чтобы их зачислили в армию (своего рода убежище от непрерывной борьбы на фронте культуры?), должны набраться терпения. Заместитель Председателя Линь Бяо и Военный совет ЦК отдали соответствующие распоряжения. Однако, когда люди сосредоточивают всё внимание на армии, они забывают о других вещах.

Чэнь Бода похвалил её речь, в которой она говорила о восьми образцовых произведениях (музыкальных, оперы, балета) и о своём желании запечатлеть их в фильмах, ибо кино — единственное средство, с помощью которого легко вести пропагандистскую работу по всей стране. Надо снабдить все органы культуры магнитофонной записью этой речи, заявил Чэнь. 13 ноября отредактированный текст её был утверждён в качестве официального документа ЦК[20].

По терминологии традиционной китайской философии, к концу 1967 года исторический процесс постепенно продвинулся от стадии хаоса к стадии гармонии. По терминологии культурной революции, политический курс, характеризующийся ревизионистской линией Лю Шаоци, сменился пролетарским курсом Мао Цзэдуна. Цзян Цин же сформулировала это так: «Дела обстоят прекрасно: пролетарская политика одерживает верх». Она заявила это 27 ноября, выступая в Пекине на собрании рабочих — представителей чрезвычайно важной новой опорной базы культурной революции — промышленного пролетариата. Падение промышленного производства, вызванное вооружённой борьбой, теперь преодолено, заявила она. Организованы специальные курсы по изучению трудов Мао Цзэдуна. Хотя первыми поднялись на борьбу учащиеся, их революционный пыл передался беднякам, низшим середнякам (обычное наименование подавляющего большинства крестьян после земельной реформы) и рабочим. Учащиеся-хунвэйбины не должны вмешиваться в заводские дела. Учащихся, нарушающих этот приказ и срывающих производственную деятельность заводов, надо гнать вон. Анархизм — это буржуазная идеология, разлагающая пролетарских революционеров, снова заявила Цзян Цин. Бороться с этой идеологией должны все.

Говорят, весело продолжала она, что члены партии, которым перевалило за тридцать, консервативны. Но Председателю Мао перевалило за семьдесят! Значит, возраст сам по себе не главная причина консерватизма. «Сама я политически ещё молода,— бодро заявила Цзян Цин.— Я чувствую себя политически молодой благодаря тому, что работаю с такими товарищами, как вы»[21].

#### Ⅳ

Наблюдая опасные зигзаги в ходе революционного движения и сознавая, что спираль надо постоянно направлять вверх, не давая ей раскрутиться обратно, вожди культурной революции провели в марте 1968 года колоссальное количество митингов. Вечером 11 марта премьер Чжоу. Цзян Цин, жена Линь Бяо Е Цюнь и другие встретились с группой студентов высших учебных заведений Пекина. Среди них был представитель Нефтяного института при Дацинском нефтепромысле (здесь находится крупное китайское месторождение нефти, пока ещё недостаточно разрабатываемое, но могущее стать в будущем основой национальной китайской индустрии). Четырьмя годами ранее Мао объявил этот район образцом экономической самостоятельности, призвав «в промышленности — учиться у Дацина». Тем не менее нынешние лидеры обвинили Дацин в том, что нефтепромысел не удовлетворяет новым политическим нормам. Его хваленый Нефтяной институт отказался осудить прошлогоднее «февральское противотечение», тем самым молчаливо амнистируя старую гвардию, которую в прошлом поддерживал Лю Шаоци (считавшийся более решительным, чем Мао, сторонником курса на первоочередное развитие промышленности). Теперь Дацин обвиняли в том, что на его нефтепромышленных и сельскохозяйственных выставках превозносят Лю, а Мао обходят молчанием [*]. Цзян Цин с огорчением констатировала, что там созданы частные радиостанции, подслушиваются телефонные разговоры и устанавливаются другие подслушивающие устройства, то есть совершаются незаконные контрреволюционные действия. Виновных в этом она назвала «трусливыми дьяволами», консерваторами с самого начала[22].

«Что такое великая культурная революция?» — с таким вопросом обратился Кан Шэн к делегатам провинции Аньхой, собравшимся в Пекине 18 марта. «Великая культурная революция — это пролетарская политическая революция и в то же время продолжение гражданской войны и классовой борьбы между гоминьданом и компартией»,— заявил он.

Так говорит Председатель Мао, добавила Цзян Цин.

К этому времени около 18 провинций и городов создали у себя революционные комитеты. Следующей на очереди была по-видимому, провинция Чжэцзян. Эта провинция с населением 31 миллион человек расположена вокруг самого «сложного» китайского города — Шанхая, который за год до этого подчинился власти ревкома. В условиях продолжавшейся гражданской междоусобицы премьер Чжоу Эньлай, Чэнь Бода, Е Цюнь, Кан Шэн и Цзян Цин в беседе с прибывшими в столицу делегатами Чжэцзяна подчеркнули, что их провинция находится на передовой линии национальной обороны против Тайваня с окопавшимися там войсками Чан Кайши и американских империалистов и, таким образом служит постоянным напоминанием о том, что гражданская война ещё не кончена. Кроме того, Цзян Цин и другие были убеждены, что Чан Кайши, США и японское правительство заслали туда десятки тайных агентов. Специалист по вопросам государственной безопасности Кан Шэн утверждал, что жена Лю Шаоци Ван Гуанмэй, которую за год до того судили и признали виновной, была не кем иным, как тайным агентом американцев, японцев и гоминьдановцев. Ван, с жаром заявила Цзян Цин, была «агентом стратегической разведки».

Тайные агенты чудились Цзян Цин всюду. Она сама, премьер Чжоу и другие были уверены не только в том, что гоминьдановские и иностранные агенты тайно проникли в Чжэцзян, но и в том, что Пэн Чжэнь и другие «виднейшие сторонники капиталистического пути развития в партии» также насаждали своих агентов, и некоторые из них, по словам премьера Чжоу, «преследовали» Цзян Цин, когда она уезжала отдохнуть и подлечиться в свой уголок в Ханчжоу.

«Они установили подслушивающие аппараты в резиденции Председателя Мао и его заместителя Линь Бяо и подслушивали телефонные разговоры, ведя себя как тайные агенты»,— заявила Цзян Цин. Она также сказала, что культура Чжэцзяна носит ярко выраженный феодальный характер. Там всё ещё ставят шаосинскую оперу, в которой 60‑летние женщины исполняют мужские партии.

Кан Шэн сардонически заметил, что в Чжэцзяне бродят толпы монахов и монахинь, добавив, что этим монахиням следовало бы выйти замуж. На улицах ежедневно можно видеть десятки тысяч подобных бездельников, вставила Цзян Цин[23].

Три дня спустя Цзян Цин, Чжоу Эньлай и Кан Шэн встретились с представителями Цзянсу, ещё одной стратегически важной в смысле расположения провинции, протянувшейся вдоль побережья к северу от Шанхая. Они снова предостерегли товарищей против «отмены приговора», то есть против восстановления в правах старой гвардии во главе с Лю Шаоци и Пэн Чжэнем. Кан Шэн процитировал слова Цзян Цин: «Это враг, который не уйдёт с исторической сцены по собственной воле». Целеустремленность революционного движения подрывают два вида правого уклона. Во второй половине 1967 года это движение разлагали те, кто формально считался левым, а на деле был правым. Лю Шаоци и Дэн Сяопин с помощью хитрого манёвра включили этих нежелательных лиц (Ван Ли, Гуань Фэна и др.) в цзянциновскую Группу по делам культурной революции. «Как только мы их разоблачили,— заявила она,— мы их изъяли». Кроме того, существуют неприкрыто правые элементы, которые отказываются осудить «февральское противотечение» и тем самым пытаются восстановить власть Лю, Дэна и прочих[24].

К концу марта снова начались вооружённые стычки на территории Пекинского университета и университета Цинхуа, а время от времени и на улицах крупных и мелких городов страны. Проведение в жизнь указания Председателя Мао об укреплении нового порядка с помощью ревкомов вызвало нежелательную реакцию ультралевых. Одно такое столкновение произошло в январе в провинции Хунань, где подготовка к учреждению ревкома вызвала сопротивление некоей ультралевой группы, называвшей себя «Шэнулянь». Вдохновителями её были, возможно, «уклонисты 16 мая», отколовшиеся от цзянциновской Группы по делам культурной революции. Манифест «Шэнулянь» повторял некоторые тезисы, выдвигавшиеся в прошлом году во время Январской революции и Шанхайской коммуны: осуждение Чжоу Эньлая как вождя «класса красных капиталистов», решимость продолжить революцию с помощью армии, разбить старую государственную машину и создать вместо Хунаньского ревкома Хунаньскую народную коммуну[25].

Таким образом, ультралевые, угрожавшие как новому порядку, представляемому ревкомами, так и целостности армии, теперь приставили нож к самому сердцу революционного государства — цзянциновской Группе по делам культурной революции. Судя по довольно сбивчивым сообщениям, 8 марта произошел инцидент, во время которого командующий пекинским гарнизоном Фу Чунби совершил нападение на помещение группы и вознамерился произвести аресты. Мятежников поймали. Заместитель министра обороны Ян Чэнъу и ещё один высокопоставленный военный были схвачены по приказу Цзян Цин в наказание за их бунт. Инцидент был чрезвычайно серьёзен в личном и политическом планах, поскольку предполагалось, что НОАК оказывает вооружённую поддержку Группе по делам культурной революцит. Линь Бяо попал в неловкое положение, ибо Ян Чэнъу считался его протеже, и вот теперь Цзян Цин дискредитировала Яна непосредственно, а самого Линь Бяо косвенно.

27 марта Цзян Цин созвала стотысячный митинг, на котором рассказала об этом инциденте, когда она сама, её сторонники и весь их режим подверглись вооружённой угрозе в самом святилище их власти. Чувствуя себя на коне, она перечислила пункт за пунктом нападки правых и победы левых под крикливый аккомпанемент Е Цюнь (жены Линь Бяо, в ту весну взявшей на себя обязанности дирижёра массового хора подпевал Цзян Цин) и Се Фучжи, призывавших всех: «Учиться у товарища Цзян Цин! Привет товарищу Цзян Цин! Клянёмся стоять насмерть, защищая товарища Цзян Цин!» Наслаждаясь громовыми выкриками толпы, повторявшей эти призывы и клятвы, Цзян Цин шутливо напомнила своим слушателям, что не так давно учащиеся грозились «заживо зажарить её и удавить».

После ритуальных проклятий по адресу повергнутых вождей Цзян Цин выступила с сенсационным новым сообщением — об аресте заместителя министра обороны Ян Чэнъу по обвинению в том, что он замышлял захватить в свои руки в контрреволюционных целях военно-воздушные силы (предвестник «авиационного» заговора Линь Бяо, раскрытого три года спустя). Главаря прошлогоднего «февральского противотечения» Тань Чжэньлиня (которого, каялась Цзян Цин, она в своё время защищала) она поносила как ренегата. Теперь, по её словам, имелись неопровержимые доказательства того, что он и его последователи хотели «повернуть колесо истории вспять и осуществить реставрацию капитализма»[26].

Три дня спустя Цзян Цин, премьер Чжоу и другие видные руководители собрались в Большом зале ВСНП. Цзян Цин официально выразила сожаление по поводу весенних беспорядков, особенно же по поводу выпадов «ренегатов и прогнивших элементов» в Хунани, родной провинции Председателя. Самой отвратительной была пёстрая группа хунаньских экстремистов «Шэнулянь», чьи левые эксцессы подвергались резкой критике с конца января. «Шэнулянь» обвиняли в тех же грехах, что и февральскую оппозицию. Мимоходом Цзян Цин с похвалой отозвалась о многочисленных женщинах-пионерах, хорошо проявивших себя во время культурной революции, и заявила, что эту тенденцию следует всячески поддерживать[27].

Одной из важнейших встреч с местными представителями, происходивших весной 1968 года, была встреча 15 марта с группой по подготовке к созданию Сычуаньского ревкома. Вместе с Цзян Цин на ней присутствовали премьер Чжоу, Кан Шэн, Яо Вэньюань, Ван Дунсин и Е Цюнь.

«В Сычуани беспорядки всегда начинаются раньше, чем по всей стране, а порядок восстанавливается позже.— заявил Чжоу Эньлай.— Так гласит старая пословица. Но,— добавил он с юмором,— увековечивать её нежелательно».

«Вы — гости, прибывшие издалека»,— обратилась Цзян Цин к представителям провинции с конфуцианским приветствием. Сычуань с её 70‑миллионным населением и богатейшими природными ресурсами не уступает по масштабам крупным европейским государствам, воскликнула она и, демонстрируя своё историческое чутьё, спросила, не может ли так случиться, что Сычуань снова превратят в независимое царство?

«Что вы на это скажете, товарищ Ли Дачжан?» — обратилась она к человеку, которого не видела, может быть, лет тридцать пять. Тому не хотелось выступать. Этот издавна пользовавшийся всеобщим уважением секретарь Юго-Западного бюро подвергся критике, хотя и не суровой. Чжоу Эньлай, который не виделся с ним, как они оба констатировали, с 1932 года, когда оба работали в подполье, заверил Ли, что его письменный «самоотчёт» не обязательно должен быть подробным. Он должен решительно выступить против сычуаньского деятеля Ли Цзинцюаня, которого обвиняли в принадлежности к тому же ревизионистскому лагерю, что и Лю Шаоци, Дэн Сяопин и Ян Шанкунь.

Это Ли Дачжан дал ей рекомендацию в партию (в 1933 году), заявила Цзян Цин, радуясь возможности похвастаться своим большим партийным стажем. «Сколько вам лет?» — спросила она. «Шестьдесят восемь»,— отвечал он. «Тогда давайте помогать друг другу сохранять политическую молодость» — подбодрила она его.

Сообщения о беспорядках и вооружённых стычках в Сычуани сыпались на руководителей по меньшей мере уже год.

Уже набралось шесть или семь томов таких сообщений, заявил премьер-министр, и изучить их все он не успел. Особенно огорчает его, Кан Шэна и Цзян Цин наследие, оставленное гоминьданом. Древний город Чунцин, который гоминьдановцы захватили и превратили в свою столицу после того, как японцы загнали их в 1937 году в глубь страны, Цзян Цин охарактеризовала как «берлогу», забитую гоминьдановским охвостьем, ошмётками старого общества и попросту предателями. Его теперешние органы безопасности, прокуратура и суд находятся в плачевном состоянии. Повсюду установлены «контрреволюционные» подслушивающие аппараты. Во время жестокого февральского подавления контрреволюции, проведённого Ли Цзинцюанем, около 100 тысяч человек было арестовано и бесчисленное множество людей убито. Сычуань снабжена самым современным оружием, каким располагает страна, включая двуствольные зенитные орудия. Широкий размах приобрела борьба между группировками. Идеологические предписания, исходящие из центра, игнорируются.

«Сегодня мы бомбардируем вас, а завтра вы, может быть, будете бомбардировать нас»,— заявила Цзян Цин шутливо. Ян Шанкунь, к которому она четверть века питала личную неприязнь, был своего рода деспотичным помещиком. Да и семья у него неважная. Против его жены надо «вести борьбу», как и против жён всех других «скверных людей». Впрочем, некоторые товарищи женщины проявили себя хорошо, признала Цзян Цин, призвав сычуаньских представителей не быть такими «феодалами». «Почему бы и не опереться на женщин-генералов!»[28]

16 мая 1968 года суждено было стать горько-радостной датой в личной и общественной биографии Цзян Цин. В этот день она предприняла инспекционную поездку в Шаоси (провинция Чжэцзян), город, где родился Лу Синь. Воспоминания об этом человеке вызвали у неё чувство восхищения, однако феодальные и буржуазные пережитки, сохранившиеся в местной культуре, были огорчительны. Она обнаружила, что Чжэцзянский институт изобразительных искусств, над которым в своё время (когда там было много по-боевому настроенных молодых пролетарских художников) шефствовал Лу Синь, теперь превратился в скопище реакционных художников, слабых в своём ремесле и неуклонно проводящих «чёрную линию» 30‑х годов. В театре всё ещё господствуют стареющие актрисы, исполняющие партии в древних операх и всевозможных пьесах про духов, ставятся отвратительные драмы про «безумных женщин, пьяниц, вампиров и т. д.». Опера «Поиски матери в женском монастыре» также характерная для Шаосина, невыносимо буржуазна. Местная музыка производит гнетущее впечатление[29].

В следующем году Цзян Цин в качестве действующего лица, опирающегося на поддержку партии, армии и работников искусств, вышла на более широкую историческую сцену — на громадную революционную арену, которую так часто осмеивали наблюдатели извне. На Ⅸ съезде партии, собравшемся в апреле 1969 года (это был первый съезд за последние 13 лет), было официально объявлено о том, что Цзян Цин поднялась на вершину власти. Люди, подвергшиеся за эти годы чистке как ревизионисты и ренегаты (среди них Лю Шаоци, Дэн Сяопин, Пэн Чжэнь и Тао Чжу), были смещены с постов и арестованы. Основные лозунги эры культурной революции: бороться против индивидуализма, отказаться от ревизионизма, высоко ценить армию, опираться на народ, осуществлять линию «борьба — критика — преобразования» — стали государственной политикой. Цзян Цин вместе с её самыми верными сторонниками периода культурной революции, в том числе Се Фучжи, Яо Вэньюанем и Чжан Чуньцяо, была выдвинута в Политбюро. Соответственное (за меньшие заслуги) признание получила и ещё одна женщина, вторая в истории партии,— Е Цюнь, жена Линь Бяо, официально провозглашённого преемником Председателя Мао.

Всё это — официальные данные, ничего не говорящие о тех опасениях, которые, как говорила позднее Цзян Цин, она испытывала в отношении коварного преемника и его честолюбивой жены. Эти опасения мучили её до лета 1972 года, когда Цзян Цин как выразительница режима, олицетворяемого её мужем, публично вскрыла дело Линь Бяо и с усердием поучала народ на его горьких уроках.

### 15 Линь Бяо, великий авантюрист

> Икар, ты взвиваешься в небо.
> Воск оплавляется,
> И ты падаешь в море.
> Пусть жар и воск
> Возродят тебя,
> Чтобы ты смог
> Передать этот урок другим.
> Пусть прорицатель знает:
> Самозванца, летящего к звёздам,
> Ждёт тот же конец.

> Алциато Эмблемата

18 мая 1966 года Линь Бяо выступил в Политбюро с одним из самых поразительных обращений за всю историю Китая[1]. То, что он акцентировал внимание на государственных переворотах, приведя кровавые примеры из мировой истории, встревожило Председателя Мао, который никогда не был уверен в прочности своего положения пожизненного лидера. Анализ борьбы за власть, содержавшийся в обращении, подействовал на нервы и Цзян Цин, которая тоже сознавала свою физическую и политическую уязвимость, тем более что Линь Бяо бесцеремонно выхватил из истории наиболее мрачные прецеденты. Вскрывая в тот день (да, очевидно, и в другие, менее примечательные дни) кровавый механизм борьбы в правящей верхушке, Линь Бяо предрекал и своё собственное стремительное возвышение в качестве преемника и свой собственный трагический конец.

Впечатление произвело не только само обращение Линь Бяо, но и момент, выбранный им для своего выступления. За три месяца до этого Пэн Чжэнь и другие сподвижники Лю Шаоци выпустили февральскую инструкцию, которая, по-видимому, строго соответствовала требованиям Мао о культурной революции, но на деле игнорировала их. Они рассчитывали, что события культурной жизни не выйдут из-под контроля органов пропаганды и культуры, в ведении которых последние 16 лет находились средства массовой информации, образование и искусство. Мао, подстрекаемый Цзян Цин, заменил сторонников Лю Шаоци вновь созданной Группой по делам культурной революции, в которую вошли его явные приверженцы. Группе вменялось в обязанности возглавить от его имени бунт масс. В те же февральские дни Цзян Цин назначили на пост советника по делам культурной революции в армии. Это сблизило её с Линь Бяо, обеспечило потенциальную поддержку военными её агрессивных замыслов в области культуры и сделало возможным претворение в жизнь указания Мао Цзэдуна о том, чтобы красные солдаты выполняли не только военные, но и гражданские функции. Только таким путём Мао мог защитить свои идеи и словом и мечом.

16 мая Политбюро одобрило циркуляр Цзян Цин и Мао Цзэдуна с призывом развернуть пролетарскую классовую борьбу во всех областях культуры. А через два дня Линь Бяо прочёл лекцию о природе государственных переворотов той же группе руководителей. Он скрупулезно изложил все красочные подробности борьбы за власть, начиная с древней династии Чжоу и кончая февральским вызовом «четвёрки» — стоящей у власти группы Лю Шаоци: Пэн Чжэня, политического теоретика; Ло Жуйцина, державшего под контролем армию; Лу Динъи, шефа культурного и идеологического фронта, и Ян Шанкуня, ведавшего личным составом и разведкой. В своей ораторской манере Линь Бяо был гораздо меньше привержен революционному оптимизму или марксистскому жаргону, используемым в массовой пропаганде, чем другие равные ему по рангу политические деятели. «Политическая власть есть орудие подавления одного класса другим,— изрекал он.— Это аналогично революции и контрреволюции. Политическая власть, как мне представляется,— это власть для подавления других». Председатель Мао, восторженно подчёркивал он, боролся против контрреволюции путём внедрения наблюдателей в органы радиовещания, вооружённые силы и систему общественной безопасности. «Мы должны учиться у Председателя Мао таким методам».

Существуют две предпосылки для государственного переворота, продолжал он. Первая — это контроль над органами пропаганды: газетами, радиостанциями, литературой, кино, издательствами. Вторая — это контроль над вооружёнными силами. Контрреволюционный переворот может быть осуществлен только тогда, когда согласованы действия гражданских и военных властей. Короче говоря, «захват власти зависит от винтовок и чернильниц».

Весной 1966 года Линь Бяо и Цзян Цин располагали и винтовками и чернильницами, которые в истории Китая приобрели символическое значение. Выражаясь традиционным языком правителей Китая, Линь Бяо контролировал «у» — военные дела, а Цзян Цин, действуя от имени Мао, в значительной степени контролировала «вэнь» — область культуры. Независимо от личных амбиций каждый действовал от имени Председателя Мао и, в общем, старался сообразовываться с его учением. В мирное время главенствовала «вэнь» — мораль, история, литература, искусство управления. Так что, когда окончились война сопротивления и Освободительная война и образовалась КНР, коммунистическое правительство Китая вернулось к главенству «вэнь». При коммунистическом режиме «вэнь» можно просто приравнять к пропаганде — понятию не менее всеобъемлющему и необязательно уничижительному. Вопрос о власти решался в зависимости от того, кто установит полный контроль над органами пропаганды. К весне 1966 года Линь Бяо убедился в правоте Цзян Цин, считавшей, что за последние 16 лет контроль над пропагандой выскользнул из рук Мао Цзэдуна и попал в руки его соперников, которые лишь мирились с его присутствием.

В глазах публики Линь Бяо был последовательным реалистом во всём, кроме одного — подчёркивания святости Мао Цзэдуна. Он именовал Мао «гением» и провозглашал его идеи «вечной истиной». Был ли он, как и миллионы других просто фанатиком по отношению к «вождю»? Или Мао велел, чтобы он, человек непогрешимой военной и гражданской репутации, добился преклонения масс перед Мао и его обожествления? Или, быть может, фимиамом Линь Бяо прикрывал хитроумный расчёт на возможный захват власти им самим?[2]

Мао испытывал опасения. Цзян Цин заметила это на чрезвычайных заседаниях Политбюро в Ханчжоу вскоре после обличительной речи Линь Бяо. Опасения Председателя видны из его переписки с Цзян Цин в последующие недели, когда он путешествовал, а она занималась делами культуры в Шанхае. Его ответ на письмо Цзян Цин от 29 июня было философским и полным самоанализа. Мао был преисполнен решимости «познать себя» и этого же требовал от Цзян Цин[3]. Цитируя Лу Синя, он писал, что оба они должны анализировать собственные побуждения тщательнее, чем побуждения других (о которых часто говорила Цзян Цин в беседах). В его мыслях сквозило беспокойство о «нашем друге», как между собой они называли Линь Бяо. Мао Цзэдун предостерегал:

«В каждом положении есть своя обратная сторона: чем выше взлетишь, тем больнее падать… Советую тебе уделять внимание этому вопросу, не надо, чтобы от побед кружилась голова, надо постоянно думать о своих слабостях, недостатках и ошибках. Я уж и не знаю, сколько раз говорил тебе об этом, надеюсь, ты помнишь, ещё в апреле в Шанхае говорил».

Выражая опасения за своё собственное положение и касаясь парадокса культа личности, он писал:

«Я всегда знал, что если в горах нет тигра, то царём становится обезьяна. Вот я и стал таким царём. Но это не эклектика. Во мне есть и дух тигра, это — главное, есть и дух обезьяны, это — второстепенное. В своё время я использовал следующие несколько фраз из письма Ли Гу, жившего при Ханьской династии, к Хуан Цюну: „Высокое легко переламывается, светлое легко пачкается. Белому снегу весной ничто не поможет; большая слава не всегда бывает заслуженной“. Последние две фразы как раз указывают на меня».

В революционную эпоху, которую стали называть «диктатурой пролетариата», Мао сознавал весь риск восстановления атрибута династии — монарха: он знал, что, хотя людям нужен монарх, они его не желают. Он понимал, насколько «делатель царей» Линь Бяо раздул его авторитет, а затем и авторитет Цзян Цин, и знал, что обоих их могут низвергнуть. Но как бы глубоки ни были подозрения Мао относительно побуждений Линь Бяо, он не считал их достаточным основанием для проведения немедленной чистки. Поэтому он не мог расценивать всерьёз скрупулёзный анализ государственных переворотов, сделанный Линь Бяо, как раскрытие его собственной стратегии. Трудно также определить истинные причины недоверия к Линь Бяо со стороны Цзян Цин. Тем не менее Цзян Цин в своих интервью, данных нам уже после того, как некогда безупречная репутация Линь Бяо была публично растоптана, датировала вспышку его ярой нелояльности серединой 1966 года. Именно он, по её утверждению, толкнул Чэнь Бода на то, чтобы тот развратил членов «группы 16 мая», превратившейся в конце лета 1966 года, по её словам, в «клику 16 мая». Эта клика, отколовшаяся от группы, с которой была связана Цзян Цин, резко полевела, ратуя за физическое насилие, в том числе и вооружённое. Это шло вразрез с борьбой словом, которую она предпочитала, если не считать её отхода от этого принципа летом 1967 года).

Вопреки ретроспективным обвинениям Цзян Цин в адрес Линь Бяо, при всём хаосе возникновения и распада фракций звезда Линь Бяо продолжала восходить. На Ⅸ съезде партии в апреле 1969 года его официально провозгласили «преемником». Больше половины новых членов Политбюро составили выходцы из армейской среды. Одновременно было принято такое новое написание имени Председателя: «Мао Цзэдун». Это стилистическое упрощение было сделано для того, чтобы и лингвистически и идеологически поставить Мао в один ряд с европейскими патриархами Карлом Марксом и В. И. Лениным. В течение последующих 16 с лишним месяцев Председатель крайне редко фотографировался без своего «второго я» — Линь Бяо.

Такие дружественные отношения сохранялись вплоть до 2‑го пленума ЦК девятого созыва в сентябре 1970 года. Пленум был созван, по-видимому, для пересмотра структуры партии. Однако в секретном сообщении, ставшем достоянием гласности два года спустя, говорилось, что на пленуме группа Линь Бяо предприняла попытку «захватить власть» у группировки Мао[4]. Публично Линь Бяо продолжал до небес превозносить идеи Мао Цзэдуна, но в области реальной политики получил поддержку большинства членов Политбюро, в том числе собственной жены и Чэнь Бода[5]. В секретном докладе Мао указывается, что Линь Бяо хотел восстановить (а возможно, и занять) пост главы государства, упразднённый при смещении последнего главы государства Лю Шаоци. В 1958 году Мао сказал, что не хочет сохранить этот пост для себя. И это означало, что он вообще против существования такого поста. Стоило Линь Бяо выиграть в споре 12 лет спустя и стать главой государства, он оттеснил бы Чжоу Эньлая. Более того, находившаяся под его командованием армия заняла бы господствующее положение в партии, где концентрировались интересы Мао, Чжоу и Цзян Цин.

Будучи диалектиком и веря в повторяемость истории, Мао вряд ли удивился вызову, брошенному ему Линь Бяо. Время этой очередной схватки предопределялось схемой периодичности схваток борьбы за власть, описанной самим Мао. В Лушани вызов Мао Цзэдуну был брошен в 1959 году Пэн Дэхуаем и в 1965 году — Лю Шаоци. А теперь, через предсказанные пять-шесть лет, Линь Бяо на пленуме там же, в Лушани, выступил инициатором «десятого столкновения двух линий».

Разве была когда-нибудь в истории человечества абсолютно гарантирована судьба преемника основателя династии? Линь Бяо имел возможность заменить «великого кормчего», когда тот умрёт от сердечного приступа — или от кинжала,— но он понимал собственную уязвимость перед соперниками, которые могли уничтожить его как политически, так и физически. Он знал также, что, лишив Лю Шаоци мандата, Мао был верен самому себе. Линь Бяо опасался, что Мао, будучи старше его на 14 лет, но имея завидное здоровье (сам Линь Бяо был хронически болен и в начале 50‑х годов даже находился на отдыхе по болезни), мог прожить ещё «целых сто лет»[6].

Стремясь удовлетворить и себя, и Мао, Линь Бяо обратился к историческим принципам, не игнорируя при этом древнюю религию. Насколько он знал, Мао Цзэдун умело использовал парадокс революционного режима: он принадлежал одновременно и к элите лидеров, и к руководимым массам. В ту пору, когда он вёл за собой отряды недовольных простолюдинов, это было легко. Успехи возвысили и его самого, и лидеров. Чтобы сохранить положение «первого среди равных» в кругу близких друзей и тайных врагов, Мао нужно было на две головы возвыситься над ними и в свою очередь воспарить над массами. Создавая собственную исключительность, но без отрыва от народа, Мао использовал не только императорские традиции правления: он брал пример и со Сталина — строителя социалистического государства и объекта культа, человека, которым он восхищался, разумеется больше, чем Сталин восхищался им. Подобное поклонение себе в Китае можно было обеспечить только политическим искусством. Эту задачу взял на себя на первых порах Линь Бяо — с позволения, если и не по прямому понуждению Мао.

Идеологическим воплощением культа был массовый цитатник, который иностранцы окрестили «маленькой красной книжицей» или «библией маоизма» Своё начало цитатник ведёт с 1960 года, когда Линь Бяо, за год до этого назначенный министром обороны, представил в Военный совет серию предложений, известных под названием «четырёх первых»: приоритет людей перед оружием, политической работы перед любой другой работой, идеологической работы перед каждодневной политической работой и живых идей перед идеями книжными. Этот документ после правки Мао был назван «Об усилении политической и идеологической работы в армии». В декабре он был одобрен ЦК и предвестил антропоморфизм культурной революции. Частично этот документ был включен в первый параграф предисловия к «Выдержкам из произведений Председателя Мао», которые вышли в свет 1 августа 1965 года и, очевидно, были изданы Главным политическим управлением НОАК. Они многократно переиздавались вплоть до конца 1966 года.

В 1962 году, то есть в том году, который Цзян Цин считала прелюдией к культурной революции, стало очевидным новое сотрудничество между партией и армией. По распоряжению Линь Бяо высказывания Председателя Мао регулярно появлялись в армейской газете «Цзефанцзюнь бао» и печатались в рамке жирным шрифтом. В декабре 1963 года Мао Цзэдун откликнулся на это, развернув кампанию «Учиться у НОАК». В следующем году Линь Бяо начал выпуск малоформатных изданий с самыми сжатыми выдержками из трудов Мао; такие издания помещались в солдатские ранцы. В 1966 году студенты, а вскоре и массы последовали примеру солдат: во время политических демонстраций в столице они высоко поднимали над головой красные книжечки изречений. По мере развёртывания культурной революции цитаты распространялись повсеместно: печатались на первых полосах газет, провозглашались в начале, в конце и даже в середине культурных мероприятий, писались большими иероглифами на стенах зданий, на досках для объявлений и афиш вдоль улиц. Не были забыты и детские игрушки: лозунги Мао печатались целиком на отдельных дощечках, чтобы нельзя было переставлять слова. В течение нескольких лет после осени 1971 года, когда инициатор этой кампании Линь Бяо был смещён, поток распространяемых портретов и изречений Председателя почти не уменьшился.

В 1970 году, когда культ личности Мао достиг апогея, Мао Цзэдун в беседе с Эдгаром Сноу высказал свои соображения о своём месте в истории. Он отметил, что народу тяжело было преодолеть трёхтысячелетнюю традицию поклонения императорам. Присвоенные ему четыре великих титула — великий учитель, великий полководец, великий вождь, великий кормчий — причиняли вред. Долгое время он сохранял лишь один титул «учителя»; именно с этой деятельности он начал в Чанша. «Порой я задаюсь вопросом: а может быть, те, кто громче всех провозглашает имя Мао и размахивает флагами, идут, как кто-то сказал, с красным знаменем против красного знамени?»[7]

Эти соображения Мао, относящиеся к 1970 году, два года спустя стали глубочайшим убеждением Цзян Цин. Она обвинила Линь Бяо в том, что он был тайным шефом ультралевых, подстрекавших к насильственным действиям против Председателя и её борьбы с ревизионизмом во время культурной революции. Она заметила, что не всё сказанное мне (в порыве запальчивости и из мести человеку, который оскорбил её) следует записывать. Ей не хотелось бы, чтобы приведённые ею свидетельства вошли как улики в дело против Линь Бяо, которое, возможно, готовилось под её началом.

#### Ⅰ

Каждый, кто действует не обычным путём, всегда допускает ошибки, сказала в заключение Цзян Цин. Член компартии должен всегда стремиться правильно выполнять свою работу. Он прав, когда позволяет исправить свои ошибки, допущенные в стремлении достичь экстраординарной цели. «Разумеется,— заявила она,— допустив ошибки, я провожу самокритику и исправляю свои ошибки. В этом, по существу, нет ничего плохого, а есть только хорошее».

С удовольствием и бравадой Цзян Цин напомнила о том, как она едва не стала жертвой битв 60‑х годов. После назначения её в Группу по делам культурной революции, заменившую «группу пяти» во главе с Пэн Чжэнем, некоторые члены распущенной группы прорвались на одно из первых заседаний новой группы. У них было оружие, и они явно намеревались перебить всех. Они открыли было стрельбу, но действовали неумело и сразу были взяты под стражу.

Что касается официальной квалификации участников схватки и их разделения на «настоящих врагов» и «временных правонарушителей», то она, не называя имен, заявила, что она и её товарищи решили, что следует в должном порядке реабилитировать тех из покушавшихся на жизнь членов Группы по делам культурной революции, у кого не было «серьёзных» идеологических ошибок. Некоторые из тех, кто в прошлом допускал идеологические ошибки, были «стабилизированы». Это означало, что, после того как они перейдут на политическую платформу Мао, их доброе имя будет восстановлено. Руководители не держали зла против таких «усмирённых деятелей», подчеркнула она. Их нынешние «правильные» позиции — результат тех гонений, которые они пережили в годы культурной революции. Такие люди (прежде всего она имела в виду Дэн Сяопина, как об этом косвенно свидетельствуют некоторые её комментарии), «усмирённые» в бурном процессе «борьба — критика — преобразования», могли стать даже более ценными для народа, чем прежде.

Тем не менее, заметила она, власть имущие не всегда беспристрастны. Среди незаслуженно понёсших кару в первую очередь надо назвать Дэн Сяопина, Тао Чжу и Чэнь Бода [*]. Эта тройка не могла воспринять революционные нормы, за которые боролись Председатель Мао, она и их сторонники с целью предотвращения перегибов в ходе культурной революции. Этих товарищей подвергали несправедливым нападкам как правые, так и ультралевые, когда из рук Председателя Мао и его ближайшего окружения была вырвана власть, с помощью которой они могли бы восстановить справедливость.

Достойные сожаления потери были вызваны тем, что некоторые ветераны революции, в том числе Дэн Сяопин и старый генерал Е Цзяньин, придерживались неправильного курса в революционном движении. Да и некоторые товарищи, выступавшие на её стороне, тоже допускали перегибы. Враг обнаруживал их ошибки, вскрывал их и выносил на широкое критическое обсуждение. Как Председатель Мао, так и премьер старались защитить тех, на кого нападали несправедливо. Несмотря на все их усилия, кое-кто попал под удар культурной революции. Такая утрата человеческого достоинства — а порой и жизни — должна рассматриваться с точки зрения «раздвоения единого».

С одной стороны, культурная революция была полезна для тех, кто подвергся критике. С другой же стороны, очевидно, что процесс преобразования (идеологического перевоспитания) не может быть завершён быстро. Это в полной мере относится к Дэн Сяопину и Е Цзяньину. Со временем им вернут и посты, и доброе имя — так предсказывала Цзян Цин летом 1972 года.

Хотя она избегала говорить о многих несправедливо пострадавших людях, о старом воине Сюй Сянцяне, заместителе председателя Военного совета ЦК КПК, она говорила с состраданием. Когда в 1966 году его жизни стала угрожать опасность, Мао Цзэдун пригласил его и ряд других, над которыми нависла угроза, переехать в Чжуннаньхай и оставаться там до тех пор, пока не будет восстановлен контроль над положением.

Все потери — жизней, имущества, продукции сельского хозяйства — есть результат культурной революции, заявила она. Однако больше всего пострадала промышленность, где уровень производства не был полностью восстановлен и к лету 1972 года. На многочисленных промышленных предприятиях идеологическая борьба вылилась в вооружённые столкновения, что создало угрозу срыва производства в ущерб интересам страны. Столкновения распространились и на сельскохозяйственные коммуны, хотя потери там были менее серьёзными. В те бурные месяцы лидеры принуждали себя оценивать каждый раз индивидуально те или иные беспорядки и относить их на счёт проявления принципа «раздвоения единого». Они сознавали, что столкновения плохи сами по себе, ибо ведут к человеческим жертвам и материальным потерям. Вместе с тем столкновения проясняли противоречия между классами и способствовали идеологическим и культурным преобразованиям, которые долгое время были благотворными. Оглядываясь назад, можно сказать, что важнейшей «победой» культурной революции было то, что она положила начало переменам во взглядах людей.

Вдову Лу Синя Сюй Гуанпин тоже несправедливо преследовали во время культурной революции, и это убило её.

Я спросила, почему она подвергалась нападкам.

— Это — последствие литературной борьбы между Чжоу Яном и Лу Синем в 30‑е годы,— ответила Цзян Цин.— Я узнала об этом [о злоключениях Сюй Гуанпин], только получив от кого-то письмо, в котором сообщались эти обстоятельства. Затем мне написала сама жена Лу Синя, и я отправилась к ней. Вскоре после нашей встречи она, как и её муж, умерла от преследований [3 марта 1968 года]. Известие о её смерти повергло меня в глубокую скорбь. Её начали преследовать, когда нас занимали другие проблемы. Если бы её не оскорбляли члены «группы 16 мая» [ультралевые, которых направлял, по мнению Цзян Цин, Линь Бяо, а не Чжоу Ян, лишённый возможности действовать ещё за два года до этого], она прожила бы дольше. Вскоре после этого товарищи Чжоу Эньлай, Кан Шэн и я навестили её сына, техника на правительственной радиостанции. Он рассказал, как её преследовали до самой смерти.

По политическим соображениям Цзян Цим ни словом не обмолвилась о том, каким преследованиям подвергалась Сюй Гуанпин — политическим, физическим, психологическим или каким-нибудь другим. Ясно одно: Цзян Цин сочувственно относилась к Сюй, и не без причины. Прежде всего, она, воздавая почести вдове, тем самым воздавала почести памяти её мужа, которого и Мао, и она использовали для своего дела. Кроме того, сама женщина, она понимала, что обе они, как и другие, менее известные женщины, должны были разделить судьбу жён, становившихся жертвами политических битв, которыми, как правило, руководили мужчины. Обе женщины; необычайно талантливые и политически страстные, созрели в самой гуще шанхайских политических битв 30‑х годов. Обе они вышли замуж за знаменитых людей и в конечном счёте их пережили. Сюй, однако, была попроще и прожила свою жизнь в полном соответствии с легендой о муже, составленной китайскими политиканами от культуры[8]. Непосвящённым остаётся лишь гадать о том, протестовала ли она когда-нибудь против наложения партией запрета на большинство сочинений своего мужа, против преследования партией любимых протеже её мужа (Дин Лин, Ху Фэна, Сяо Цзюня и других), против паразитирования Цзян Цин на его славе и против использования Цзян Цин пассажей из его сочинений для кровной мести их общему врагу Чжоу Яну.

Могут ли служить негативными примерами отношение Сюй Гуанпин к трактовке истории другими и неудачная попытка пойти своим путём? Цзян Цин была не менее верна своему мужу и его делу. Но в отличие от Сюй она уже лет двадцати слишком возомнила о себе и стала упорно рваться к власти, чтобы изменить историю. В начале 50‑х годов она взялась за деликатное и трудоёмкое занятие по созданию своего дела и своего окружения отдельно от мужа. Но после смерти Мао она, как и Сюй, была вынуждена вступить в схватку с его наследниками и противостоять их попытке использовать имя её мужа в своих интересах.

#### Ⅱ

Во время нашей встречи в Пекине Цзян Цин открыла одну из последних страниц истории китайской дворцовой политики коммунистической эпохи. «Коммунистическая партия Китая пережила десять крупных столкновений двух линий. Самым серьёзным было десятое. В него был вовлечён Линь Бяо. Он не только замышлял покушение на Председателя Мао и предпринял несколько попыток совершить его, но и намеревался убить всех товарищей из Политбюро. Его люди сделали план нашей резиденции и собирались подвергнуть её бомбардировке, чтобы разом покончить с нами всеми. Столкновение было крайне острым. Эти люди оказались настолько коварными, жестокими и кровожадными, что осмелились поднять руку даже на Председателя Мао!»

Люди Линь Бяо, сказала она, установившие тайный контроль над их резиденцией, приготовили яд, чтобы постепенно подкладывать его в пищу Председателя Мао и её. И Мао с Цзян Цин заболели, не догадываясь, отчего. Почти весь 1969 год она страдала невралгией, которая отрицательно сказалась на деятельности мозга и на памяти. Лишь недавно она выздоровела.

— Он пользовался поддержкой советских ревизионистов,— вставил Яо Вэньюань.— После провала он бежал в направлении Советского Союза, захватив жену и сына. Выбитый из колеи и охваченный паникой, он бросился в объятия врага. Предав партию и страну, он сам подписал себе приговор — его самолёт разбился в Монголии.

— Такие товарищи, как премьер, Кан Шэн, Чжан Чуньцяо, Яо Вэньюань и я,— продолжала Цзян Цин,— стояли на стороне Председателя Мао. Они [ультралевые сторонники Линь Бяо] повсюду разжигали пламя пожара, а мы действовали как пожарная команда и сражались, чтобы защитить ветеранов. Целью Линь Бяо было ниспровергнуть ветеранов, захватить власть и сделать так, чтобы советские ревизионисты немедленно ввели [в Китай] свои войска. Однако, как сказал Председатель Мао министру Шуману, он одним махом покончил с Линь Бяо.

Пропагандистское движение против Линь Бяо, развернувшееся летом 1972 года, явилось одним из многих уроков который люди всех возрастов должны усвоить как один из итогов культурной революции, заявила Цзян Цин. Оно было предпринято для того, как разъяснил Председатель Мао, чтобы народ лучше во всём разобрался. Народ должен научиться различать левых, правых и колеблющихся, с тем чтобы проводить классовую линию при любых обстоятельствах. Движение прежде всего показало, что Линь Бяо никогда не равнялся на Народно-освободительную армию, к чему он обычно призывал. НОАК была создана Мао Цзэдуном «и некоторыми другими». Она всегда находилась под его руководством и личным командованием[9].

Предательство Линь Бяо началось давно, сказала она, не вдаваясь в объяснения, почему они столь длительное время не принимали никаких контрмер. После назначения Линь Бяо в 1959 году министром обороны он провозгласил: «Одно высказывание Председателя Мао равно десяти тысячам высказываний». Председателю не понравилась эта гипербола, и впоследствии он ответил: «Одно высказывание равно одному высказыванию, а по одному делу (отказ от восстановления поста председателя республики) я высказывался шесть раз, хотя фактически это не дало ничего и не составило даже половины высказывания»[10].

Линь Бяо без конца заимствовал чужие изречения. Взять, к примеру, фразу «В открытом море не обойтись без кормчего…», которую он долго твердил. Линь Бяо заявлял, что это его слова. На деле же он их просто-напросто заимствовал из популярной песни, написанной кем-то другим. Она сказала другим руководителям, что из-за использования Линь Бяо этой очень важной строки в применении к Председателю тот выглядит нескромным человеком.

Что касается «Выдержек из произведений Мао», то к ним Линь Бяо, несмотря на все свои претензии, не имеет никакого отношения, заявила Цзян Цин. Чэнь Бода разъяснил им, что первоначальное предисловие (датированное 1 августа 1965 года) было подписано Главным политическим управлением армии и составлено не Линь Бяо, а другими лицами. Когда оно попало к Линь Бяо, то единственное, что он сделал, это изменил начало и конец. Он поставил под ним свою подпись, создав таким образом ложное впечатление, будто бы всё исправленное предисловие (датированное 16 декабря 1966 года) составлено им.

Цзян Цин сказала, что она прочитала два издания избранных произведений Председателя. Первое, которое называлось просто «Руководящие указания» («Цзуйгао чжиши»), было издано совместно армией и Политбюро в 1968 и 1969 годах. Её заинтересовало, что же означают слова «руководящие указания». На книге стояли только заголовок и имя Председателя. Когда Председателя называют единственным автором «Руководящих указаний», он предстаёт как в высшей степени нескромный человек. Кто же на самом деле автор этой книги? Если есть «руководящие» указания, подметила она, то где-то кто-то давал и «неруководящие» указания. Но никто не скажет ни ей, ни кому-нибудь другому, что её или его указания — «неруководяшие». В конце концов кто-то (видимо, из её окружения) изъял это издание.

Люди, контролировавшие издательства (а именно издания НОАК, которыми занимались Линь Бяо и его приверженцы, всегда держали Председателя и его сторонников в неведении относительно своих издательских планов. Без предварительного уведомления Председателя, премьера и её они собственной властью выпустили несколько изданий трудов Председателя. Как-то до Цзян Цин дошёл слух об очередной брошюре, и она попросила Чжоу Эньлая достать ей экземпляр. То, что он ей принёс, носило название «Да здравствуют идеи Мао Цзэдуна!». Но оказалось, что это отнюдь не «брошюра», а довольно толстая книга. Внимательно прочитав её, они с Председателем запросили мнение других, и выяснилось, что две трети идей принадлежат Линь Бяо и лишь одна треть — Мао Цзэдуну [*]. Со временем почти каждый приобрёл по экземпляру. Книга стоит всего-навсего 60 фэней. Свой экземпляр, иронически заметила Цзян Цин, она хранила у себя в гостиной в Чжуннаньхае. Вскоре она обнаружила, что это было лишь одно из нескольких изданий той же книги. Это убедило её в том, что выпуск этих полных искажений книг преследовал цель свергнуть Мао Цзэдуна!

Линь Бяо был предателем страны, гневно продолжала Цзян Цин. Долгое время никто не догадывался, что он «расхищал» её материальные и духовные ценности. Сначала была замечена та особенность его энтузиазма, что, размахивая красным знаменем, он выступал против этого знамени. А вскоре было обнаружено, что знамя, которым он размахивал, было красным только с одной стороны, на обратной же стороне был чёрный череп со скрещёнными костями. Многие годы он создавал себе репутацию экстравагантного человека, умеющего развлекать окружающих и задаривать друзей. На деле же он стремился присвоить себе государственное достояние и транжирить его (конфуцианская заповедь «стать чиновником и разбогатеть», которая превозносится материализмом советского типа). В различных частях страны он построил себе огромные особняки, куда приглашал гостей целыми семействами и принимал их по-царски.

Весной 1967 года члены клики Линь Бяо захватили завод в Сычуани и без всякого повода «произвели десять тысяч выстрелов» (обычное преувеличение) в воздух. Это была вульгарная, бесцельная военная выходка.

Боевые действия имеют свои хорошие стороны, уверяла она меня. Правда, после того как культурная революция пошла на убыль, открытые вооружённые действия резко ослабели. И это хорошо, добавила она с одобрением. Однако во время культурной революции во многих удалённых от Пекина местах происходили вооружённые стычки. Цзян Цин вспомнила инцидент, связанный с вооружённым выступлением на юго-востоке Шаньси. Однажды поздним вечером (летом 1967 года), когда она читала документы в их штабе в здании ВСНП, туда вошёл премьер Чжоу и попытался отправить её домой. «Идите домой, поспите»,— настаивал он. Не успел он закончить, как в здание вломился отряд солдат с картами в руках. Они спустились в штаб. Их возглавлял, как она случайно узнала, старый солдат и политический комиссар Чжэн Вэйсань из клики Линь Бяо, получивший поручение (видимо, от Линь Бяо) очистить от мятежников юго-восточную Шаньси. С отрядом прибыли также исполняющий обязанности начальника Генерального штаба Ян Чэнъу и его заместитель. Были приведены в готовность артиллерия, бронеавтомобили и техника для рытья траншей и туннелей. Пока она с удивлением на всё это взирала, один из офицеров Генерального штаба вызывающе воскликнул: «Товарищ Цзян Цин, вы умеете воевать!» Он, как ей стало понятно, клонил к тому, чтобы она присоединилась к экспедиции. Она дала понять этому офицеру, что, прожив много лет рядом с Председателем Мао, она осознала, что нельзя безрассудно пользоваться оружием.

Тогда же глубокой ночью премьер позвонил ей домой и сказал, что ей следует держаться в стороне от вооружённых столкновений, а лучше по-настоящему взяться за пропаганду среди масс. Она возразила, что в накалившейся обстановке стрельба может возникнуть среди масс так же легко, как и среди военных.

Заговор Линь Бяо коснулся и членов её семьи. Линь Бяо не остановился перед тем, чтобы попытаться использовать против неё её собственных детей. Раз он задумал выкрасть её дочь Ли На — с какой низменной целью, она могла только догадываться (сейчас это кажется ей забавным, но вряд ли это было таковым во время культурной революции). Однако он, очевидно, плохо знал её дочь. В расставленные им сети попалась не та женщина! В другой раз, когда в период кризиса Ли На работала в газете «Цзефанцзюнь бао» (временно исполняющим обязанности главного редактора), некоторые члены «антипартийной клики» Линь Бяо несправедливо обвинили её в «захвате власти» [*].

В тяжёлый период культурной революции она выдвинула свою падчерицу Ли Минь в Научно-технический комитет при министерстве обороны в Пекине в качестве руководителя, ведающего ядерными исследованиями. Шефом комитета был Не Жунчжэнь, одновременно занимавший пост заместителя министра обороны. Тогда Ли Минь состояла членом массовой организации «16 сентября» со штаб-квартирой в Пекине. Известный генерал военно-воздушных сил злобно сказал ей, что о некоторых допущенных Цзян Цин ошибках доложено в комитет и ответственность за них вместе с мачехой будет нести и Ли Минь.

Несколько позже, в 1971 году, Цзян Цин отправилась в Циндао к Ли Минь, где та снова была ложно обвинена в чём-то, потому что была падчерицей Цзян Цин. По поводу суждений Цзян Цин о председателе Научно-технического комитета Не Жунчжэне произошла путаница. Вопреки сообщениям, она не нападала на него, а, напротив, заявляла, что его необходимо защитить от несправедливой критики[11]. И это лишь отдельные нити целой сети нескончаемых слухов и инсинуаций, из которой ей, её детям и другим близким к ней людям приходилось так часто выпутываться.

Невзирая на риск, обе дочери следовали за своими родителями по пути свершения революции. Более того, они были преисполнены энергии, духа независимости и критики. Ли На, шутливо добавила Цзян Цин, часто упрекала её в неравнодушии к юношам и пристрастности к девушкам. В таком же духе высказывалась и Ли Минь.

#### Ⅲ

Не в принципах Председателя Мао было искажать прошлое, игнорируя исторические факты, утверждала Цзян Цин. Линь Бяо же действовал наоборот. В угоду своим амбициям он, будучи ультралевым, фальсифицировал фотографии, фильмы и материалы других средств массовой информации. На эту удочку клюнули даже американцы. Когда Цяо Гуаньхуа был приглашён в ООН (в середине ноября 1971 года, американское телевидение демонстрировало снимки, на которых Председатель Мао и Линь Бяо (по-видимому, скончавшийся в сентябре 1971 года) были запечатлены вместе. На следующем снимке «сверхшпион Линь» стоял один. Показанное американским телевидением убедило китайских лидеров в том, насколько далеко идут политические исследования американской администрации (хотя, по-видимому, и менее официальные и менее дьявольские, чем ей могло показаться). Даже президент Никсон опасался, что разведка работает против него! Никто от этого не застрахован, сказала она зловеще.

Из всех действовавших в 60‑х правых и левых Линь Бяо был самым хитроумным. В его заговор с целью захвата контроля над партией, государством и армией входило множество коварных планов. Один из них заключался в том, чтобы с помощью печати сделать Мао Цзэдуна богом и идолом и в один прекрасный день одним ударом свалить его. Другой предусматривал создание хаоса. Во время культурной революции Председатель Мао часто говорил в личных беседах руководящим товарищам и даже открыто заявил Эдгару Сноу, что каждому нужно «охладиться». По различным поводам он обращался к премьеру с просьбой помочь «охладить» жаркую борьбу, охватившую всю страну.

Однажды, уехав из погружённого в хаос Пекина на отдых в Шанхай, Цзян Цин обнаружила, что этот город попал в рабство к членам клики Линь Бяо. Для видимости все городские стены были оклеены изречениями Председателя Мао. Особенно поразила её вопиющая нелепость: она увидела гигантскую фотографию Председателя, над головой которого огромными иероглифами были выведены его изречения. Такая вульгаризация превращала Мао Цзэдуна в «бесстыдного человека». Когда она пожаловалась Чжан Чуньцяо, возглавлявшему шанхайскую администрацию, тот предупредил её, что стоит только убрать портрет Председателя Мао с его изречениями, как сразу же резко возрастет культ Линь Бяо и укрепятся его позиции. Всё же она настаивала, чтобы впредь он обходился без подобных нелепостей и обращался с изречениями Председателя Мао в рамках разумного.

Поскольку наследием прежних исторических эпох легко пользуются в своих целях властолюбцы, не все достопримечательности и реликвии нужно сохранять, сказала Цзян Цин. В мире слишком много людей, чтобы чтить память их всех. И китайские лидеры начали избавляться от памятников старины. Убрали арку у Летнего дворца и ещё три арки в центре города. Эти три арки, стоявшие перед площадью Тяньаньмэнь, создавали впечатление «трёх странных маленьких пещер». Вы, сказала она с гримасой, может быть, и относитесь к ним почтительно, потому что история вашей страны насчитывает всего два столетия. Для Китая же с его древней историей эти арки и ворота не имеют никакого исторического значения. Более того, они служили причиной дорожных происшествий, что и побудило её призвать к их ликвидации. Когда Чэнь Бода и Ян Цзычжэнь отменили её приказ, она прочитала им нотацию и порекомендовала взобраться на Мэйшань, холм севернее императорского дворца, с его вершины взглянуть на гостиницу «Пекин», самое высокое здание города, и убедиться, как обезображивает она облик столицы [*].

Хотя она и изложила свои эстетические и практические соображения, Чэнь, Ян и другие упорно выступали против архитурных изменений, особенно против переноса арок. В конце концов в 1971 году Цзян Цин нашла выход из положения. Арки были перенесены в Таоюаньтин, парк возле храма Сяньнунтань в Пекине. Эта акция по сохранению памятников отнюдь не повысила мизерного исторического значения этих арок, указала она.

Однако древние памятники и предметы, обнаруженные при раскопках, имеют подлинную историческую ценность и должны сохраняться, сказала она. Она упомянула о раскопках, которые производились в последнее десятилетие неподалёку от Чанша в провинции Хунань. Обнаруженные там сокровища, относящиеся к династии Шан, принадлежат не только китайскому народу, но и народам всего мира [*]. Обращение с такого рода сокровищами чревато большими опасностями. Так, некоторые китайские археологи и студенты, которым разрешили свободно работать с предметами старины, настолько увлеклись ими, что стали утрачивать революционный дух. Такая опасность существовала всегда, сказала она, но подчеркнула, что руководители никогда не относились пренебрежительно и не уничтожали то, что представляло действительную ценность.

Вновь перейдя к Линь Бяо и служившим ему людям, она вспомнила неприятное для неё посещение в 1970 году храма Биюньсы в парке имени Сунь Ятсена в Пекине. Её сопровождал Ван Ли (в 1967 году обвинён в принадлежности к «клике 16 мая») вместо занятого другими делами У Дэ (исполнявшего обязанности мэра Пекина после смещения Пэн Чжэня), которому она глубоко симпатизировала и поэтому сделала ответственным за дела культуры. Ван Ли, этот глупец, вспоминала она с отвращением, вёл себя бесстыднейшим образом. Впрочем, он был не одинок, ибо в 70‑х годах люди не блистали интеллектом.

Когда они пришли в парк, Ван Ли сказал, что хочет показать ей несколько скульптурных изображений Будды. Она напомнила, что пришла посмотреть экзотические растения и взять их образцы для своего сада. Но он настаивал на скульптурах Будды. Она уступила и последовала за ним в храм Биюньсы. Будучи близорукой (она почти всегда носила очки), она в темноте не сразу всё разглядела. Сначала он показал ей некоторые священные реликвии и жертвенную пищу для Будды. Затем они прошли к знаменитой шляпе Сунь Ятсена и другим реликвиям, в основном предметам одежды. И наконец, в глубине храма она наткнулась на поясной портрет Председателя Мао. «Только здесь его и не хватало!» — подумала она.

Она была взбешена. Уместно хранить в храме с Буддами личные вещи Сунь Ятсена, но никто не имел права поместить в кумирне изображение Председателя Мао или вещи, имеющие к нему отношение. Она тщательно осмотрела этот храм, воздвигнутый пять-шесть столетий назад. В нём было собрано около пятисот «лоханей» — изображений буддийских святых. Она тут же распорядилась, чтобы военные вынесли из храма всё, связанное с Председателем, и восстановили прежнее убранство. Ван Ли она разъяснила, что в парке часто бывают иностранцы и представители рабочего класса и им неприлично видеть рядом с предметами религиозного культа портрет Председателя. Её возмущение вылилось в целую сцену (она вспоминала об этом со сдерживаемым смехом). Она ничего не имела против, пусть люди знают её такой, какова она есть. Она отметила, что поступок Ли был абсолютно недопустимым. Чтобы придать эпизоду ещё более драматическую окраску, она взяла жертвенную пищу, предназначенную для богов и идолов, и раздала её окружающим. «Ешьте!» — сказала она им.

В том же 1971 году во время прогулки по Летнему дворцу ей захотелось подняться на самое высокое его сооружение — Байюньгуань, чтобы увидеть всю панораму озера, павильонов, парков. Подойдя к зданию, она была ошеломлена. На стене красовалась сделанная огромными иероглифами надпись: «Читайте труды Председателя Мао, поступайте в соответствии с его указаниями». Шестифутовые иероглифы фабричного изготовления были стилизованы под почерк Линь Бяо. Эта надпись на знаменитой стене, выполненная знаками диковинного стиля, давала повод Линь Бяо выдавать эти слова за свои собственные. Однако, как известно, это изречение принадлежит Лэй Фэну (молодому военному герою, прославленному в ходе общегосударственной кампании в начале 60‑х годов). Задолго до того, как она это увидела, Председатель Мао в беседе с Эдгаром Сноу сказал, что, когда превозносятся его, Мао, слова и возвеличивается он сам, совершается ошибка. Он сказал Сноу, что ничего подобного никогда не будут навязывать иностранным друзьям, и их лидеры это понимают. Однако Линь Бяо предпочёл игнорировать его указание. Впервые увидев эти выполненные огромными иероглифами слова на стенах Летнего дворца, она лишь напомнила людям из своего окружения, что «сила Председателя — в литературе, его каллиграфия — это искусство». Но 12 сентября (день, когда самолёт, на котором пытался ускользнуть Линь Бяо, предположительно разбился во Внешней Монголии) в Летний дворец был направлен Ли Цзопэн (член Политбюро с 1969 года, стоявший, как полагают, на стороне Линь Бяо), чтобы снять со стен иероглифы Линь Бяо фабричного изготовления. Председатель Мао всегда выступал против великодержавного шовинизма, резко добавила она, имея, вероятно, в виду заносчивость Линь Бяо.

В 1971 году происки Линь Бяо против Председателя Мао, её самой и их сторонников участились и усилились. Председатель Мао постоянно советовал премьеру, как избегать столкновений, но его указания трудно было претворить в жизнь. В разгар кризиса она несколько раз помогала премьеру «охлаждать обстановку». Постоянные угрозы, брожение в народе, заговорщические действия сделали почти невозможной работу даже в их доме в Чжуннаньхае, куда тоже проникли враги. Они не могли ни есть, ни спать спокойно. Чтобы сохранить жизнь, Председатель и его сторонники скрытно перебрались из Чжуннаньхая в гостиницу «Цзиньхай». Там оказалось очень неудобно, и они переехали в Дом народных собраний, прекрасные условия которого на какое-то время значительно облегчили деятельность по управлению. Поскольку Председатель покинул свою резиденцию, он в течение всего кризисного периода был вынужден принимать посетителей в Доме народных собраний [*]. До переезда туда Мао никто из непосвящённых не знал, что руководители подыскивают для него убежище из-за происков Линь Бяо, стремящегося свергнуть Председателя.

#### Ⅳ

Победоносные лидеры, продолжала Цзян Цин, использовали Линь Бяо в качестве отрицательного примера, дабы показать подрастающему поколению, как надо сознательно овладевать марксизмом-ленинизмом и идеями Мао Цзэдуна. Без упорной учёбы народ неизбежно будет подпадать «под влияние мошенников типа Линь Бяо».

В целях противодействия ревизионистским взглядам, которые всё ещё сохранялись среди народа, было развёрнуто движение за исправление стиля. 13 сентября 1971 года, на следующий день после гибели Линь Бяо, канцелярия Председателя начала трудное движение за разоблачение руководства Линь Бяо и исправление его стиля работы, воспринятого другими. В следующем году развернулось движение по разоблачению Чэнь Бода (его критиковали за ультралевачество в 1967 году). Решения Председателя, Цзян Цин и их приверженцев были доведены в первую очередь до членов партии, а затем до широких народных масс. При этом преследовалась конечная цель — разоблачить всю антипартийную клику, как главарей, так и их последователей. Таким образом массы побуждались к возобновлению изучения марксизма-ленинизма и идей Мао Цзэдуна.

В течение почти всего прошлого года, сказала Цзян Цин, эта система идей по-настоящему утвердилась в сознании народа, «вооружила» его идейно. Для дискредитации лиц, принадлежавших к группе Линь Бяо, необходимо было провести ряд «показательных изучений». Люди, вооружённые марксизмом-ленинизмом и идеями Мао Цзэдуна, в состоянии критически оценить своё положение, обобщить свой опыт, передать его другим и упорно вести борьбу. Не только молодые товарищи, но и пожилые должны ежедневно изучать политическую теорию. «Это касается и меня»,— сказала она с улыбкой.

И коль скоро такое множество людей серьёзно взялось за политическую учёбу, значит, революционная обстановка «отличная». «Великий хаос» миновал, и достигнута «начальная стадия порядка» (её терминология для обозначения этапов исторического развития). Китай огромен, и хаос ещё будет. Поэтому надо посвятить себя решению проблем будущего развития.

Перед ними стоят три задачи. Первая, отмеченная некоторыми иностранными корреспондентами,— это обеспечить процесс «борьбы — критики — преобразований» (отбросив ревизионизм, двигаться в направлении к социализму) на заводах и в других производственных единицах. Политическое перевоспитание не должно мешать росту выпуска продукции, и последнее легче, заметила она. В области медицины процесс «борьбы— критики — преобразований» ещё не начался, вторая и третья задачи, как сказал Председатель Мао всей партии и всему народу, состоят в том, чтобы Китай никогда не превратился в сверхдержаву и никогда не применял ядерного оружия.

Будет ли одиннадцатое «столкновение двух линий»? — спросила я у Цзян Цин.

Неизбежно, ответила она. Руководители не придерживаются точки зрения о затухании классовой борьбы. Агенты буржуазии всё ещё проникают в их страну, окружённую капиталистическими государствами.

В июле 1966 года Председатель Мао написал ей письмо с «блестящими предсказаниями», заметила она,— относительно писем, выкраденных агентами и вывезенных из Китая (об этой корреспонденции уже говорилось в начале главы). В своём письме он выдвинул задачу — ниспровергнуть правых в партии и во всей стране. Конечно, добавила Цзян Цин, ниспровергнуть их всех не удастся. Через семь-восемь лет развернётся новое движение под лозунгом «Уничтожить демонов и чудовищ». И тогда будет ещё больше «чисток». Председатель ясно дал понять, что любой правый коммунист, который попытался бы совершить в Китае государственный переворот, будет уничтожен. Любое действие, направленное против 95 % населения, обречено на провал. Написанное Председателем в 1966 году — не досужие домыслы. Его предсказания сбылись. Культурная революция была всего лишь репетицией.

Происшедшее в конечном счёте саморазоблачение Линь Бяо подтвердило блестящие предсказания, содержавшиеся в письме Председателя (это она повторяла часто). Разоблачение, разумеется, наступило лишь после длительного и тотального периода беспорядка. Одному только Пекину был нанесён огромный материальный ущерб. Особенно уязвимые учреждения вроде Пекинского университета и университета Цинхуа, где тесно переплетались политические и академические интересы, сразу потерпели крах. Это показало, что в учреждениях, где правые выше всего задирали голову, они и наиболее позорно проваливались. Реакция же слева оказалась значительно более гибкой и решительной. Несостоятельность этих знаменитых университетов, где преподавали известные профессора и обучались талантливые студенты, оторвавшиеся, однако, от реальной действительности, следует рассматривать как только один акт репетиции (в масштабах всей страны) предстоящей борьбы. Каждый должен извлечь урок. О том, как следует подходить к борьбе, учат слова Мао Цзэдуна: «Хотя путь извилистый, перспективы светлые».

В прошлом, 1971 году отмечалось 50‑летие КПК, сказала Цзян Цин. Руководители поняли, что столкновения двух линий происходят в среднем через каждые пять лет. Самой длительной была борьба против Ван Мина, и она протекала в обстановке постоянной открытой конфронтации. Борьба против «дикататуры Линь Бяо» годами проходила подспудно, а на Лушаньском пленуме (23—26 сентября 1970 года) в течение двух с половиной дней внезапно произошло извержение вулкана.

Итак, каковы же плоды революции? Руководители направляли свои усилия на укрепление «костяка революции», включающего в себя как людей средних лет, так и пожилых и молодых. Если те, кто совершал ошибки, признали их и приняли революционную линию Председателя Мао, они будут прощены народом. Взять, к примеру, дело Дэн Сяопина. Он совершал ошибки, но впоследствии признал, что шёл по неправильному пути. Подвергнутый «перевоспитанию», он, как и другие, подобные ему, стал «народным сокровищем».

В начале 1972 года несколько молодых руководителей провели расширенное рабочее совещание ЦК, на котором присутствовала Цзян Цин. Затем она побывала на другом совещании, которое проводили военные. Духовный облик обеих групп показался ей совершенно новым. Критика Линь Бяо и перевоспитание подпавших под его влияние людей, а также возобновление изучения идей Маркса, Ленина и Председателя Мао обеспечили создание идеологического механизма нового движения. Люди изучали новый язык и новую идею. Более того, у людей появилась необходимость постоянно подвергаться критике. Большинство людей не закостенело, они оказались в состоянии менять свою точку зрения.

Такое массовое стремление преобразить облик мира было ярко продемонстрировано ещё на одном собрании, которое она посетила. Там были рабочие, крестьяне, солдаты, много женщин и представителей национальных меньшинств. На удивление хорошо выступали женщины-активистки, особенно одна, из Тибета. Полезный вклад внесли и монголы. Первыми выступали представители молодёжи, за ними — ветераны революции, которые говорили пространнее и часто обращались к толстым пачкам принесённых с собой записей. В конце собрания очень хорошо выступили некоторые члены ЦК партии. Собрания такого рода убедили руководителей в том, что движение по разоблачению Линь Бяо и его концепций углубляется.

Оставив в стороне версию Цзян Цин (естественно, субъективную и своекорыстную) о деле Линь Бяо, наблюдатели всё же должны обратить внимание на однотипность целей Линь Бяо и Цзян Цин относительно ныне существующей политической власти и её преемственности. Хотя Линь Бяо действовал в основном в военной сфере, а Цзян Цин — в гражданской, они стали врагами в своём стремлении захватить верховное руководство. Каждый из них начинал с того, что представлял себя массам, явно или скрытно, в качестве «лучшего ученика» Председателя. И соответственно этому каждый с начала 60‑х годов стремился стать главным проводником его идей — то есть выполнять роль, которая стала бы наиважнейшей после его смерти. Линь Бяо возвысился до положения важной фигуры в области идеологии в ходе кампании за соцалистическое воспитание. Цзян Цин же вознеслась во время последовавшей затем культурной революции. Оружием Линь Бяо служило искусное издание Мао в виде маленькой красной книжицы. Цзян Цин в искусстве пропаганды пошла ещё дальше, превратив национальное сценическое искусство в средство распространения идей Мао. Её упорное стремление поставить под свой верховный контроль культуру, при некоторой помощи в 1966 году со стороны Линь Бяо, будет предметом рассмотрения в следующих главах.

## Часть пятая Владычица искусств

### 16 Театр революции

> История делается народом. Тем не менее старая опера представляла народ, как будто он — грязь. Сцена наводнена господами и барынями, а также их изнеженными сынками и дочками. Сейчас вы исправили это искажение истории и восстановили историческую правду и таким образом открыли путь старой опере к новой жизни.

> Мао Цзэдун. Письмо Яньаньскому оперному театру, 1944 год

> …Всё это сопровождается незнакомой мне музыкой, в которой западные ритмы смешиваются с мяуканьем и выкриками старой китайской оперы… От революции не осталось ничего, кроме музеев — и опер.

> Андре Мальро. Антимемуары

Когда президент Никсон посетил Китай ранней весной 1972 года, Цзян Цин пригласила его на представление революционного балета «Женский красный батальон». Похоже, балет ему понравился, он попросил назвать имена драматургов, композиторов, режиссёров этого и других современных китайских «мюзиклов». «Они созданы массами»,— ответила она ему. Никсону нелегко было понять такое объяснение, сказала она мне смеясь и добавила, что, собственно, и нельзя было ждать от него понимания всей огромной важности её личной ответственности за создание нового образцового театра для нации.

Вспоминая о событиях начала 60‑х годов, она с болью призналась, что её появление — после многих лет отсутствия — в кругах танцоров, драматических актёров и музыкантов и желание принять участие в их работе делало её чрезвычайно уязвимой для критики. Когда она стремительно вышла на первый план в качестве единоличного руководителя искусства, с ней отказывались сотрудничать, а некоторые даже составляли против неё заговоры. Но такая враждебность не могла остановить её.

Рассматривая действия Цзян Цин сквозь призму культуры, можно только поражаться её оценке собственной деятельности как фундаментально революционной. Поддерживаемая лишь горсткой людей, она бросилась против течения не только китайской, но и мировой истории. Исходя из того, что драма формирует сознание, Цзян Цин добивалась верховной власти над сценическим искусством и в конечном счёте над национальной культурой. Главнейшей её целью было контролировать, или, точнее, «революционизировать» умы людей. Она полагала, что ей необходима такая власть над сознанием народа (включая признание массами) для упрочения личной власти и авторитета и для укрепления позиций её верных последователей. Стать директрисой национальной драмы означало узурпировать историческую прерогативу мужчин — «играть роль распорядителя и определять то, что должно ставиться»[1].

Величайшая проблема, волнующая вождей революции и историков, не упадок империи и не катаклизмы политической революции, а процесс, посредством которого идеи превращаются в общественное сознание. Именно таким средством является в Китае драма, известная иностранцам как «опера». Луиджи Барцини заметил, что для итальянцев опера служит основным национальным самовыражением. То же можно сказать и о китайцах, хотя в их революционном государстве осознание взаимоотношений между политикой и искусством преднамеренно усилено марксистскими идеями. Оба эти народа через театр воссоздают прошлое, любят историческое обрамление и преклоняются перед патриархами. Разница между ними состоит лишь в степени терпимости к традиционной культуре. Итальянцы и в современном государстве сохраняют средневековую церковь и продолжают выражать текущую жизнь посредством традиционной оперы. Китай же в своём революционном рвении разрушили не только политические рамки «феодализма», но и соответствующие ему религиозные и социальные институты. Ради утверждения новой, тоталитарной пролетарской культуры китайские лидеры уничтожили почти всех древних и современных, городских и сельских противников. Были закрыты чайные, кофейни, самостоятельные местные театры, частные рестораны и свободные рынки, изгнаны с улиц рассказчики, предсказатели, бродячие музыканты, актёры и акробаты, запрещены религиозные празднества, пышные свадьбы и похороны, массовые гулянья по датам лунного календаря, словно они были трупным ядом мёртвой цивилизации.

С началом культурной революции стоявшие у власти лидеры наложили табу на воссоздание на сцене картин запрещённого прошлого. Поскольку, в условиях улучшения экономического положения и расширения социальных свобод любовь к музыке, драме и публичным представлениям не только сохранилась, но и углубилась, Цзян Цин и её последователи разработали образцовый репертуар театральных представлений на основе структуры и символики социалистической действительности. Там, где в культуре мог образоваться вакуум, получили возможность для роста «новые явления» планируемой пролетарской цивилизации Люди стекаются в оперные театры и кино, поют арии в аллеях парков и на полях народных коммун, исполняют любимые отрывки перед иностранными гостями. Даже дети, лишённые специальной юношеской культуры Диснея, Кунжутной улицы или рок-ансамблей, насаждаемой посредством телевидения и капиталистического рынка, сами по себе поют революционные песни.

В Китае, как и везде, идеология приобретает силу через страсть. Участие в революции выражается не только словами, но и делом. «Добро приносит добро, зло приносит зло; надо прививать людям стремление к добру» — так говорят китайцы о культуре, а следовательно, и о морали и политике. Классический театр распространял конфуцианство, а вульгарный театр простолюдинов — народную религию, зачастую обрушиваясь на конфуцианство господствующего класса[2].

Сегодня революционный театр учит людей распознавать зло и творить добро. В мастерской революции специальным предписанием Цзян Цин предусматривалось, чтобы рычагом в механизме сценического искусства стали идеи. Её революционные драмы напичканы персонажами грядущих поколений обоих полов, которые обладают физическим совершенством и моральным (читай: политическим) здоровьем. С помощью скрытого гипноза театра их качества и ценности внедряются в повседневную жизнь людей путём сознательного или подсознательного подражания.

Со времён культурной революции образцовые работы в балете, симфониях, скульптуре, а также в официальной драме стали грандиозным упражнением в области истории, мифологии и государственной политики. То, что Мирча Элиаде усмотрел в традиционных обществах, применимо и к революционному обществу Китая, так как оно борется за утверждение традиций будущего. «Все важные акты жизни,— писал он,— уже совершались богами и героями. Люди лишь до бесконечности повторяют их образцовые поступки»[3]. В сегодняшнем Китае все «боги и герои», воплощённые на сцене звёздами образцового театра, порождены историей КПК. Ни одна драма не затрагивает событий до 20‑х годов, когда началось революционное движение. Правда, ни в одной из них не представлены с портретной точностью такие исторические личности, как Мао Цзэдун, Лю Шаоци или Линь Бяо. Сцену заполняют только абстрактные и обобщённые персонажи, «типичные» для масс. Все положительные герои в концентрированном виде олицетворяют добродетели пролетарского класса, а злодеи в карикатурном виде демонстрируют пороки гоминьдана и зарубежных врагов. В отличие от маринистской мифологии Средиземноморья или южных морей мифы, повествующие об основании КПК, тяготеют к суше и их акватория ограничивается, как правило, реками.

Китайские лидеры считают, что не искусство должно отражать жизнь, а люди должны подражать искусству. Следовательно, экономическая основа их театра измеряется, в отличие от большинства стран мира, не коммерческими соображениями (делать деньги), а политическими — стремлением сделать народ послушным. Театральные билеты дёшевы. Билет в оперу стоит около 10 центов в американской валюте, на акробатическое представление — около 8 центов, а на балет или в кино — примерно 6 центов. Дети могут пойти куда угодно за цент. Китайцы, удосужившиеся поинтересоваться ценами на билеты в американские театры, поражались: «Капиталистический класс действительно контролирует и потребляет культуру!» Зная об огромных колебаниях цен [в Америке], Цзян Цин заметила, что в случае представления там какого-либо образцового спектакля цены должны искусственно занижаться, «чтобы стимулировать посещение спектакля массами».

#### Ⅰ

— Если вы хотите писать об искусстве,— сказала мне Цзян Цин,— то сначала вы должны «ухватиться» за правильный политический, экономический и социальный анализ китайского общества. И тогда вы поймёте, как функционирует искусство в рамках надстройки.

«Надстройка», марксистский термин, который она использовала очень часто, примерно соответствует нашему пониманию культуры в самом широком смысле этого слова: искусство, литература, просвещение, наука и вообще идеи и моральные ценности. Коммунистические теоретики считают, что надстройка должна соответствовать экономическому базису; если историческое развитие идёт по правильному руслу, то изменения в надстройке происходят в соответствии с изменениями в базисе. Вопросы о координации изменений в надстройке и базисе, а также о месте исторической инициативы обсуждались в начале 60‑х годов. Нерешённые проблемы дорабатывались в ходе культурной революции. Тогда сторонники Мао во главе с Цзян Цин утверждали, что надстройка в Китае, особенно образование и искусство, не сумела поспеть за изменениями в экономике. Если такое положение сохранится, то базис социалистической экономики неизбежно «разрушится» и создадутся условия для «реставрации капитализма».

К середине 60‑х годов революционный театр уже имел прочную пролетарскую и коммунистическую традицию. В 1931 году в тогдашнем Центральном советском районе провинции Цзянси партия основала театр при Академии Красной армии. В следующем году была создана Школа театрального искусства имени Горького. Советское влияние продолжало проникать через переводы русских пролетарских писателей, а также в результате непрерывных челночных поездок молодых китайских лидеров по маршруту Шанхай — китайские Советы — Москва. Начиная с 1933 года китайские лидеры, сознавая значение пропаганды, стали привозить в Китай новости о том, что Сталин поощряет драму «социалистического реализма». Под влиянием Москвы китайский полк «синеблузых» и импровизированный театр в стиле «живой газеты» стали обычным средством пропаганды политической идеологии с передвижной сцены. В театральной жизни Цзян Цин в Шанхае в середине 30‑х годов на передний план выдвигались иные, более искусные образы революционной драмы. Однако в крупных городах, находившихся под властью националистов, подобные левацкие «надстроечные» нововведения оказались лишёнными поддержки социалистического экономического базиса.

После Освобождения параллельно с национализацией земли и промышленности началась поэтапная национализация институтов образования и культуры. Прогресс был медленным. Поскольку вплоть до кануна культурной революции экономический базис ещё включал в себя кое-какие государственно-частные предприятия, некоторые явления надстроечного характера, например частные драматические труппы, тоже дожили до того времени[4]. Разумеется, предпринимались первые попытки национализировать и театр. В июле 1950 года Чжоу Ян пригласил более 40 ведущих оперных исполнителей на первое заседание Комитета по реформе оперы. Вскоре при министерстве культуры был учреждён Научно-исследовательский институт оперного искусства во главе с Чжан Гэном (одним из отвергнутых поклонников Цзян Цин) для координации деятельности новых комиссаров и разрозненных общин актёров, певцов, акробатов, музыкантов — разношёрстных исполнителей местной оперы, которые ровным счётом ничего не ведали о правительственных установлениях. В 1952 году был создан Пекинский театр народного искусства для преобразования современной драмы, развивавшейся по буржуазному китайско-иностранному образцу на новый лад, дабы пропагандировать цели социалистического общества. Неизменно использовалась тактика популяризаторского театра, который с начала ⅩⅩ века служил целям повышения политической сознательности. Для распространения коммунистической идеологии и уменьшения классового разрыва между профессиональными артистами и трудящимися члены труппы, как правило, делились на четыре группы, которые поочередно выступали в различных районах перед рабочими и крестьянами. Такая же форма широко использовалась и в период культурной революции.

Социальные проекты классового нивелирования были не в состоянии покончить с древними культурными традициями или выкорчевать современные зарубежные заимствования. Вплоть до 60‑х годов продолжали процветать, самостоятельно или при поддержке государства, тысячи местных оперных трупп. У городских ценителей, особенно тех, кто стремился к новому, необычному в своей жизни, не исчезло влечение к пьесам Ибсена, О’Нила, Шоу, Чехова и Цао Юя (их самого известного китайского подражателя). Русские театральные деятели и их китайские ученики исповедовали метод Станиславского до самого начала культурной революции, когда государство, вмешавшись, положило конец всяким исканиям, «домашней ссылке» и «внутренней эмиграции».

В начале 50‑х годов, когда контроль над культурой из центра был малоэффективен, стали перемешиваться древний и современный, феодальный и буржуазный стили, порождая новые театральные явления. Карьера Мэй Ланьфана, известнейшего артиста, изящно исполнявшего в опере женские роли (только после Освобождения стало обычным появление на китайской сиене актрис), показала, что индивидуальные исполнители всё ещё проявляли инициативу в области культуры. В начале столетия Мэй Ланьфан попробовал в экспериментальных целях выступать в пекинской опере в современном костюме, по затем отказался от этого[5]. К середине века он приобрёл международную известность как исполнитель женских ролей. После прихода к власти коммунистов он продолжал привносить новое в свой древний стиль. Он издал на английском языке свои мемуары, записался на пластинки и снял фильмы о своих выступлениях. Мэй Ланьфан гордился своей дружбой с голливудскими артистами[6]. С середины века сценаристы стали писать новые драмы, в которых чаще, чем в традиционной опере, использовались диалог и реалистические декорации. Пьесы Тянь Хяня об императрице У Цзэтянь, Ся Яня — о Сяй Цзиньхуа и цикл У Ханя о Хай Жуе, достойном чиновнике династии Мин, был лишь отдельными образцами целой серии новых исторических романов, открывших страницы мучительной истории феодально-императорского Китая, заставляющие читателей и ныне страдать от воспоминаний о прошлой любви и ненависти.

Поскольку мораль актрис вообще была под подозрением или к ним просто относились как к предмету развлечения, не имела ли Цзян Цин, чьей конечной целью было овладеть политической властью, какой владели мужчины, всех оснований для того, чтобы избегать восстановления своего театрального прошлого в умах людей? Тем более что в Китае, как и почти повсюду, «культура» не была той сферой, основную ответственность в которой несли женщины. Столетиями в театре в качестве сценаристов, директоров, музыкантов доминировали мужчины, вплоть до недавнего времени сцена была монополизирована ими.

Самое простое объяснение (хотя и неадекватное психологически) — идеологическое: единственным стремлением Цзян Цин было добиться неограниченной власти над сценическим искусством и над национальной культурой в целом. В беседе со мной она рассказала, как в 1962 году её потрясла «идеологическая борьба, отражавшая борьбу в экономическом базисе». На 10‑м пленуме (1962) ЦК восьмого созыва ставился вопрос о возможности позволить ей взять на себя инициативу по организации комментирования и критики действий руководителей Пекинского горкома партии (которые также контролировали политику государства в области культуры). После небольшой дискуссии её поддержали Председатель, Чжоу Эньлай, Кан Шэн и Кэ Цинши, влиятельный союзник, так как он занимал пост первого секретаря Восточного бюро. После битвы, длившейся пять лет, она сместила наконец старую гвардию сферы культуры с официальных постов, убедив молодых создателей общественного мнения в том, что её власть — верховная на законных основаниях. Преданные ей хунвэйбиновские журналы публиковали биографические очерки, в которых прослеживался и восхвалялся каждый её шаг на пути к власти над культурой[7]. В этих боевых листках её революционные показательные пьесы превозносились за то, что они «приводили надстройку в действительное соответствие с базисом», как «драгоценное достояние мирового пролетариата», «сверкающие жемчужины пролетарской литературы и искусства… сияющие вместе с идеями Мао Цзэдуна… замечательный плод личного участия товарища Цзян Цин в практике борьбы и искусства»[8].

Курс Цзян Цин также следовал императорской традиции патронажа над искусством в целом и над театром в особенности. Танский император Мин Хуан учредил при дворе актёрскую труппу, которую назвал «Грушевым садом»; такой же патронаж над театром осуществляли и его преемники. Последняя правительница маньчжурской династии вдовствующая императрица Цы Си [*] так увлекалась театральным искусством, что соорудила для себя в Летнем дворце высокую открытую сцену в витиеватом стиле династии Мин. Там инсценировались любовные романы и истории о сыновней почтительности, ставились пьесы в духе буддийского учения, в которых фигурируют религиозные маски. Сама вдовствующая императрица не довольствовалась ролью простой зрительницы. Время от времени она и её протеже юный император Тунчжи облачались в фантастические костюмы и выступали в амплуа далеко не таких августейших особ, какими они были.

У современных китайских правителей нет времени предаваться идиллиям. Преисполненные решимости изменить природу масс, чьи представления о культуре сформировались в императорское время, они не могут позволить себе (по крайней мере публично) предаваться развлечениям, посвящать время собственным библиотекам, художественным коллекциям и фильмотекам. Их главнейшая забота — выбрать для нации материалы для чтения, прослушивания и просмотра.

В культурной революции, как и в модернизации промышленности, коммунистические лидеры не могут исключить элементы, привнесённые с Запада. Ещё в конце ⅩⅨ века, за несколько десятилетий до распространения марксизма, ощущались трения между идеологической надстройкой и экономическим базисом. «Китайцы изучают субстанцию, а на Западе изучают функцию»[9],— говорил последний реформатор маньчжурской династии Чжан Чжидун, опасавшийся, что культура Китая будет загрязнена введением западной промышленной и военной технологии, необходимой для выживания нации перед угрозой иностранного империализма. В начале 20‑х годов Ху Ши, либерал, покровитель национальной литературы, американского стиля и постепенных, реформ, предупреждал против тенденции «всеобщей вестернизации»[10]. С такими же проблемами сбалансирования иностранных и китайских ценностей столкнулись и коммунистические лидеры. У Председателя Мао об этом сказано: «Поставить древнее на службу современному, поставить заморское на службу китайскому». Этой формулой Цзян Цнн воспользовалась, чтобы оправдать критический подход к восприятию культурного наследия и к внедрению новых иностранных идей в издревле народные жанры. Но критическое восприятие означает избавление от «сорной травы» в надстройке.

«Как мы можем критически воспринимать духов, богов и религию? — бросила Цзян Цин вызов большой группе театральных работников, собравшихся в ноябре 1966 года в Доме народных собраний.— Это невозможно, потому что мы атеисты и коммунисты. Мы не верим в духов и богов». Такие пережитки использовались классом помещиков дли эксплуатации народа. «Вымести все остатки системы эксплуатации, старых идей, культуры, обычаев всех эксплуататорских классов — таков вызов нашей Великой Пролетарской Культурной Революции»[11].

До конца правления маньчжурской династии старая гвардия была убеждена, что китайские система правления, многовековая история, богатство литературы и изобразительного искусства стоят выше того, что сделано «варварами» — людьми Запада. Когда марксистская историческая перспектива заставила нынешних лидеров Китая отказаться от «феодальных» форм правления и литературных традиций прошлого, новым источником национальной гордости стали предметы древней материальной культуры — бронза, керамика, фарфор, архитектура и монументальное искусство. Их ценят не как творения гения художников и мастеров, а как «творения масс».

В борьбе за создание литературы революционной эпохи различные партийные лидеры, в том числе Мао и Цзян Цин, ощущали недостаточность сделанного и даже провал. Смешанное отношение любви-ненависти к Западу, складывавшееся в течение столетия, осталось почти неизменным. Нельзя сказать, что после образования компартии в 1921 году ничего не было достигнуто. Будь политическая среда с начала 30‑х годов более восприимчивой, Лу Синь мог бы стать китайским Солженицыным, Тянь Хань — Артуром Миллером, а Ся Янь — Федерико Феллини. А ведь каждый из них к тому же возглавлял многообещавшую творческую группу. Их трагическая слабость, очевидно, состояла в том, что гений у них сочетался с индивидуальностью и они имели мужество отстаивать это сочетание. Лу Синь умер в 1936 году. Двое других пережили его, чтобы в период культурной революции стать жертвами (как это ни парадоксально) той самой кампании, которая создала Лу Синю репутацию не только «знаменосца» революции, но и «коммуниста», хотя он ничего не писал при режиме правления коммунистических бюрократов с партбилетами. В 1956 году Мао следующим образом комментировал эту культурную дилемму:

«Мы должны признать, что уровень культуры Запада выше нашего. Мы отстали. Относится ли это к искусству? В искусстве у нас есть как сильные, так и слабые стороны. Мы должны умело воспринимать всё хорошее у иностранных государств, чтобы ликвидировать наши недостатки. Если мы будем придерживаться только старых путей и не изучать иностранную литературу и не внедрять её в Китае, если мы не будем знать, как слушать и исполнять иностранную музыку, из этого не выйдет ничего хорошего. Мы не должны уподобляться вдовствующей императрице Цы Си, слепо отвергавшей всё иностранное. Слепой отказ от всего иностранного равнозначен слепому преклонению перед ним. И то и другое ошибочно и вредоносно»[12].

#### Ⅱ

Ни один искушённый в истории китаец не может забыть конфуцианского рассуждения о том, что музыка смягчает душу человека. С древнейших времен музыка в Китае звучала на государственных церемониях. Во времена династии Западного Чжоу (1100—771 годы до н. э.) игрой оркестра из лир, флейт, барабанов и колоколов сопровождались соревнования в стрельбе из лука. В императорские оркестры династии Хань постепенно вводились новые инструменты. После четырёх веков (с Ⅵ по Ⅹ) разобщённости страны династии Сун и Тан были поглощены главным образом консолидацией империи и обогащением культуры, в том числе приданием ей некоторых черт, заимствованных за рубежом. Императоры обеих династий создали специальные музыкальные учреждения, занимавшиеся поисками путей слияния музыкальных традиций Центральной Азии и национальных меньшинств с господствующими ханьскими традициями[13]. Тысячу лет спустя Народная Республика, заинтересованная (как и любая из династий прошлого) в политической консолидации после периода разобщённости, предприняла заново изучение музыки национальных меньшинств, или, как её называют, «народной музыки». Она подлежала синтезу с элементами классических ханьских традиций и традиций Запада — всё это было идеально очищено от обертонов феодализма, империализма и капитализма.

В то время, когда вдовствующая императрица Цы Си «слепо отвергала всё иностранное», мечтательный реформатор Лян Цичао наслаждался иностранной музыкой, которую он считал более сильной по воздействию, чем китайская. «Летаргическим» свойством китайской музыки Лян объяснял слабость в Китае милитаристского духа, которая никогда не была так очевидна, как в конце ⅩⅨ века, когда империализм бросил Китаю вызов. Как афиняне, научившие спартанцев одерживать победы под маршевые песни, так и китайцы, доказывал Лян, должны изобрести способ стимулировать в своём народе отвагу и агрессивность[14].

Стремление усилить национальную музыку путём избирательного заимствования из иностранных источников и наследия прошлого сильнее всего ощущалось в канун культурной революции. Конечной целью этого национального сдвига было переоркестровать революционную волю народа так, чтобы вовлечь его в коллективное выполнение честолюбивых планов «социалистического строительства». Когда Цзян Цин бросила в 60‑х годах этот вызов, она столкнулась всё с той же проблемой равновесия и синтеза в культуре. Сколько иностранного может принять Китай в погоне за культурным самоусилением? Какие преимущества в области культуры могут предложить нарождающемуся китайскому пролетариату иноземные расы и народы?

С середины ⅩⅨ века вызов, брошенный Западом Китаю, по-видимому, распространился как на область культуры, так и на индустриальную и военную сферы. В 60‑х годах прошлого века — в период, последовавший за унижением Китая в «опиумной войне» 1839—1840 годов и заключением ряда «равноправных договоров»,— группа смелых реформаторов положила начало движению за создание современных промышленных предприятий и национальной обороны. Учитывая в основном аграрный, неиндустриальный характер традиционной китайской экономики, историк Бенджамин Шварц точно охарактеризовал их беспрецедентные поиски власти над неодушевлённой природой как фаустовско-прометеевские[15]. Тот же самый дух динамики и агрессивности сознательно приняла в качестве своего руководящего принципа Компартия Китая. Земельная реформа и индустриализация были воплощением этого принципа в материальной, или, иначе говоря, социально-экономической, сфере, а крупнейшие потрясения середины 60‑х годов — в сфере культуры.

Во время культурной революции центральное место заняла музыка. У Запада были позаимствованы набор музыкальных инструментов и богатство симфонической музыки, которые настолько же соответствовали современному положению в Китае, насколько атрибуты промышленной и военной цивилизации соответствовали положению Китая век назад. Оркестр из иностранных скрипок, альтов, басовых альтов, кларнетов, труб и роялей, предназначенный для исполнения произведений Чайковского, Листа, Рахманинова, Бетховена и Сметаны, мог продемонстрировать великолепную звучность, силу и инструментальный колорит. На китайской музыкальной сцене фаустовско-прометеевский дух воплощался в классовых устремлениях пролетариата, его воинственности, силе и могуществе.

Китайцы привыкли презирать своё музыкальное наследие, говорила мне Цзян Цин, обсуждая музыкальные основы культурной революции. Когда бы они ни услышали западную музыку, они бездумно полагают, что она лучше их собственной. И им даже в голову не приходило, что можно сочинять новую музыку. После десятилетий разоблачения западной музыки некоторые наконец осознали, что западная музыка — это функция иностранного капитализма. До сих пор, сказала Цзян Цин, разъясняя свой пуританской марксизм, там есть чему поучиться. Поколения китайских музыкантов, посвятивших себя овладению иностранными инструментами и изучению партитур, не считают это унижением для себя. Их восторженное отношение к иностранной музыке обогатило Китай музыкантами. Пианистов набралась целая армия, многие из них очень искусны и разносторонни. Родилась шутка, что «в Китае много Листов, а не один Лист».

Цзян Цин немного слышала западной музыки, продолжала она. И даже не могла бегло читать ноты, пока в начале 60‑х годов не занялась самообразованием. Однако многие годы она была уверена, что китайцы в состоянии обогатить свою музыкальную культуру на основе зарубежных достижений.

«С молотом в руке,— объявила она, подняв сжатый кулак,— я пошла в наступление на всё старое». Её наступление породило массу споров в музыкальных кругах. Некоторые хотели, чтобы вся музыка была только симфонической. Другие предлагали ориентироваться только на сольные инструменты или положить в основу вокальное искусство.

Её собственное представление о музыке было расплывчатым. Ещё в драматической школе в Цзинани она обучилась игре на некоторых музыкальных инструментах, в том числе на рояле, чему она посвятила три месяца. Хотя учитель симпатизировал ей как человеку, вспоминала она, за клавиатурой он был очень строг, бил её линейкой по рукам, заставлял стабилизировать стиль игры. Это ей очень не нравилось, и потому она так никогда и не достигла здесь высоких результатов. На инструктаже перед прибытием президента Никсона весной 1972 года ей сказали, что он играет на рояле исключительно хорошо. Поэтому Цзян Цин не решилась сказать ему, что когда-то занималась игрой на рояле по-любительски. «Вы первый иностранец, при котором я играю этом инструменте»,— сказала она смеясь.

В течение нескольких лет, особенно после 1961 года, она посещала консерваторию и проводила много времени на концертах, внимательно наблюдая, как устроены и как звучат иностранные инструменты[16]. Слушая звучание кларнетов, гобоев, флейт и других инструментов в сольном, камерном и симфоническом исполнении, она начала ценить их разносторонность и возможности сочетания с другими группами музыкальных инструментов, в том числе и китайских. Эти набеги в музыкальные круги для посвящённых не были лёгкими, признаёт она. Она остро ощущала то, что известные музыканты относились к ней высокомерно, поскольку у неё не было серьёзных познаний в области музыки. Но они не решались посягать на её заветную мечту — принести революцию в мир музыки.

Приобретая музыкальные знания, она старалась привлечь музыкантов к деятельности, призванной превратить музыку в средство революционной пропаганды. Их номинальное согласие получить было легко, но это было бессмысленно, по её мнению. Учившийся в Шанхае дирижёр Большого филармонического оркестра Ли Дэлунь, чья коммунистическая карьера началась в Яньани, и пианист-лауреат из его оркестра Инь Чэнчжун (тогда ему было двадцать с лишним лет; он занимался в Ленинградской консерватории) направили ей по письму. Каждый заверял, что всеми силами стремится к участию в создании революционной музыки. Однако подобные письма приносили мало пользы — надо было, чтобы авторы принялись за дело. Цзян Цин знала, что они сторонники западной музыки, не желающие ни за что от неё отказываться, и отчаянно хотела сразиться с ними и разрушить их слепую тягу к иностранному. Ради этой цели она постоянно работала с ними, пока они не начали заниматься новаторским синтезом в музыке, за который она ратовала.

Искусные в игре на инструментах, Ли Дэлунь, Инь Чэнчжун и их коллеги практически ничего не смыслили в музыкальной композиции. При создании революционной музыки, инструктировала она их, необходимо отказаться как от китайских, так и от иностранных традиций. Ведя эту кампанию единолично, она неожиданно появлялась на репетициях Большого филармонического оркестра. Как-то, когда она высказала своё мнение, дирижер Ли Дэлунь закричал: «Вы нападаете на меня с кувалдой в руках!» Ей очень нравилось вспоминать это. Однако Ли был честен и покладист, ибо он знал, что полученные от неё взбучки не приносят ему ничего, кроме пользы. Но долго ещё, добавила Цзян Цин, политически беззаботные Ли Дэлунь и Инь Чэнчжун оставались приверженцами иностранных музыкальных тенденций.

В общем, Ли Дэлунь научился сотрудничать и со временем представил Цзян Цин новые работы своих коллег — «зрелых композиторов», включающие в себя наброски фортепьянного концерта «Хуанхэ» и симфонии «Шацзябан» (написанной на основе либретто революционной оперы «Шацзябан») — двух основных музыкальных произведений периода культурной революции. В первоначальном виде оба произведения не были свободны от иностранного влияния. Однако под руководством Цзян Цин каждое из них было пересмотрено и доведено до такого уровня, когда могло считаться образцовым (хотя ещё и не безупречным, добавила она). Их аранжировка была невероятно трудным делом: Цзян Цин пришлосъ бороться не только против рутинных музыкальных концепций, но и против опытных композиторов, разрабатывавших детали произведений, а также в конечном счёте и против самих исполнителей. Когда она взялась за переработку фортепьянного концерта «Хуанхэ», композиторы и исполнители упрямо не хотели делать всё так, как надо. Сначала вокалисты, набранные ею, отказались порвать с прошлым и вступить в Китайскую ассоциацию музыки (которую она учредила). Поэтому ей пришлось «бить их кувалдой», повторила она, пока они не встали на правильный путь.

Фортепьянный концерт «Хуанхэ» создан на основе кантаты «Хуанхэ», написанной Сянь Синхаем в Яньани в форме хорала[17]. Цзян Цин была причастна к созданию кантаты, поскольку в тот период работала в Академии имени Лу Синя. В последующие годы она обнаружила, что в кантате есть несколько «нездоровых» фрагментов. Они были изъяты из нынешнего произведения — которое имеет другие пороки, поспешила добавить она. Её представление о том, как надо подходить к переработке музыки, основано на личном опыте. В годы Освободительной войны она несколько раз пересекала Хуанхэ на северо-востоке страны, изучая верхнее течение реки, и поэтому живо представляла её. Она также участвовала в битвах, разгоревшихся на берегах Хуанхэ. Готовя Инь Чэнчжуна к сочинению сольной фортепьянной партии, Цзян Цин направила его в поездку по следам похода, возглавлявшегося Председателем Мао. Так он мог воспринять и воссоздать в музыке дух сражений, которые вели старшие поколения революционеров на северо-востоке Китая.

Под руководством Цзян Цин сверкающая иностранная тональность первоначальной кантаты «Хуанхэ» была ослаблена. На каждом этапе постановки Цзян Цин и её помощник выясняли мнение масс и соответственно исправляли музыку. Такой же вошедший в обычай опрос общественного мнения проводился в период создания симфонии «Шацзябан» и пекинского оперного варианта спектакля «Красный фонарь» под фортепьянный аккомпанемент[18]. Оба произведения неоднократно переделывались с целью добиться желаемого воздействия на массы.

#### Ⅲ

Как отмечал в ⅩⅧ веке Томас Джефферсон, лозунг «Настоящее принадлежит живущим» провозглашается каждым новым поколением революционеров, не безразличных к судьбам своих сограждан. Аналогичный лозунг Мао Цзэдуна «Служить народу» был выдвинут во время похорон его друга в Яньани. Подхваченный любителями лозунгов, этот призыв применялся во множестве областей: образования, научных исследований, здравоохранения, поведения военных и административных работников. В 1960 году Цзян Цин превратила этот лозунг в единственный критерий творчества в исполнительских видах искусства.

В своём замысле — создать образцовый революционный театр — Цзян Цин не могла рассчитывать на реальную помощь Мао, чей литературный талант расцвёл в области эссе и стихов. Ко времени выдвижения Цзян Цин на первый план в общественной жизни в 60‑х годах у Мао Цзэдуна выработалась привычка приписывать ей более тонкое знание театра, хотя иногда он и критиковал некоторые её взгляды как проявление буржуазного мышления.

Создание [под руководством] Цзян Цин пролетарских симфоний и театральных спектаклей продолжает многовековую традицию пересмотра классических форм в свете современных потребностей. Подобно тому как размер «держит» стихотворение, классическая оперная форма была необходимы в качестве «каркаса» революционизированного театра. Китайцам — главным зрителям и слушателям произведений нового пролетарского искусства — облегчали их восприятие, сохраняя некоторые привычные приёмы классического театра и народной драмы. Мелодии, ритмы, стили пения, акробатика, утрированность социальных типов героев были сохранены для того, чтобы придать знакомую форму незнакомым явлениям. Хотя сначала такие западные новшества, как авансцена, реалистичные декорации и бутафория, а также перемещение оркестра со сцены в оркестровую яму, и казались странными, всё же это смешение китайского с западным оказалось для китайских зрителей менее неприятным, чем могла бы стать чисто разговорная драма — диалог, лишённый пения и акробатических приёмов.

Во время культурной революции лозунг «Без разрушения нет созидания» применялся не только к театру, но и ко многим другим институтам. В сфере театра борьба принимала скорее словесную, чем физическую форму. Из хаоса, созданного Цзян Цин и её сторонниками, запретившими практически все развлечения — музыку, театр, кино,— родилось ограниченное число образцовых спектаклей, известных как «янбань си». Первоначально слово «янбань» («образец») носило политический оттенок. В конце 50‑х годов так называли образцовые поля, созданные во время «большого скачка» для активизации соревнования[19]. Термин «янбань» распространил метафору с базиса на надстройку. Этим подчёркивалось, что стиль развлечения публики ничуть не менее важен, чем способ ведения сельского хозяйства, и что он должен соответствовать образцу, выдвигаемому новыми революционными лидерами и их эпохой.

К тому времени, когда культурная революция начала свёртываться в 1968 году, было создано в общей сложности восемь «янбянь си». Среди них четыре оперы («Красный фонарь», «Шацзябан», «Взятие хитростью горы Вэйхушань», «Налёт на полк „Белого тигра“»), два балета («Женский красный батальон» и «Седая девушка»), фортепьянный концерт «Хуанхэ», а также серия скульптурных работ в стиле социалистического реализма — «Двор сбора налогов». Появление каждого из этих образцов становилось событием национального значения, ему щедро посвящались первые полосы газет, философские рассуждения партийного журнала «Хунци». Восемь «революционных классических произведений» постепенно были дополнены несколькими произведениями изобразительного искусства, в частности написанным в западной манере (как по стилю, так и по самой сути) портретом Мао Цзэдуна, направляющегося в голубой униформе исследовать условия труда на Аньюаньских шахтах в начале 20‑х годов[20].

В годы, когда разрушение культуры намного превзошло созидание, Цзян Цин часто признавала недостатки своих новых образцовых произведений. Если образцовые оперы будут создаваться так же наспех, как в недавнем прошлом, говорила она в одной беседе в ноябре 1967 года, «народ низвергнет нас». Пусть уж восемь образцовых произведений монополизируют всю сцену, зато они очистили репертуар от императоров, генералов и буржуазии. Хорошо, что подверглись реформе также балет и симфоническая музыка. «Хотя в них всё ещё есть недостатки и места, заслуживающие дальнейшего улучшения, по крайней мере они вызвали сенсацию и потрясли мир»,— говорила она[21].

Разумеется, застрельщиками радикальных перемен в области культуры были Цзян Цин и её помощники. Они чувствовали себя обязанными разрушить всё ещё теплившуюся веру в такое буржуазное понятие, как творческий гений индивидуума. Вместо него они хотели утвердить пролетарский идеал массового творчества, развитый из ленинского понятия демократического централизма, применявшегося в середине 60‑х годов во всех областях политической жизни. В своём выступлении «О революции в пекинской опере» (1964) Цзян Цин хвалила мэра Шанхая Кэ Цинши за практику использования «триединой комбинации руководителей, драматургов и масс. Руководители задают тему, драматурги идут в низы, чтобы самим познать обстановку, которую они собираются воспроизвести в своём произведении; на всех этапах созидания и на репетициях происходит широкий обмен мнениями». Спустя восемь лет в ходе нашей беседы она заняла ещё более твёрдую позицию: «Все театральные работы должны выноситься на суд масс. Следует учитывать их правильные мнения, отвергать неправильные, а те, которые невозможно немедленно учесть, временно отложить. Мы называем это демократическим централизмом в широком смысле слова».

— Но если это демократический централизм, то что делать с современной драмой? — спросила я её.

Во время культурной революции, отвечала Цзян Цин, она пыталась ревизовать некоторые современные драмы, но не получила необходимой поддержки. Писатели, режиссёры и актёры, составлявшие костяк театрального мира, усвоили свою систему ценностей и стиль работы в 30‑е и 40‑е годы, когда политический климат был совсем другим. Среди них было немало номинальных коммунистов, которые на самом деле были предателями партии и тайными агентами гоминьдана. В яньаньский период эти люди и жили подобно всем остальным в пещерах, но, попав в свою любимую городскую атмосферу, они сразу вернулись к буржуазному образу жизни. Роскошные дома с богатой обстановкой сделали их неспособными учитывать потребности расширявшейся аудитории рабочих, крестьян и солдат. Сколько энергии затратила она на попытки преобразовать их взгляды, воскликнула Цзян Цин, и как неэффективны они оказались!

Если некоторые неназванные драматурги были неисправимы, нельзя ли было с помощью других переделать современные пьесы, китайские и иностранные, с учётом сегодняшних нужд?

Это зависело от самой пьесы, готовности драматурга внести необходимые изменения и способностей актёров войти в новую роль. Но сейчас, сказала она, большинство драматургов перестало купаться в роскоши (впрочем, они не все были богаты). Вместе с руководителями и другими интеллигентами они тоже «пошли в низы», которым адресовались их произведения. Но центральной проблемой создания современных драм остаётся проблема руководства, умения оказывать нажим в нужное время и в нужной степени. Руководство поддержит возрождение и реформу разговорной драмы, сказала она доверительно, «как только появятся хорошие перспективы».

Её первые попытки создать образцовые разговорные драмы относятся к началу 60‑х годов, когда велась кампания по социалистическому воспитанию (и восходили к власти Линь Бяо и военные вообще). В то время она надеялась «вытянуть» несколько новых заказных пьес на военную тематику. Одна была о молодом военном герое Лэй Фэне (чье мученичество стало широко отображаться в 1963 году), другие — о Великом походе 1934—1935 голов, третья называлась «Письма с Юга» (политическая мелодрама об американском империализме во Вьетнаме). В своём первоначальном виде эти драмы были никчёмными, так как руководители не смогли привлечь к их написанию драматургов, знакомых с армейской жизнью. Актёры в первых постановках тоже ничего не смыслили в военном быте, они слонялись по сцене рисуясь. Их игра так не походила на простоту солдат Красной армии! И как далеко было это искусство от политики!

Перенос одного и того же сюжета из одного жанра в другой, из романа в разговорную драму, оперу или фильмы практиковался веками, подчеркнула Цзян Цин. Она считает, что сейчас самые нужные виды искусства — кино и опера. Поскольку приёмы оперы хорошо знакомы народу, можно радикально изменять её содержание. Кино же имеет то преимущество, что оно сравнительно дёшево, если учесть возможность показа одной ленты перед огромным и расселённым на больших площадях населением.

Перенос сюжета из одного жанра в другой неизбежно вызывал острые столкновения. Цзян Цин упомянула о произведении «Великая стена», позже переименованном в «На Южно-Китайском море». Написанное сначала как разговорная драма, оно было затем переделано в оперу. Во время культурной революции драматург согласился представить текст Цзян Цин для рассмотрения. Она внесла изменения, с которыми он согласился. Но когда исправленный текст был передан директору театра, драматург стал протестовать «в реакционном духе». Хотя он и просил неоднократно именно её руководить его работой по улучшению текста, на деле он не обращал на неё никакого внимания. Такое упорство, отметила Цзян Цин, убедило её в том, что этот драматург — контрреволюционер.

В общем, продолжала она уже более спокойно, неудачные попытки спасти разговорную драму были просчётом руководства. Руководители должны были понять, что писатели, режиссёры и актёры, то есть все те, кто господствовал в этом жанре, были на сто процентов людьми театра, порождением театра. Отгороженные от «практического опыта», они забыли о действительности и жизненных заботах простых людей. Кроме того, некоторые театральные деятели просто ленились решать новые проблемы [*]. Более молодых людей было, как правило, легче перековывать. В то же время руководители понимали необходимость побуждать драматургов, режиссёров и актёров старшего поколения не теряться в царящем беспорядке, а продолжать работу в соответствии с новыми условиями.

В начале 60‑х годов никто не поддерживал Цзян Цин в её попытках осовременить драму. Из всех руководящих деятелей, известных ей, только Кэ Цинши согласился следовать за ней. После неудачи с переделкой пьесы «Новое поколение». Цзян Цин передала текст Кэ Цинши и попросила его воспользоваться своей властью мэра Шанхая, чтобы заставить шанхайскую труппу поставить на сцене изменённый вариант. Но в шанхайской постановке так и не получилось контрастности персонажей: положительные с политической точки зрения персонажи не поднялись над отрицательными. Возникли и другие проблемы, например в связи с отказом от традиционного отсутствия на сцене декораций и внедрением реалистических декораций. Кроме того, отметила Цзян Цин, хотя опытных актёров призывали играть пролетарские персонажи, отказываясь от более утончённого и сложного репертуара, они продолжали получать неоправданно высокое жалованье. Когда руководящие работники обратили внимание на такую несправедливость, актёры ударились в панику. Они думали, что их хотят лишить работы, что было вовсе не так. Но даже после 1968 года, когда актёров вместе с другими специалистами и правительственными служащими стали посылать в школы имени 7‑го мая [*] для политического перевоспитания в сельских условиях, они продолжали получать высокое жалованье. Премьер Чжоу Эньлай не одобрял этого, отметила она.

Цзян Цин часто упрекали в том, что она занялась реформой разговорной драмы, которую, по-видимому, невозможно было переделать. Она привела пример с одноактной пьесой «Человек, ведущий за собой войска», поставленной силами НОАК. Когда пьеса должна была пойти в первый раз, кто-то из её помощников позвонил ей и пригласил на просмотр пьесы. Она пошла туда в сопровождении литературного критика и заместителя начальника управления культуры НОАК Чэнь Ятина. Пьесу и её героев она нашла невыносимыми, потому что их политическое лицо было слишком неясным (ни определённо плохим, ни определённо хорошим). Во время антракта она спросила Чэнь Ятина, были ли солдаты, которых они только что видели на сцене, собирательными образами или воплощали какие-то характерные типы? Особенно её интересовал вопрос: типичен ли раздражавший её образ главного героя, военного?

Хотя с «Человеком, ведущим за собой войска», случилась неприятность, Цзян Цин надеялась спасти пьесу, экранизировав её. Она остро нуждалась в сценариях для новых фильмов, так как во время культурной революции вся киноиндустрия практически прекратила деятельность. Премьер Чжоу, которому она объяснила свой замысел, тут же попросил её выступить на предстоявшем кинофестивале (очевидно, в 1965 году) с речью о переделке драм в фильмы. Эта новость застала врасплох Председателя, и он приостановил деятельность Цзян Цин. Он тоже видел эту пьесу и заклеймил её как «либеральную». Он был уверен, что даже её доработанный и экранизированный вариант будет вводить людей в заблуждение. Мао Цзэдун, объяснила Цзян Цин, уловил более тонко, чем все остальные, «нетипичность» изображения военной жизни в пьесе. Этот инцидент, сказала она, подтвердил раз и навсегда, что реформа драмы в конечном счёте — дело руководителей. Именно руководители должны решать основной вопрос: едины ли драматурги с рабочими, крестьянами и солдатами?[22]

Некоторые пьесы на военную тему всё же достигли достаточного уровня реализма, чтобы их можно было переделать в оперы, художественные фильмы или исторические «документальные фильмы» (на языке китайского кино это означает вымышленную реконструкцию исторических событий, а не кинохронику). В качестве примера Цзян Цин привела «Битву на равнине» — пьесу о партизанской войне против японцев, содержащую реалистические сцены действий в туннелях. Именно эти сцены ей понравились больше всего, так как она сама ползала по таким туннелям, выкопанным массами и сохранённым для будущих поколений. Но «Партизаны на равнине» — пьеса на аналогичную тему (экранизацию которой я видела) — не достигла такого же реализма.

Я спросила Цзян Цин о возможности возобновления постановок в Китае иностранных пьес.

В этом нет смысла, ответила она. Конечно, иностранные драмы были популярны в 30‑х годах, когда желание ставить спектакли превосходило число произведений, пригодных для этого. Поэтому ставились пьесы по мотивам иностранных фильмов, например японского «Убийство детей» и ирландского под названием что-то вроде «Закрывайте ваши чемоданы», в которых Цзян Цин играла главные роли. Однако самый большой успех выпал на долю пьес, поставленных по настоящему драматургическому сценарию. Среди них «Нора» Ибсена, «Гроза» Островского, «Ревизор» Гоголя. Их сценическая трактовка в Китае была замечательной, намного лучше, чем европейские постановки, отличавшиеся прямолинейностью.

Недавно были сделаны попытки создать на основе различных историй из китайских классических романов (которые в течение веков поставляли сюжеты для традиционной оперы) произведения революционного театра. Некоторые «буржуазные драматурги» превратили отдельные части романа «Троецарствие» в современные оперы. Однако их текст, музыка и режиссура на протяжении многих лет подвергались таким сильным изменениям, что окончательный вариант потерял всякое сходство с оригиналом. А это, с точки зрения руководителей, было нежелательно.

Исходные литературные и музыкальные произведения должны дополняться и перерабатываться в произведения революционного театра только с согласия руководства, да и то с предельной осторожностью. Всегда есть опасность получить обратный результат вместо желаемого. Когда она и другие слушатели Академии литературы и искусства имени Лу Синя в Яньани впервые поставили перед собой задачу создания революционной музыки, у них не было никакой материальной базы, никакого культурного наследия. Да и иностранной музыки было под рукой немного. Поэтому они обратились к национальной музыке. Они собирали древние народные мелодии, исполняли их на собственных инструментах и писали к ним новые, политические тексты. Но это было довольно рискованно. Ведь нельзя было угадать, какие ассоциации возникнут у людей в связи с той или иной мелодией. Некоторые тогдашние соратники Цзян Цин выбирали мелодии, под которые, как оказывалось, обычно исполнялись песни с непристойными словами. Несмотря на это, они не отказывались от этих мелодий, а только заменяли слова. Но Цзян Цин знала, что умы слушателей нельзя быстро очистить от дурных ассоциаций. Она сама никогда не шла на переработку мелодий, исполнявшихся с непристойными словами, чопорно заметила Цзян Цин.

Возвращаясь к теме разговорной драмы, жанра, позаимствованного на Западе, она сказала, что при отборе пьес для переделки их разделяют на три категории. В первую входят открыто контрреволюционные, а значит, безнадёжные. Произведения второй категории созданы с добрыми намерениями, но сделаны так грубо, что не заслуживают переделки. Произведения третьей категории, тоже созданные с добрыми намерениями, воплощены в такой неясной форме, что большинство людей просто не понимают их. Положение усугубляется, если для обозначения моральных качеств героя не применяются традиционные приёмы гримировки, костюмирования, музыки. Такие пьесы тоже очень трудно спасать.

Примером пьесы первой категории может служить пьеса женщины-драматурга Лань Гуан, некоторое время работавшей в Шанхайском театре детского искусства («связанного с троцкистами», добавила пренебрежительно Цзян Цин). Когда Цзян Цин прочёсывала культурный мир Шанхая в поисках драм, годных для переделки, ей предложили пьесу Лань Гуан «Последний акт». Эта пьеса была впервые поставлена в 30‑е годы, когда гоминьдановцы подавляли все политические демонстрации и революционные литературные и театральные деятели практически работали в тылу врага. Цзян Цин с болью вспоминала тот период и подпольную жизнь деятелей искусства. Но когда она посмотрела эту пьесу, то сразу поняла её опасность. Эта пьеса была «притчей о тайных агентах врага». А в нынешние дни народу нельзя показывать спектакли, превозносящие вражеских агентов, угрожающих государству (можно показывать только стопроцентных защитников КПК). Сразу после просмотра пьесы Цзян Цин заявила мэру Шанхая, что эта пьеса ужасна. Кэ Цинши тут же снял её с репертуара.

Аналогичные проблемы возникли и с недавно написанным романом Ин Шэньчэня «Молодость в пламени боёв». В нём идёт речь о нескольких агентах КПК, действовавших в гоминьдановских районах. Ин Шэньчэню пришлось несколько раз переделывать роман. Он был экранизирован, а позже переделан в шаосинскую оперу, где все роли исполняют актрисы. Но женщины, исполняющие мужские роли, «портят свой внешний вид», заявила Цзян Цин. В данном варианте шаосинской оперы даже роли японских империалистов играли китайские женщины. Это так не понравилось ей, что она ушла прямо с середины спектакля. Позже, во время культурной революции, Ин Шэньчэнь был вынужден признать реакционность создания шаосинских опер «в нашу эпоху».

Пьеса «Азалиевая гора» (её действие происходит во время «восстания осеннего урожая» в конце 20‑х годов, памятного события в становлении коммунизма) шла в Шанхае как разговорная драма, и её начали переделывать под руководством других лиц. Затем несколько самозваных «революционеров» пытались переработать её в пекинскую оперу — излюбленный жанр Цзян Цин. Но их вариант оказался неудачным, по её мнению, из-за отсутствия «подлинно пролетарского стиля»: «пролетарские герои» не отличались от нищих старых времён!

Культурная революция показала руководителям, что большинство драм можно переделать, но драматургов можно переделать не всех. Страна огромна, и недостатка в талантах не ощущалось. Никто [кроме руководителей] — и меньше всего писатели, сочиняющие злободневные пьесы, и актёры, играющие в них,— уже не мог монополизировать что-либо, даже сферу культуры. Обязанностью ЦК в области реформы драмы было превратиться в «перерабатывающую фабрику». Фортепьянный концерт «Хуанхэ» олицетворял музыку, которую может «создать комитет» — ЦК или, во всяком случае, его представители, имеющие к этому отношение.

Если столько трудов потребовалось для того, чтобы довести до нынешних революционных стандартов разговорную драму, то что же говорить о традиционной опере, которой на протяжении веков наслаждались широчайшие массы? Цзян Цин начала с замечаний об элитарности традиционных опер и их малодоступности для понимания простых людей.

В провинции Шаньдун, где росла Цзян Цин, особенно часто ставили оперу в жанре «куньцюй» (конфуцианский жанр оперы для тонких знатоков, зародившийся в Сучжоу), хотя посещали её мало: в театрах «куньцюй» бывали заняты только первые ряды, где сидели учителя и другие интеллигенты, вынужденные постоянно смотреть в программу, чтобы понять, что происходит на сцене. Подобным же образом и в пекинской опере (хотя и более понятной и часто основанной на народных преданиях) зрители занимали обычно только передние ряды.

В Шанхае существовали и другие разновидности оперы. Среди них был жанр «тяньцзин», сочетавший черты тяньцзиньской и пекинской опер, а также «цзинкунь», жанр из нескольких местных разновидностей. Но и на них зрители ходили редко. Чтобы спасти театральные труппы от банкротства, народное правительство после революции предоставляло им дотации в несколько сот юаней ежегодно. Но даже когда людям раздавали билеты бесплатно, они не желали идти в театр. Если бы ей дали бесплатный билет, она бы тоже не пошла, решительно заявила Цзян Цин, явно желая подчеркнуть бесполезность и непопулярность национального театра, который она уничтожила. Хотя в большинстве своём оперы «куньцюй» были реакционными (если и не контрреволюционными), всё же многие их аспекты могли быть использованы. Некоторые мелодии из опер «куньцюй» были переделаны и использованы в новых произведениях.

В образцовых операх, утверждённых к постановке Цзян Цин, соединялось несколько местных жанров. В них сочетались черты шанхайской оперы (уже в 30‑е годы своим блеском и роскошью подражавшей голливудским фильмам) и оперы «хуай», тоже созданной в Шанхае. Другие оперы, которые появятся в ближайшие годы, будут сочетать в себе шаньдунский вариант пекинской оперы, жанры провинции Гуйчжоу и Внутренней Монголии.

В начале 60‑х годов, когда Цзян Цин занялась исследованием всех разновидностей оперы, она однажды приехала на представление пекинской оперы. Зрителей, как всегда, было мало, и всех их было хорошо видно со сцены (в старых театрах во время представления свет в зале не выключали). Когда знаменитый актёр Ма Чанли [*] увидал Цзян Цин со сцены, он внезапно забыл слова своей роли и молча стоял на сцене, вспоминала она с наигранным удивлением. К тому времени качество спектаклей пало так низко, что не было причин удивляться нежеланию зрителей ходить в театр.

От посещения театра, продолжала Цзян Цин, не получали удовольствия ни китайская молодёжь, ни «зарубежные друзья»[23]. Конечно, её дочь Ли На, буквально родившаяся любительницей оперы и понимавшая архаический язык певцов, могла оценить символизм традиционной оперы. Но большинство людей не могло взять в толк того, что происходит на сцене: струящиеся рукава женских платьев, длинные бороды и другие исторические детали и символы (всё это похоже на театр елизаветинской эпохи, комедию дель арте и, конечно, гранд-опера́, столь любимую западной культурной элитой).

Создание абсолютно нового искусства без применения опыта прошлого было почти неразрешимой задачей, сказала Цзян Цин. Этот процесс требовал неустанного кропотливого труда. В попытке отделить современное от древнего китайцы столкнулись с теми же трудностями, что и европейцы, захотевшие порвать с «придворным искусством», но убедившиеся в невозможности не зависеть от него. При исправлении традиционных мелодий руководящие работники исходили из аксиомы о неразрывности слов и музыки. С древних времен вся поэзия в Китае имела характер баллады, и стихи сопровождались определённой мелодией. По этой причине революционный балет «Женский красный батальон» содержит мелодии из классических опер. А в революционной опере «Ода реке Дракона» ведущее место отведено традиционным инструментам.

Цзян Цин заявила, что иностранцам, может быть, кажется странной постоянная переработка старых произведений для новых целей. Но китайцы знают, что не они одни делают это. Историки должны понять, что эти новые оперы, включающие в себя элементы разных жанров и традиций, основаны на подлинной истории — истории Коммунистической партии Китая. Чтобы подготовить себя к созданию образцовых спектаклей, Цзян Цин прочла много книг по военной истории. «Ради таких целей,— заявила она с вдохновением,— я и простые люди готовы начать новую войну!»

#### Ⅳ

К середине 60‑х годов кино подверглось такому же опустошению, как и современные драма и опера. А к 1967 году были сняты с экрана все фильмы — Цзян Цин не стала выбирать или урезать какие-нибудь из них. Музыка и драма могут просуществовать и сохраниться и без публичных представлений. Но кинофильмы, подобно живописи и скульптуре — предметы искусства сами по себе, были ли они просто уничтожены или сложены на склад до поры до времени? На этот вопрос не последовало ответа.

После успеха фестиваля пекинский оперы в 1964 году Цзян Цин стала вынашивать план кинофестиваля на следующий год. Как и прежде, её целью было показать всей нации недостатки современного кино и наметить новые эталоны. С самого начала её усилия натолкнулись на противодействие министра культуры Чжоу Яна и его сторонников в области кино. И к 1966 году, как сообщалось в журнале «Хунци», Цзян Цин «вынесла смертный приговор капиталистическому правлению кинодеятелей». «Творческие монологи» были заклеймлены как «нигилизм и декаданс», «буржуазная система перенесения центра тяжести на режиссёра» отменена и заменена «партийной системой демократического централизма»[24]. В ходе бурных дебатов, в которых к тому времени тон задавали сторонники Мао, ни в одной партийной или хунвэйбиновской публикации не осмеливались напомнить, что Цзян Цин, новая хозяйка киноискусства, сама некогда была кинозвездой.

Цзян Цин парализовала деятельность актёров и актрис кино, равно как и режиссёров и директоров, или разогнала их. Как могла она собрать остатки чего-то ценного в этой обстановке глубокой деморализации кинодеятелей, как могла доверять техническим специалистам и найти таланты, необходимые, чтобы вновь заработали кинокамеры?

Производство хороших фильмов оказалось ещё более трудным делом, чем реформа оперы, ответила Цзян Цин. Искусство кино многолико и сложно технически, а её опыт не распространялся на сферу технического обеспечения съёмок. Её попытки поставить киноиндустрию под контроль срывались врагами на многих участках. Например, в городе Баодин в провинции Хэбэй была фабрика копирования фильмов, где скапливались ценные негативы работ, производившихся по её распоряжению. Во время культурной революции она пыталась сохранить контроль над этой фабрикой и её архивами. Но враги (Линь Бяо и его когорта) так ненавидели её, что задумали уничтожить архивы ручными гранатами. Если бы им это удалось, то все её труды в области кино пропали бы. Она пыталась пресечь их вредительскую деятельность, но безуспешно. Тогда она попросила вмешаться Чжоу Эньлая. Он сделал это, но не смог положить конец вредительству.

«Линь Бяо и его компания» оказывали давление на некоторых технических работников, заставляя их подменять при съёмках плёнку таким образом, чтобы цвет получался неестественным, красных тонов. Подрывная деятельность в области копирования кинолент быстро переросла в открытую войну среди баодинцев.

Однажды она пригласила трёх операторов и режиссёра приехать к ней на день в Летний дворец заняться съёмками. Они намеревались устроить пробные съёмки, объектом которых был её протеже чемпион мира по настольному теннису Чжуан Цзэдун, приглашённый вместе с другими игроками. Когда они снова собрались через несколько дней, обнаружилось, что проявленные плёнки получились красного и зелёного оттенков. А на её пленке, обработанной в её собственной лаборатории, все цвета были естественными. Это, по её мнению, служит ещё одним доказательством злонамеренного вмешательства в дела баодинской кинофабрики, где проявлялись пленки всех её гостей.

«Ну, товарищ Цзян Цин, удалось ли вам сделать какие-нибудь новые фильмы?» — спрашивали Линь Бяо и его операторы, с усмешкой глядя на то, как она работает изо всех сил.

Они знали, что она терпела неудачу, и их булавочные уколы мешали ей.

Саботаж её фильмов в скрытых формах продолжается и сейчас, сказала Цзян Цин, и предвещает новые битвы.

Другие страны добились больших успехов в кинематографии, и Китаю есть что у них позаимствовать, постоянно отмечала Цзян Цин. Если бы было достаточно времени, то мы бы посмотрели её любимые фильмы. Она назвала мексиканский фильм «Холодное сердце». Хотя содержание фильма реакционно, так как он приукрашивает колониализм, технические проблемы, такие, как проблема света и цвета, решены в нём великолепно. Однако руководящие товарищи никогда не видели оригинала этого фильма. Существовало три копии, дублированные на китайский язык. Одна хранилась в ЦК, вторая — в Шанхае, а третья по специальному разрешению хранилась в Пекине (возможно, в её персональной фильмотеке).

Когда она начала делать собственные фильмы, главной проблемой стал поиск талантов. Ей приходилось убеждать людей рисковать своей карьерой, а подчас и жизнью, чтобы следовать её новому курсу в революции. Она признала, что актёры были «упрямы» и их трудно было завоевать на свою сторону. Взять, например, актёра Тун Сянлина, который сейчас играет главную роль в революционной опере «Взятие хитростью горы Вэйхушань». Его старшая сестра Тун Чжилин тоже играет в пекинской опере, отметила Цзян Цин. Она была известна своей бурной личной жизнью — «сложная история». Брат в молодости тоже был известен своими похождениями. Она впервые заметила Тун Сянлина во время поисков талантливых актёров в Пекине и Шанхае. Мало кто из тех, кого она видела, обладал искомой комбинацией молодости, таланта певца, танцора и актёра, хорошей внешности. Сянлин был известен своим голосом, но она не была уверена, что он хорошо танцует. Чтобы испытать его, она предоставила ему второстепенную роль в «Красном фонаре» на начальной стадии переделки его в революционную оперу. Его сестра в этом же спектакле прекрасно играла роль бабушки Ли, но Цзян Цин отправилась «изучить» Сянлина, сказала она, извиняясь за отступление.

Ей понравилось то, что она увидела в Сянлине. Когда представление окончилось, она разыскала его за кулисами. Профессиональный ли он актёр или он любитель, спросила она его [*]. Застигнутый врасплох, он смог выдавить из себя только то, что он поклонник пекинской оперы и умеет кувыркаться (это важно для пекинской оперы, часто использующей акробатические приёмы). Этот нелепый разговор, который теперь ей кажется забавным, убедил её в том, что актёр подаёт надежды.

Чтобы получить о нём более полное представление, она попросила Чжан Чуньцяо, товарища из Шанхая и близкого её друга, встретиться с Сянлином и поговорить с ним. Через Чжана она узнала, что Тун Сянлин одинаково хорошо поёт и танцует. И что самое главное, он был готов пожертвовать всеми остальными профессиональными и политическими связями и работать только на неё [*]. Обрадовавшись, она дала ему роль Ян Цзыюна, главного героя оперы «Взятие хитростью горы Вэйхушань», переделкой которой она тогда вплотную занималась.

Как только «плохие элементы» из «группы 16 мая» узнали, что довольно высоко котировавшийся Тун Сянлин перешёл на её сторону, они замыслили «захватить» его — арестовать, чтобы не дать ему работать с Цзян Цин. Перейдя в оборону, она твёрдо заявила этим людям, что Тун Сянлин, актёр, преданный раньше только собственному, «туновскому» стилю в опере, теперь предан ей и делу революции. Никто не смеет трогать её актёра, предостерегла она.

Не успокоившись, члены «группы 16 мая» не оставили попыток осложнить жизнь Тун Сянлину. Они предприняли такой ход: пригласили его в Пекин, пообещав особые преимущества. Что бы ни говорили о его сестре — как актриса, она легко поддавалась соблазнам,— Сянлин был другим человеком, он имел сильный характер. В конце концов оперная труппа, в которой он работал, приняла приглашение прибыть в Пекин. Там им должны были устроить показ некоторых фильмов и пригласить принять участке в съёмках, которые она собиралась поставить под свой контроль. Но как только актёры прибыли в Пекин, её враги лишили их всех благ, обычно предоставляемых артистам. Их жилищные условия и питание были просто ужасными, сообщили ей.

Она вернулась в Пекин и сообщила об этой несправедливости заместителю премьера Се Фучжи (ответственному также за госбезопасность). Вместе они поехали на киностудию, где разместилась труппа, осмотрели общежитие и распорядились улучшить бытовые условия, питание, а также обеспечить актёров автобусами для разъездов по городу. Она лично проконтролировала, чтобы актёрам давали горячую пищу, без которой их голоса ухудшались.

Когда экранизировался «Смелый налёт на полк „Белого тигра“», её враги неожиданно отключили электричество в блоке звукозаписи и перестали давать актёрам горячую пищу. Цзян Цин пришла в бешенство. Она решила поставить всё своё мероприятие под военный контроль. По её просьбе Ди Фуцзао из Госсовета немедленно распорядился, чтобы войсковая часть 8341 (подразделение личной охраны Мао, расквартированное в Пекине) охраняла её людей.

Лишённой помощи опытных сценаристов, режиссёров, продюсеров и звёзд, большинство которых находились в опале, Цзян Цин ничего не оставалось, как искать актёров для фильма среди артистов оперы и балета, которым она могла доверять и которых могла обучить искусству кино. Проблемы были крайне сложными. Актёры играли с прямотой и преувеличениями, принятыми в опере, но ужасными на экране. Ревизионизм, которому они были подвержены в прошлом, привил им «отвратительные привычки», заявила Цзян Цин, не углубляясь в подробности. А поскольку они выросли уже после Освобождения, у них не было возможности хорошо изучить техническую сторону дела по зарубежным фильмам. Когда её актёры впервые предстали перед слепящими юпитерами и камерами, они чувствовали себя очень стеснённо, и ей приходилось подбадривать их. «Не бойтесь неудачи,— говорила она,— партийная организация поддержит вас». Чтобы как можно скорее приобщить их к искусству кино, она выбрала из личной фильмотеки несколько иностранных фильмов и показала им. И по мере того как они смотрели всё новые ленты, у них должен был появиться вопрос: где мы можем научиться всему этому и как избежать ошибок?

Тун Сянлин был первым большим актёром, который последовал за ней по пути революции. Вскоре к нему присоединились и другие. Среди них были Лю Цинтан, великолепный балетный танцор, которому она дала главную роль в «Женском красном батальоне», Цянь Хаолян, звезда «Красного фонаря», и Тань Юаньшоу, прославившийся в «Шацзябане». Когда на её сторону перешёл и известный актёр Ма Чанли, она вознаградила его главной отрицательной ролью в «Шацзябане» — ролью японского жандарма. И всё же она понимала, что переход всех этих артистов на её сторону ставил их под удар — в первую очередь «группы 16 мая», сторонников Линь Бяо, продолжавших преследовать актёров. Она успела оградить Лю Цинтана, Цянь Хаоляна и Тань Юаньшоу от жестокости этих людей, но старого Ма Чанля они всё-таки схватили и избили.

С помощью этих и других актёров, чью карьеру она столь резко изменила, Цзян Цин продолжала экспериментировать в области кино. На разных стадиях этого процесса к ней присоединялись и другие экспериментаторы. Тех из них, кто обладал явным литературным талантом (Цзян Хаоляна, Лю Цинтана и Юй Хуэйюна [*]), она убедила помочь ей написать киносценарии, что было совершенно новым для них делом. Однако их наивность в качестве сценаристов, неумение актёров играть перед камерой и тайная подрывная деятельность врагов помешали ей выпустить во время культурной революции хотя бы один хороший фильм.

Нетерпеливо ожидая быстрого результата, она обратилась к телевидению, надеясь с его помощью ознакомить со своими работами как можно более широкую аудиторию. Начала она с тщательного анализа всех программ национального телевидения. Затем она предъявила лицам, ответственным за телевидение, список критических замечаний. Её замечания принудили этих администраторов, технический персонал и актёров подвергнуть себя самокритике по выдвинутым ею пунктам. Затем она похвалила их и пригласила объединить с ней силы ради революционизирования телевидения страны. Вскоре они убедились в правильности идеи передачи по радио и телевидению её образцовых спектаклей, а также других революционных программ, составленных под её руководством. Увидеть «Шацзябан» — первый революционный спектакль, показанный по телевидению,— а позже и другие образцовые спектакли было чрезвычайно приятно и волнующе. Желая разделить свою радость, она пригласила в Дом народных собраний большую группу деятелей кино и исполнителей пекинской оперы, чтобы показать им, как учиться у телевидения. Это торжество показало миру, что она прорвала ещё одну блокаду — блокаду твердолобых телевизионных боссов. «Я сокрушила их монополию!» — воскликнула она ликующе.

Что касается кино, то после трёх неудачных попыток в течение трёх лет она и её помощники создали сносную экранизацию «Взятия хитростью горы Вэйхушань». Все варианты фильма снимались в Пекине, хотя большинство актёров и других участников съёмки продолжали жить в Шанхае, где была сформирована их оперная труппа. Актёры настолько увлеклись съёмкой, что неоднократно отказывались от разрешения поехать в Шанхай к семьям, вспоминала Цзян Цин с благодарностью. Они настояли на том, чтобы остаться в Пекине до тех пор, пока она не удовлетворится качеством снятого материала.

До сих пор, признала Цзян Цин с разочарованием, качество фильмов оставляет желать лучшего. Сильно хромает техника сочетания цветов, а актёрам недостаёт профессионализма. Они выглядят на сцене гораздо лучше, чем на экране.

Чтобы понять всю глубину изменения человеческого сознания в 60‑е годы, сказала Цзян Цин, нужно ясно представлять себе, что все эти знаменитые и менее известные артисты, последовавшие за ней в реформе драмы, выросли в старом обществе. Они были мало подготовлены в области идеологии, когда она впервые встретилась с ними. Но важно то, что они поняли её и пошли за ней в годы больших беспорядков и насилия. Серьёзный риск, на который они решились, ускорил процесс их идеологической перестройки. А когда положение стабилизировалось, они остались верными ей и её учению.

Чтобы показать, как происходят эти революционные изменения, она устроила мне встречу с Тун Сянлином и другими ведущими артистами и танцорами. Они сами расскажут свою версию событий, сказала она.

### 17 Героика в песне и танце

> Если вы не отправитесь в логовище тигра, то как вы добудете его детёныша?

> Старая китайская пословица, которую Цзян Цин процитировала исполнителям «Красного фонаря»

Развлекательность — наименее важная задача революционного театра. Главное его назначение — показ идеологии в действии, роста рабочего класса и торжества коммунистической партии. Он воспроизводит наиболее важные моменты революционной истории, показывая народу положительные и отрицательные примеры. Для эры основоположников, к которым причисляла себя Цзян Цин, было также важно преобразовать упрощённую официальную историю в мифологию и создать пантеон национальных героев и героинь. Этих героев ввели в искусство через революционные оперу и балет. Менее явное, но не менее важное назначение театра — показать первостепенную важность биологического выживания в условиях войны по сравнению с более тонкой, хотя и стойкой потребностью выжить психологически, то есть потребностью сохранить здравый смысл и уважение к себе в условиях непрерывной революции. Как для театра, так и для жизни, им отображаемой, характерна Эсхилова тема мести, та эмоциональная подоплёка, которую обходит политическая теория Маркса, Ленина и Мао.

При марксистском материалистическом подходе к истории, лежащем в основе нового театра, прошлое рассматривается не как ряд произвольных случайностей, а как связная система, приводящая к какой-то цели; тем самым уничтожается и притягательность, и боязнь неизвестности. Такой взгляд на историю как на искупление отвергает реальность личной трагедии — концепцию, вообще чуждую китайской культуре. В новом театре, как и в политической жизни, погибшие за дело революции воскрешаются как мученики, чтобы быть прославленными в представлениях или в политических движениях, периодически навязываемых массам.

Основу общественной жизни в Китае составляет исполнение той или иной роли, и это усиливает возможности театра как политического орудия. В традиционной разветвлённой системе семьи у каждого её члена было много родовых связей, или ролей, и каждая носила название, отражающее степень родства. При революционном же режиме семейные роли были заменены, если не вытеснены, многочисленными политическими: членство в молодёжных, женских, крестьянских, рабочих организациях, в партии, в революционных комитетах и т. д. Таким образом, изображаются и реализуются общественные отношения скорее между ролями, которые можно регулировать, чем между личностями, которыми труднее управлять на расстоянии.

Новые возможности управлять обществом из центра усиливаются театром, где сценические роли построены как политические прототипы. Старая традиция изображения аристократов в богатых облачениях была упразднена, а взамен появился набор персонажей из рабочего класса в привлекательных пролетарских костюмах. Их главные враги — аристократы, в основном помещики прошедших времен, и иностранные завоеватели, преимущественно японцы. Хотя классовый характер революционной жизни и театра коренным образом изменился, и в искусстве и в действительности сохранилось уважение к личности-образу (образцовой личности). Более того, на современную сцену была перенесена дидактика традиционной оперы. Пролетарии цзянциновских пьес служат образцами поведения для всего народа.

Поскольку реальная жизнь должна была имитировать политическое искусство, актёров, не менее чем публику, захватывала суровая политическая диалектика искусства и жизни. Исполнительницу роли Темэй, главной героини «Красного фонаря», вынудили написать в «Хунци»:

«Процесс исполнения роли героического персонажа — это также и процесс учёбы у данного героического персонажа. Играя героического персонажа на сцене, нужно в то же время учиться у него вне театра… Чтобы пропагандировать мысли Мао Цзэдуна на сцене… я просто сокращаю расстояние между собой и пролетарским героическим персонажем в пьесе»[1].

Так актёры, которые были отбросами старого общества, стали официальными глашатаями нового. В прошлом актёры в большинстве своём были неграмотными исполнителями ролей в водевилях и представлениях бродячих цирков, хотя всегда было несколько великих артистов, богатых и признаваемых обществом. После Освобождения театры вместе с другими частными предприятиями постепенно перешли к государству. Актёрам дали кров, жалованье и предоставили сцену. Но платили за эту обеспеченность согласием (часто нарушаемым) исполнять только одобренные или, впоследствии, предложенные Центральным Комитетом сценарии. Не в пример прежним временам, когда актёры могли свободно импровизировать, сохраняя известную канву, «освобождённым» актёрам предписывалось неукоснительно следовать подробному сценарию, утверждённому партией.

Прошлая причастность Цзян Цин к театру была лишь очень отдалённо связана с ролью, которую она взяла на себя в период культурной революции. К. тому времени она уже давно оставила актёрскую среду и в обществе, которым она помогала управлять, не сохранилось следов её актёрской карьеры. Её политический и артистический талант на фоне особых отношений с Председателем сделал её на какое-то время примадонной подмостков истории и фактическим комиссаром культуры, отвечающим за создание ролей для массового подражания. Актёры, последовавшие за ней, не только вошли в труппу революционного театра, но и стали действующими лицами революционной истории. Вплоть до середины 70‑х годов увеличенные до гигантских размеров фотографии героев и героинь её пантеона культуры, новых звёзд надстройки, были развешаны на стенах домов по городам и деревням страны. Только их ярко раскрашенные лица появлялись рядом с суровыми портретами основоположников коммунизма — Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина и Мао.

Революционная героика потребовала жёстких ограничений в литературе, в том числе и отрицания многого из того, что было самым лучшим в древнем и современном литературном наследии Китая. На нынешней сцене почти полностью упразднена социальная сатира, большим мастером которой был Лу Синь, почитаемый Цзян Цин. У партийных руководителей имелись причины ограничить сатирический жанр и допускать его только в отношении явных классовых врагов — тиранов-помещиков, гоминьдановских правителей и японских империалистов. До недавних времён остриё сатиры было направлено на два объекта — на обездоленных и на власть имущих. Существующий режим оградил и тех и других от осмеяния и порицания. Обездоленных, приравненных к массам, следовало прославлять, а власть имущих, то есть руководителей,— восхвалять. Революция, произведённая Цзян Цин в театре, освободила бедных от участи быть объектом смеха и защитила власть имущих от разоблачения их прискорбных недостатков.

Поднимая революционные знамёна нового политического строя, Цзян Цин осознавала необходимость стимулировать героизм и народа, и его руководителей. Героизм, вызванный в массах, должен вознаграждаться свыше. И Цзян Цин, очевидно, нравилось признание народом её собственных героических черт. Говоря о театре 1966 года, она указала: «Нам не следует ограничиваться показом действительных событий и людей или отображать образ героя только после его смерти. Живых героев гораздо больше, чем мёртвых»[2]. На следующий год революционные студенты Нового пекинского университета восхваляли её как «пролетарскую героиню», лучшую «ученицу Мао», «освещавшую всё вокруг светом красного фонаря»[3].

И всё же эта самая сила подражания, позволявшая манипулировать огромными аудиториями со сцены, а следовательно, и из ЦК, уже давно вызывала недовольство Мао Цзэдуна. Поборник демократического централизма, он знал, что для действенного управления контроль из центра всегда должен уравновешиваться инициативой на местах. В 1957 году на конференции партийных секретарей он говорил:

«Каждой провинции нужны один-два Маркса или Лу Синя. Вам надо писать статьи. Всем, кому нет 60, следует писать.

Каждая провинция должна воспитывать теоретиков. Мы готовим актёров, актрис, художников, а теоретиков не готовим. Это пробел в системе. Полагайтесь на центральное правительство, а центральное правительство никогда не запрещало никаких ваших самостоятельных действий»[4]

Интересно, сколько инициативы посмеют проявить последователи Цзян Цин, обсуждая её действия со мной на их собственной территории?

#### Ⅰ

На обеде в Доме народных собраний Цзян Цин назвала свою революционную оперу «Красный фонарь» трагедией, показывающей, как три поколения одной семьи с 1920 года до антияпонской войны «героически жертвовали собой» в борьбе против японской агрессии. В ней также показаны «8‑я армия, руководимая нашей партией», подпольная работа в «белых районах», солдаты 8‑й армии, спасающие простых людей, работающих на партию за пределами опорных баз армии.

После обеда нас повезли в театр Тяньцяо, где, изнемогая от страшной жары, нас уже целый час ждал (чудом собранный) переполненный зал. Чувствуя драматичность момента, Цзян Цин величаво вошла в театр; молчание, вызванное изумлением, сменилось громом оваций. Её фигура, умело освещённая сверху, казалась наэлектризованной. Она ослепительно улыбнулась, подняла руки и зааплодировала в ответ публике.

Театр погружался во мрак, а Цзян Цин вполголоса рассказывала о трудностях в работе над пробными просмотрами оперы во время культурной революции. Боясь своих врагов, она разместила артистов на безопасном расстоянии от Пекина и сама оставалась с ними. Премьер Чжоу Эньлай звонил почти каждый день, чтобы держать её в курсе событий в столице.

Открытые репетиции, куда приглашалась публика, постоянные пересмотры и доработки постепенно сделали «Красный фонарь» более привлекательным спектаклем. Наибольшим успехом пользовались драматические вставки, взятые из старой оперы. Иногда люди так возбуждались, что ей и её помощникам приходилось их успокаивать. Её главный помощник Цянь Хаолян, которого она просто звала Хаолян, вёл записи их работы и регулярно посылал отчёты другим руководящим товарищам в Пекине. И хотя одно время премьер сомневался в её начинании, однако, увидев более поздний вариант оперы, он объявил, что она ему понравилась. Постепенно у них появилась уверенность, которая придавала им силы.

Поднялся занавес. Три главных действующих лица — это представители поколений, жизнь которых была одновременно историей КПК до Освобождения. Ли Юйхэ (роль которого исполнял Хаолян), стрелочник на железной дороге, контролируемой японцами,— это классический пролетарский герой второго поколения. Его приёмная мать, бабушка Ли, символизирует первое поколение, а его 17‑летняя приёмная дочь Темэй, осиротевшая во время железнодорожной забастовки 1923 года,— привлекательная представительница младшего поколения.

Во время японской оккупации Северного Китая Ли Юйхэ поручают доставить в горы коммунистам-партизанам секретный шифр. Другой коммунист-подпольщик, которого пытает Хатояма, начальник японской военной полиции, выдаёт Ли Юйхэ. Над ним устанавливаются наблюдение, ему угрожают, пытаются подкупить, но он не поддаётся. Взбешённый его упорством и мужеством, Хатояма хватает и подвергает пыткам всех трёх членов семьи, а затем казнит Ли Юйхэ и бабушку Ли за отказ выдать шифр. Оставшаяся в живых дочь Темэй «превращает горе в силу» и клянётся отомстить от имени партии. При помощи соседей, обманув полицейских шпиков, ей удаётся бежать. Она уносит свою единственную ценность — красный фонарь, доставшийся ей от погибшего мученической смертью отца и символизирующий неоконченную революцию. Темэй завершает миссию отца, доставив шифр партизанам в горы. Оправдав таким образом мученичество отца, она становится его революционным преемником.

Слёзы наполнили глаза Цзян Цин и потекли по щекам, когда в пятой сцене бабушка Ли (прежнее имя Цзян Цин также Ли) исполняла арию о мученичестве своей семьи. Вытирая слезы простым белым платком, она назвала шестерых из семьи Председателя Мао, «отдавших жизнь за революцию». «Когда вижу эти оперы, всегда плачу. В своей поэме „Возвратился в Шаошань“ Мао писал: „Горькие жертвы укрепляют смелость и решительность, а они заставляют солнце и луну светить в новых небесах“. Если я хочу изучать историю КПК, мне следует сосредоточиться на прозе и поэзии Председателя Мао, которые намечают чёткую линию»,— закончила она менее эмоционально.

В антракте она подала переводчице Сюй Эрвэй свою программу и попросила её написать английский перевод названия оперы — «Хун дэн цзи». Жирными буквами Сюй написала название по-английски и вернула программу Цзян Цин. Та с удовольствием скопировала каждую букву.

— Как произносить? — спросила она Сюй и следила глазами за артикуляцией губ Сюй, пока та медленно говорила: «The… Red… Lantern».

Обратившись ко мне, Цзян Цин спросила:

— Зачем «The»?

— Да незачем в общем,— вставила Сюй.

— Тогда это пустое слово,— заключила Цзян Цин и привела в пример некоторые частицы в китайском классическом языке (она уже говорила однажды, что ей классический стиль читать нелегко).

Комментируя эмоционально напряжённую сцену в тюрьме, когда Ли Юйхэ посещает свою мать, она пояснила: «Поскольку он только что выбрался из тюрьмы, логически у него и одежда и прическа должны быть в беспорядке. Но он вот-вот станет мучеником, и мы его сделали чистым и аккуратным, так как он должен являть достойный образ. Мы не впадаем в натурализм».

В старой опере, продолжала она, гонг и барабаны и в буквальном и в переносном смысле связывали актёров, и, хотя они упразднены в новой опере, их живой ритм сохраняется западными инструментами, главным образом пианино, впервые введённым в опере «Красный фонарь»[5].

Когда занавес опустился в последний раз, Цзян Цин повела меня за кулисы поздравлять вспотевших исполнителей. Её присутствие совсем заворожило их. Представляя Цянь Хаоляна, театрализованного стрелочника, она сказала: «Он раньше других пришёл к политической сознательности и стал моим продолжателем в деле революционного преобразования пекинской оперы». О Темэй, которую играла живая и темпераментная Лю Чанюй, она с юмором заметила, что отец последней был гоминьданевским чиновником в Пекине, но та выросла и самостоятельно решила следовать за Цзян Цин по революционному пути. Юань Шуйхай, который создал образ Хатоямы, пользуется значительной известностью в странах Азии. Некоторые японские руководители уже замечали, что в революционных операх Китая лучшие актёры — почему-то всегда исполнители ролей злодеев.

#### Ⅱ

Спустя несколько дней я поехала в пригород Пекина в школу китайской пекинской оперы, коллектив которой поставил «Красный фонарь». Ведал ею внушительный Хаолян [Цай Хаолян], один из самых красивых и физически крепких мужчин, которых мне довелось видеть в Китае. Глубоко посаженные глаза и длинный тонкий нос делали его отдалённо похожим на европейца. В рубашке и брюках из отличной тонкой ткани, с дорогими часами и в сандалиях из кожи под итальянскую, он выглядел процветающим человеком — редкость в современном Китае.

Красивы, хотя и не «театральны», как в прежнем Китае или на Западе, были и другие члены труппы. Церемонно рассевшись на длинных диванах, они разрежали тяжёлый августовский воздух большими чёрными веерами, роскошными, но без обычных надписей с изречениями Председателя. После беседы об истории театра мы прошли в огромную, просторную студию, где исполнялись песни, танцы и акробатические номера под аккомпанемент пианино. После бесконечного фотографирования мы вернулись в гостиную, где принялись поглощать гигантские гроздья винограда, персики и груши, взращённые коллективом школы. Это доказывало, что, невзирая на своё театральное искусство и выдающееся положение в обществе, актёры не оторвались от земли и преуспевали также и в делах сельскохозяйственных [*].

После Освобождения левые революционеры стали поддерживать культурные интересы простых людей.— начал официально Хаолян.— Но когда они перенесли революцию на пекинскую оперу, «четыре злодея» (Чжоу Ян, Ся Янь, Ян Ханьшэн и Тянь Хань) всполошились и блокировали исторический прогресс. С командного пункта в министерстве культуры «четыре злодея» систематически игнорировали указание ЦК о преобразовании оперы согласно предложениям товарища Цзян Цин. Когда она начала революцию в пекинской опере, министерство культуры отказало ей в гласности, и о происходившем знали лишь немногие. В 60‑х годах люди испытывали разочарование, поскольку театр не вдохновлял их на новые общественные роли, которые они выполняли в повседневной жизни. Опера ни разу не призвала их связать свою жизнь с революцией, а так как роскошная придворная жизнь, представлявшаяся на сцене, была далека от реальной жизни, интерес к театру в народе резко упал. Посещать его продолжали лишь немногие пожилые и старые люди.

Актрисы в традиционных операх, продолжал Хаолян, играли аристократических дам, угнетённых прежней классовой системой, а в тех редких случаях, когда изображались рабочие женщины, их показывали «грубыми, а не героическими, как теперь». Переход от отрицательного к положительному изображению рабочего класса был чрезвычайно труден, к тому же наряду с коренными изменениями в исполнительской технике нужны были глубокие внутренние сдвиги в мыслях и ценностных подходах у самих актрис.

Чтобы совершенствовать актёрское мастерство, все члены труппы ежегодно совершали поездки в деревню, где собирали «сырой материал» для текущих работ и «расширяли свой кругозор». Не в пример актёрам старой школы, которые никогда не пачкали своих нежных рук, члены труппы регулярно обрабатывали землю в свободное время.

Далее Хаолян сообщил, что элементы пекинской оперы прослеживаются до Танской и Южной Сунской династий (Ⅶ—ⅩⅢ века). Кульминацией их развития стала космополитическая опера в великолепной манере маньчжурской династии. Однако первоначальная пекинская опера всё же создана скорее народными художниками, чем учёными-аристократами. Когда маньчжурские завоеватели поняли, насколько процветает опера среди простых людей, они стали устраивать просмотры во дворце, и под их имперским покровительством «народная опера» рафинировалась и приобрела «придворный жанр». На этом и прекратилось историческое развитие пекинской оперы, хотя жанр этот остался наиболее утончённым оперным жанром и почитался многими как национальный драматический жанр.

«В операх, которым покровительствовали имперские правящие круги, крестьянские восстания всегда изображались как подавляемые. Но то, что крестьяне были известны своим бунтарством, показывает нам, что они выступали против эксплуатации. А стремились они к равенству. Их побудительные мотивы нашли отражение в цикле историй, превратившемся в роман «Шуйху чжуань» (в переводе Пёрл Бак — «Все люди братья»). Другие оперы Сунской династии показывали китайских патриотов в борьбе с чужеземными завоевателями».

Я спросила, предполагается ли в ближайшем будущем ставить старые оперы на исторические темы.

— Это зависит от развития событий,— осторожно ответил Хаолян.— Старая опера никак не может отражать современную жизнь. Товарищ Цзян Цин не имела времени экспериментировать с возрождением старых опер в современной форме, когда «чёрная банда» и каппутисты сговорились лишить её права создавать свои оперы. Председатель Мао дал установки — «Пусть расцветают сто цветов» и «Прополоть старое, чтобы выявить новое». Возможность применить их к традиционной опере, безусловно, появится.

В революции нет лёгких путей,— продолжал Хаолян на политическом жаргоне.— Всё время шла борьба между правильной линией Председателя Мао и контрреволюционной ревизионистской линией Лю Шаоци, а в пекинской опере борьба эта была наиболее острой. Ещё 30 лет назад в докладе на Яньаньском совещании Председатель Мао изложил правильную линию. Главный его тезис состоит в том, что искусство должно служить народу. Среди опер, созданных в Яньани по его указаниям,— «Изгнанные в горы Ляншан» и «Три битвы против деревни Цюцзя». Почему мы их не ставим? У нас просто нет времени.

Я спросила о судьбе писателей и художников, всю свою жизнь создававших современные постановки, которые Цзян Цин запретила во время культурной революции.

Большинство из них направлены в деревню на учёбу по программе «борьба — критика — преобразования», ответил он и переменил тему[6]. Главное — нужно понять, что актуальные пьесы 30‑х годов превратились в 50‑х в «отравляющие». «Дама с камелиями» Дюма и романы о Ян Гуйфэй (обольстительной наложнице императора в Ⅷ веке) были опасны, так как отвлекали от современности. «После того как Китай встал на путь борьбы за дело пролетариата, театру предстояло многое навёрстывать, и путь был нелёгким». Говоря это, Хаолян усиленно улыбался, и лицо его покрылось потом.

В 1963 году, продолжал он, товарищ Цзян Цин начала заглядывать в школу. Она наставляла актёров, говоря о тогдашней косности пекинской оперы, не поддававшейся новым силам истории. Она говорила, что если перестроить эту «феодальную крепость», это самое «живучее» из традиционных искусств, то все другие искусства — литература, музыка и изящные искусства — сдадут позиции. «И она была права!» — воскликнул Хаолян.

— Она спросила их,— вспоминал Хаолян,— хотят ли они делать революцию. «Если решите измениться и посвятить себя революции,— сказала она,— как собираетесь вы отображать привлекательные образы рабочих, крестьян и солдат?»

В 1963 году они не имели и понятия о выдающейся роли, которую предстояло сыграть опере или товарищу Цзян Цин у истоков великой пролетарской культурной революции. Не было у них даже туманного представления о том, что значит «культурная революция». Нельзя было подумать, что перемены в искусстве вызовут всенародную классовую борьбу. (Мысль, что надстройка может вести за собой базис,— самый радикальный принцип в том марксизме, которого придерживается Цзян Цин.) Культурная революция произошла лишь потому, что Цзян Цин удалось убедить людей в том, что их «провели» классовые враги и «обманула» старая опера. «Чтобы действовать по-революционному, нужно сначала стать революционером»,— подчёркивала она.

Вспоминая об одном из первых проблесков своего политического сознания, Хаолян громко смеялся. В 1963 году он играл роль второго маршала армии. «Чтобы получить повышение в чине, я должен был убить первого маршала отравленной стрелой. После одного из своих неожиданных посещений наших представлений товарищ Цзян Цин в бешенстве влетела за кулисы. „Хотя твоё актёрское мастерство и велико, я не могла заставить себя аплодировать, потому что играешь ты роль самовлюблённого индивидуалиста, который продвигался вверх, только уничтожая других“. Затем, обернувшись ко всей труппе, она затронула основной вопрос: „Ваша пища выращивается крестьянами; ваша одежда делается рабочими, границы охраняются Народно-освободительной армией; если вы не защищаете рабочих, крестьян и солдат, где тогда ваша совесть?“»

Цзян Цин сама не писала сценарии, а поручала готовить их по своим указаниям писателям-профессионалам. Это стало её обычным образом действий. Первоначальное либретто «Красного фонаря» имелось среди местных опер в 12 вариантах, но ни один из них не подходил к жанру пекинской оперы. Она снабдила актёров пьесой, названной «Народно-освободительная армия помогла во время наводнения в Пекине», и сценарием к «Красному женскому батальону». Из-за помех, чинимых каппутистами, «Красный фонарь» выпускался целый год. Другой труппе дали сценарий «Красного женского батальона», и по нему был поставлен балет. После множества переделок «Красный фонарь» наконец был назван «образцовой оперой». «Но личная плата была очень высокой: товарищу Цзян Цин это стоило много крови и удалось только при твёрдой поддержке Председателя Мао и премьера Чжоу Эньлая. Мы в большом долгу»,— добавил он благочестиво.

Вначале некоторые каппутисты в их труппе только делали вид, что согласны с интерпретацией «Красного фонаря» в революционном стиле. Неискренность их выявилась только тогда, когда пришло время перестраивать роль Хаоляна (стрелочника) в положительном плане. Хаолян знал, что товарищ Цзян Цин хотела избавить Ли Юйхэ от слабостей — чувствительности и склонности к спиртным напиткам. Оппозиция же не хотела, чтобы им восхищались, утверждая, что представителям всех трёх поколений должно быть уделено одинаковое внимание[7] для сбалансированности изображения рабочего класса. На самом деле они стремились усилить роль дочери Темэй, сделав её таким образом символом младшего поколения. Но они с Цзян Цин настаивали на чётком и ясном показе поколения, породившего преемников (то есть поколения самой Цзян Цин), ибо это демонстрировало принцип революционной преемственности.

Бюрократы, которых злило прямое и регулярное общение с Цзян Цин, в ответ попытались «обезобразить» пролетарский образ Ли Юйхэ, сделав Ли горбатым, в тряпье и с жидкой бородкой. «Вот вам и натурализм,— сказал Хаолян.— Старые стрелочники всегда так выглядят».

Ему пришлось играть этого мрачного героя до самого начала культурной революции. Когда же старый состав министерства культуры сместили[8], в их труппе была проведена интенсивная программа «борьба — критика — преобразования». Программа была мучительна, но только после неё они по-настоящему поняли Цзян Цин.

Затем Цзян Цин стала посещать все репетиции, почти полностью изменив постановку: текст, речь, костюмы, мизансцены, общую структуру. Иногда с ней приходил товарищ Яо Вэньюань, чьи наблюдения они считали очень проницательными. В те времена товарищ Яо Вэньюань жил в основном в Шанхае, где наряду с другими литературными работами руководил переделкой оперы «Взятие хитростью горы Вэйхушань». Когда товарищ Цзян Цин работала в Шанхае, её оберегали товарищи Чжан Чуньцяо, Кэ Цинши и Яо Вэньюань. В Пекине её постоянно поддерживали Председатель Мао, премьер Чжоу и товарищ Кан Шэн. Во время мучительных переработок спектаклей актёры всегда помнили, что её поддерживают эти три руководителя.

Итак, они перестроили свой спектакль, чтобы первыми в китайском театре представить героев рабочего класса сильными, привлекательными и умными. Как пример изменений Хаолян привёл третий акт нынешнего варианта оперы. Действие происходит на барахолке у лотка уличной харчевни. Когда приезжает грузовик японской военной полиции, Ли Юйхэ прячет свой партбилет в миску и наполняет её пахучей кашей, что уводит жандармов с его политического следа.

Эту сцену много лет назад убрали каппутисты, сказав, что она отвратительно глупая. Получив власть, Цзян Цин восстановила эту сцену, чтобы показать хитрость Ли Юйхэ и взаимопомощь рабочих на барахолке.

«Товарищ Цзян Цин всё прочесала частым гребнем»,— добавил Хаолян устало. В первоначальном варианте пятого акта Ли Юйхэ, боясь, как бы Темэй не пропала в условиях японской оккупации, прячет её. Личные, индивидуалистические мотивы этого акта не понравились Цзян Цин, и она изменила сценарий, заставив отца поставить на первое место интересы революции.

Она всегда уделяла большое внимание тому, как актёры двигаются. «Когда сидишь, сиди хорошо. Когда стоишь, стой хорошо,— говорила она.— Каждая поза должна быть скульптурной». Руководя хореографией сцены «Борьба на месте казни», она взошла на подмостки, показала па и затем нарисовала для актёров схему, которой они должны были следовать.

«Новая опера — это не случайное явление,— упорно повторяла Цзян Цин.— Это произведение искусства». Костюмерам нужно «улучшить действительность, но не впадать в идеализм». Этим она хотела сказать, что «грубый реализм потрёпанной рабочей одежды на пролетарских героях будет художественно неполноценен, но и слишком новая одежда не будет свидетельствовать о нелёгком труде. При подборе костюмов для исполнителей «Красного фонаря» велись самые горячие споры об искусстве заплаты.

Доставшиеся в наследство Цзян Цин костюмеры умели вышивать по шёлку и атласу для аристократии или шить элегантные костюмы и платья для буржуазии. Когда они впервые делали костюмы для бедных, они просто насаживали неряшливые заплаты на куртку у живота, обнаруживая своё незнание того, в каких местах у рабочих одежда изнашивается быстрее. Цзян Цин же велела латать локти, колени и воротники, а форму заплаты делать аккуратной, приятной для глаза. Она говорила, что не менее важно для создания образа и сочетание цветов. Людям рабочего класса следует носить одежду определённых тонов, преимущественно скромных, тёмных. Однако молодой героине Темэй разрешили выступать в ослепительно красной куртке в народном стиле и с красивой заколкой, выбранной самой Цзян Цин.

Цзян Цин руководила и композицией всего музыкального оформления. Она лично написала музыку и текст для восьмого акта, «Борьба на месте казни», сохранив ритм и тональность старой пекинской оперы. Темэй, присутствуя на казни отчима и бабушки Ли, поёт «вава цзяо» (классическая песенная форма для человека, достигшего зрелости).

Опера должна иллюстрировать военные принципы Председателя Мао, говорила Цзян Цин, показывая, как надо исполнять «вушу», танец военного искусства, в заключительной сцене. Танец должен показывать неожиданные налёты и другие тактические приёмы ведения партизанской войны, которые в итоге обеспечивают победу над врагом. Опера заканчивается на высоких нотах подъёма вооружённой борьбы и расширения территории опорных баз армии.

— Видите, как охотно мы стали её орудиями? — закончил Хаолян с ослепительной улыбкой.

Среди «добровольных орудий» была и энергичная актриса Лю Чанъюй. Она признала, что была очень молода и податлива, когда впервые встретила Цзян Цин. Её поведение в беседе было совершенным сочетанием готовности и решимости, речь её изобиловала самокритическими высказываниями, обычными для привилегированной молодёжи, воспитанной на пролетарских нормах культурной революции.

Лю Чанъюй объяснила, что раньше в девятом акте она, узнав о смерти отчима и бабушки Ли, стенала, как скорбящая женщина в старой опере. Цзян Цин осудила это, сказав, что героиню должен охватывать гнев, а не только горе. Оба эти чувства должны тут же превратиться в силу, и голос должен передавать ярость и решимость. Критику Цзян Цин было тяжело слушать, но зато она указала изъян в идеологи Лю: та не понимала динамики чувств рабочего класса. Цзян Цин часто взывала к Лю: «Где твоя совесть? Чтобы изображать революцию, нужно быть революционером». Председатель Мао тоже говорил им: «Чтобы быть учителем, сначала будь учеником». В постановке этой оперы учителем Лю был товарищ Хаолян. Он отправил её жить вместе с крестьянами, рабочими и солдатами. Там она и оставалась, пока не научилась живо передавать их образы, демонстрируя всем, что она перешла на сторону пролетариата.

#### Ⅲ

При нашем первом посещении оперы Цзян Цин велела Яо Вэньюаню организовать для меня в Шанхае представление «Взятия хитростью горы Вэйхушань» и назначить на следующий день встречи с исполнителями. Она заверила меня, что оркестровка спектакля — лучшая из всех её образцовых работ.

Дней через десять в Шанхае меня пригласили на эту динамичную и впечатляющую оперу. Беседы состоялись на верхнем этаже гостиницы Цзинцзяо, где я остановилась. Ответственным был Тун Сянлин, преданный Цзян Цин актёр, игравший героя, Ян Цзыжуна, уже больше десяти лет. Он представил дирежера Ся Фэйюня, который очень бойко рассказал об оркестровке оперы: она возникла на основе фортепианного концерта «Хуанхэ», выпущенного Цзян Цин во время культурной революции. Слова (о том, как развивалась война сопротивления) написал Не Эр, автор популярных в Шанхае в 30‑х годах песен и киносценариев.

Обычно слова не поются, а проецируются огромными иероглифами на экраны справа и слева от сцены (это касается и слов в опере, даже когда их поют). В концерте впервые получили музыкальное воплощение идеи партии — в форме народных мотивов, исполняемых на западный манер на пианино в сопровождении оркестра. Удачное сочетание пипа (инструмента, подобного лютне или гитаре), пятитонального строя и западной гармонии воодушевило их на попытку повторить подобный синтез и с музыкой для «Взятия хитростью горы Вэйхушань».

Цзян Цин хотела соединить китайскую ритмику с европейской напевностью,— по её мнению, лучшее в каждой из этих традиций [*]. Поэтому она расширила ударную часть китайского оркестра и ввела европейские струнные инструменты: четыре первые скрипки, три вторые, два альта, виолончель и контрабас. Духовая часть пополнилась гобоем, кларнетом, двумя трубами, двумя валторнами и ещё одним большим горном. Добавлены были и западные барабаны. Прежде оркестр из восьми музыкантов (четырёх, играющих на инструментах, и четырёх — на струнных, ведомых барабаном) обычно помещался на краю сцены. Теперь оркестр из 30 музыкантов, возглавляемый дирижёром, был убран со сцены. Ещё никогда в китайской опере не было такого большого набора инструментов и такой гибкости.

Угодить Цзян Цин было нелегко, продолжал Ся Фэйюнь. Когда ей давали пробные партитуры, она критиковала музыкантов за рабское следование традициям. Она велела им избегать классической пронзительности, так как в ней тонули голоса актёров. Чтобы аудитория главное внимание направляла на её новых пролетарских героев, музыканты должны рассматривать отношения между оркестром и певцами как между гостем и хозяином. Гостю-оркестру следует не подавлять хозяина-певца, а сопровождать голос певца[9].

Действие спектакля «Взятие хитростью горы Вэйхушань» происходит зимой 1946 года в Маньчжурии в самом начале Освободительной войны. Если «Красный фонарь» отражает трудности партии в подполье, то «Взятие хитростью горы Вэйхушань» показывает, как НОАК борется с бандитизмом в горах. Отряд НОАК проникает глубоко в покрытые хвойным лесом горы, чтобы мобилизовать местное население на борьбу с бандитами, предводителя которых Коршуна, самозваного властелина горы Вэйхушань, поддерживают гоминьдан и американцы. Ян Цзыжун, олицетворяющий НОАК, ведёт отряд разведчиков, чтобы выяснить возможность взять гору Вэйхушань хитростью (подразумевается партизанский стиль Линь Бяо), а не прямым боем (традиционный способ ведения войны Лю Шаоци).

По пути в гору Ян Цзыжун расспрашивает местных жителей об их страданиях (вызывая осознание угнетённости) и принимает помощь от охотника Чана и его миловидной дочери Чан Бао, поклявшихся кровью отомстить бандитам Коршуна, убившим их родных. Переодетый в бандита (в театральной интерпретации — в белой меховой шубе, тигровом жилете и лисьей шапке), Ян Цзыжун проникает в бандитское логово, добивается доверия Коршуна и подготавливает условия для прихода отряда преследователей. На пиру «Сотни Цыплят» Ян лестью и хитростью вовлекает бандитов в пьяную оргию, и их, захваченных врасплох, уничтожают силы НОАК, чьё стремительное появление на лыжах по склонам гор — один из взлётов реализма современного китайского театра.

Как и другие современные китайские оперы, это — аллегория идеологической борьбы на историческом материале. После поражения Японии в августе 1945 года и ухода советских частей из Маньчжурии Линь Бяо, сильная личность Северо-Востока, командовавший силами НОАК, сместил Пэн Чжэня, бывшего тогда секретарем Северо-Восточного бюро. Во время культурной революции, когда авторитет Линь Бяо был очень высок, говорили, «что опера восхваляла ведение им народной войны» против пэнчжэневской «оппозиции запаху пороха»[10]. Таким образом, Ян Цзыжун — персонаж двойственный. На одном уровне он — «средоточие бесчисленных героев реальной жизни»[11], на другом — олицетворение карьеры Линь Бяо [*].

После падения Линь Бяо в 1971 году стало возможным толковать оперу как предвещающую попытку Линя свергнуть Мао. Захват хитростью оплота бандитов и убийство Коршуна, властелина горы, могли бы символизировать попытку Линь Бяо убить Мао и захватить партийную и государственную власть. В письме Цзян Цин от 8 июля 1966 года Мао признался: «Я всегда считал, что когда на горе нет тигров, то властелином там объявляет себя обезьяна».

Тун Сянлин, как и Цянь Хаолян, завоевал известность и политическое положение, следуя за Цзян Цин во время культурной революции и после неё. Во время нашей беседы черты плоского лица Туна без грима были резкими. Хотя ему уже перевалило за сорок, его упругое тело было наэлектризовано сдерживаемой энергией. Он улыбался вызывающе и чуть порочно, что было приятным отступлением в этом обществе людей с непроницаемыми лицами.

— Современная опера, ставшая известной как «Взятие хитростью горы Вэйхушань», впервые была поставлена шанхайской труппой пекинской оперы,— начал Тун и нетерпеливо продолжал: — Тогда в искусстве превалировала ревизионистская линия Лю Шаоци, и, хотя ныне Ян Цзыжун — пролетарский герой, до культурной революции его нельзя было отличить от бандита. Все были одеты в совершенно дикие одинаковые костюмы; главарь, Коршун, и до сих пор носит потрёпанную шапку тогдашнего Ян Цзыжуна. Реплики Яна изобиловали воровским жаргоном, а танцевал он под «жёлтую музыку» (имитация западных популярных песенок), размахивая трубкой. Режиссёры заставляли его терять пролетарское достоинство, сгибаясь «больше чем на 80 градусов» перед Коршуном. В шумных сценах в бандитском логове Коршун располагался в центре сцены гордый, окружённый своими людьми, а Ян Цзыжун, которого тогда играл человек, много старше и физически слабее меня, смиренно стоял в углу сцены.

Когда Цзян Цин в 1963 году увидела так называемую современную оперу, продолжал Тун Сянлин, она прошла за кулисы и сказала, что «в основном это чушь». На следующий год под её руководством началась переработка. Цзян Цин избавила образ Ян Цзыжуна от непривлекательных черт, превратив его в превосходный символ пролетариата. Коршун и его шайка были переведены на второй план.

Актёры, которых она возглавила, и понятия не имели об огромном значении этих изменений до фестиваля пекинской оперы (июнь 1964 года), на который съехались делегаты всех провинций, кроме Тайваня. Когда было признано, что постановка Цзян Цин отражает военные идеи Председателя Мао, воплощённые на Северо-Востоке, приспешники Лю Шаоци взбунтовались и поклялись превратить Ян Цзыжуна в свирепого бандита. Линь Мохань, тогдашний министр культуры и заместитель заведующего отделом пропаганды[12], в неистовстве приказал драматургу Линь Ханьбяо (псевдоним) переписать оперу в соответствии с линией Лю Шаоци.

Свою лобовую атаку против современной оперы люди Лю Шаоци вскоре заменили «академической», направив её не только против модернизации (с этим ещё можно было примириться), но и против революционизации, что выходило за рамки их полномочий. Они хитро отвлекли внимание от идеологической сути оперы, критикуя лишь её художественную форму. Поскольку, по замыслу, Ян переодевается в бандита, то для достижения художественного эффекта он должен выглядеть хуже, чем настоящий бандит. Это предложение шло вразрез с классовыми и идеологическими установками и подрывало самую основу интересов Цзян Цин.

В преддверии культурной революции товарищ Цзян Цин часто заглядывала к мэру Шанхая Кэ Цинши и потчевала его философскими предпосылками, по её мнению обусловливающими реформы в опере. Она ратовала за взаимно поддерживающее соотношение между практикой и познанием (старый китайской спор — соотношение мысли и действия). Практика ведёт к познанию, а познание — к дальнейшей практике, говорила она.

Она также подчёркивала, что в создании героических персонажей музыка, слова к ней, диалог, танцы, костюмы и режиссура — всё должно соотноситься с теорией «трёх акцентов». Во-первых, надо акцентировать внимание на положительных персонажах; во-вторых, среди них — на героев и, в-третьих, среди героев — на главных героев. Впоследствии эта теория применялась во всех её образцовых работах[13].

Тяжёлое бремя государственных дел в разгар культурной революции не позволяло Цзян Цин подолгу оставаться в Шанхае. Труппа Тун Сянлина регулярно отправляла ей в Пекин отчёты (магнитофонные плёнки и пластинки) о ходе дел. Позднее она сказала актёрам, что во время еды проигрывала плёнки снова и снова, взвешивая каждую деталь. Поскольку главной её заботой было донести мысль, она внимательнее всего относилась к дикции, настаивая на акцентировании ключевых слов. Она показала, как следовало сильно и прагматично бросать против врагов слово «ненависть».

«Нужно повернуть вспять повернутую историю человечества»,— цитировала она Председателя Мао. Этим она хотела сказать, что люди, и только люди,— движущая сила истории, они не могут быть ни шутами, ни игрушечными солдатиками. Как иллюстрацию к своей точке зрения она рекомендовала сочинение Председателя о коалиционном правительстве.

Однако теоретическая критика, заметил Тун, не главное, что интересовало Цзян Цин в искусстве. Её руководство носило в основном практический характер, и здесь её энергия была безгранична. «Ей даже удалось омолодить мою игру»,— вспомнил смеясь Тун. Он специализировался раньше на «стариках» и, выходя на сцену, автоматически начинал горбиться и мямлить. Цзян Цин презирала это. «Заставая меня в таком положении, она проводила по моей спине пальцами и говорила: „Стой прямо! Твой Ян Цзыжун не лучше Чжугэ Ляна [*]. Преодолей древний стиль. Встань во весь рост и пой энергично“». Больше того, его старый шёлковый халат должна была заменить роскошная шуба на меху. Не двумя протянутыми пальцами он должен был обозначать, как он закалывает Коршуна в самое сердце, а тремя — так страшнее.

Не испытывала она трепета и перед музыкальными условностями. По правилам старой оперы нельзя, чтобы два различных стиля пения — мягкий («эрхуан») и мощный («сипи») — использовались в одном пассаже или в обмене репликами между двумя актёрами. Цзян Цин объединила в одной арии два стиля, чтобы выразить сильные чувства в мягкой форме. Чувства надо отображать тонко, говорила она. А более сильными изобразительными средствами следует пользоваться лишь в особых случаях, таких, как, например, клятва покончить с бандитом Коршуном или поддерживать партию, несмотря ни на что.

Чтобы доказать, что художественная манера должно выражать общественную сущность, Цзян Цин поломала классическую условность, состоящую в том, что музыкальная фраза заканчивалась понижающейся интонацией. Решимость к действию лучше всего передается повышающейся интонацией, учила она.

Любимый пассаж Туна в этой опере — пятый акт, где герой созревает как революционер «с утренней зарёй в душе». Передаётся это танцем, созданным самой Цзян Цин. В первоначальном варианте Ян просто взбирался на гору. В 1965 году Цзян Цин велела ему ехать верхом, чтобы усилить героический характер образа. В старой опере конь (его изображали условно) всегда был смирным животным. Актёра символически поднимали и усаживали на «коня». Вместо этой тонкой старой пантомимы Цзян Цин нужно было живое действие, и она объединила современный танец с традиционной акробатикой. Опытная наездница (не в пример Туну) она научила его пользоваться жестом и символом, чтобы изобразить, что он садится на коня и героически скачет, подчиняя своей воле сильное животное.

Тун Сянлин отпрыгнул от стола и воспроизвел, как показывала Цзян Цин и как имитировал он. Она сказала ему: «Чтобы показать в пантомиме, как ты оседлал коня, быстро шагни и сделай шпагат в воздухе. Когда конь пугается при виде тигра, делай шпагат на земле. И не сползай со спины — это выглядит слабостью,— а смело спрыгивай через голову коня».

После просмотпа экранизированного варианта оперы в 1969 году Цзян Цин сказала, что танец всадников всё ещё ей не нравится. В своих конюшнях в Пекине она испробовала всевозможные способы садиться на коня и спрыгивать. Вернувшись в Шанхай, она сказала Туну: «Искусство требует преувеличения. Чтобы сесть на большую воображаемую лошадь, поднимай ногу как можно выше. Не спрыгивай через голову, а садись боком, подними одну ногу, затем другую — и прыгай. Но не ступай на всю ступню! Тяни носок и ступай на носки. Это выглядит великолепно».

В следующее мгновение по сценарию Ян Цзыжун взводит курок пистолета и стреляет в голову тигра. Главарь бандитов спрашивает его, убил ли он тигра. Ян спокойно отвечает: «Он наткнулся на мою пулю».

Цзян Цин всегда придавала значение внешнему виду, продолжал Тун. Она обучала их хитростям костюмирования, показывая, как подчёркивать определённые черты и скрывать другие. «Заметив, что я сравнительно невысок, а занят в героической роли, она посоветовала мне надевать короткий костюм, а ремень носить высоко. Так со сцены у меня ноги стали казаться длиннее, а сам я — выше».

Тун говорил, что её забота о них как о людях намного превосходила то, чего можно ожидать от политических лидеров. Играя Ян Цзыжуна, он раньше носил пистолет за ремнём спереди. «Носи на боку»,— велела она. Почему? Она объяснила: «Длительное ношение пистолета впереди может вызвать внутренние повреждения в области таза мужчины».

Центральному Комитету и Председателю Мао регулярно докладывали о ходе переработки оперы. В июле 1967 года Мао приехал в Шанхай, чтобы присутствовать на представлении. Он сделал критические замечания только литературного характера. Одна реплика в пятом акте была заменена следующей фразой: «Возвестить весну, чтоб людям мир переменить» (акцент на революционный оптимизм). Он также велел заменить классический офицерский костюм современным (девятый акт). Спустя два года Цзян Цин всё ещё обучала Туна произносить слово «весна» так, чтобы передавать наиболее мощно его «общественное и политическое содержание».

Тун Сянлин представил Ци Шуфа, застенчивую, похожую на девочку актрису лет около 30, игравшую Чан Бао, дочь охотника. Одетая в простую блузу и брюки, она мало напоминала свою полную жизни Чан Бао в алой куртке, решительно взмахивающую толстой косой. Голос её, как и на сцене, был жалобным, проникновенным и высоким.

Ци Шуфа говорила так, как следовало это делать идеальной артистке периода культурной революции. Она сказала, что сочла предосудительной личную славу, отказалась играть людей из мира императоров, министров, красавиц и других представителей класса кровопийц и осудила буржуазный лозунг искусства ради искусства. Товарищ Цзян Цин учила её, что надо преодолеть природную робость и стать воинствующей. Ей следует, подобно Лу Синю, быть как вол, ибо только воловье упорство позволяет актёрам ломать косные условности пекинской оперы.

На примере образа Чан Бао товарищ Цзян Цин начала революцию в изображении женщин в театре. Все жесты, обозначавшие принадлежность к классу феодалов, должны быть упразднены. Подняв руку с деликатно изогнутыми пальцами, Ци Шуфа показала «пальцы орхидеи» старой оперы. «Как это было глупо и изнеженно»,— сказала она, сжав кулак и придав себе воинственный вид.

В старой опере, как и в старом обществе, женщинам нельзя было показывать свои зубы. Улыбаясь, они закрывали рот ладонями, и рукава струились вдоль тела. Теперь все улыбаются открыто. Девочек заставляли бинтовать ступни, они вырастали калеками с «трёхдюймовыми лилиями». Если у артисток не было идеальных ножек или если женские роли исполняли мужчины, то они имитировали красоту, нося ходули или гротескно ковыляя по сцене. «Теперь женщины не обращают внимания на размер ступни, и у нас естественная походка. Если мы плакали, то прятали глаза». Раньше, когда Ни Шуфа пела о том, как её мать убили бандиты, она начинала плакать, садилась и закрывала лицо руками. «Это не пролетарский плач»,— сказала Цзян Цин. Она выпрямилась во весь рост, обернулась к воображаемой аудитории и показала, как струятся слезы. «Люди из рабочего класса не садятся и не прячут голову, когда плачут,— сказала Цзян Цин.— Они плачут стоя».

И всё же не следует особенно скорбеть, подчёркивала Цзян Цин. «Обращайте скорбь в ненависть, ненависть — в гнев, а гнев — в решимость бороться». Если в трактовке образа Чан Бао обнаруживалась жалость героини к самой себе, Цзян Цин хмурилась и говорила: «Передавай только классовую ненависть и классовую решимость бороться. И хотя тебе приходится денно и нощно ждать рассвета, борись до самого конца. Ты должна выражать решимость уничтожить всех волков. Мы учим людей не падать духом и помнить, что красота менее важна, чем воля и власть».

Ци Шуфа была обучена петь чистым фальцетом, то есть в манере аристократок и фей. Когда ею занялась товарищ Цзян Цин, она научила её сочетать фальцет с естественным голосом на низких и средних тонах диапазона. Чистым же фальцетом следовало петь только на высоких тонах. Только таким смелым и звонким голосом можно угрожать возмездием.

«Пение никогда не должно передавать самодовольства,— повторяла Цзян Цин.— Ты поёшь для рабочих, крестьян и солдат». Исполнители никогда не должны щеголять своим искусством, чтобы не отвлекать внимания зрителей от общего замысла. «Самомнению нет места на революционной сцене».

В прежнем варианте «Взятия хитростью горы Вэйхушань» сцена, когда солдаты НОАК мчатся на лыжах спасать Туна, передавалась чистой акробатикой. Эта «крайняя манерность» не нравилась Цзян Цин, так как рабочим, крестьянам и солдатам она была непонятна. Чтобы привлечь массы, она добавила реалистические задники, подвижную смену, прозрачные заставки и изменяющееся освещение. Но реакционеры отчаянно стремились сохранить чистую символику на голой сцене, сопротивлялись каждому нововведению. Она билась с ними, рвалась вперёд и, сочетая древний и современный стили танца, одела исполнителей в белые шерстяные капюшоны, которые развевались на ветру, создавая впечатление быстрого движения по склонам гор. Цзян Цин объясняла труппе, что этот «коллективный образ» солдат на лыжах «показывает, как рискуют жизнью за дело революции».

О своей же роли Ци Шуфа сказала, что до девятого акта она всего лишь простодушная дочь охотника — без тени «стихийной революционности». В женщину-бойца, в настоящего, сознательного пролетарского героя, полного решимости бороться за освобождение человечества, превратило её то, что она пережила, наблюдая учение милиции, проводившееся с пением под звуки горна. Цзян Цин говорила ей, что голос её должен звучать твёрдо и спокойно под замедленную музыку, когда она восхваляет пролетариат. Когда же она клянется убить всех волков, ей следует ускорить темп и петь взволнованно. Кровная месть — наиболее глубокая, хотя и менее подчёркиваемая тема китайского революционного театра и политики, которую он представляет. Как соотносится личная биография Цзян Цин и её чувства с образцовым театром — об этом общественность никогда не была информирована. Но перечень бед Чан Бао в арии «О горечи», возможно, воспроизводит и скорбь Цзян Цин об утерянных членах семьи (не только своей), и её желание высказываться свободно и одеваться как девушка. Месть — чувство столь же личное, сколь и общее. Чан Бао поёт:

Коршун убил бабушку, схватил маму и папу,
И дядя Дашань из долины Цзяби взял меня к себе.
Папа сбежал и вернулся,
А мама бросилась со скалы и умерла.
О дорогая мама,
Мы скрываемся в горах,
Я боюсь, что попаду в лапы злодеев.
Папа одел меня мальчиком и сказал, что я немая.
Днём мы охотились в горах,
Ночью думали о бабушке и маме,
Смотрели на звёзды и на луну
И ждали того времени,
Когда солнце будет светить нам этими горами,
Когда я смогу свободно говорить,
Когда смогу снова одеться как девочка,
Когда мы отплатим за кровь.
Мне бы крылья, я бы взяла ружьё,
Полетела бы на вершину и убила бы волков.

— Отец! — восклицает она и бросается в объятия отца. Ян Цзыжун гневно отвечает:

Рассказ Бао о преступлениях бандитов,
О крови и слёзах
Вызывает во мне страшный гнев.
У притесняемого народа везде кровавые счёты
Со своими угнетателями.
Он жаждет отмщения —
Око за око, кровь за кровь!

#### Ⅳ

После оперы наиболее важный жанр революционного театра — балет. По национальной традиции пекинская опера всегда воссоздавала исторические эпизоды с позиций правящего класса. Ныне же генералы, императоры, министры, находившиеся прежде высоко над массами, заменены представителями партии и НОАК, заявляющими, что они говорят от имени всего пролетариата. Поскольку в новом правящем классе «пролетарских диктаторов» доминируют, хотя и не абсолютно монопольно, мужчины, опера остаётся в основном мужским искусством. Женщинам же принадлежат важные вторые роли, особенно в новом качестве «революционных преемников». Балет, который во многих отношениях меньше связан с китайской историей, остаётся более поэтичным по форме и мифологическим по содержанию, а поскольку в балете всегда преобладали женщины, то и сегодняшний их бунт против угнетения передаётся в танце с большим драматизмом, чем в оперном пении.

Китайцы восстали против чистоты и «тирании» классического балета по крайней мере на полстолетия позже Запада. В 1909 году Сергей Дягилев потряс Париж русским балетом. Вскоре против культа изящества в балете взбунтовалась Марта Грэхем художественной грубостью своего современного танца. С умело подправленных Агнессой де Миль сельских танцев для бродвейских мюзиклов начался процесс обогащения танцевальных стилей за счёт местного разнообразия.

Параллельно с модернизмом, популизмом, космополитизмом, а иногда и коммерческим жанром развивались ансамбль Моисеева в Советском Союзе, «Фольклорико» в Мексике и «Инбал» в Израиле. Китайская революционная переделка техники балета и использование в нём танца национальных меньшинств — это самые последние новшества.

Много лет назад, до Освобождения, в Шанхае богачам и иностранцам предлагали греческую ритмичность, балет разных школ на выбор, танцы ансамблей по-голливудски, бальные танцы, танцы с партнёршами внаём, часто устраивался культурный обмен. К началу культурной революции всё, кроме классического балета, было предано анафеме. Хотя Цзян Цин и любила балет как движение в танце, она его порицала как проводника нежелательной чужеземной культуры. Ей были противны балерины в розовых пачках, прыгающие и изображающие умирающих лебедей. Её клич, призывающий к восстанию против тирании классицизма в балете, вызвал нападки врагов справа и слева, решивших либо оставить балет классическим, но отделённым от революционной жизни, либо совсем его запретить, но никак уж не пытаться спасти его политически. Говорят, некоторые последователи Лю Шаоци грозились переломать ноги балеринам, которые захотят танцами отображать китайскую революцию.

Политическая власть Цзян Цин, поддерживаемая Мао Цзэдуном, позволила ей спасти балет, руководствуясь тезисом Мао об умеренном введении новшеств: «Пусть старое служит новому, пусть иностранное служит китайскому». Китайская опера дала акробатику, песню, утрированную мимику, застывшие взгляды. Местная культура дала ритмичную музыку, рисунок танца, колоритные костюмы. Но основные па, пируэты и арабески были взяты прямо из классического балета. Оркестровка характеризовалась отдалёнными намёками на программную музыку ⅩⅨ века и тематической песенной музыкой кино, которую китайцы десятилетиями слушали в иностранных фильмах.

Революция в балете, сказала мне Цзян Цин, означала её (Цзян Цин) и её помощников «борьбу против оков русского классицизма, долгие десятилетия державшего в рабстве китайских танцоров». Сталин сохранил «буржуазную классику, показывающую борьбу между добром и злом». Последующие советские руководители упорствовали в подобной же абсурдной «политике» превращения животного — чёрного лебедя — в нейтральную фигуру «Лебединого озера».

Напротив, «Женский красный батальон», премьера которого состоялась в октябре 1964 года, основан на исторических событиях, происходивших на острове Хайнань у южного побережья Китая. Балет рассказывает о политическом сопротивлении народности ли. «В старом Китае все меньшинства притеснялись, с ними обращались, как с животными»,— сказала Цзян Цин.

Я видела этот смелый балет в Пекине ещё до встречи с Цзян Цин. Мне кажется, что место его действия (жаркие тропики Хайнаня) выбрано как по политическим, так и по эстетическим соображениям. Этот остров, площадью примерно с Тайвань, очень богат природными ресурсами. Кроме того, он не был освобождён вплоть до апреля 1950 года, когда американцы отказали националистам в поддержке их требований [*]. Островной фон «Женского красного батальона» уравновешивает фон «Седой девушки», где действие развёртывается среди сурового горного ландшафта Северо-Востока.

Как и опера, балет следует марксистско-ленинскому и маоистскому тезису об исключении середины. Положительные персонажи или герои являются таковыми с самого начала или становятся ими в ходе Освобождения. У отрицательных нет выбора, они должны погибнуть, чтобы могли подняться победители. Между положительными и отрицательными персонажами почти или полностью отсутствуют «средние персонажи», как говорят китайцы. В старой и новой опере и в новом балете положительных и отрицательных героев отличают традиционные грим и движения. Положительный герой входит на сцену гордо и церемонно, с поднятыми руками, ладонями к публике, сразу показывая зрителям своё «хорошее лицо». Отрицательный входит сгорбившись, неровной походкой и прячет от зрителей своё мертвенно-бледное или чёрное лицо.

Действие «Женского красного батальона» начинается в подземелье. Красавицу рабыню У Цинхуа (явно положительную) привязал к столбу Нань Батянь, символизирующий злых помещиков старого Юга. Под исполненное муки пение она вырывается и бежит, нанося по пути телесные повреждения охранникам-мужчинам. Её находит вестовой из Красной армии и приводит в Красный батальон, которым командует представитель партии красавец Хун Чанцин. С его помощью она спасается в женском батальоне.

Движимый чувством мести, весь отряд поднимается против Нань Батяня, и У Цинхуа убивает его. Освобождение селения сопровождается праздником и балетным исполнением национального танца народности ли. В конце У Цинхуа клянётся во всём следовать героическому Хун Чанцину и жить девизом Мао «Политическая власть вырастает из ствола винтовки».

Цзян Цин рассказала мне, что до начала 1960 года, когда она взялась ставить этот балет, абсолютно никто не показывал событий военной истории в балете, и почти никто не хотел помочь ей в её намерениях [*]. Чтобы подготовиться, Цзян Цин поехала в конце 1963 года на Хайнань познакомиться с работой внушительной военной системы в этом районе. Оттуда она поехала в Шанхай, чтобы лично руководить балетным ансамблем. Положение было опасным, так как некоторые влиятельные люди из мира культуры уже тогда вынашивали планы сорвать представление её образцового революционного балета, которое она надеялась торжественно устроить осенью 1964 года. Стремясь заручиться одобрением руководства, она пригласила Чжоу Эньлая на репетицию первоначального варианта балета. Они исправили слабые места, на которые он указал. Чтобы ознакомить танцоров с особенностями военных, Цзян Цин решила направить их на несколько месяцев в какую-нибудь часть НОАК. Как только она издала свой приказ, Чжоу Ян, пользуясь своим высоким положением в министерстве культуры, объявил, что посылает тот самый ансамбль в Гонконг показывать «Лебединое озеро». Она была вне себя, но ничего не могла поделать с Чжоу Яном. Её поддержал бы, как обычно, мэр Шанхая Кэ Цинши, но он заболел. Тогда она обратилась к премьеру Чжоу и выдвинула ряд соображений, касающихся «одного лица», подрывающего её ещё слабый балет. Она полагала, что Чжоу знает, о ком она говорит, и попросила его назвать это лицо. Он ответил, что не имеет об этом ни малейшего понятия. Но разногласия в сфере культуры стали настолько явными, что уже никто не мог утверждать, что не знает об обструкции, чинимой Чжоу Яном её реформе балета. (Рассказывали, что он называл его «спелёнутым младенцем, сосущим палец», и «безобразной невесткой»[14].)

Вопреки сопротивлению надменного Чжоу Яна она продолжала переделки и наконец сама поехала с балетом в турне по главным городам. Вернувшись в Пекин, она с Чжоу Эньлаем посетила ещёе одно, теперь уже основательно переработанное представление и была очень довольна услышать от него, что это «настоящая революция» в балете. Когда в последний раз опустился занавес, она прошла с премьером за кулисы, чтобы поздравить танцоров и музыкантов, оставшихся ей верными в битвах за создание балета.

Её по-прежнему тревожило, как воспримут массы сочетание китайской и западной манер танца. Во время сессии ВСНП зимой 1964 года она пригласила на представление некоторых делегатов и среди них — рабочих из промышленного центра Ухань. Во время спектакля она услышала, как один рабочий заметил, что раньше совершенно не разбирался в балете, а теперь ему всё понятно. Какое это было для неё облегчение!

Чтобы полнее показать делегатам контраст между классическим и революционным балетом, она велела своей шанхайской труппе показать сначала «Женский красный батальон», а потом балет своего старого репертуара — «Лебединое озеро». Во время представления последнего некоторые рабочие громко протестовали, а несколько человек попросили разрешения оставить зал. «Мы убеждены, что „Женский красный батальон“ намного лучше»,— заверили они её и других руководителей (Цзян Цин ни разу мне не сказала, что в этих условиях рабочие и не посмели бы высказаться иначе). Ведущий танцор Лю Цинтан, который регулярно докладывал ей о реакции зрителей, подтвердил, что она в общем положительна.

За два дня до встречи с Цзян Цин я беседовала с членами шанхайской труппы в отеле «Пекин». С 1964 года они исполняли только «Женский красный батальон», и ничего больше. Говорил главным образом Лю Цинтан, верный сторонник Цзян Цин. Мне рассказали, что в начале 50‑х годов изучение балета в Китае было монополией русских учителей и их частных учеников, а национальные и народные танцы находились под контролем китайской профессиональной элиты. В 1954 году партия основала в Пекине школу с целью воспитать группу своих учителей балета и национального танца, которые будут набирать учеников не только из высших классов в городе, но и из бедного населения деревни. И всё-таки в середине 50‑х годов приверженцы балета предпочитали иметь дело только со «знаменитыми иностранными балетами». Начинали они с небольших фрагментов, таких, как танец маленьких лебедей из «Лебединого озера», пассажей из «Жизели» или байроновского «Корсара», а затем постепенно разрабатывали эти и другие иностранные балеты полностью.

Односторонний отзыв Советским Союзом всех своих специалистов из Китая в 1960 году потряс мир балета, предоставив недоученных учителей и студентов самим себе. Эта вынужденная самостоятельность породила разнообразие и в итоге сделала возможным создание нынешнего революционного балета.

После отъезда советских специалистов группа учителей из бывшего Пекинского института танца отделилась и организовала собственный коллектив в Шанхае. Вплоть до 1963 года обе труппы занимались только «иностранной буржуазной классикой». Смеясь, как над чем-то неправдоподобным, одна балерина заметила, что лучшими спектаклями тогда были «Собор Парижской богоматери» Гюго и «Бахчисарайский фонтан» Пушкина.

Когда Цзян Цин появилась впервые в Пекинском институте танца в 1963 году, она и вида не подала, что понимает что-либо в балете. Миссия её была чисто политической. Однако в институте знали, что за предыдущие два года она приобрела твёрдых последователей в области симфонической музыки и в опере. «Шацзябан» уже был переработан в образцовую оперу, симфонию и фильм. Следующим объектом стал иностранный классический балет. Она решила изъять из него все феодально-классовые пережитки, изменив и технику исполнения, и содержание.

В начале 1960 года из одноимённой пьесы был создан фильм «Женский красный батальон». И хотя фильм не приняли, Цзян Цин заявила о своей уверенности в том, что в её силах перестроить его в революционный балет. Итак, в конце 1963 года она поехала на Хайнань. Помимо ознакомления с военной системой, она тщательно изучала топографию, климат, деревья и цветы, общий колорит и самобытную культуру народности ли, беседовала с людьми об истории женского батальона, созданного в 1930—1931 годах. Вернувшись в Пекин (несмотря на обструкцию Чжоу Яна), исполненная уверенности, Цзян Цин закрыла институт. Это означало внезапное прекращение всей текущей работы. Из немногих его сотрудников, которым она доверяла, она организовала творческую группу и, заручившись поддержкой Чжоу Эньлая, направила эту группу писателей, музыкантов, хореографов, декораторов и исполнителей главных ролей на Хайнань собирать материал о местной культуре.

Северян, составивших группу, чуть не погубил тропический климат. Неудивительно было и недовольство местных жителей их вторжением. Споры в группе о политической интерпретации танца разгорелись в открытую вражду, что крайне затрудняло дело, так как группа была прикреплена к части НОАК, ответственной за оборону Хайнаня. Пытаясь постигнуть искусство, живя в казармах, члены группы научились прежде всего тому, что «политическая власть вырастает из ствола винтовки».

Для достижения исторической подлинности танцоры беседовали с пожилыми женщинами — бывшими бойцами Красного батальона. Они рассказали, как женщину, названную в балете У Цинхуа, обижала семья помещика, у которого та работала служанкой, и как она стала сознательной только после побега. Одна женщина с подобной же судьбой сказала, что пять-шесть раз пыталась бежать от своего хозяина-тирана, прежде чем ей это удалось и она нашла убежище в НОАК.

Некоторые, особенно иностранцы, ошибочно думают, что это балет в основном о женщинах, заметил Лю Цинтан. На самом же деле главная фигура — это Хун Чанцин (которого он играет), а не женщина У Цинхуа.

Несомненно, культурная революция уничтожила классический балет. Но с 1963 года их труппе было поручено исполнять только одно произведение — «Женский красный батальон». «Будут ли новые?» — спросила я.

Лю ответил, что сейчас ещё перерабатывается «Ода горе И» — балет, первый пробный показ которого состоялся в 1971 году. Впоследствии его включат в образцовый репертуар и сделают из него фильм. (Премьера состоялась в Пекине в 1973 году.) «Ода горе И», действие которой происходит на Шаньдунском полуострове, где во время Освободительной войны располагались две опорные базы, должна была показать уникальность маоцзэдуновского сочетания партизанской и народной войн — «отношения армии и народа как рыбы и воды». Чтобы подготовиться, труппа поехала в Шаньдун, где танцоры сами соотносились с народом, «как рыба с водой». Местная оперная группа предоставила им свою сцену для пробных представлений фрагментов балета. Шаньдунские исполнители, польщённые попыткой пекинских танцоров представить их жизнь, ответили экспромтом оперной интерпретацией этой же исторической темы. Первое представление «Оды горе И» привлекло более 40 тысяч зрителей. Многие пришли издалека. Дети взбирались на деревья, чтобы увидеть сцену сверху. Лю Цинтан оценивал сильные и слабые места балета по реакции аудитории: шумный приём означал, что пассаж удался, молчание — необходимость большей социальной и региональной подлинности.

Один из мужчин-танцоров уважительно заметил, что исполнение балета раньше было «холодным». «Посещали балет только старики. Сознание того, что массы не интересуются им, делало и нас безразличными. Мы благодарны Цзян Цин за то, что она внесла в наш труд тепло и энтузиазм».

#### Ⅴ

Когда в 1936 году Чжоу Эньлай и Эдгар Сноу совершали поездку по пещерному городу к северу от Яньани, перед ними неожиданно появилась совершенно голая обезумевшая женщина, стоявшая на краю обрыва. Увидев их, она злобно выругалась и убежала. Потом Сноу узнал, что душевная травма (вся семья этой женщины погибла от чумы) помрачила её рассудок[15].

Во времена жестокого произвола и стихийного протеста против него рассказы о женщинах, сошедших с ума от невыносимых условий, были широко распространены. Такие истории, в основу которых легли реальные события, трансформировались в современную мифологию. Одна из наиболее известных легенд сложилась из слухов о седой девушке. На примере этой легенды, послужившей сюжетом сначала для оперы, а затем для фильма и балета, можно проследить, как менялось отношение компартии к человеческому телу, сексуальности, незаконнорождённости, романтической любви и возможности политического освобождения.

В первоначальном варианте народной оперы «Седая девушка», поставленной в 1944 году в Академии имени Лу Синя[16], героиня Сиэр — дочь старика крестьянина, которому нечем заплатить за аренду земли. В наказание помещик и его слуги забирают у него дочь, и старик так убит горем, что накладывает на себя руки. Сиэр обрекают на рабский труд в усадьбе, где её насилует помещик и мучают служанки. Узнав, что Сиэр забеременела, помещик пытается убить её, но девушка убегает в горы и рожает там сына, который впоследствии умирает от голода. Из-за отсутствия соли и солнечного света у Сиэр преждевременно седеют волосы (так утверждают китайцы, рассказывающие эту легенду). Жители деревни, которым случается увидеть её, похожую на тень, крадущую еду из жертвенника храма, принимают Сиэр за фею или привидение. В яньаньском варианте оперы, поставленной с одобрения Чжоу Яна[17], Чжан Гэна и других, Сиэр порывает с «феодальным» обществом, и в конечном счёте её спасают представители 8‑й армии (Красной армии Мао Цзэдуна) и компартии.

В этой примитивной местной опере Сиэр, её отец Ян Байлао и жестокий помещик Хуан Шижэнь — образы с ярко выраженными символическими именами. Сиэр означает «радость», Ян Байлао — «напрасный труд», Хуан Шижэнь — «безжалостность». То же относится и к молодому красивому Дачуню («великая весна») — бывшему жениху Сиэр, узнающему в этом измождённом, забрызганном грязью существе ту девушку, какой она некогда была. Их сентиментальная встреча увенчивается вступлением Сиэр в ряды 8‑й армии. Когда опера шла в Яньани, вид помещика привел крестьян в такую ярость, что они вскочили со своих мест с криками: «Ша! Ша!» («Убить, убить его!»).

Сразу после появления оперы утверждали, что в ней показано, как «старое общество делает из людей привидения, а новое общество превращает привидения в людей» (во время культурной революции эта сентенция была осуждена как основанная на предрассудке и лишённая классового подхода). Всё так же популярная, легенда о седой девушке в 1950 году легла в основу сюжета «натуралистического» фильма, в котором главную роль сыграла Тянь Хуа, крестьянская девушка, прошедшая актёрскую школу в 8‑й армии. В 1951 году этот фильм, экспортированный в несколько стран, получил Сталинскую премию 2‑й степени[18]. Хотя эта вещь ставилась во время Освободительной войны против Японии, ни в сценическом, ни в экранизированном варианте ни разу не появилось ни одного японца. Более того, послеимпериалистическое поколение японцев настолько очаровала эта жуткая, но романтическая легенда, что в Японии на её сюжет был поставлен классический балет, который радушно приняли в Пекине в 1957 году и ещё раз в начале 60‑х годов[19]. Тогда Цзян Цин решила сама модернизировать легенду и поставить «пролетарский балет», который должен быть свободен от прежнего романтизма и натурализма и проникнут идеологией классовой борьбы. В своих интервью Цзян Цин и её сторонники в области балета объясняли, как из революционизированного балета изымаются эпизоды изнасилования, родов, смерти ребёнка для создания новых положительных образов и достижения всеобщей «яркости». Сексуальное влечение Сиэр и Дачуня было затушёвано, зато появление в финале 8‑й армии и Председателя Мао приобрело напыщенную торжественность.

Этот балет, так тесно связанный с революционной историей Китая, производил на иностранцев разное впечатление. В 1973 году, когда Цзян Цин послала мне самый последний вариант фильма «Седая девушка» в обмен на копию кинофильма «Звуки музыки», музыкальный критик «Нью-Йорк таймс» Гарольд Шонберг писал о балете, который он видел на сцене в Шанхае:

«Западный зритель назовёт этот балет каким угодно, но только не революционным. Это наивная, безобидная, пропагандистская сказка, поставленная на основе русской балетной школы и насыщенная западными танцевальными приёмами. Изредка вводятся китайские элементы: национальные инструменты, пентатонный звукоряд и даже несколько микротонов. Но и они, так или иначе, звучат по-русски… Большинство западных слушателей охарактеризовало бы музыку к балету „Седая девушка“ как музыку для фильма. В ней, несомненно, есть все присущие такой музыке штампы»[20].

#### Ⅵ

Позже, в один из августовских дней, я встретилась с труппой, которая ставила этот вызывающий разные толкования балет на сцене своей школы, разместившейся в красивом здании европейского стиля на окраине Шанхая. Руководил труппой Линь Янъян — ещё один преданный сторонник культуры, насаждавшейся Цзяи Цин. Выполняя обязанности балетмейстера и политического комиссара, он был сообразительным и умел обращаться с иностранцами. В 1960 году, начал он рассказ об истории своей труппы, эта труппа («младший брат») отделилась от балета Пекина («старшего брата»). За последнее десятилетие труппе Линь Янъяна удалось открыть для широких слоёв населения балет, бывший прежде развлечением девушек из богатых семей, которые могли позволить себе иметь преподавателей-иностранцев. Сейчас студентов балетной школы учат исключительно китайские преподаватели.

Товарищу Цзян Цин больше, чем кому-либо другому, принадлежит заслуга в открытии культурной войны, в результате которой балет из «буржуазного классического искусства» превратился в «китаизированное народное искусство». Главным противником Цзян Цин был Лю Шаоци — сторонник «неприкосновенности культуры, созданной помещиками и буржуазией». Вместе с заместителем заведующего бывшим отделом пропаганды Линь Моханем и секретарём Шанхайского горкома партии Чэнь Писянем он говорил, насколько абсурдно думать, будто иностранное танцевальное искусство, балет, можно оторвать от иностранных социально-политических реалий и использовать для показа современной китайской действительности. Эти трое и другие сговорились заставить членов балетной труппы не соглашаться с тщательно продуманными Цзян Цин изменениями.

Например, Цзян Цин хотела подчеркнуть революционную инициативу героя Дачуня, показав, как он организует борьбу против местных тиранов и японского империализма. Ревизионисты же настаивали, чтобы Дачунь, добивающийся расположения героини Сиэр, руководствовался прежде всего чувством, то есть ставили любовь выше революции. Они хотели, чтобы в эпизоде в горной пещере, где после долгих лет разлуки Дачунь сталкивается лицом к лицу с Сиэр, он в знак того, что узнал её, показал девушке набор для рукоделия, который он когда-то подарил ей. Они хотели, чтобы Дачунь исполнял эротический танец и упал в обморок от избытка чувств к своей возлюбленной. В ревизионистском варианте балет должен был заканчиваться дуэтом, показывающим, как молодая пара начинает жить простой деревенской жизнью. Если там и был групповой танец, то он мог прославлять лишь труд и не нести большой политической нагрузки (и не восхвалять Мао). Цзян Цин боролась против такого «мирного финала», поскольку он, по её словам, пропагандировал теорию затухания классовой борьбы. Хотя помещика Хуан Шижэня и других деревенских угнетателей свергают в заключительной сцене балета, Цзян Цин напомнила танцорам, что в конце 30‑х годов большая часть их страны, как и весь остальной мир, всё ещё ждала освобождения. Поэтому Сиэр и Дачунь должны отбросить романтику и срочно взяться за незавершённое дело революции.

О себе Линь Янъян сказал: «Я родился и вырос в новом обществе и не испытывал особых чувств к людям труда. Вот и эти танцоры [они покорно слушали и демонстрировали своё мастерство, внимая щёлканью пальцев своего молодого руководителя] раньше совершенно не знали реальной действительности. Чтобы покончить с элитарностью нашей школы, их всех по очереди направляли пожить среди рабочих или крестьян и научиться выражать в танце жалобы простых людей. Большинство этих танцоров и музыкантов страдали из-за «разрыва между поколениями». Ведь они выросли после Освобождения и знали только материальное благополучие и мирную жизнь. Им надо было узнать, что такое нищета, изгнание, угроза смерти».

Музыканты балетной труппы объяснили мне причину перехода от первоначальной народной оперы, поставленной в Северной Шэньси, к нынешней симфонической аранжировке, насыщенной западными элементами. Товарищ Цзян Цин научила их, что новую синтезированную силу музыки надо направить на выражение мести — главной темы этой легенды. Она также в корне изменила отношения между музыкантами и танцорами. Она сказала, что в классическом балете основное — музыка, а танец — её выражение, в революционном же балете основное — танец: в нём должны быть полностью раскрыты героические образы главных действующих лиц. Когда в апреле 1972 года артисты балетной труппы отправлялись на гастроли в Северную Корею и Японию, Цзян Цин и премьер Чжоу пришли проводить их. Цзян Цин напомнила танцорам, что их мастерству зачастую недостаёт совершенства: им следует закрепить пятую позицию и ровнее делать выпады. Сиэр нужно повыше поднимать ноги в пируэте. Музыканты должны помнить, что играть надо нежно, поскольку звонкость китайской старой музыки режет иностранцам ухо. Цзян Цин настойчиво утверждала (как и при напутствии оперных музыкантов), что «музыка должна быть гостем, а не хозяином».

Продолжая сравнение, Линь Янъян сказал, что в настоящем классическом балете никогда не было сольного или хорового пения. Однако китайские зрители, воспитанные на опере, говорили, что без пения сцена кажется «голой» (другие объясняли, что обнажённые на иностранный манер бёдра балерин, прикрытые сверху прозрачными юбочками, тоже кажутся слишком уж голыми). Поэтому в революционный балет было введено сольное и хоровое пение, которое, эмоционально усиливая драматические эпизоды, должно, по замыслу руководителей, глубоко волновать публику. Например, в первом акте, когда Ян Байлао, доведённый до отчаяния помещиком, кончает с собой, песня Сиэр (исполняемая находящейся за кулисами оперной певицей) усиливает её горе и негодование.

Западные инструменты введены для громкости, а китайские исполняют важнейшие мелодии, раскрывающие характер персонажей (как в [опере] «Петя и волк»), и сопровождают драматические моменты балета. Когда Сиэр принимает от отца в подарок пряжу, протестует против угнетения или вспоминает о своих прошлых страданиях, её взволнованное состояние передаёт звук духового инструмента панху. Трёхструный инструмент сансянь зловеще предупреждает о появлении помещика Хуан Шижэня. Звуки ударных инструментов придают жизнеутверждающий смысл героическому образу Дачуня. Бамбуковые флейты сопровождают пасторальные сцены.

Балерина Мао Гуйфан исполняла партию Сиэр только в первой части сценического и экранизированного вариантов балета; в эпизодах в горах, требующих большого напряжения, её всегда сменяла другая. Сдержанная и естественная, она, скорее всего, была идолом для десятков миллионов своих сверстниц, которых китайские руководители постоянно предостерегали против стремления стать звёздами. У неё была внешность, типичная для китайских балерин: как бы усердно они ни тренировались, их тела никогда не становились упругими и сильными. Её необычайно длинные волосы были заплетены и уложены на затылке. Несмотря на своё превосходство в китайском культурном мире, она, как и любая другая балерина, закалённая в огне культурной революции, не могла подняться в искусстве воздушной лёгкости до Фонтени или Плисецкой.

Получив знак, что ей можно говорить, Мао Гуйфан сказала, что, когда она в первый раз танцевала в сцене, где Сиэр получает от своего отца моток красной пряжи, её безразличие оскорбило крестьян, которым поручили дать оценку пробному спектаклю. Только после того, как её отправили пожить среди крестьян-бедняков, она сумела прочувствовать и показать на сцене ту огромную радость, которую может доставить маленький моток красной пряжи. В сцене, где Сиэр переходит на пуантах горный ручей, Мао Гуйфан старалась показать изящную пантомиму. «Если ты много выстрадала, ты не можешь быть нежной и изящной!» — запротестовали крестьяне. После этого замечания балерина придала своим движениям в этой сцене гораздо больше силы и смелости.

При адаптации иностранного балета танец на пуантах и основные па были сохранены, правда с некоторыми изменениями. Китайская арабеска по своему замыслу менее романтична. Товарищ Цзян Цин, по словам Мао Гуйфан, была решительно против того, чтобы балерины слишком часто складывали пальцы в виде орхидеи (когда большой и средний пальцы образуют кольцо) и изящно поднимали руки ладонями вверх. Чтобы показать решимость и негодование, надо сжимать кулаки. «Пальцы-орхидеи» допускались лишь в отдельных случаях, например в сцене, где Сиэр осторожно пробирается по мрачным горным пещерам на поляну и черпает ладонью воду из ручья. В сцене празднования дня рождения Сиэр балерине разрешено танцевать на пуантах, выражая ожидание, пока Дачунь, сбросив маску, откроет своё лицо.

Вообще Цзян Цин было гораздо приятнее учить танцоров делать резкие движения, выражающие ненависть к классу помещиков и решимость мстить им.

В революционном балете, сказал Линь Янъян, число сольных и дуэтных сцен ограничено, поскольку в них содержится намёк на индивидуализм и романтизм. В классическом балете танцоры-солисты подчёркивают собственное благородство и своим исполнением затмевают других танцоров. Их нежное обхождение с балеринами на самом деле показывает снисхождение к женщинам. В революционном балете мужской сольный танец оправдывается только показом мести. Например, когда помещик отбирает Сиэр у старика, её жених Дачунь исполняет эффектные сольные пируэты, делает шпагат, призывая своих братьев по классу объединиться для мести помещику-тирану.

В классическом балете центром внимания часто является балерина, а танцор, исполняющий главную мужскую партию, занимает по отношению к ней второстепенную роль. У китайцев это вызывает недоумение, сказал Линь. Их новый балет стремится к равенству между балеринами и танцорами, исполняющими ведущие роли, а романтическое влечение героев друг к другу, которое когда-то смаковали китайские ревизионисты, теперь приглушено.

В первоначальной, яньаньской опере «Седая девушка» весь семейный круг помещика показывался в чёрном свете. Во время культурной революции это изменили: злой и жестокой показана только мать помещика, все же остальные женщины в доме — жертвы её тирании. Старшая из служанок очень сочувствует несчастной Сиэр. Мать помещика не только единственная злая женщина в данном балете, но и единственный отрицательный женский персонаж, оставленный на образцовой китайской сцене. Образ этой ведьмы сохранён только потому, что сегодняшняя молодёжь больше не страдает от старого семейного уклада и молодых больше не мучают тёщи и свекрови. Этот балет — их единственная возможность (!) увидеть, какие были раньше злые, жестокие женщины.

Одним из самых важных моментов, усиливающих пролетарский характер персонажей, была трансформация образа отца девушки, Ян Байлао, которого Цзян Цин заставила держаться не униженно, а с достоинством. Когда прежнему Ян Байлао угрожали, что у него отнимут дочь, он съёживался от страха перед помещиком и потом кончал с собой, приняв яд. Цзян Цин заставила его вызывающе стоять перед помещиком, набрасываться на него с коромыслом (в прошлом предмет презираемый, ставший ныне гордым символом труда) и умирать сражаясь.

Что касается Сиэр, то она из обесчещенной женщины превращена в воинственную героиню-мстительницу, которая защищается от помещика огромными канделябрами, украшавшими его дом. Другие эпизоды старой легенды — изнасилование помещиком Сиэр, её бегство в горы, рождение ребёнка и его смерть от голода — выброшены из современного варианта как слишком «натуралистические».

Чтобы сделать акцент на чувстве ненависти и желании мстить, в балет были включены па из китайских народных танцев, которые исполнялись в опере «Седая девушка». От долгого изгнания и лишений волосы Сиэр постепенно теряют свой природный цвет и становятся совсем белыми, но движения её танца смелы и уверенны (совсем как у балерин в современном западном балете). Танцоры отказались от «утиной лапы» (пятками внутрь) и сменили её ровным шагом военного марша. Сольный танец Дачуня, воодушевляющий его товарищей на месть помещику Хуан Шижэню, сочетает балетные пируэты со шпагатами, исполняемыми в опере. И танцоры и балерины часто принимают застывшие драматические позы, характерные для старой оперы. В первоначальном оперном варианте крестьяне сражались мечами и копьями. Теперь они танцуют с винтовками и даже с ручными гранатами, потому что они должны выглядеть по-современному.

#### Ⅶ

«Госпожа Уитке,— доверительно обратилась ко мне Цзян Цин,— вы не раз замечали, что искусство и литература в нашей стране передовые [замечания, вызванные явным стремлением китайского искусства и литературы к идеалам социализма и коммунизма]. И всё же мы считаем, что художественный уровень нашей работы не соответствует нашему нынешнему высокому престижу».

Цзян Цин сослалась на современный вариант «Седой девушки» — результат многолетней постепенной переделки. Она и её сторонники собирались внести дальнейшие улучшения, но их усилия саботировала клика Линь Бяо, чья закулисная деятельность была раскрыта слишком поздно. Некоторые из приверженцев Линь Бяо, которым была поручена переделка «Седой девушки», слишком много внимания уделяли романтическим моментам. Они позволили Сиэр бежать в горы и оставаться там бесконечно долго, вследствие чего она оказалась оторванной от классовой борьбы. После смерти Линь Бяо Цзян Цин по-прежнему старалась принизить роль сексуального влечения Дачуня и Сиэр. Эта последняя поправка, по мнению Цзян Цин, придаёт балету ещё большую привлекательность народного произведения.

Однако Цзян Цин признала, что у всех этих образцовых произведений есть свои недостатки. Помимо того, что китайским массам показывают на сцене героев их революции, о новом репертуаре следует сказать лишь то, что ни в одной стране музыка и театр не сочетают в себе так смело чуждые друг другу традиции. Другие китайские революционные произведения миру ещё предстоит увидеть.

### 18 Декомпрессия

> Достичь высоты девяти небес, чтобы обнять Луну,
> Или глубины пяти океанов, чтобы поймать черепаху —
> Всё возможно.

> …

> Под этим небом не трудно ничто,
> Надо только иметь волю.

> Мао Цзэдун. Новое посещение Цзинганшани

Не могла бы я погостить подольше, ещё несколько недель или месяцев? — уговаривали меня Цзян Цин и её помощники после того, как она в течение нескольких дней рассказывала мне о своём прошлом. В этом уникальном пролетарском королевстве, где воля Цзян Цин была непререкаемой, мой отъезд оставался единственной инициативой, которую я хотела сохранить за собой. Я сказала «нет», потому что по контракту должна была преподавать историю в Стэнфордском университете. Кроме того, у меня имелись и другие обязательства, служебные и личные. Цзян Цин знала, что я нежно люблю свою дочь. В Китае же, как она неоднократно мне напоминала, дети принадлежат государству. Однако, раз уж я решила вскоре уехать, она выборочно и обобщённо доскажет мне сложную историю своего прошлого. Я согласилась остаться в Китае ещё на два дня, в течение которых я по её просьбе составила целый список вопросов, изложила моменты, требующие разъяснения, а также свои краткие выводы. В последний день моего пребывания в Китае, поздно вечером, Цзян Цин ответила на мои вопросы.

Меня всё время поражала та лёгкость, с которой люди в высшем китайском руководстве занимали и покидали посты, не соблюдая, кажется, при этом никаких формальностей. Теперь, в начале 70‑х годов, Цзян Цин, по-видимому, работала в области искусства, не имея формальных полномочий заниматься делами культуры. Она даже не старалась рассказать о других высоких политических должностях, которые она получила в последние годы и которые обеспечили ей особое место в анналах китайской истории. Цзян Цин была равнодушна к собственному статусу и к статусу других в противоположность иностранцам, которые, ухватившись за формальные признаки власти, становятся напыщенными и подчёркивают значительность своих суждений.

#### Ⅰ

— Я принадлежу к Коммунистической партии Китая,— ответила Цзян Цин на мой вопрос, какие посты она занимает.— Я депутат Всекитайского собрания народных представителей и член Политбюро Центрального Комитета КПК. Больше никаких официальных должностей я не занимаю.

Цзян Цин сказала, что её повседневная работа проходит по установленному распорядку. Сначала она анализирует внутренние и международные события, потом переходит к политическим рекомендациям для ЦК и Председателя Мао. Все важные политические вопросы, обсуждаемые Политбюро, докладываются Мао. Премьер Чжоу отвечает за «текущую работу».

«Помимо этого, я ещё учусь. Председатель поставил задачу изучать марксизм-ленинизм, а я поставила перед собой задачу изучать идеи Мао Цзэдуна». Его статьи «О противоречии» и «О практике», по мнению Цзян Цин, в высшей степени полезны. Она часто перечитывает его очерк о яньаньском совещании и глубоко изучает статьи о войне. «Каждый может заметить, что моя деятельность всегда связана с войной»,— сказала она, улыбнувшись.

Что интриговало меня в Китае больше всего, так это всеохватывающий контроль со стороны руководителей, которые внушали и регулировали «пролетарское самосознание» — миф, поднимающий китайцев на выполнение гигантских задач по перестройке самих себя духовно, а своей страны — материально. Почти всем современным интеллектуальным достижениям и разнообразным культурным ценностям, кроме тех, которые служат интересам маоцзэдуновской концепции марксизма, путь в Китай был закрыт. Ими могла пользоваться только правящая верхушка втайне от народа. Ответы Цзян Цин на вопросы на этот счёт были на удивление откровенны.

На вопрос о том, как обстоит дело с публичными выступлениями в Китае иностранных артистов с необязательно социалистическими произведениями, она ответила, что решение в подобных случаях принимается в зависимости от идеологического содержания зарубежного произведения. До культурной революции Китай вёл широкий культурный обмен с другими странами. Но после культурной революции (в ходе которой Цзян Цин поставила под свой контроль и международный культурный обмен) на заграничные гастроли были отправлены только две труппы, прошедшие переподготовку под личным контролем Цзян Цин.

В Китае существуют два способа просмотра спектаклей кинофильмов: открытый и закрытый. Только что упомянутые культурные обмены предназначались для открытых просмотров. Произведения, считающиеся «вредными для народа», показывают лишь узкому кругу руководящих товарищей, которые «знакомятся» с ними, то есть принимают их к сведению главным образом как «отрицательные примеры». Именно для закрытого показа руководителям было закуплено в Японии несколько фашистских фильмов. По словам Цзян Цин, им известно, что левые элементы в Японии редко смотрят такие кинофильмы из-за высокой платы за вход. Другие иностранные кинофильмы приобретаются для изучения их как произведений искусства. Эстетические достоинства могут также использоваться как «учебный материал».

В обозримом будущем культурный обмен с другими странами должен быть ограничен. Министерство иностранных дел будет заниматься культурным обменом со странами, имеющими с Китаем официальные дипломатические отношения. Обмен с государствами, не имеющими с КНР дипломатических отношений, будет осуществлять Общество дружбы. В любом случае произведения, участвующие в обмене, должны быть прогрессивными по содержанию и получить одобрение Госсовета.

«Многие наши друзья за рубежом с удовольствием смотрели китайские фильмы и спектакли,— уверенно заявила Цзян Цин.— Но из-за того, что ваша страна оккупирует Тайвань, у нас нет дипломатических отношений с Соединёнными Штатами. Поэтому культурный обмен между нашими странами должен осуществляться через Общество дружбы». Она взяла на себя смелость утверждать, что некоторые китайские кинофильмы и спектакли были бы тепло встречены американской публикой. Американцам понравилось бы «Взятие хитростью горы Вэйхушань» и некоторые другие революционные оперы. Все спектакли подобного рода имеют историческое значение, а в некоторых из них затрагиваются китайско-американские отношения.

Цзян Цин лишний раз похвалила генерала Эйзенхауэра за то, что два десятилетия тому назад он поехал в Корею подписать перемирие. Корейцы, сказала она, научились сами решать свои проблемы и не любят, когда в их дела вмешиваются другие страны. Такую политику одобряют, кажется, и Соединённые Штаты. Корея (Северная) прислала Китаю несколько своих фильмов. Китайцы, добавила Цзян Цин, приветствуют прогрессивные работы албанских и югославских кинематографистов, а Советский Союз игнорирует их.

Во время наших разговоров Цзян Цин несколько раз с грустью вспоминала о кинофильмах с Гретой Гарбо, Чарли Чаплином и другими голливудскими звёздами. Я спросила, нельзя ли достать их из архивов и показать сейчас китайской публике как выдающиеся отрицательные примеры буржуазного искусства.

«Эти буржуазные демократические фильмы следует оставить для закрытых просмотров»,— категорически заявила она. Если бы народ посмотрел эти фильмы, он бы подверг их резкой критике по политическим соображениям. Их публичный показ и критика были бы крайне несправедливы по отношению к Гарбо, поскольку она не китаянка. То же самое Цзян Цин сказала и о Чаплине (почти все фильмы с его участием она видела в 30‑х годах). Она признала, что фильм «Новые времена» обличает диктатуру. Другие чаплинские фильмы, по её мнению, направлены против Сталина и ещё больше против Гитлера, поэтому она и её товарищи считают их «прогрессивными». Надо учитывать, что эти фильмы создавались в прошлую эпоху, когда иностранные кинематографисты дружественно относились к Китаю. Поэтому было бы в высшей степени несправедливо критиковать кинозвёзд в совершенно иной нынешней политической обстановке. И всё же Цзян Цин считает правильным, что эти фильмы смотрят и оценивают их сильные и слабые стороны «только они» (руководители). Но об этих закрытых просмотрах нельзя рассказывать народу.

Я заметила, что в Китае не создаётся никаких фильмов и не ставится никаких спектаклей специально для детей и тем более для юношеского возраста. Придётся ли детям и дальше слушать революционные оперы, созданные взрослыми и для взрослых, и, следовательно, приспосабливаться к художественному уровню этих опер или же на этот счёт будет издано какое-нибудь особое распоряжение в области культуры?

«Мы не проявляем достаточной инициативы,— официальным тоном ответила Цзян Цин, говоря от имени руководителей.— Но многое уже сделано по инициативе самих масс». (Что именно — осталось тайной.)

Задача повышать художественный уровень произведений не только на основе популяризации была поставлена Председателем Мао на яньаньском совещании. В искусстве и литературе, по словам Мао, всегда следует быть серьёзным, осмотрительным и прилежным. С врагом нельзя бороться грубыми методами. Его нельзя критиковать прямолинейно. Врага надо изображать отрицательно, но только после тщательной аргументации и анализа.

Цзян Цин предсказала, что с развитием международных отношений и расширением культурного обмена будут возникать большие противоречия. Но эти противоречия (она имела в виду ужасное воздействие на китайцев показа иностранного и буржуазного искусства) — лишь одна (внутренняя) сторона дела. Главный же вопрос, по её мнению, заключается в том, смогут ли китайцы создать искусство для революционных масс всего мира. Для достижения этой цели нужно, чтобы и художественные достоинства, и идеологическое содержание были на одинаково высоком уровне. Однако китайцы ни в коем случае не собираются поучать других. Мы знаем, несколько раз повторила Цзян Цин, что, показывая свои фильмы и спектакли за границей, мы рискуем не оправдать уже завоёванного нами престижа.

Я никогда не бываю довольна своей работой, потому что она никогда не бывает совершенной,— часто повторяла Цзян Цин.— Я всегда стараюсь найти в ней недостатки. Мы не должны ослаблять стремления к художественному и идеологическому совершенству. Мы не можем позволить себе стать самодовольными.

Что, по мнению Цзян Цин, было величайшими достижениями и величайшими неудачами за последние 23 года?

Прежде всего, китайский народ встал на ноги. Китай больше не называют «бедняком на иждивении Европы или больным Азии». Китайцы больше не зависят от империалистов. Остаётся решить некоторые наболевшие проблемы. Империалисты США по-прежнему «оккупируют Тайвань». Некоторую часть китайской территории вдоль северных границ продолжают оккупировать иностранные державы (Советский Союз), а Индия оккупирует часть западных территорий Китая, периодически провоцируя там столкновения.

Председатель Мао сформулировал принципы китайской политики в этой области. Один из них состоит в том, что Китай должен оберегать свою независимость и суверенитет. В результате иностранных посягательств на территориальный суверенитет Китая возникла тайваньская проблема, которую Китай и Тайвань должны решить сами. Даже президент Никсон наконец признал, что Тайвань принадлежит Китаю. В подтверждение этого он подписал соответствующий документ (Шанхайское коммюнике). «Понимаете ли вы, что удерживание вашей страной позиций на Тайване равносильно оккупации Китаем вашего Лонг-Айленда?» — спросила Цзян Цин, окинув меня суровым взглядом. Я заметила, что именно эту аналогию я привела своим студентам, вызвав у них взрыв смеха. В настоящее время, продолжала она, Китай (КНР) лишь «частично» пользуется независимостью и суверенитетом, но в недалёком будущем он будет пользоваться ими «полностью».

В экономике китайцы должны полагаться на самих себя. Но это не значит, что Председатель Мао не хочет развивать торговлю и различный обмен с другими странами. Является ли Китай передовой страной? — задала она риторический вопрос. КНР — единственное в мире государство, не имеющее ни внутренних, ни внешних долгов. Вот главное.

Недостаток экономики Китая, по словам Цзян Цин, заключался в её неравномерном развитии, подтверждающем закон, согласно которому равномерность и гармония — лишь временные факторы. Некоторым отраслям экономики и науки не уделяется должного внимания.

Что касается идеологии, то главное здесь, сказала Цзян Цин,— наличие в Китае относительно зрелой марксистско-ленинской партии. Правда, китайцы ещё недостаточно хорошо изучили марксизм-ленинизм. Поэтому многие честные товарищи становятся жертвами «политических мошенников, которые пока ещё существуют в стране». (В таком случае, вероятно, можно утверждать, что искусство политического выживания основано главным образом на опыте в области идеологии?)

Мы беседовали о проблемах женщин. Цзян Цин сказала, что в сельской местности всё ещё можно встретить феодальные браки по предварительной договорённости. В деревнях женщины не всегда получают одинаковую с мужчинами плату за равный труд. Несмотря на эти недостатки, женщины добились больших успехов в области политического руководства. «Сейчас женщины в Китае по существу занимают больше руководящих постов, чем женщины в любой другой стране. Я подчёркиваю — по существу, а не формально», сказала Цзян Цин. (Применительно к Цзян Цин это утверждение было, конечно, совершенно справедливым, поскольку она фактически выполняла больше функций, чем имела на то формальных полномочий.) Хотя в капиталистических странах бывает, что женщины занимают руководящие посты, их власть лишь номинальная. Другое дело в Китае, где женщины не просто украшают собой политическую сцену. В участии женщин в политическом руководстве Китай обогнал Запад, однако в других областях (она не сказала, в каких именно) китайские женщины пока ещё отстают. Положение можно исправить только упорной политической и идеологической работой. Сочетание прогресса и отсталости в меняющейся роли женщин демонстрирует «единство противоположностей». Положение женщин следует рассматривать исходя из такой перспективы развития.

Боязнь политических репрессий, удерживающая писателей и издателей от создания и выпуска в свет новых произведений, распространилась сейчас на все области культуры, включая кино. Цзян Цин позволила себе здесь затронуть тему, обсуждать которую осмеливаются немногие китайские лидеры. Она упомянула о «манипуляциях» Тао Чжу. Вероятно, из страха перед критикой он вырезал список исполнителей ролей из нескольких фильмов сомнительного достоинства, в создании которых он принимал участие. Когда об этом узнала Цзян Цин, она приказала провести расследование всей его деятельности в кино, поскольку руководители не хотели, чтобы Тао Чжу или кто-то другой перехватил у них (у Мао и его группы; инициативу в подавлении всего того, что напоминало о прошлом.

Цзян Цин была недовольна своими кадрами (связными и группами служащих, разбросанных по всей стране), работающими в различных областях культуры. Но плохое исполнение ими своих обязанностей она всегда объясняла политической недоработкой самих руководителей (следуя конфуцианской традиции, по которой сами правители устанавливают для народа нормы и правила жизни).

С изданием книг в Китае дело обстоит из рук вон плохо, признала Цзян Цин (очевидно, в ответ на мои предыдущие высказывания о том, что даже недавно изданные по разрешению партии книги по истории, грубо упрощающие прошлое, трудно найти в книжных магазинах и что преподавателей и студентов не допускают в университетские библиотеки). По её словам, она лично критиковала издателей за нежелание выпускать книги. Премьер Чжоу тоже пытался заставить их работать. Но руководители знают, что издатели боятся пострадать за политические ошибки (страх перед наказанием за издание неортодоксальных произведений не ослабевает со времен империи).

Цзян Цин сказала, что книг, которые, как она полагала, нужны мне для исторических исследований, у неё пока нет. Однако она постарается достать некоторые книги Фань Вэньланя, историка, которому она доверяет, а также другие работы по новейшей истории. Она послала нескольких товарищей проверить названия этих книг в букинистических магазинах. Но, заметила она, изобразив удивление, даже когда Председатель Мао и товарищ Цзян Цин разрешают букинистам продавать некоторые из их книг, они всё равно неохотно соглашаются. (Она бы не удивлялась, если бы поняла, насколько глубоко засел в людях страх.) «Поэтому даже мне приходится тратить время, чтобы достать то, что нам нужно!» Если она не сможет найти в магазинах нужные мне книги, она отдаст мне свои, потому что считает себя лично ответственной за мои занятия историей. Она часто заставляет людей из своего окружения читать исторические труды и черпать из них всё, что можно.

Цзян Цин спросила, есть ли у меня «История двадцати четырёх династий». Я ответила, что нет, и объяснила, что в Америке редкий учёный имеет такое гигантское собрание сочинений. Она возразила: как же вы рассчитываете быть историком, не имея орудий вашего труда?

Вряд ли можно было с этим спорить. Но в Америке, ответила я, подобные фундаментальные труды приобретают научные библиотеки, чтобы избавить учёных от необходимости покупать столь дорогие издания. На какое-то мгновение мой ответ озадачил её, а потом она заявила, что достанет это издание для моего личного пользования. Она знает, сказала Цзян Цин, о моих подозрениях, что не только ренегаты, но и честные коммунисты искажают исторические данные или вообще избегают иметь дело с историей. Передача мне в дар полной истории династий должна рассеять эти подозрения. Цзян Цин не знала, сколько ей понадобится времени, чтобы достать полное собрание этих трудов. Если это не удастся сделать её помощникам, она отдаст мне это собрание из личной библиотеки. Я должна буду оценить беспристрастность её, Цзян Цин, а также Мао и других руководителей.

Поскольку Председатель Мао и его супруга не в состоянии истратить все деньги, получаемые в виде авторских гонораров (!), сказала мне Цзян Цин позже, когда принесли большие стопки книг в традиционных переплётах, они купили для меня полное собрание «Истории двадцати четырёх династий». Она подвела меня к столу, и мы начали листать книги. Издание относилось к 1884 году. Как только ей удастся достать «Исторические заметки времен династии Цинь» (которые вместе с «Историей двадцати четырёх династий» составят полную официальную летопись прошлого), сказала Цзян Цин, она пошлёт их мне в Америку (что она и сделала вскоре после моего возвращения в США). Это, конечно, феодальная история, сказала Цзян Цин, но её нужно прочесть. Все люди — китайцы и иностранцы — должны изучать прошлое. Хотя эти книги можно купить в Америке, там они будут дорого стоить. По этой же причине премьер Чжоу купил «Историю династий» для госдепартамента США. Хотя эти книги относятся к далекому прошлому, в них есть много такого, что актуально и в наши дни. Взять, например, «Историю поздней династии Хань», в которой содержится знаменитое письмо Ли Гу к Хуан Цюну. Мао цитировал ей это письмо в 1966 году.

Хотя Цзян Цин утверждала, что Председатель Мао и люди, работающие с ним в тесном контакте, уважают историю и «никогда не искажают прошлое», я не нашла почти никаких признаков того, что в Китае сейчас ведутся какие-либо исторические исследования. Как представляет себе Цзян Цин изучение прошлого в будущем?

В Китае, отвечала она официальным тоном, теоретические исследования ведутся не только в университетах, но и в учреждениях Академии наук и в самих массах. Археологические раскопки в Чаньша продемонстрировали, как массы ведут научную работу. Независимо от того, кто занимается этой работой, какими бы высокими или, наоборот, низкими ни были его положение в обществе и образовательный уровень, она всегда должна выполняться с пролетарских позиций. Это правило относится ко всем интеллектуальным занятиям: не только к изучению истории, но и к изучению классической литературы, к литературной деятельности, к искусству, ну и, конечно, к опере.

#### Ⅱ

К рассвету Цзян Цин приготовила дли меня другие подарки. Два человека втащили в комнату огромный деревянный ящик. Цзян Цин приказала открыть его и стала комментировать. Сверху и по краям лежало множество пакетиков с высушенными растёртыми в порошок стеблями лотоса (которые используются в лечебных целях со времён династии Тан). На самом дне между комками обёрточной бумаги стоял закрытый крышкой большой глиняный горшок, покрытый тонким слоём глазури. Стебли лотоса из-за содержащихся в них алкалоидов нельзя принимать в чистом виде (Цзян Цин снова стала излагать мне свои познания в медицине), их надо заваривать в этом горшке. Чтобы я могла так же успешно пройти через политические испытания, как она (насколько мне это известно после знакомства с ней), Цзян Цин старательно разъяснила мне, что содержимое одного пакетика надо перемешать с 300 кубическими сантиметрами воды и кипятить до тех пор, пока объём воды не уменьшится до 100 кубических сантиметров. Отвар надо выпить сразу, сказала она, после чего усилится мочевыделение.

Затем пришла очередь какого-то сложного раствора морской воды, который надо нагревать в бамбуковой палочке, держа её при этом во рту. «Полезно для дёсен»,— сказала Цзян Цин. И наконец, несколько высушенных белых лилий, о целительных свойствах которых она не потрудилась рассказать. Я сделала глупость, вслух подумав о границе и о том, с какими недоумёнными лицами иностранные таможенники будут заносить в список эти таинственные напитки, привезённые из самой глубины Китая.

«Тогда вам не следует брать их с собой!» — воскликнула Цзян Цин с тревогой (вызванной глубоким отвращением при мысли, что всё это попадет в руки таможенников, начнётся расследование и дело получит ненужную огласку). С печальным видом она жестом приказала унести ящик и вернулась к непринуждённому разговору о состоянии своего здоровья. Нарушения в составе крови она восстановила двухгодичным курсом иглотерапии, в результате чего соотношение между тромбоцитами и белыми кровяными тельцами стало нормальным. Кроме снотворного, она не принимает никаких лекарств. Приём жидкостей и физические упражнения — лучшие лекарства, повторяла она.

Было четыре часа утра 31 августа, когда один из её помощников шёпотом сообщил мне, что Цзян Цин довела свой рассказ до конца. Хотя я и ожидала этого, сообщение подействовало на меня, как встряска. Я должна была лишиться её общества, уйти из её покоев, где воздух был наполнен густым запахом жасмина и сандалового дерева.

Цзян Цин спросила, довольна ли я её рассказом.

Конечно, довольна, но в данный момент ещё и полна глубокого почтения, чувства острой тоски по дому и ощущения того расстояния, которое разделит нас. Хотя ей, наверное, казалось, что я целиком погружена в свои записи, сказала я, мне хочется выразить ей признательность не только как единственному в своём роде революционному руководителю, но и как учителю «лаоши» — буквально «старому учёному-наставнику» (классическое выражение, несущее на себе печать феодализма). Тем, чему она меня научила — а научила она меня большему, чем мы обе могли тогда себе представить,— я постараюсь поделиться с другими у себя на родине.

«Вы сама профессор, то есть я хочу сказать, адъюнкт-профессор»,— ответила Цзян Цин комплиментом на комплимент. Она сказала, что из-за смущения ей плохо удаются заключительные речи. Когда я уже собралась уходить, она снова заявила, что «оккупация» американским правительством Тайваня — единственное препятствие для установления нормальных дипломатических отношений.

Разумеется, ответила я, и теперь напишу книгу по истории китайской революции, исходя главным образом из её точки зрения. Туда войдёт и история жизни самой Цзян Цин в основном в том виде, в каком она её рассказала.

Мои прощальные слова были встречены неловким молчанием, причину которого я быстро поняла: это — вечные противоречия между личностью и обществом, индивидуальностью и массами, руководителями и руководимыми, историей личности и историей народа, между Цзян Цин и Мао. Мог ли ещё кто-нибудь распоряжаться прошлым, кроме Председателя Мао? Можно ли было описывать биографии каких-либо деятелей, кроме Мао и некоторых других, после переломных дней в 30‑х годах? Не было ли решение Цзян Цин распорядиться своей собственной биографией серьёзнейшим испытанием её независимости как руководящего товарища?

«Писать книги — это ваша компетенция,— нарушила молчание Цзян Цин.— Моё дело — революционное руководство!»

На этом мы обменялись рукопожатием. Я повернулась и ушла.

#### Ⅲ

Мои китайские компаньоны (если и не я сама, когда была в Китае) полагали, что в их упорядоченном обществе, где миллионы людей наблюдают друг за другом и где есть миллионы осведомителей, человек находится в полной безопасности, пока он сообразуется со скрытыми течениями и подчиняется неписаным законам своей страны. Насколько я могу судить, их знания о том, что находится за пределами Китая, сводятся к марксистской схеме — гротескному представлению о буржуях и империалистах, и это, конечно, ужасно.

Во время наших последних встреч в Кантоне мои помощники и помощники Цзян Цин начали проявлять беспокойство по поводу того, что может случиться с моими записями, фотографиями, документами и, конечно, со мной самой, когда я пересеку китайскую границу. Говоря от имени Цзян Цин и других руководящих товарищей, представитель протокольного отдела Тан Лунбин предупредил, что журналисты и агенты иностранных разведок, возможно, уже разнюхали о наших тайных встречах. Они могут схватить меня в Гонконге и использовать мои материалы в искажённом виде в своих собственных интересах. Не следует ли мне в целях безопасности оставить им все материалы, а они перешлют их мне, когда я возвращусь на родину?

Ужаснувшись мысли, что хотя бы на время придётся расстаться с документами — единственным, что позволит мне выполнить мою миссию,— я твёрдо ответила: «Нет».

Во время нашей следующей встречи Цзян Цин как бы невзначай снова затронула эту тему. Она сказала, что, когда Эдгар Сноу впервые интервьюировал Председателя Мао, он оставил свои записи на временное хранение китайцам. В таких записях, как наши, не исключены ошибки или неясные места, которые могут быть использованы против нас несведущими или враждебными к нам людьми.

Стараясь свести разговор к шутке, я уверила её в своем мужестве, в том, что могу за себя постоять и уже привыкла к тому миру, в который возвращаюсь. У нас, очевидно, разные понятия о риске, но с самого начала нашим общим принципом было доверие, добавила я.

Когда на следующий день я укладывала вещи в гостинице, неожиданно явилась Шэнь Жоюнь. Она снова подняла тему безопасности и говорила так, словно учила меня правилам партизанской войны. Она сказала, что мне следует быть скрытной и заранее вооружиться несколькими фразами, чтобы отбить у ненасытных гонконгских репортёров охоту расспрашивать меня о моей поездке. Я поняла, что они уже начали меня охранять. Имя «товарищ Цзян Цин» было исключено из нашего языка, поскольку эта магическая леди исчезла, подобно фее в образе лисицы из китайской сказки. Осталось лишь чувство недавнего соприкосновения с красотой и пережитого страха.

Шэнь, наши спутники и я, расслабившись после напряжённых дней, ехали в автомобилях по оживлённым, с беспорядочным движением улицам Кантона. Наше официальное прощание на железнодорожном вокзале исключало заверения во взаимном доверии и бурное выражение чувств. Сопровождать меня в экспрессе Кантон — Гонконг было поручено одной молодой женщине из Юньнани, работавшей в кантонском отделении Общества дружбы. Когда из сумбурного разговора с ней я поняла, что она знает о цели моего путешествия, я отдала ей часть поникших орхидей, которые преподнесла мне Цзян Цин. Окинув взглядом нескольких пассажиров, ехавших со мной в одном вагоне, я вдруг узнала лица людей, которые — до сих пор я не сознавала этого — в течение нескольких недель тайно сопровождали меня в поездках по стране.

По прибытии в пограничный город Шумчунь меня передали любезному господину по имени Лай. Будучи агентом КНР международного класса, он, по его словам, несколько раз сопровождал Эдгара Сноу и «других иностранных друзей». Китайские таможенники взмахом руки разрешили нам проезд. Мы переехали мост Лоу по отдельности, пустившись на хитрость. Поджидавший лимузин умчал нас в тихий отель, в котором я остановилась на первых порах. У дверей моего номера, у лифта и за каждой массивной колонной в столовой стояли дюжие агенты КНР, одетые в одинаковые синие костюмы. Наши взгляды редко встречались.

На следующий день во время всех моих передвижений по улицам и переулкам Гонконга — столь знакомого мне мира, представшего, однако, передо мной в новом, отвратительном свете «нераскаявшегося» капитализма и колониализма,— за мной следовали охранники, которые оберегали меня вплоть до момента, когда я приехала в представительство американской авиакомпании «Трансуорлд эйр лайнс». О моём месте в самолёте, как предупредила меня заранее Цзян Цин, позаботился премьер Чжоу, который по её просьбе pаспорядился вычеркнуть одного человека из списка пассажиров на регулярный рейс, чтобы отсрочить мой отъезд.

### 19 Последние минуты

> Кто контролирует прошлое, тот контролирует будущее; кто контролирует настоящее, тот контролирует прошлое.

> Джордж Оруэлл. 1984 год

Размышляя о годах, которые она провела в Яньани в качестве молодой жены и мало кому известного товарища, Цзян Цин пришла к выводу, что половые отношения играют роль лишь на первых порах, а в конечном счёте интерес может представлять лишь обладание властью.

Это откровенное суждение, возможно помимо её воли, выразило суть её необычайной жизни: как извилистые пути молодости привели её к браку с верховным руководителем и как брачные узы в конце концов ослабли, когда она сама стала добиваться власти. Положение руководящего товарища — которого в то время не имела ни одна другая женщина — она завоевала в результате упорной личной борьбы: научив Председателя не только любить её как женщину, но и уважать как политического деятеля, то есть как женщину, на монопольное владение которой не мог претендовать ни один мужчина; добиваясь уважения со стороны его коллег, которые иногда выражали недовольство тем, что она препятствовала их доступу к вождю; устанавливая личные контакты с массами, от руководства которыми так легко можно было отстранить любого лидера; и не только сохраняя верность революционным принципам, установленным вышестоящим деятелями, но и выдвигая собственные принципы, призванные в конечном счёте изменить лицо страны.

Высказанные Цзян Цин предположения о некоторых тенденциях будущего развития подтвердились последующими событиями. Многие товарищи, «получившие взбучку» во время культурной революции, были реабилитированы. В качестве одного из ярких, хотя и недолговечных примеров этой «искупительной тенденции» можно привести тот факт, что в апреле 1973 года снова всплыл на поверхность Дэн Сяопин, бывший в своё время влиятельным сторонником Лю Шаоци. Образцовый театр, рождённый в огне культурной революции, сохранил существование, начав постепенно переносить свою стилизованную мифологию коммунистической истории и революционного настоящего на провинциальную сцену. Культурный обмен продолжал оставаться рискованным предприятием в связи с «обострением противоречий» в Китае, означавшим, что его руководители будут и впредь проявлять чрезвычайную осторожность в связи с возможностью культурного заражения «иностранщиной».

По мере того как в результате болезней и смертей редели ряды основателей, интересы Цзян Цин выходили за пределы культурной арены и распространялись на другие внутренние и международные проблемы. Всё более сталкиваясь с жестокой действительностью — смертностью людей и революционных идей,— стареющие лидеры использовали историю с ещё более откровенным эгоизмом, чем когда-либо прежде. Но как же они сами, партия, которую они создали, и народ, жизнь которого они изменили, отнесутся в конечном счёте к компилированию официальной истории?

#### Ⅰ

За пределами Китая Цзян Цин оставалась женщиной, окутанной тайной. Она неожиданно появлялась на общественной сцене и исчезала. Её личную волю (или волю любого другого лидера, кроме Мао, чьи указания подкреплялись его собственной подписью) было трудно заметить, но в её «самораскрытиях» обнаруживается постоянство интересов и методов действий.

В отличие от Председателя Мао, который своим политическим искусством в сочетании с особым патриаршим даром завоевал себе право постоянно уклоняться от участия в обычных банкетах, парадах и церемониях в аэропорту, Цзян Цин была обязана появляться на многочисленных государственных мероприятиях. Её случайные отсутствия, которые, как правило, вызывали в иностранной печати толки о том, что она впала в немилость или «свергнута», могли объясняться её прерогативами, задетым самолюбием, политическим давлением или недомоганием. Каково бы ни было объяснение, она в течение нескольких лет продолжала маневрировать за кулисами и прикрываться псевдонимами в партийной печати. Нет никаких оснований полагать, что она вместе с немногими другими не играла руководящей роли в области идеологии и культуры.

Национальная культура Китая никогда не была такой популярной и массовой, какой она стала в результате культурной революции. В то же время исполнительские виды искусства, включая спортивные состязания, театр и кино, никогда ранее не пользовались таким вниманием государственных органов. В мировой истории ещё никогда не наблюдалось столь насильственного внедрения сверху идей, образов и образцов поведения масс.

Публичные зрелища, начиная с натравливания львов на христиан и кончая состязаниями по борьбе, характерны для всех великих цивилизаций — майя, греческой, римской, американской. Китайцы осознали это лишь в середине ⅩⅩ века, но стали к тому времени более проницательными.

Ювенал как-то саркастически заметил, что жителей Рима могут заинтересовать только хлеб и цирк. В 2000 году жителей Пекина, возможно, удастся расшевелить лишь «лапшой и публичными зрелищами». Пекинским «большим цирком» является Рабочий стадион. Со времён Древнего Рима и Древнего Китая правила игры со смертью претерпели изменения. Проявления жестокости к уголовным преступникам и непокорным представителям народных масс — жестокости, которая вызывала чувство страха и сожаления у Цзян Цин с раннего детства,— в публичных местах были запрещены. Насилие, убийство и беспощадная борьба в специально отведённых для этого местах, узаконенные в большинстве древних и современных культур, в китайских публичных зрелищах не допускаются. В революционизированных опере и балете насилие сознательно пародируется, обращается в шутку. В них используются, в частности, элементы «ушу» — военного искусства, всегда чисто имитационные. Подобным же образом на спортивной арене допускается лишь симуляция нападения. Официально не одобряются и схватки двух людей, такие как бокс или борьба. Запрещаются петушиные бои и игра в крикет по старым правилам. Вместо индивидуальных соревнований с преобладанием мужчин широкое распространение получают массовые виды спорта с привлечением женщин; создаются, например, женские баскетбольные команды. «Дипломатия пинг-понга» не была лишена политического смысла. Однако лозунгом китайцев внутри страны и за рубежом остается «прежде всего дружба, а затем состязание».

После культурной революции партия разрешила расширить репертуар зрелищных спортивных мероприятий и временами на их открытии председательствовала Цзян Цин, нередко одетая в западное платье, что подчёркивало её отличие от соотечественниц, одетых в простые брюки. Торжественно восседая с гостями — дипломатами важных стран,— она безукоризненной осанкой, одухотворённым лицом и изысканностью манер как бы выражала своё королевское достоинство — черту, по-моему, присущую ей.

Такие её появления перед массами и телевизионными камерами, транслировавшиеся иногда на весь мир, имели лишь косвенное отношение к её основной деятельности — созданию национальной драмы, определяющей представления и идеи современной жизни, После того как культурная революция пошла на убыль в 1969 и 1970 годах, её группу, руководившую этим массовым переворотом, без шума распустили, а в 1971 году при Госсовете создали новое министерство культуры. В наших интервью Цзян Цин с восхищением отзывалась о его руководителе У Дэ, который одновременно был мэром Пекина и руководителем Пекинского горкома партии. Занятие этих постов, которые раньше занимал впавший в немилость Пэн Чжэнь, подчёркивало значимость новых назначений У Дэ.

В 1974 году празднование десятой годовщины фестиваля пекинской оперы, на котором Цзян Цин сделала свой политический дебют, началось славословиями в честь образцового революционного театра, который теперь стал ведущим культурным учреждением. Чу Лань (дословно «первая волна») — скрывавшийся под этим псевдонимом представитель партии, поощрявший культурную деятельности Цзян Цин [*],— провозгласил: «Образцовые революционные произведения театрального искусства оказали непосредственное влияние на формирование революционного общественного мнения в пользу великой пролетарской культурной революции. Они представляют собой мощное идеологическое оружие для укрепления диктатуры пролетариата и предотвращения реставрации капитализма»[1].

С этой десятой годовщины и до падения Цзян Цин её личная поддержка образцового театра стала менее очевидной. Это соответствовало общей линии, согласно которой всё руководство идеологической и созидательной деятельностью приписывалось только Мао, и в партийных журналах всё чаще стали выступать анонимные авторы, каждый из которых, по-видимому, служил интересам одного или нескольких лидеров. Прибегая к характерной гиперболе, не поддающейся точному переводу, новый театр называли «живой книгой истории… блестящей галереей героических образов пролетариата». Последнее добавление к репертуару, «Азалиевая гора», восхвалялось за то, что показывало деятельность Председателя Мао по созданию военной мощи в 20‑х годах, а также разоблачало правооппортунистическую линию Чэнь Дусю (основателя КПК) и позорную деятельность Линь Бяо (то была первая историческая драма, призванная осудить Линя.

Никто, будь то китаец или иностранец, не мог не заметить скудости нового репертуара, к которому после культурной революции были добавлены лишь одна или две работы. Такой контраст с богатством и разнообразием театральных традиций Китая требовал объяснений, которые и были даны. Они носили оборонительный характер. Критика скудости культурных мероприятий — это «вредный ветер, создаваемый классовыми врагами, аргумент, отражающий классовую борьбу в литературе и искусстве», провозглашал «Хунци», добавляя, что вопрос в действительности заключается в противопоставлении количеству качества. Богатые реакционеры могут себе позволить производить большие количества товаров, но китайские лидеры полны решимости не завидовать их изобилию. Реакционные произведения нужно игнорировать, подвергать уничтожающей критике и «выбрасывать на свалку истории»[2]. Качество же искусства метафорически описывалось как «капля воды, отражающая солнечный свет»[3].

И всё же под маркой чистого драматического искусства на театральные подмостки могли просочиться «ядовитые сорняки». В 1973 году местным труппам по всей стране рекомендовалось ставить социалистические драмы, которые могли бы получить одобрение центра и в конечном счёте быть утверждены в качестве образцовых постановок. В связи с этим в провинции Шаньси появилось представление «Три визита в Таофэн» — на первый взгляд всего лишь ещё одна опера. Но выраженные в нём подспудно мысли вызвали бурю негодования в Пекине.

Эта возбуждённая реакция на политические мотивы, якобы имеющиеся в какой-то местной драме, указывает на необходимость лавирования в обществе, где правительственные органы или печать не могут открыто критиковать лидеров или программы. История Китая свидетельствует о том, что критика его правителей подавлялась издавна; самые суровые наказания практиковались в империи в периоды автократического правления. Хотя полемика была запрещена, художественная литература, в частности драматические произведения на исторические темы, могла быть использована для выражения несогласия. Режим Мао Цзэдуна сохранил имперские традиции наказания интеллектуальных или политических диссидентов. Серию пьес У Ханя о добродетельном чиновнике ⅩⅥ века Хай Жуе сторонники Мао Цзэдуна сочли выражением недовольства по поводу увольнения им прославленного генерала Пэн Дэхуая, который критиковал Мао и его «большой скачок» конца 50‑х годов. Хотя опера «Три визита в Таофэн» вполне отвечала требованиям культурной революции о том, чтобы драматическое произведение выдвигало на передний план историю становления КПК, её авторы предпочли поставить оперу в период «большого скачка», то есть в самый неподходящий момент в политической карьере Мао. В целях маскировки события, на которые в опере делалась косвенная ссылка, якобы относились к 1964 году, кануну культурной революции, когда карьера Цзян Цин шла вверх, а Лю Шаоци и его жена Ван Гуанмэй находились на краю пропасти.

В начале 1974 года Чу Лань осудил эту оперу как «контрреволюционную» попытку «отменить приговор» в отношении буржуазной реакционной линии. Путём тонкого намёка опера восхваляла политику, проводившуюся Лю Шаоци и Ван Гуанмэй в провинции Хэбэй в ходе кампании по социалистическому воспитанию. Лошади символизировали соперничающих лидеров и их политику. «Больная лошадь с нездоровыми мозгами», которую эксплуатировали, пока она не упала и не издохла от истощения, представляла «большой скачок» Мао Цзэдуна. Огромная красная лошадь по имени Лао Лю («добрый старый Лю») служила напоминанием о прекрасном боевом коне, подаренном Ван Гуанмэй «бригаде персикового сада» в 1964 году. Главный женский персонаж, Цян Лань, воплощала в себе отрицательные черты, якобы свойственные Ван Гуанмэй: её согласие с доктринами Конфуция и Мэнцзы и с принципом затухания классовой борьбы. Опера в целом отражала «теорию бесконфликтности», иными словами, отрицала принцип классовой борьбы, и в политическом отношении её персонажи представляли собой прямую противоположность большинству действующих лиц в образцовых работах Цзян Цин[4].

После культурной революции лишь немногие театральные постановки были признаны приемлемыми. Среди них была небольшая пьеса «Полкорзины арахиса», поставленная в провинции Чжэцзян. По ней сделали цветной фильм, который демонстрировался по всей стране и вызвал восторженные отзывы. Представители партии признавали, что даже после многочисленных переделок эта короткая драма о студенте, который собирал орехи, остававшиеся на полях после сбора урожая, всё ещё страдала недостатками. Тем не менее приводимые в ней доводы крестьян-бедняков показывали, как «философия высвобождается из лекционного зала философа, а учебники превращаются в острое оружие в руках масс». Убедительное отображение борьбы двух линий (коммунизма и капитализма) в сельской местности свидетельствовало о том, что всеобщность противоречий можно воплотить, в частном, доказывая тем самым, что «великое можно увидеть в малом»[5].

Чтобы сохранить иллюзию маоцзэдуновского единоличного руководства искусством (как, впрочем, и другими делами) и полного единодушия администрации, которой он руководил, личную роль Цзян Цин в этих кампаниях цензурирования скрывали от публики. Выставление напоказ её инициативы (столь недвусмысленно продемонстрированной в ходе наших интервью) показало бы, что её власть не только дополняла власть Председателя, но и, возможно, конкурировала с ней.

Обнаружение её личного честолюбия (в котором женоненавистники издавна обвиняют женщин, вызывающих интерес во всём мире) неизбежно сделало бы её более уязвимой в будущих кризисных ситуациях.

Существовали менее опасные пути удовлетворения честолюбия. В июле 1974 года, в десятую годовщину фестиваля пекинской оперы, Цзян Цин превозносили как «толкователя идей Мао Цзэдуна»[6]. Такая честь ранее оказывалась Чжоу Эньлаю и Линь Бяо. За тысячелетия существования феодализма и столетия — буржуазии, утверждал Чу Лань в манере вульгарного марксизма, лишь немногие произведения переходили из поколения в поколение. Ко времени возникновения империализма капитализм начал идти к упадку и «сцена стала подмостками для модернистской школы, фовизма, танцев стиляг, стриптиза и другого хлама, свидетельствующего о вырождении… Произведения были многочисленны и разнообразны, но их объединяла общая черта — отравление или усыпление умов»[7].

Организаторы образцового театра, и особенно таинственный Чу Лань, поставили Китай в авангард мировой истории, когда в муках рождается пролетарская культура, призванная заменить феодальную, империалистическую и буржуазную культуру. Действуя в соответствии с кампанией против древних философов, Чу Лань доказывал, что мораль старой оперы отражала «фанатические» доктрины Конфуция и Мэнцзы: власть правителя над подданным, отца над сыном, мужа над женой; «пять постоянных добродетелей» (доброжелательность, справедливость, пристойность, мудрость, искренность); «три степени зависимости» женщины (отец до брака, муж после брака, сын после смерти мужа) и четыре её «этического долга» (хороший характер, хорошие манеры, приятный внешний вид, умение выполнять ручную работу); «преданность, почитание родителей, целомудрие и справедливость» и преданность, снисходительность, доброжелательность и любовь.

«Мы умеем не только разрушать старый мир, но и строить новый»,— заявил Чу Лань о «качественных» достижениях Китая в области культуры. После десятилетних усилий «пролетариат» создал 17 образцовых революционных постановок. Основой для нового репертуара послужили, конечно, восемь образцовых произведений, задуманных и написанных Цзян Цин во время культурной революции. Теперь к ним прибавилось ещё девять: «Красный фонарь», концерт для фортепьяно «Хуанхэ», современная революционная пекинская опера «Ода реке Дракона», «Женский красный батальон» (вначале это был образцовый революционный балет), «Битва на равнине» (первоначально — фильм) и «Азалиевая гора»; показательные революционные драматические балеты «Ода горе И» и «Дети лугов и пастбищ» (последнее произведение было создано в Яньани); революционная симфония, написанная для «Взятия хитростью горы Вэйхушань». Создавались эти произведения медленно, поскольку по меньшей мере пять из них представляли собой отрывки из прежних произведений или их переработку.

Заглядывая в будущее вплоть до 1984 года (не насмешка ли это?), Чу Лань заявил: «В течение следующих 10—20 лет, „сидя на быстром коне, с поднятым кнутом, никогда не покидая седла“, мы удвоим наши усилия и будем продолжать создание новых глав истории пролетарской литературы искусства»[8].

К осени 1975 года реорганизованное министерство культуры стало разрешать мероприятия, санкционированные лично Цзян Цин в те годы, когда она руководила Группой по делам культурной революции при ЦК. Под покровительством министерства стали демонстрироваться ещё несколько фильмов и драм. Все они восхваляли текущие политические действия, включая обучение босоногих ликторов и строительство торпедных катеров и океанских судов. Теперь, более чем когда-либо, в день национального праздника 1 Октября развернула свою деятельность новая героическая прослойка общества — актёры и актрисы. В местных общинах по всей стране на сценах исполнялись баллады, сказки, диалоги, разговорные драмы — большинство этих жанров было запрещено во время культурной революции. В марте следующего года в газетных киосках снова появились пять журналов по литературе и искусству, издание которых было прекращено 10 лет назад. Хотя характер и форматы этих журналов остались прежними, их содержание изменилось в соответствии с требованиями времени: теперь они восхваляли руководящую роль пролетариата и новейшие доктрины маоизма.

Наиболее ярким вкладом в историю революционного театра стала 10‑актная пьеса «Великий поход», выпущенная Главным политическим управлением НОАК. Это была не только первая значительная разговорная драма (без песен и танцев), появившаяся под высоким покровительством после культурной революции, но и первое приемлемое отображение этого наиболее памятного периода в истории КПК. Сюжет имел сугубо политический характер: дело шло о «великой победе революционной линии Председателя Мао над оппортунистической линией Ван Мина и над правоуклонистской и раскольнической линией Чжан Готао»[9]. Прежняя проблема изображения на сцене Председателя была решена демонстрацией вездесущности его идей; физическое же его воплощение предоставлялось воображению зрителей. (Разве это не было стилем правления самого Мао после его идеологического возрождения в середине 60‑х годов?)

#### Ⅱ

Во время нашего интервью Цзян Цин объяснила, каким образом культурный обмен способствует поддержанию внешних отношений в сфере надстройки. Она понимала, что культурный обмен — дело более рискованное, чем обмен товарами, ибо китайцы отдавали иностранцам на суд (если не на осмеяние) свою агрессивно-пролетарскую, наивную в моральном отношении и смешанную с художественной точки зрения культуру, в то время как импортируемая «буржуазная» культура могла способствовать опасному стремлению к разнообразию в оберегаемой пролетарской среде Китая. У китайцев, получивших современное образование, и у старых знающих людей ещё свежи были воспоминания о ежегодном выпуске в Китае сотен фильмов, пьес и книг, отличавшихся, по общему мнению, высоким качеством. В начале 60‑х годов они могли также свободно посещать театр, где ставились классические и иностранные драматические произведения, слушать музыку и смотреть иностранные фильмы. Эта политика послабления с начала культурной революции сразу же прекратилась. Могло ли произойти в начале 70‑х годов хотя бы малейшее послабление, которое не усилило бы тоску по более космополитической духовной пище?

Двумя примечательными событиями в области культурного обмена, позволившими полнее всего оценить позиции Цзян Цин, были кинорепортаж о Китае Микеланджело Антониони и приезд в Пекин Филадельфийского оркестра. Официальные отчёты об обоих событиях продемонстрировали наличие постоянных противоречий между присущим китайцам гостеприимством и стремлением к чистоте культуры — противоречий, которые сейчас не менее остры, чем во времена императоров.

Весной 1972 года итальянский кинематографист Антониони был официально приглашён в Китай, чтобы снять документальный фильм для китайского телевидения, которое в последние годы становится основным средством пропаганды. По-видимому, его пригласили официальные лица, ведающие телевидением и радиовещанием (средствами информации, которые, по утверждению Цзян Цин, находятся под её контролем с начала культурной революции). Подобные визиты уже бывали в 30‑х годах, когда в Китай приезжали другие известные иностранные кинематографисты, среди них Эйзенштейн и Кармен из Советского Союза и Йорис Ивенс из Нидерландов (последний снова снимал фильм в Китае летом 1972 года). Кинорепортаж Антониони продемонстрировал общеизвестную истину, что каждый наблюдатель воспринимает увиденное (в данном случае через объектив кинокамеры) по-своему. Недостаток этого 4‑часового фильма, снятого постановщиком «Красной пустыни» и других скучных картин в стиле кинематографического натурализма, состоял в том, что он был истинно «антониониевским», а потому пролетарский Китай предстал в нём в пародийном виде. Неприкрашенное отображение повседневной действительности противоречило партийным установкам относительно идеальных образов и контролируемого поведения. Фильм Антониони — расслабляющий, непретенциозный, полный безразличия, недовольства и сопливости,— по сути, был непрерывной цепью впечатлений, которые получает любой пешеход на китайских просёлочных дорогах или в общественных местах.

После того как этот фильм был показан на закрытом просмотре китайским лидерам и Антониони передал большие отрывки из него иностранному телевидению (в США фильм демонстрировался в январе 1973 года), комментатор «Жэньминь жибао» осудил его как «явное мошенничество», преследующее цель «оклеветать и опорочить» Китай. Пренебрегая построенными в Китае морскими судами, стоявшими в шанхайской гавани, фильм показывал только иностранные грузовые суда и китайские джонки. Лента, посвящённая округу Линь (провинция Шаньдун) — этому вызывающему гордость району Канала красного флага, который был показан лишь вскользь,— представляла собой «скучную серию кадров, запечатлевших отрывочные сюжеты, одиноких стариков, истощённый рабочий скот и обветшалые жилища». Комментируя сцену борьбы с воображаемым противником («дайцзи»), Антониони утверждал (ложно), что лидеры хотят отменить этот древний обычай. Среди его «гротескных» объектов были посетители чайных, женщины с перебинтованными ногами, люди, ковыряющие в носу и идущие в туалет. Антониони хотел показать, что все люди истосковались по прошлому; в действительности же они «глубоко ненавидят то „прошлое“, когда столетиями в вихре танца кружились демоны и чудовища… Но колесо истории нельзя повернуть вспять. Каждый, кто попытается это сделать, будет раздавлен колесом истории!». Фотографируя мост через Янцзы в Нанкине (символ индустриального Китая), Антониони «сознательно» показал его в искажённой перспективе, в результате чего он выглядел искривлённым и шатким. Вдобавок он издевательски заснял брюки, сушившиеся под мостом. Не показав ни одной сцены в китайском революционном театре, он высмеял арию «Подыми голову, расправь грудь», исполняемую героиней революционной драмы «Ода реке Дракона», использовав музыкальное сопровождение этой арии при съёмке свиньи, трясущей головой[10].

Недовольный пекинской критикой, Антониони спокойно ответил: «Они не поняли, что означает мой документальный фильм. Они просто оказались неспособными увидеть огромную сцену, какой является их страна, и постичь, о чём говорят десяток актёров и 800 миллионов других китайцев в самой грандиозной и непостижимой из всех драм»[11].

В сентябре 1973 года, когда наступило потепление в китайско-американских отношениях, в Пекин и Шанхай был приглашен Филадельфийский оркестр, но никаких шагов для выступления китайских музыкантов в США на основе взаимности сделано не было. Условности дипломатического этикета и разочарованность, вызванная этим визитом, выразили в концентрированном виде парадоксальное отношение Китая к посланцам из внешнего мира: за гостеприимством, подкрепляемым бесконечными тостами за «дружбу» с иностранцами, пока они находились на китайской территории, последовало выражение отвращения к иностранной культуре немедленно после отъезда гостей.

В официальном отчёте о визите Филадельфийского оркестра всячески подчёркивался тот факт, что оркестр прибыл из города, являющегося родиной американской независимости, и что им дирижировал Юджин Орманди, человек почтенного возраста (73 года), обладающий большим опытом (на снимке, помещённом в китайском сборнике рассказов о Западе, его белоснежные волосы были расчёсаны на идеальный пробор). В соответствии с генеральной линией, обрисованной Цзян Цин во время нашего интервью, два выступления в Пекине и два в Шанхае были организованы для лидеров, а не для масс. Аудитория состояла исключительно из главных американских представителей в Пекине и высокопоставленных представителей китайского правительства и культуры. Среди китайцев привлекали внимание Ли Дэлунь, уже долгие годы руководивший Главным филармоническим оркестром, и звёзды революционной оперы и балета — причём все они были горячими сторонниками Цзян Цин, находившейся на концертах в центре внимания.

Программа филадельфийцев состояла из традиционных произведений. В их числе были Пятая симфония Бетховена (хорошо принятая за её тему военной «победы»), Первая симфония Брамса, симфония «Из Нового Света» Дворжака и адажио для струнных инструментов Сэмюэла Барбера. Говорят, что Цзян Цин попросила исполнить Шестую («Пасторальную») симфонию Бетховена. Когда американцы ответили, что они не захватили с собой партитуру и (не в пример китайцам) не могут импровизировать, она отправила самолёт в Шанхай, чтобы привезти из архивов ноты, и это дало возможность исполнить «Пасторальную» симфонию на следующем концерте в Пекине. В официальной партийной рецензии «Пасторальная» симфония восхвалялась за чистоту музыкальной окраски, журчание ручейков, пение птиц, деревенские танцы, грозы и залитые солнцем поля. Не могло ли слуховое восприятие Бетховеном сельской жизни близ Вены в ⅩⅨ столетии пробудить романтические социалистические представления о китайской деревне в ⅩⅩ столетии?

На прощание американцы исполнили «Марш рабочих и крестьян» и шедевр Цзян Цин — концерт для фортепьяно «Хуанхэ» — с её протеже Инь Чэнчжуном за роялем. Без сопровождения Пекинского филармонического оркестра, который не выступал во время визита, Инь исполнил также свой вариант одной из типичных американских мелодий «Дом в горах».

По окончании третьего концерта в Пекине Цзян Цин дарила Орманди несколько книг из личной библиотеки, сказав, что они изданы около ста лет назад и уникальны. В конце одной из книг на нескольких страницах были написаны китайские ноты, которые Орманди не смог расшифровать, сказала Цзян Цин и добавила, что в молодости она и её друзья всегда называли западную нотную систему ростками бобов. «Разлучённые на несколько десятилетий с ростками бобов,— заметила она философски,— мы стали более крупными зёрнами»[12].

Эти музыкальные выступления проходили в обстановке любезности, свойственной международной дипломатии. Однако видимость дружелюбия исчезла, как только гости уехали. Старая тенденция синоцентризма, подкреплённая новой пролетарской праведностью, побудила лидеров вложить новое содержание в своё враждебное отношение к иностранцам и повести классовую борьбу против их «буржуазной» музыки. Быть может, открыто выраженный лидерами энтузиазм по случаю выступлений оркестра Орманди дал повод взволновавшимся китайским музыкантам, получившим образование в духе иностранного классицизма, ожидать, что недавно введённые жёсткие меры против слушания, исполнения или преподавания иностранной музыки будут ослаблены. Они ошиблись.

У социалистических предшественников подобное своеволие в области культуры проявлялось гораздо мягче. Московский Пролеткульт первых послереволюционных лет никогда не был столь категоричен в своих запретах. Мы знаем, что Маркс обожал Шекспира и Бальзака, а Ленин любил Пушкина, Чернышевского и Бетховена. Однако весной 1974 года пекинские лидеры связывали классическую музыку с подъёмом капитализма, а импрессионистскую и модернистскую — с его упадком. Это означало отказ от недавно высказанного (кем?) мнения, что музыка не имеет классового характера. Мудрого Конфуция, чья философия за год до этого была вытащена на белый свет, чтобы подвергнуть её нападкам, обвиняли в том, что он использовал музыку, чтобы прививать чувства доброжелательности и гармонии и тем самым отрицать противоречия и классовую борьбу. Хорал в Девятой симфонии Бетховена, включающий слова «люди — братья меж собой» и «обнимитесь, миллионы, слейтесь в радости одной», был охарактеризован Чу Ланем ещё в одной статье как способствующий распространению «буржуазных гуманистических» идей. Произведения же «буржуазного импрессиониста» Дебюсси [по Чу Ланю] «изобилуют декадентскими настроениями конца века»[13].

В качестве резюме утверждалось: «Нынешняя тенденция боготворить иностранщину и возрождать старину в области музыки, по существу, преследует цель отвергнуть великую пролетарскую культурную революцию, повернуть колесо истории вспять и возродить пагубную ревизионистскую линию в литературе и искусстве. Эта тенденция в идеологическом отношении проистекает из теории о природе человека» [*].

Некоторые лица (неназванные) обвинялись Чу Ланем в слепом почитании иностранных буржуазных произведений и в снижении бдительности в отношении культурной инфильтрации империализма и социал-империализма. Не следует отрекаться от всего «иностранного». Но к анализу традиционной западной музыки нужно подходить с классовой точки зрения. Людей, которые «до мозга костей проникаются раболепством перед иностранщиной», надо останавливать. Нужно подходить к этому критически, следуя лозунгу «Сделать так, чтобы прошлое служило настоящему, а иностранное — Китаю».

«Музыкальное гостеприимство» Цзян Цин, по-видимому, обернулось против неё самой. Приказала ли она сама Чу Ланю выступить с резкой критикой? Или же это сделал кто-либо из её противников?

Музыкальный критик «Нью-Йорк таймс» Гарольд Шонберг, сопровождавший Филадельфийский оркестр в поездке по Китаю, посылал домой откровенные сообщения. Американцы, писал он, приглашённые сыграть августейший фортепьянный концерт «Хуанхэ», в насмешку назвали его «жёлтой лихорадкой» [*]. Виртуоз Инь Чэнчжун, хоть он и прошёл старомодный курс обучения в столицах коммунистических стран, не обращал внимания на дирижёрскую палочку Орманди. Партитура в лучшем случае представляла «…музыку кино. Это было перефразированием произведений Рахманинова, Хачатуряна, позднего романтизма, испорченной китайской музыки и лучших творений братьев Уорнер»[14].

Так обстоят дела со «служением иностранного Китаю».

#### Ⅲ

Самым трудным вопросом, который никогда не оставлял в покое Цзян Цин, был вопрос о её месте в истории. Остаётся ли она главным образом супругой основателя нового порядка? Или же она сама лидер, пребывание которого у кормила правления не должно прекратиться со смертью Мао? Ключ к ответам на эти вопросы можно найти в самом характере её повседневной деятельности в 70‑х годах и в её участии в философских дискуссиях, развернувшихся на страницах печати.

В ходе культурной революции Цзян Цин стала членом Политбюро и получила титул «национального лидера», однако продолжала вращаться главным образом в кругу лидеров и своих приверженцев. Её редко видели в обществе, и к ней трудно было пробиться. Иногда она приветствовала иностранных гостей, в их числе президента Никсона[15], премьер-министра Англии Эдварда Хита, архиепископа Макариоса и некоторых африканских сановников, но она не давала интервью по существу затрагиваемых вопросов и не касалась вопросов внутренней и внешней политики или торговых отношений. Власть в этих областях продолжали монополизировать Председатель Мао, премьер Чжоу, первый заместитель премьера Дэн Сяопин и министр иностранных дел Цяо Гуаньхуа.

Но в качестве супруги вождя (не будем называть её «первой дамой») Цзян Цин играла роль главной хозяйки для некоторых своих иностранных коллег, посещавших Китай. Самой блистательной среди них была Имелда Маркос, супруга президента Филиппин — азиатской страны, занимающей стратегически важное положение, с которой Китай поддерживал не очень активные отношения. Имелда Маркос, бывшая «королева красоты», получившая всемирную известность за свою безупречную внешность, филантропическую деятельность за пределами своей страны и стремление к власти, была принята Цзян Цин в сентябре 1974 года. Сеньора Маркос, которая, как она позже призналась, вначале опасалась, что Цзян Цин оправдает свою репутацию «радикального идеолога», обнаружила что она «сладкоречивая и очень женственная». «Восточная женственность», сказала она,— их общая черта, которую, как это ни странно, она приравнивала к «непредубеждённости»[16]. В этот период после «Уотергейта» Цзян Цин, по её словам, заявила: «Никсон — смелый человек», и похвалила его за то, что он был инициатором разрядки. «Его положительные черты, безусловно, перевешивают все его другие склонности»[17].

Цзян Цин развлекала сеньору Маркос в чисто пролетарском стиле, сопровождая её в оперу, на передовые предприятия и в показательный посёлок в окрестностях Тяньцзиня, носящий имя Сяоцзиньчжуан. Опираясь на исторический прецедент создания образцовых прогрессивных коммун[18], Цзян Цин недавно превратила эту деревню, насчитывающую около 600 крестьян, организованных в производственную бригаду, в крошечный оазис пролетарской культуры. Она показала своей гостье просто обставленную комнату, которую занимала там в свои приезды, имеющие целью прививать слушателям-крестьянам понятия о пролетарской поэзии, художественной литературе, танцах и опере. Одной из её задач было установить равноправие между местными женщинами и мужчинами в общественной и политической сферах[19].

Если бы революционный пыл этих рядовых людей, игравших свою роль в повседневной драме современности, был сохранён и усилен, они стали бы создателями новой национальной истории, в которой «миллионы героев» осуществляли бы свою «диктатуру пролетариата». Одной из задач культурной революции была попытка показать, что вопрос о революционной преемственности касается как масс, так и руководящей верхушки. И всё же хорошо распропагандированная модель Сяоцзиньчжуана не могла скрыть того факта, что право «формировать общественное мнение» о ней или по какому-либо другому вопросу оставалось за ведущими товарищами. Как же иначе представители социалистической династии, окружавшие Мао, могли обеспечить себе место в истории и обучить своих преемников методам управления?

Во время интервью Цзян Цин несколько раз отмечала, что она часто призывала своих товарищей изучать историю. Но это нужно делать правильно, лишь под руководством ведущих товарищей. К концу третьей четверти ⅩⅩ столетия профессиональные китайские историки, большинство которых ранее работали, имея на это официальное разрешение, были лишены возможности писать историю, что теперь стало исключительной прерогативой лидеров. Взгляды последних обычно выражались одним из трёх способов: либо самим Мао Цзэдуном, либо под псевдонимом высокопоставленного лидера или группы лидеров, либо под именем нового представителя масс, работой которого, безусловно, руководили сверху.

Почему династии приходят в упадок или гибнут после кончины их основоположников? Этот вопрос не давал покоя Мао и заставлял его самого и его современников изучать историю, чтобы освоить искусство выживания в периоды нарушения исторического цикла. В 70‑е годы партия продолжала с позиций марксистской диалектики пересматривать историю Китая, изобилующую описаниями всех древних цивилизаций[20]. Времена были отдалённые, но мотивы — актуальные. Преступления Линь Бяо против лидеров и народа «объяснялись» его приверженностью «реакционному» конфуцианству, тогда как партия придерживалась «прогрессивного» легизма, который теперь признавался в качестве исторического предшественника коммунизма.

Как китайский легизм, так и коммунизм стремились почти к абсолютной власти правителя и наделяли правителя ролью отца, который обращается с массами как со своими детьми. Они разделяли мнение, что государство — единственный судья, решающий, что верно, а что неверно (за исключением некоторых светских, религиозных или личных моральных норм). Общественный контроль осуществлялся путём жёсткой системы награждений (слава и покой) и наказаний (позор и страдания) и путём организации взаимной слежки. Обе системы отдавали предпочтение развитию сельского хозяйства и армии, то есть крестьянам и солдатам, а не классу торговцев и купцов.

Во время широкой кампании против Линь Бяо его клеймили как сторонника Конфуция, мудреца Ⅴ века до н. э., превозносимого более поздними династиями и считавшегося главным противником легизма. Теперь Линя резко критиковали как противника маоистского режима. В это трудно было поверить. Ибо в течение всей своей жизни, включая те 35 лет, когда Линь Бяо пользовался высоким уважением партии, никто не мог обвинить его в распространении конфуцианских идей (в частности, о предпочтительности иерархизма перед эгалитаризмом и согласия перед борьбой) или в следовании им в повседневной жизни. Наоборот, он был ярым сторонником вооружённой борьбы, специалистом в области партизанских действий, героем Освободительной войны. Критикуя его во время интервью, Цзян Цин ничего не сказала ни о его конфуцианстве, ни о каких-либо секретных документах, опубликованных впоследствии партийным руководством. Обвинение в пристрастии Линя к конфуцианству было выдвинуто не ранее, чем в 1973 году, то есть через два года после того, как он якобы пытался уничтожить своих коллег. В январе его уже обвиняли не как ультралевого (так его называла Цзян Цин), а как правого[21]. Сообщение о его гибели в Монголии было лишь началом. Теперь предстоял трудный процесс дискредитации безупречного образа Линя в глазах 800‑миллионного народа. Для этого имелся свежий прецедент. Когда шестью годами ранее единственный другой наследник Мао, Лю Шаоци, попал в немилость, китайцы столь ненавидели Советский Союз, что достаточно было назвать Лю Шаоци «китайским Хрущёвым», чтобы опорочить его. Линь Бяо потерпел неудачу позже, когда лидеры стали присматриваться к прошлому, чтобы добиться политических выгод для будущего. И инициаторы его изгнания связали его имя с Конфуцием.

Такое своевольное манипулирование людьми и идеями, прошлым и настоящим было быстро превращено в широкое народное движение за осуждение Линь Бяо, Конфуция и «реставраторства», приписываемого каждому из них в их историческом континууме. Выражения, которыми клеймили обоих идолов: идола феодализма, очевидно подлежащего ниспровержению, и идола революции, предположительно не подлежащего ниспровержению,— вошли в повседневную жизнь. Говорят, формулировки принадлежали Мао, а инициатором их широкого распространения был Чжоу Эньлай[22]. От всего этого, вероятно, больше всех выигрывала Цзян Цин, которая к тому же управляла общественным мнением. Из документов, захваченных агентами Тайваня в Китае, следует, что она организовала распространение во всех основных воинских частях страны, которыми раньше командовал Линь Бяо, свидетельств его виновности и вынуждала всех, кто когда-либо был верен ему, добиваться своей политической реабилитации путём его осуждения[23]. Считалось также, что Цзян Цин руководила центром по организации критики Конфуция и Линь Бяо.

Долгие месяцы Линь Бяо поносили вместе с Конфуцием и философом Мэнцзы. В частности, их обвиняли в проповедовании мужского превосходства. Хотя письменные доказательства этого оставили только Конфуций и Мэнцзы, в принадлежности к противникам допущения к власти женщин обвиняли всех троих[24].

С осени 1974 года и до весны следующего года, когда вся эта посмертная кампания шла на убыль, авторитет Цзян Цин возрастал одновременно с увеличением её роли как правительницы. Разве можно забыть, что на протяжении всей истории Китая женщина, становившаяся супругой правителя, самым быстрым способом достигала высокого социального положения?

#### Ⅳ

В современном Китае признаки того, что отношение к праву женщин на политическую власть меняется, трудноуловимы, но недвусмысленны. В настоящее время материальные и письменные памятники старины используются с политической целью. Экспонаты во всех китайских музеях рассчитаны на политическое воздействие. Посетителей древнего северо-западного города Сянь обычно приглашают в музей, построенный близ того места, где находилась деревня Баньпо, которая, как утверждают, существовала в эпоху неолита, шесть тысяч лет назад. Её обнаружили в 1953 году, а раскопки произвели пятью годами позже. Интерес к ней возродился послн культурной революции. На основании характера раскопок «первобытное коммунистическое» общество описывалось как матриархальное. Женщины занимались сельским хозяйством, которое имело решающее значение, а мужчины — охотой, игравшей лишь побочную роль. Дети воспитывались матерью и принимали её имя, о чём свидетельствует этимология иероглифа «син», два элемента которого означают слова «женщина» и «рождение». Несмотря на то что история Китая развивалась по мужской линии, слово «син» всё ещё используется в качестве прозвища. Сохраняясь в качестве мифа в революционной культуре[25], подобная матриархальная предыстория служит противовесом, по крайней мере символически, «конфуцианской» истории, которая лишает женщину права участия в обрядах культа предков, в общественной жизни и в отправлении государственных культов. Если дело шло к повышению авторитета женщин, не могло ли это привести к политическим изменениям?

В молодости Мао Цзэдун идеализировал наиболее яркие в истории фигуры мятежников и разбойников, но, достигнув преклонного возраста, стал изучать историю государственного устройства, взяв в качестве образца Цинь Шихуанди, который жил в Ⅲ веке до н. э. и был самым ортодоксальным легистским правителем Китая. В течение более чем двух тысячелетий по конфуцианской традиции его считали тираном. Такое суждение было пересмотрено в 1974 году, когда о Цинь Шихуанди появилось много учёных трудов, автор которых скрывался под псевдонимом Ло Сыдин (очевидно, он выступал по поручению Мао). Хотя, согласно конфуцианской мудрости, этот император-легист, которого звали Объединителем, поскольку он положил конец военным распрям, был чересчур суров, Ло Сыдин писал, что он был недостаточно суров. Поскольку он не уничтожил всех своих реакционных противников (были заживо сожжены лишь 460 учёных-конфуцианцев), они впоследствии восстали против него, воспрепятствовали правлению его преемника и затеяли споры на отвлечённые темы, которым положило конец основание династии Хань. Хотя основатель этой династии Лю Бан происходил из крестьян, он стал выразителем интересов помещиков. Но, как подчёркивал Ло Сыдин, Лю Бан тоже унаследовал легистскую линию Цинь Шихуанди[26].

Для попытки компартии идти в ногу с историческим прошлым, особенно с опытом легизма, имелись достаточные основания. Подобно правителям династии Цинь, которые мобилизовывали народные массы на проведение общественных работ (самая памятная из них — строительство Великой стены), партия организовывала массы на проведение других оборонительных работ, включая подземные туннели, на углубление русел великих рек, строительство мостов и каналов. Оба режима осуждали сказки о привидениях и духах и магию, а также выступали против чрезмерного увлечения «книжными знаниями». Ни перед чем не останавливаясь, чтобы контролировать мысль и интеллигенцию, Мао восхвалял прецедент легистов в отношении «сжигания книг и предания забвению учёных». При переоценке правления Цинь Шихуанди на основе изучения письменных памятников и данных археологических раскопок[27] Мао невольно задавался вопросом, будет ли его собственный режим столь же кратковременным, как режим Цинь Шихуанди (15 лет), или же он продержится дольше.

«Лидеры никогда не замалчивают и не искажают историю»,— утверждала Цзян Цин во время наших бесед. Однако нетрудно было заметить, что они используют её в политических целях. И она точно так же вынуждена заботиться о своём месте в истории, делая искусные отсылки к прошлому. В те же годы, когда пересматривалось отрицательное отношение к Цинь Шихуанди, ставились под сомнения утверждения Конфуция о женщинах-правительницах. Новые научные исследования, инспирированные партией, показали, что в течение всего периода правления Ханьской династии с 206 года до н. э. по 220 год н. э.) по меньшей мере шесть овдовевших императриц оставались при дворе и принимали некоторое участие в государственной деятельности. Некоторые из них продолжали править, когда императоры становились дряхлыми, превращая их тем самым в поминальных правителей[28]. В пересмотренных в революционном духе исследованиях о переходном периоде от Циньской к Ханьской династии большое внимание уделялось женщине незнатного происхождения, впоследствии ставшей императрицей Люй. Будучи в молодости организатором партизанской борьбы, она выступала на стороне разбойника Лю Бана против конфуцианцев. Когда Лю Бан стал императором, они поженились, а когда её муж и сын умерли, она стала императрицей. Во время своего 8‑летнего правления она восстановила легизм, несмотря на противодействие конфуцианцев[29]. Используя её в качестве примера, современные историки выражают решимость повысить роль женщин как творцов истории[30].

«Когда императрицей стала У Цзэтянь, кто бы осмелился сказать, что мужчины стоят выше женщин?» — заявил однажды Лу Синь[31]. Более 12 веков «узурпатор» У Цзэтянь служила удивительным примером для народа в официальной и неофициальной истории, темой бесконечных разговоров и в конечном счёте — современных экстравагантных драм и фильмов. Но лишь в 1974 году её характер стали энергично восхвалять правители, а её царствование провозгласили образцом легизма.

Родившись в семье небогатого помещика. У Цзэтянь в возрасте 14 лет появилась во дворце Тайцзуна, второго императора династии Тан, в качестве второстепенной наложницы, выдвинувшейся впоследствии на первое место. Когда Тайцзун умер, она ушла в монастырь и оставалась там, пока его сын, император Гаоцзун, не призвал её обратно. В знак признания её литературных заслуг он предложил ей официальную должность при дворе. Менее чем через год он развёлся со своей женой и женился на У Цзэтянь. Это привело в ярость его конфуцианских советников, которые отдавали предпочтение первой жене, происходившей из известной аристократической семьи, и презирали У Цзэтянь, которая не была столь высокого происхождения. Называя её «завистницей», они сравнивали её с самыми порочными наложницами, героинями народных легенд. Страсть к ней ускорит «национальное подчинение», «если У Цзэтянь станет императрицей, династия Тан погибнет»,— предсказывали они в духе классического конфуцианского женоненавистничества.

Вопреки столь мрачным предсказаниям У Цзэтянь избегала роскоши дворцовой жизни и пользовалась легистскими методами, чтобы помочь императору рационализировать государственные дела. При жизни Гаоцзуна её называли «мудрой императрицей». В течение всего её почти полувекового царствования реакционеры постоянно критиковали её за «тиранство, легкомыслие» и «определение наказаний по собственной прихоти». Но в глазах своих коммунистических (и склонных к легизму) поклонников «она правила миром при помощи поощрений и наказаний». При реорганизации правительства она отдавала предпочтение мелким помещикам перед крупными или старой аристократией. Они ценила людей по их заслугам на основании письменных экзаменов и состязаний в военном искусстве. Одной из её реформ было справедливое распределение земли среди крестьян. Поддержка ею лиц, не пользовавшихся большим влиянием, и распространение ею легизма на политическую, экономическую, идеологическую и культурную жизнь вели к обострению противоречий между реакционными и прогрессивными классами.

После кончины Гаоцзуна «мудрая императрица» не отказалась от правления. Крайне консервативные конфуцианцы объединили против неё свои силы; в ответ на это она мобилизовала 300 тысяч воинов и отправила их на Юг против цитадели мятежников, и те были разгромлены за 50 дней. В 684 году она взошла на престол в качестве самозваной «святой императрицы», основательницы династии Чжоу, вклинившейся в династию Тан. «Тот факт, что женщина осмелилась взойти на престол, был сам по себе уничтожающей критикой доктрин Конфуция и Мэнцзы»,— заметил один партийный деятель, говоря об этом необычайном акте npeeмственности.

К числу легистских реформ У Цзэтянь коммунистические власти относят также её решение поднять статус женщин (хотя первоначально легистов не причисляли к феминистам). Она ввела систему экзаменов для женщин и разрешала сдавшим их бывать на государственных приёмах во дворце группами по три — пять человек. Хотя эта уступка не влияла на положение сельских женщин или работниц и вообще не изменяла феодальную систему, «само по себе появление женщин на государственных приёмах было решительным отрицанием учения о том, что различие между мужчинами и женщинами — один из основных государственных устоев». Впервые в истории женщин стали назначать на должности четвёртого и пятого рангов в гражданской службе. Однако к концу второго десятилетия своего правления «святая императрица» стала предаваться удовольствиям и попалась в сети, расставленные для неё буддистами, которые раньше поддерживали её в борьбе против конфуцианцев. Её династия Чжоу пала, и постепенно была восстановлена власть конфуцианцев. Насколько уместны подобные рассказы о жёнах, становящихся правительницами, должно показать будущее после Мао.

#### Ⅴ

«Лучше сделайте фото буйволов сейчас, потому что через пять лет их уже не будет»,— сказал один китаец американскому гостю поздней осенью 1975 года[32]. Несмотря на то что сельское хозяйство всё ещё оставалось базой китайского революционного государства, в 70‑х годах всё больше усилий прилагалось для механизации сельского хозяйства и роста темпов индустриализации; впрочем, этот процесс замедлился в период культурной революции. В январе 1975 года премьер Чжоу последний раз поднялся с постели, к которой он был прикован болезнью, чтобы обратиться к участникам сессии ВСНП четвёртого созыва. Он поставил задачу создать «к 1980 году независимую и относительно широкую промышленную и экономическую систему», а «к концу столетия — могучее современное социалистическое общество».

Осенью 1975 года, когда образцовому репертуару Цзян Цин стали уделять в печати меньше внимания, чем раньше, она занялась проблемами сельского хозяйства, с которым она не была связана непосредственно со времени земельной реформы, да и тогда она занималась им лишь поверхностно. Начиная с периода культурной революции по всей стране разрекламировали как образцовую бригаду Дачжая, производственную сельскохозяйственную единицу, которая, работая в бесплодной провинции Шаньси, полагается на собственные силы и способна противостоять любым природным условиям. На открытии совещания по изучению опыта Дачжая в середине сентября Дэн Сяопин и Цзян Цин (не привыкшая к подобным мероприятиям и, очевидно, чувствовавшая себя неловко) выступили перед аудиторией, насчитывавшей около 3700 делегатов. Они говорили о необходимости «укрепить материальные основы диктатуры пролетариата путём отправки не менее четырёх миллионов рабочих на новые земли, чтобы заняться там ирригацией[33]. Цзян Цин закатала рукава и вместе с известным крестьянским лидером из бригады Дачжая Чэнь Юнгуем, который двумя годами раньше был введён в состав Политбюро, стала копать канал под пристальным взглядом Дэн Сяопина. Подобные действия соответствовали обычаям как древних, так и современных правителей.

Сфера внешних отношений, которой всегда занималась горстка товарищей, пользовавшихся доверием Мао Цзэдуна, по-видимому, не входила в компетенцию Цзян Цин (как и большинства других женщин). Но весной 1975 года появились признаки перемен. В марте Цзян Цин произнесла бессвязную, вызвавшую раздражение речь, в которой затронула серьёзные проблемы внешних отношений Китая[34]. Свою речь она предварила словами, что в области внешней политики она профан и должна начинать с азов.

«Только в том случае, если мы будем следовать правильной линии Председателя Мао,— продолжала она,— мы сможем бороться, не боясь окружения или угроз… придерживаясь революционных принципов в этой большой мировой неразберихе.

Конечная цель марксизма-ленинизма и идей Мао Цзэдуна — установление коммунистического строя во всём мире… Для текущего политического периода мы предлагаем: «„Государства должны быть независимыми, нации свободными, а народы должны бунтовать“.

Наша внешняя политика должна концентрироваться на чернокожих друзьях, малых друзьях, бедных друзьях. У нас не может быть белых друзей, великих друзей, богатых друзей, хотя мы и не находимся в изоляции. Только по настоянию малых друзей мы вступили в конце концов в ООН, и, как следствие этого, у наших ворот появились великие державы».

Далее она говорила о появлении у их ворот Никсона (возможно, это был их самый большой дипломатический успех в современной истории) и более критически о визите государственного секретаря США Генри Киссинджера. Во время переговоров с китайцами он сказал, что США собираются «оставить» азиатский район Тихого океана (было ли это понятно его соотечественникам?) — план, который китайцы расценили как «раздвоение единого».

«Мы полагаем, что Киссинджер не способен освободиться от своих мелкобуржуазных политических взглядов. Его основные идеи ограничены классовыми интересами. Он не в состоянии понять все противоречия сложной международной обстановки. Киссинджер подобен любому другому реакционному классовому политику из тех, какие бывали в истории. Он лишь авантюрист и капитулянт… США должны вернуться в реальный мир. Они должны прекратить нарушение сувенитета и интересов других стран. Киссинджер говорил о равновесии сил, что свидетельствует о признании им существующих противоречий. Но он не стремится решать их в новой обстановке, в борьбе. Напротив, он хочет избежать антагонизма. Он проводит страусовую политику».

Как контролировать поведение китайских граждан за рубежом и ограждать их от разлагающего влияния заграницы — для коммунистов это не меньшая проблема, чем она была для конфуцианцев, признала Цзян Цин. Рискованно посылать высокопоставленных представителей в зарубежные командировки в периоды идеологических чисток на родине, например недавней кампании критики Конфуция и Линь Бяо. Конечно, нельзя ожидать от людей, находящихся на службе за рубежом, чтобы они вели себя точно так же, как и дома. «Нельзя же наклеить плакат с критикой своего посольства или [китайского] министра иностранных дел в центре Нью-Йорка или Парижа!»

«Человек за границей не подчиняется приказам своего повелителя»,— процитировала она древнюю пословицу, чтобы опровергнуть её. Находящиеся за границей чиновники внешнеполитического ведомства не должны ускользать от единого партийного руководства, особенно в нынешний век быстрых средств сообщения, телеграфа, телефона и воздушного транспорта. Некоторые посольства, консульства и торговые представительства посылают телеграммы и звонят по телефону через день, но сообщают только о деле, не уделяя никакого внимания политическим вопросам (то есть идеологическим проблемам внутри миссии). Они увлекаются работой даже больше, чем буржуазные дипломаты и представители монополистического капитала. Некоторые посольства в Восточной и Центральной Африке по полгода совсем не занимались изучением политических проблем и не посылали ни одного отчёта о таком изучении или о текущей кампании. «Председатель Мао сказал им: „Запрашивайте больше указаний. Чаще посылайте отчёты. Не бойтесь трудностей. Если нужно, чаще приезжайте в Пекин“».

Партийный центр должен держать под «неослабным наблюдением» все китайские посольства, продолжала она в духе легизма, и надо усилить взаимную ответственность. Китайцы, находящиеся на службе за границей, ни в коем случае не должны быть фракционерами; они должны проявлять полное единство перед внешним миром. И никто не должен думать, что посол, в обязанности которого входит посещение буржуазных приёмов, поддаётся буржуазной коррупции. «Поскольку контакты нужно устанавливать с самыми разнообразными людьми, необходимо всегда поддерживать на вьсоком уровне революционную бдительность».

В качестве государственной деятельницы она прошла долгий путь.

#### Ⅵ

Кончина ряда деятелей к концу 1975 года ускорила темпы революционной преемственности. В декабре скончался старый товарищ Цзян Цин, начальник секретной службы Кан Шэн. 8 января следующего года скончался от рака Чжоу Эньлай, многие годы выступавший её искусным защитником. Траурными церемониями, которые длились неделю, руководил Дэн Сяопин; после десятилетних поношений он снова стал заниматься внутренними и иностранными делами от имени умиравшего премьера. Во время этих церемоний, которые китайцы через свой спутник с гордостью транслировали на весь мир, можно было видеть редкие кадры, показывающие, как оставшиеся в живых тихо перегруппировывались в порядке иерархии. Вдова Чжоу Эньлая Дэн Инчао с печальным, мертвенно-бледным и отёчным лицом обнимала и целовала старых и немногих молодых руководящих товарищей, когда они отдавали последний долг усопшему. Лицо Цзян Цин выглядело печальным, когда наступила её очередь. Она и Дэн поддерживали друг друга под руку.

Руководство этой похоронной церемонией оказалось последней политической акцией Дэн Сяопина при режиме Мао. Той весной усилилось восхваление культурных установок Цзян Цин, к чему Дэн Сяопин, человек скорее прагматичный, чем разбирающийся в вопросах культуры, относился с откровенным пренебрежением. В номере «Хунци» за март 1976 года анонимный представитель Цзян Цин, Чу Лань, писал: «Согласие или несогласие с революционным образцовым театром занимает центральное место в борьбе двух классов и двух линий в литературе и искусстве»[35]. Началась вторая кампания против «нераскаявшегося капиталистического попутчика» Дэн Сяопина.

Правда, на этот раз массы заняли другую позицию. Во время традиционного Дня поминовения умерших, который в 1976 году пришёлся на 5 апреля, на площади Тяньаньмэнь собралось около 100 тысяч человек. В ходе демонстрации в память о Чжоу Эньлае произошли акты физического насилия, были словесные выпалы, поджигались автомашины, более тысячи человек было арестовано. В партийной печати эти незапланированные демонстрации назывались «контрреволюционными», направленными против Председателя Мао и ведущих товарищей из ЦК. На некоторых венках, возложенных в честь Чжоу, были написаны лозунги против женщин-правительниц, включая Индиру Ганди и вдовствующую императрицу Цы Си. Но наиболее критически звучало стихотворение, содержавшее ссылки на древнюю историю: «Мы проливаем свою кровь в память о герое [Чжоу Эньлае?]; стиснув зубы, мы обнажаем свои мечи. Китай перестал быть Древним Китаем, и народ уже не остаётся в неведении; навсегда ушёл в прошлое феодальный строй Цинь Шихуанди. Мы верим в марксизм-ленинизм. Долой учёных, выхолащивающих марксизм-ленинизм!»[36].

«Они [поэты, выражавшие протест] обвиняют диктатуру пролетариата в том, что она представляет собой феодализм Цинь Шихуанди»,— отмечалось в редакционной статье «Жэньминь жибао» от 20 апреля. На деле же вопрос состоит к том, был ли Цинь Шихуанди хорошим или плохим правителем. Протестующие действовали в соответствии с установками старых школьных программ, объявлявших Цинь Шихуанди «тираном». Разве они забыли (или отвергали), что Мао Цзэдун по-революционному восхищался основателем Циньской династии именно потому, что тот без всяких угрызений совести уничтожил престарелых патриархов и их древнюю мораль.

Китайцы издавна считали, что о падении династий и предстоящих переменах власти сигнализируют стихийные бедствия [*]. В апреле 1976 года в провинции Гирин упал огромный метеорит — самый крупный из всех, когда-либо обнаруженных и сохранённых человеком. В июле и августе в Северном Китае произошли три землетрясения. Большие разрушения были в Пекине, но больше всего пострадал расположенный поблизости промышленный город Таншань. Сотрясения земли повторялись в течение нескольких недель, миллионы людей покинули свои жилища и устроились под открытым небом. По данным иностранных сейсмологов, погибло около 665 тысяч человек, 775 тысяч было ранено. Это было вторым по величине землетрясением за всю историю.

Не менее поразительным, чем число человеческих жертв и другие последствия этих стихийных бедствий, были бодрые комментарии по этому поводу в китайской печати. Не высказывалось никаких соболезнований по погибшим, не сообщалось число жертв. Подобно революционному искусству, революционный репортаж выдерживался в радужных тонах: народ призывали «обратить печаль в источник силы». В Сяоцзиньчжуане, показательной деревне Цзян Цин, близ сильно пострадавшего города Тяньцзинь, в течение всего периода землетрясения как ни в чём не бывало продолжалось исполнение революционных танцев и песен[37]. Газеты призывали население всей страны следовать этому примеру.

Каков бы ни был революционный романтизм, восстановительные работы, организованные заместителем Председателя Хуа Гофэном, велись на высоком уровне. Лозунгом дня стало: «Сопротивляться землетрясению и преодолевать бедствие». А редакционная статья «Жэньминь жибао» от 1 августа была озаглавлена «Человек может выйти победителем из борьбы с небесами». (Разве это не было угрожающим потрясанием кулаком в адрес старого фатализма?)

В напряжённый период июльских землетрясений на 90‑м году жизни скончался Чжу Дэ, который вместе с Мао создавал Красную армию. Сам Мао Цзэдун не появлялся перед массами с 1 мая 1971 года, хотя в течение последних 25 лет средства массовой информации сделали его самым популярным правителем в истории Китая. Умер он 9 сентября.

Траурные церемонии продолжались восемь дней. В передаваемых по телевидению церемониях, менее длительных, чем при кончине Чжоу Эньлая, Цзян Цин выглядела осунувшейся, её голова была повязана чёрным шарфом. На возложенном ею венке она написала: «Твоя ученица и соратница Цзян Цин»[38]. (Последним лидером, называвшим себя учеником Мао, был Линь Бяо.) В противоположность Дэн Инчао на похоронах Чжоу Эньлая, Цзян Цин не собиралась играть роль вдовы, так как она уже давно сознавала своё руководящее положение. 18 сентября вся страна замерла в трёхминутном молчании. Прекратились полёты самолётов, стояли суда, остановились заводы. А за кулисами между претендентами на престол шли споры по поводу того, как поступить с останками Мао. Вскоре было объявлено, что тело Председателя будет помещено в хрустальный саркофаг, для которого будет воздвигнут мавзолей.

Человеком, появившимся на сцене в качестве нового руководителя Китая, стал высокий и дородный Хуа Гофэн, получивший известность в высших партийных кругах после падения Дэн Сяопина. Об этом уроженце Шаньси, отличавшемся простыми манерами, мало что было известно. После 1955 года он начал свою карьеру в провинции Хунань, откуда был родом Мао, а после 1971 года служил под руководством Чжоу Эньлая в Пекине. Менее чем через месяц после смерти Мао он достиг того, чего никто не мог предсказать: стал председателем партии, сохранив посты премьера, председателя Военного совета [ЦК], секретаря Хунаньской парторганизации и министра общественной безопасности. Хуа Гофэн не объявлял какой-либо личной доктрины, не вводил новых понятий, обычных для правителя, не предавался софистике и не перенимал манер, свойственных современным национальным лидерам,— он доказал одну вещь: он был опытным политиком, хотя его взгляды оставались неясными.

К середине октября Хуа установил контроль над печатью. Это дало ему возможность изложить народу свою версию восхождения на пост председателя 7 октября. Не теряя времени, он обезвредил своих соперников (предупредив переворот — или контрпереворот?). 16 октября по национальным каналам массовой информации было сделано сообщение — более ошеломляющее, чем о кончине Мао Цзэдуна: об аресте «банды четырёх». Этими людьми, ближайшими сподвижниками Мао, оказались Ван Хунвэнь, Яо Вэньюань, Цзян Цин и Чжан Чунцяо. Цзян Цин была названа главарём.

Когда её арестовали 6 октября, она, должно быть, была потрясена подобным изменением своей судьбы. Её собственная партия осудила её как «контрреволюционера», тогда как 30 лет назад гоминьдан арестовал её как «коммунистического революционера». Но в то время её ещё мало кто знал.

16 октября массы людей вышли на улицы Шанхая, подобно тому как это было в период культурной революции, когда теперешние жертвы находились у власти. С 21 по 24 октября по широким улицам Пекина под аккомпанемент официального радиовещания, фейерверков, цимбал и барабанов прошли миллионы людей. Они скандировали лозунги против «антипартийной клики», составленные в грубых выражениях вышестоящими органами. Порядок среди демонстрантов поддерживала знаменитая охрана Мао Цзэдуна — «воинская часть 8341» [*].

Неожиданное восхождение Хуа к вершине власти явилось результатом неопределённой обстановки, преобладавшей со времени культурной революции. Юридическая процедура практически не соблюдалась. Основные решения объявлялись при помощи декретов, причём зачастую не было ясных указаний, кто их издавал. Так, например, назначение Хуа весной 1976 года заместителем председателя партии и премьером было произведено «партийным центром», под которым можно было подразумевать ЦК, самого Мао или группу руководителей, монополизировавших власть.

Стал ли Хуа самозваным председателем партии? Был ли он избран своими товарищами по ЦК после смерти Мао? Или же Мао перед смертью назначил его своим преемником? Каким образом именно ему удалось обрести право на арест Цзян Цин, казавшейся неприкосновенной?

Быть может, никогда не удастся узнать, что же произошло в действительности. Китайскую общественность ознакомили лишь с тщательно отобранными записками и записями бесед Мао, призванными служить авторитетным отчётом о том, как он пользовался своим «небесным мандатом» в предсмертные дни. 25 октября, на следующий день после того, как Хуа провозгласили перед миллионной аудиторией председателем партии, «Жэньминь жибао», «Хунци» и «Цзефанцзюнь бао» опубликовали официальное (впрочем, слабое и сомнительное) оправдание, подтверждённое в последующие недели и месяцы новыми «цитатами». 30 апреля 1976 года (хотя речь, вполне возможно, шла лишь о том, чтобы Хуа возглавил кампанию против Дэн Сяопина) Мао Цзэдун написал ему собственной рукой: «Если дело в Ваших руках, я спокоен».

Незамедлительно стали чернить очевидных конкурентов Хуа в борьбе за пост преемника Мао. Прежде всего появилась на свет «история» о недовольстве, которое якобы выражал Мао в адрес Цзян Цин и её окружения. Одновременно дацзыбао и другие средства информации поносили их при помощи фантастических иллюстраций их «ужасных пpecтуплений».

В тот день, когда Хуа Гофэн стал председателем, было опубликовано предупреждение его предшественника против «банды четырёх». 17 июля 1974 года Председатель Мао предупреждал: «Вам бы следовало быть более осторожными, не превращаться в некую маленькую фракцию четырёх». 24 декабря: «Не создавайте фракций. Того, кто поступит таким образом, ждёт провал». В ноябре и декабре того же года, когда шла подготовка к сессии ВСНП четвёртого созыва, он говорил: «У Цзян Цин дикие амбиции. Она хочет, чтобы Ван Хунвэнь стал председателем Постоянного комитета ВСНП, а сама собирается стать председателем ЦК партии» [*]. На заседании Политбюро 3 мая 1975 года Председатель повторил три своих призыва: «Придерживайтесь марксизма-ленинизма, а не ревизионизма; сплачивайтесь, а не занимайтесь раскольнической деятельностью; будьте открытыми и чистосердечными и перестаньте заниматься интригами; почему вы продолжаете ими заниматься?» Он предупреждал: «Если всё это не будет урегулировано в первой половине текущего года, то это надо будет сделать во второй половине; если не в этом году, то в следующем; если не в следующем, то через год»[39].

Теперь, когда контроль над средствами массовой информации был вырван из рук самых крикливых сторонников Мао, оскорбительные выражения, которые долгие годы Цзян Цин употребляла против своих противников, стали применять в отношении её самой. Словесное оружие, заимствованное у Лу Синя, теперь применялось по отношению к ней. «Бей свалившуюся в воду собаку»,— крикливо повторяли её противники, клянясь бороться до конца против «банды четырёх». А утверждения членов этой группы, что они были знаменосцами широко цитировавшегося Лу Синя, были осмеяны.

Были ли когда-либо более прямолинейно подтверждены давнишние сомнения Цзян Цин в том, что китайцы — это «цивилизованный народ»? И когда менее всего был очевиден успех монументальной борьбы Мао с целью революционизировать сознание масс? Дацзыбао воскрешали самые отвратительные картины прошлого. Некоторые из них требовали: «Раскромсать Цзян Цин на 10 тысяч кусков!» — то есть подвергнуть мучительной смерти по древнему китайскому обычаю. Другие предлагали «хорошенько поджарить» Яо Вэньюаня или изображали его с головой, пронзённой пером, напоминая тем самым о Лу Сине, который пользовался пером, как кинжалом. Некоторые дацзыбао изображали их со свисающими языками и льющейся изо рта кровью[40].

Такими же необузданными и лишёнными здравого смысла были радиорепортажи и статьи, обвиняющие Цзян Цин в преступлениях, которые традиционно связывались с женщинами и с буржуазией. Её обвиняли в том, что она вела беспорядочный образ жизни и была проституткой (бездоказательно, хотя многие её товарищи-мужчины — открыто и без каких-либо политических последствий для себя — сами занимались развратом). Она изводила Мао (которого хвалили за то, что он её отчитывал). Она играла в покер целыми часами, находясь возле больного Мао за четыре дня до его кончины. В радиопередаче провинции Хунань цитировалось её признание, что она хотела стать новой императрицей Люй или У Цзэтянь. Но она считала, что, хотя её класс прогрессивнее, чем их, сама она была менее способна добиться такой цели, ибо они одержали победу над конфедератами (а на кого из китайских чиновников или генералов могла рассчитывать она?). Её привычка брать из библиотек книги по древней истории, а также об императрицах свидетельствовала о её стремлении самой стать императрицей (а кто осуждал Мао за то, что он пытался обеспечить себе господство, читая соответствующие книги и ссылаясь на историю?). Говорят, что, когда Мао умирал, кто-то услышал, как она сказала: «Мужчина должен отрекаться в пользу женщины. Женщина тоже может быть монархом. Императрица может существовать даже при коммунизме»[41].

Чтобы доказать, что Хуа спас страну от самозваной императрицы, новые партийные власти продолжали цитировать Мао, пытаясь извлечь из этого пользу для себя; «Председатель Мао перед своей смертью со всей серьёзностью рассказал товарищу Хуа Гофэну историю о Лю Бане, который перед смертью осознал, что императрица Люй и другие из её клана вступили в заговор с целью предать страну и узурпировать власть. Хуа Гофэн не забыл этих слов Председателя Мао и оправдал его высокое доверие»[42]. Цзян Цин порицали за то, что в последние два года она всячески поднимала авторитет императриц и характеризовала императрицу Люй как сторонницу легизма[43]. Один из плакатов призывал её склонившейся над книгами, посвящёнными У Цзэтянь — императрице, которая в народных легендах изображалась не только честолюбивой, но и распутной[44].

Был ли этот неожиданный поток грязи заслужен товарищем Цзян Цин? С какой целью утверждалось, что она была «каппутисткой» и «типичным представителем буржуазии внутри партии»? Или же это просто было началом новых упражнений в политических оскорблениях, подобных тем, которые бросали в адрес товарищей Мао Цзэдуна, павших ранее, и в первую очередь Лю Шаоци, Линь Бяо и Дэн Сяопина?

После ареста Цзян Цин в печати появилось бесчисленное множество свидетельств её непролетарского поведения. Бригада Дачжая сообщала о её приезде в сентябре 1976 года: «Эта антипартийная женщина, хвастливо заявлявшая, что она „знаменосец революции в литературе и искусстве“, прибыла в Дачжай со всей утварью, кроме разве кухонной раковины; она привезла полный грузовик кинофильмов и каждый вечер наслаждалась просмотром непристойных импортных фильмов. Отправляясь в холмистую местность, находящуюся в каких-нибудь сотнях метров, она вначале ехала на лошади, а затем меняла её на лимузин. Её сопровождали десятки человек прислуги. Она требовала, чтобы её фотографировали повсюду, куда она направлялась, и это обошлось примерно в 3 тысячи юаней». Единственной причиной её появления год назад на совещании по изучению сельскохозяйственного опыта Дачжая было стремление усилить свой личный контроль над ним[45].

Как бы отнеслись к её падению группы и отдельные лица, с которыми она многие годы поддерживала близкие отношения? Можно сослаться на пример Сяоцзиньчжуана, деревни, которая была её личной опорой в сельской местности. 1 августа 1976 года, в День армии, она ещё обладала властью, и печать рекомендовала военным подражать опыту Сяоцзиньчжуана, создавая вечерние политические школы, читальни и пропагандистскне отряды. Видное место среди таких подражателей занимала «Фанхуалянь» — армейская труппа, пользовавшаяся личным расположением Цзян Цин[46]. Через неделю после прихода к власти Хуа крестьяне Сяоцзиньчжуана выразили преданность ему в самых стереотипных выражениях[47]. И лишь в конце ноября они отвернулись от своей свергнутой хозяйки. Цзян Цин, говорили они, это «тухлое яйцо», эгоистически утверждала, что Сяоцзиньчжуан «принадлежит» ей и партийному центру. Во время частых поездок она она напускала на себя важный вид императрицы. С наступлением ночи она приказывала уводить весь домашний скот, чтобы своим шумом он не нарушал её сна[48].

Подобные сообщения о высокомерных требованиях Цзян Цин соблюдать абсолютную тишину, когда она спала (обычно в утренние часы), поступали также из Летнего дворца, где самолётам было запрещено совершать посадку на близлежащем аэродроме, и с острова Хайнань, где на расстоянии почти целой мили [от местонахождения Цзян Цин] требовалось выключать моторы автомашин. Когда она жила на своей кантонской вилле (где мы встретились с ней), движение по реке останавливалось и прекращались судостроительные работы. Перед её прибытием в кантонский сад орхидей дорогу очищали от опавших листьев[49].

Менее нелепыми, чем придание её неврастении классового происхождения, были злобные описания её личной жизни. Наши интервью натолкнули меня на мысль, что больше всего она боялась возможности расследования её деятельности в 30‑х годах. В одной авторитетной статье приводились свидетельства её «контрреволюционного» участия в театральных постановках и фильмах (в этой связи упоминались «Сай Цзиньхуа» и «Кровь на Волчьей горе») на тему национальной обороны, которая ассоциируется с идеями Ван Мина и выражает определённую симпатию к гоминьдану[50].

Более серьёзное внимание (ибо это имело отношение к облику Мао и к национальной истории) в конечном счёте привлекли другие обвинения, менее связанные со странностями и причудами Цзян Цин. О Цзян Цин и её приверженцах говорили, что они пренебрегали принципами и подвергали преследованиям людей. «Банда четырёх» искажала идеи Мао Цзэдуна и вносила путаницу в представления народа о взаимосвязях между знаниями и практикой, материей и сознанием, руководителями и массами, производственными отношениям и и производительными силам и, надстройкой и экономическим базисом, политикой и профессиональной деятельностью, революцией и производством. демократией и централизмом, свободой и дисциплиной. Проще говоря, они «вносили путаницу, смешивая правильные и неправильные теории, и наносили ущерб как революции, так и производству. Размахивая знаменем марксизма-ленинизма, они саботировали революционную линию и политику Председателям Мао и проводили ультраправую контрреволюционную ревизионистскую линию»[51].

О постоянных преследованиях и безнадёжности попыток как-то исправить положение говорили по указанию свыше жители Дачжая: «Эта кучка негодяев допускала беспрепятственное распространение метафизических взглядов и пропагандировала идеализм, заставляя людей всегда считать себя неправыми независимо от того, какую работу и как: они выполняли. Мы вечно мучились из-за неё, потому что всегда оказывалось, что неправильно что-то делать или чего-то не делать, поэтому ничего нельзя было добиться. Она люто ненавидела всех тех, кто шёл по пути строительства социализма»[52].

В день прихода к власти Хуа Гофэна мэр Пекина У Дэ сообщил о «банде четырёх» миллионам участников митинга на Тяньаньмэни: «Эти люди преклонялись перед иностранщиной, раболепствовали перед иностранцами и поддерживали незаконные связи с заграницей, идя по пути преступного капитулянтства и предательства национальных интересов». Это заявление было повторено в печати с более конкретными обвинениями Цзян Цин в «предательстве»[53]. Согласно редакционным статьям, радиопередачам и слухам, в 1972 или 1973 году Мао взбесило то, что Цзян Цин дала мне интервью, не испросив сначала разрешения у него либо у ЦК (хотя, конечно, она имела санкцию Чжоу Эньлая и пользовалась содействием Ван Дунсина). Указывалось, что он бранил её за выдачу партийных и государственных секретов и попытку создать собственный культ личности. Спустя некоторое время Мао будто бы порвал с ней. За этим в июле 1974 года последовали хорошо известные его предостережения против создания ею фракции четырёх[54].

В начале октября 1976 года Хуа Гофэн, по сообщениям, заявил на заседании Политбюро, что эти интервью привели Председателя в ярость и с осени 1975 года[55], когда слухи о гневе Председателя впервые получили международную огласку, его здоровье ухудшилось. Цзян Цин якобы была столь настойчива, что Мао передал ей записку следующего содержания: «Мне уже 80 лет. Несмотря на это, ты беспокоишь меня разными вещами. Почему ты не проявляешь никакого сочувствия? Я завидую Чжоу Эньлаю и его жене [которые, по-видимому, жили душа в душу уже в течение 50 лет]».

Когда Хуа вынудил её вернуть некоторые документы Мао, которые она будто бы захватила — и фальсифицировала — вскоре после его смерти [*], она якобы позвонила ему по телефону и закричала: «Ещё не остыл прах Председателя Мао, а вы уже хотите выбросить меня! Неужели вы хотите подобным способом выразить свою благодарность за всю доброту, проявленную к вам Председателем Мао, который выдвинул вас на высокий пост?» Он ответил: «Я никогда не забуду доброту Председателя Мао… И я вовсе не собираюсь выбрасывать вас. Вы можете спокойно жить в собственном доме, и никто не посмеет выгнать вас»[56].

7 декабря «Жэньмннь жибао» опубликовала на первой полосе цитаты покойного Председателя. В письме, датированном 21 марта 1974 года, говорилось: «Нам лучше не видеть друг друга. Ты не выполняла моих указаний в течение многих лет; какой смысл нам видеться? У тебя есть книги Маркса и Ленина, есть и мои книги; ты упорно отказывалась их изучать»[57].

Кто может сказать, писали ли Хуа Гофэн и его приближённые историю или переделывали её?

За ниспровержением четырёх высокопоставленных деятелей, сотрудничавших с Мао гораздо дольше, чем Хуа, неизбежно последовала более широкая кампания чистки. Но массовые аресты и жестокие наказания в сталинской манере вызвали бы движение сопротивления или гражданскую войну. Поэтому Хуа действовал с осторожностью. Сотни людей, лично знавших Цзян Цин, и бесчисленное множество тех, кто построил свою карьеру на её работах, стали подвергать скрытому террору. Кто теперь стал бы выступать в защиту нескольких «надстроечных» звёзд, которые были преданы ей и искренне верили, что она, согласно утверждениям официальной печати, выполняла волю Председателя Мао?

Почти одновременно с арестом Цзян Цин были арестованы и некоторые из её основных сторонников, среди них министр культуры Юй Хуэйюн, чемпион по настольному теннису и председатель Комитета по физическому воспитанию и спорту Чжуан Цзэдун, председатель ревкома университета Цинхуа Чжи Цюнь и его заместительница Се Цини. К концу ноября был уволен министр иностранных дел Цяо Гуаньхуа, с 1971 года энергично проталкивавший маоцзэдуновский Китай в ООН и в другие организации. Его заменил Хуан Хуа. Цяо Гуаньхуа и его жену Чжан Ханьчжи, тоже дипломата, публично обвинили в «оппортунистических связях с Цзян Цин [*].

Чтобы сохранить порядок в мире культуры, где столь безраздельно господствовали люди, потерпевшие поражение, их преемники не стали сразу же критиковать и запрещать образцовый репертуар Цзян Цин. Они объявили пока, что репертуар этот был подготовлен «под непосредственным руководством Председателя Мао»[58] (подробности его участия не приводились). Естественно, всё сделанное Цзян Цин (тоже без подробностей) целиком осуждалось. Вскоре труппа пекинской оперы, поставившая «Красный фонарь», стала должным образом поносить «банду четырёх»: «Их преступления столь многочисленны, что они должны умереть тысячу раз… Они завладели литературой и театром и создали порочное общественное мнение. Они была порочными хозяевами литературы и театра»[59].

Цзян Цин должна была понимать, что строгая цензура над фильмами, которую она осуществляла более 25 лет, вызывала широкое возмущение. Немногие осмелились бы выразить его открыто, пока новая власть не обезопасила их и не осудила её. После восьми бесплодных лет (в течение которых выпускались лишь киноварианты опер и балетов) в 1974 году появилось несколько скучных нравоучительных фильмов. Из них особенно пропагандировался внутри страны и за границей «Разрыв со старыми идеями», посвящённый осуществлению принципов культурной революции. На местных сценах появились театральные постановки на предложенные Цзян Цин темы. Но даже после полувекового революционного прогресса культурные достижения Китая всё ещё были незначительны. Пока Цзян Цин обладала широкими полномочиями, не могло быть и речи о поощрении индивидуальной инициативы в области искусства. Когда же она оказалась под арестом, фильмы, созданные перед культурной революцией и запрещённые во время её, демонстрировались для избранной публики, и это было воспринято как признак перемен. Конечно, чрезвычайно консервативная программа основных видов искусства проводилась в жизнь от имени Мао. Однако вскоре после его смерти Цзян Цин и её группу стали ругать за установление «фашистской диктатуры в области литературы и искусства»[60]. Наступит ли в Китае «оттепель», как это было в России после смерти Сталина?

Годы, когда погиб Линь Бяо, скончался Чжоу Эньлай и ухудшалось здоровье Мао, были последними годами власти и для Цзян Цин. Могла ли она выйти победительницей из надвигавшегося кризиса преемственности? После смерти Мао Хуа Гофэн умело обошёл её и к концу года предал политическому проклятию. 25 декабря 1976 года он окрестил «банду четырёх» «ультраправыми» и «контрреволюционными ревизионистами», которые многие годы прикидывались левыми и революционерами. Их вызов партии, утверждал он, был последней битвой между двумя линиями. Основной задачей, поставленной Хуа Гофэном перед страной на 1977 год, было «усилить движение масс за разоблачение и критику „банды четырёх“»[61].

#### Ⅶ

Пожалуй, Китай — единственная в мире страна, в общенациональной великой политической драме которой столь большую роль играют исторические ссылки и искусство иносказания. Мог ли какой-либо народ не воспринять критику по адресу самой высокопоставленной женщины страны — женщины с властным характером, тщеславными устремлениями и связями, в высших кругах — как что-то иное, чем косвенную критику «основателя династии», возомнившего себя новым Цинь Шихуанди? Спустя несколько недель после смерти Мао его преемники косвенно вписали в историю строки, свидетельствующие о пагубном характере отношений между Цзян Цин и Мао. Не существовало ли противоположных свидетельств, которые могли бы выскользнуть из железной клетки общественного мнения, навязанного новым режимом?

В своём письме к Цзян Цин в июле 1966 года Мао размышлял о том, что после его смерти правые антикоммунисты могли бы воспользоваться некоторыми его фразами, чтобы добиться власти; однако их власть была бы недолговечной, так как левые провели бы «акцию в масштабах всей страны».

10 лет спустя Мао направил Цзян Цин другое послание, на этот раз в форме стихотворения. Она распространила его среди своих сторонников, пока он ещё был жив, как если бы это было его последним завещанием[62].

«Ты была неправа,— писал он ей.— Сейчас мы расстаёмся и будем находиться в разных мирах. Да будет мир каждому из нас. Эти несколько слов могут оказаться моим последним посланием тебе. Человеческая жизнь ограничена, но революция не знает границ. В борьбе, которую я вёл последние десять лет, я пытался достичь вершины революции, но меня постигла неудача. Но ты можешь достичь вершины. Если тебе это не удастся, ты упадёшь в бездонную пропасть. Твоё тело разобьётся вдребезги. Твои кости поломаются».

## Терминология

«Банда четырёх». Кличка, применённая Хуа Гофэном по отношению к Ван Хунвэню, Чжан Чуньцяо, Цзян Цин и Яо Вэньюаню, смещённым со всех постов в октябре 1976 года.

Белый террор. Так коммунисты именовали враждебные мероприятия, проводившиеся гоминьданом в контролируемых им городах в 1927—1947 годах.

«Большой скачок». Выдвинутая Мао Цзэдуном программа ускоренного развития сельского хозяйства и промышленности путём мобилизации масс; включала создание народных коммун. Осуществлялась с 1958 по 1960 год. Фактически задержала экономическое развитие страны.

Борьба двух линий. Периодически вспыхивавшая борьба между так называемой пролетарской революционной линией, определённой Мао Цзэдуном, и линией его противников; последняя подвергалась многочисленным разоблачениям как буржуазная, реакционная, ревизионистская, расчищающая путь капитализму, правоуклонистская и т. п. В узком смысле — борьба между Мао и его противниками.

Великий поход. Начавшийся в октябре 1934 года и длившийся целый год переход Красной армии из провинции Цзянси на Юго-Востоке в провинцию Шэньси на Северо-Западе [*].

Возрождённые идеи. Социалистические положения о необходимости рассматривать классовую борьбу как главное звено». К числу идей, возникших в период культурной революции, относятся: радикальный эгалитаризм в области просвещения; направление учащихся масс в сельские районы; создание образцовых передовых коллективов во всех областях; контроль рабочих и крестьян над научной, технической и культурной деятельностью; движение «босоногих врачей»; создание революционных комитетов; создание образцового революционного театра.

Война сопротивления. Велась против Японии с 1937 по 1945 год.

Гоминьдан. Правящая партия, служившая опорой националистическому правительству Чан Кайши, который умер в 1975 году.

Группа по делам культурной революции. Сформирована в мае 1966 года вместо первой подобной группы, созданной в феврале под руководством Пэн Чжэня. Возглавлялась Чэнь Бода, заместителем которого была Цзян Цин. Другими наиболее активными членами этой руководящей группы были Кан Шэн, Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюань.

«Группа 16 мая». Группировка Цзян Цин, созданная на основе её циркуляра от 16 мая 1966 года.

«Движение 9 декабря». Студенческое движение, охватившее страну в 1935 году. Вспыхнуло в Пекинском университете. Было направлено против подчинения гоминьдана японскому империализму.

«Движение 4 мая». Беспрецедентные демонстрации под культурно-националистическими лозунгами, начавшиеся в Пекинском университете в 1919 году и перекинувшиеся в другие крупные центры [*].

Демократический централизм. Основной организационный и демократический принцип КПК, выдвинутый Лениным: высказывание широкими массами своих мнений означает «демократичность», а их подчинение центральным властям — «централизм»; мнения масс доводятся до сведения верхов, а генеральная политическая линия устанавливается вождями и доводится до сведения низов.

10‑й пленум. Пленум ЦК КПК в сентябре 1962 года, во время которого Мао подтвердил курс на дальнейшее укрепление народных коммун и на борьбу за идеологическую чистоту в партии, а также призвал к усилению классовой борьбы.

Единый фронт. Взаимодействие различных классов и партий перед лицом внешней угрозы, например со стороны японского империализма.

Идеологическое перевоспитание. Политическое перевоспитание заблуждающихся путём их планомерной критики, унижения, изменения политических убеждений и изменения характера.

Кампании по исправлению стиля. Периодические кампании с целью приведения умонастроений членов партии в соответствие с линией Мао Цзэдуна; особо важное значение имели кампании 1912—1944 и 1957—1958 годов.

Кампания «Пусть расцветают сто цветов». Характеризовала краткий период сравнительной свободы в области культуры в 1957 году, за которым последовала кампания чистки неортодоксальных интеллигентов.

Кампания социалистического воспитания. Выдвинутый в начале 60‑х годов призыв к возрождению классовой борьбы пролетариата, равнению на НОАК, воспитанию продолжателей дела революции. Знаменовала собой начало культурной революции.

«Клика 16 мая». То, что осталось к концу 1967 года от «группы 16 мая», основанной Цзян Цин. Левый экстремизм этой группы противоречил её первоначальным принципам.

КНР. Китайская Народная Республика.

КПК. Коммунистическая партия Китая.

Красные гвардейцы [хунвэйбины]. Общее название миллионов молодых людей с красными повязками на рукавах и с цитатниками Мао, образовавших многочисленные организации в ответ на призыв Мао летом 1966 года о поддержке культурной революции.

Культурная революция. Начатая по инициативе Мао Цзэдуна кампания во всекитайском масштабе против его противников и ревизионизма. Достигла особого размаха в 1966—1968 годах. По существу, сводилась к развёртыванию классовой борьбы с целью перемен во всех областях, в первую очередь в культурной и идеологической.

Левые лиги (союзы). Профессиональные организации деятелей искусства, сосредоточенные главным образом в Шанхае; большинство из них в начале 30‑х годов являлось также организациями коммунистического фронта.

Левый экстремизм. Отстаивание некоторыми группами в период культурной революции примата физического насилия перед идеологической борьбой; позднее сторонники Мао отказались от этой идеи.

Мукденский инцидент. Начало японского вторжения в Маньчжурию 18 сентября 1931 года.

Народное ополчение. Подразделения местной самообороны, обученные и вооружённые Народно-освободительной армией, но подчинённые местным парторганизациям. Действовавшее в основном по указаниям цзянциновской Группы по делам культурной революции, народное ополчение приобрело большое значение особенно после 1973 года.

НОАК. Народно-освободительная армия Китая — общее название вооружённых сил КНР.

Освобождение. Основание Китайской Народной Республики в 1949 году после предшествующего овладения коммунистами территориями, находившимися под контролем гоминьдана и милитаристов.

«Рабочие группы». Группы из официальных лиц, направлявшихся Лю Шaoци и его женой Ван Гуанмэй для противодействия мероприятиям Мао на ранней стадии культурной революции.

Ревизионизм. Термин, отражающий убеждение китайцев в том, что в развитии Советского Союза преобладают буржуазные и капиталистические тенденции.

Революционные бунтари [цзаофани]. Главным образом нестуденческая молодёжь, молодые рабочие-активисты периода культурной революции.

Революционные комитеты. Новые органы управления на провинциальном и более низком уровнях, созданные по инициативе Мао в период культурной революции; предназначались для поддержания порядка при новом режиме.

Тяньаньмэнь («Ворота небесного спокойствия»). Ворота древнего императорского дворца в Пекине, выходящие на огромную площадь — место массовых демонстраций после создания КНР.

«Четыре злодея». Заимствованная Цзян Цин из произведений Лу Синя кличка, применённая в отношении Ян Ханьшэна, Чжоу Яна, Ся Яня и Тянь Ханя.

Чжуннаньхай. С 1949 года — резиденция китайских руководителей, занимающая часть древнего императорского дворца в Пекине.

«Янбань си». Революционный «образцовый театр». Первоначально имелся в виду репертуар из восьми произведений, разрешённых к постановке Цзян Цин в период культурной революции.

Яньань. Коммунистическая столица в Северной Шэньси с 1937 по 1947 год; под «духом Яньани» подразумевается революционная непорочность участников движения на его начальной стадии.

## Краткие сведения о некоторых деятелях, упоминаемых в книге

Ван Гуанмэй. Жена Лю Шаоци и сторонник его политики. Как и её муж, стала жертвой культурной революции.

Ван Дунсин. Глава личной охраны Мао и его семьи с 30‑х годов; находился в дружественных отношениях с Цзян Цин с яньаньского периода. Благодаря близости к Мао стал экспертом по вопросам военной стратегии и истории. В 1967 году сменил подвергнутого гонениям Ян Шанкуня на посту заведующего общим отделом ЦК КПК. С тех пор через его руки проходили личная корреспонденция Мао и документы ЦК. С начала культурной революции возглавлял «воинскую часть 8341» — «дворцовую систему охраны», предназначавшуюся для защиты Мао и руководителей культурной революции от государственного переворота. С 1973 года — член Политбюро ЦК КПК. После смерти Мао перешёл на сторону Хуа Гофэна, предал и арестовал Цзян Цин и её окружение, публично заклеймив их с трибуны на площади Тяньаньмэнь.

Ван Ли. В 60‑х годах — редактор журнала «Хунци» и член Пекинского горкома КПК. В начале культурной революции выступил против мэра Пекина Пэн Чжэня и его «чёрной банды», завоевав тем самым авторитет у Группы по делам культурной революции.

Ван Мин. Глава группы «28 большевиков», обучавшихся в Москве в 20‑х годах. С 1931 по 1935 год эта группа руководила коммунистической организацией из Шанхая, конкурируя с руководством Мао, ориентировавшегося на сельские районы. После возвращения из Москвы в Китай в 1937 году Ван Мин осуществлял стратегию единого фронта. Мао выступил с разоблачением «слепого преклонения» Ван Мина перед «иностранной [марксистской] догмой», имеющей мало шансов на успех в Китае. В 1942 году их идеологические разногласия обострились, превратившись в известную «борьбу двух линий». В период усиления напряжённости в китайско-советских отношениях в 1956 году Ван Мин возвратился в Москву, где выступал против маоистского режима вплоть до своей смерти в 1974 году.

Ван Хунвэнь. В середине 30‑х годов — политически развитый шанхайский рабочий-текстильщик. Группа по делам культурной революции помогла ему стать во главе политического руководства в Шанхае. В 1969 году был введён в состав ЦК КПК, а через четыре года назначен заместителем председателя партии и членом Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК. В 40 лет стал символом нового поколения руководителей, идущего на смену уходящим основателям партии. После смерти Мао подвергся репрессиям как один из «банды четырёх».

Гао Ган. С середины 30‑х годов — главная фигура в Северной Шэньси и Яньани. С 1949 года был секретарем бюро КПК Северо-Восточного Китая, включавшего Маньчжурию, а также председателем Госплана и заместителем председателя Центрального народного правительства. Среди обвинений, выдвинутых Мао против него и Жао Шуши, было обвинение в попытке создания «антипартийного блока». В период процесса над ним Гао Ган покончил жизнь самоубийством.

Дин Лин. Самая знаменитая революционная китайская писательница. Интеллектуальная и моральная независимость исключала для неё возможность творчества при коммунистическом режиме.

Дэн Инчао. В молодости возглавила «движение 4 мая». Рано вступила в КПК. С 1923 года — жена Чжоу Эньлая. Полвека, с момента основания КПК в 1921 году, вместе с Цай Чан, женой Ли Фучуня, возглавляла женское движение. После смерти Чжоу и Мао назначена на почётный пост заместителя председателя Постоянного комитета ВСНП четвёртого созыва.

Дэн Сяопин. Представитель поколения основателей китайской компартии, получивший образование во Франции и в Советском Союзе. В 40‑х годах был на политической работе в Красной армии. В 1955 гoду возглавил кампанию против Гао Гана и Жао Шуши. В том же году избран в Политбюро ЦК КПК, а на следующий год выдвинут в члены его Постоянного комитета. В начале 60‑х годов, как генеральный секретарь ЦК КПК, активно участвовал в китайско-советских переговорах. Хунвэйбины заклеймили его как главного помощника Лю Шаоци. В апреле 1973 года его репутация была восстановлена, и его назначили на пост заместителя премьер-министра. Заменял Чжоу Эньлая до его смерти в январе 1976 года. После этого снова попал в немилость.

Жао Шуши. С 30‑х годов военный руководитель и политический комиссар. В начале 50‑х годов возглавлял Восточно-Китайское бюро КПК, а также занимал другие высокие посты в этом районе. Препятствовал самовольным действиям Цзян Цин. Жао Шуши и Гао Ган были сняты в марте 1955 года за превращение возглавляемых ими районов в «независимые королевства», в «частную собственность».

Жэнь Биши. Член Коммунистического союза молодёжи, прошедший подготовку в Советском Союзе. В 1927 году был избран в ЦК КПК. В период Освободительной войны входил в число шести высших партийных лидеров.

Инь Чэнчжун. Пианист-виртуоз, обучавшийся в Москве. Сочинил и исполнял фортепьянный концерт «Хуанхэ» — образцовое произведение, созданное под наблюдением Цзян Цин.

Кан Кэцин. Знаменитая женщина-боец, участница Великого похода, четвёртая и последняя жена Чжу Дэ. С 30‑х годов возглавляла женское движение.

Кан Шэн. Как и Цзян Цин, родился в Чжучэне (провинция Шаньдун). Прошёл в Москве подготовку по организации разведки и безопасности, что способствовало его назначению на пост главы китайских органов безопасности, на котором находился до своей смерти в 1975 году. Человек широкой культуры, он был доверенным лицом Цзян Цин со времен Яньани. Вместе с Цзян Цин состоял в Группе по делам культурной революции.

Кэ Цинши. После 1955 года — мэр Шанхая. Один из первых поддержал Цзян Цин в осуществлении её идеи создания современной пролетарской драмы. Умер в начале культурной революции в 1965 году, предположительно в результате болезни.

Лань Пин. Под этим именем Цзян Цин снималась в кинофильмах.

Ли Дачжан. Радикальный деятель из Сычуани, помог Цзян Цин вступить в КПК в 1933 году.

Ли Дэлунь. Дирижёр главного оркестра пекинской филармонии до и после культурной революции, в ходе которой наловчился дирижировать образцовой музыкой, рекомендованной Цзян Цин.

Ли Минь. Дочь Мао от Хэ Цзычжэнь; родилась в 1936 или 1937 году. Позднее Цзян Цин удочерила её.

Ли На. Дочь Мао от Цзян Цин, родилась в 1940 году.

Ли Фучунь. После Великого похода был назначен председателем парткома округа Шэньси — Ганьсу — Нинся. В период культурной революции подвергся нападкам за несогласие с маоцзэдуновским «большим скачком», но в 1967 году был прощён и стал постоянным членом Политбюро ЦК КПК, откуда был выведен через два года. В 1923 году женился на Цай Чан — главной руководительнице женского движения на протяжении последних 50 лет.

Ли Цзинь. Девичье имя Цзян Цин.

Ли Цзинцюань. Крестьянский организатор и ветеран Великого похода. Руководил провинцией Сычуань, возглавлял бюро КПК Юго-Западного Китая. В 1967 году он и его земляк Дэн Сяопин были сняты с со своих постов за сотрудничество с Лю Шаоци и другими «идущими по капиталистическому пути».

Ли Юньхэ. Имя, которое носила Цзян Цин в юности и которым пользовалась на сцене.

Линь Бяо. Военный герой Великого похода, кампании по освобождению Маньчжурии и корейской войны. В 1966 году унаследовал титул «ближайшего соратника Председателя Мао», до того принадлежавший Лю Шаоци. Тогда же предложил Цзян Цин развернуть культурную peволюцию в вооружённых силах. В 1969 году назначен преемником Мао. Умер в сентябре 1971 года после приписываемой ему попытки убить Мао, Цзян Цин и других руководящих товарищей, стоявших на пути к быстрейшему захвату высшей власти.

Ли Жуйцин. Ветеран Великого похода, в 50‑х годах — министр общественной безопасности, с 1959 года — начальник генерального штаба НОАК. Снят в декабре 1965 года по причине разногласий с Мао.

Лу Динъи. Руководил пропагандистской работой в Красной армии. После 1950 года — заведующий отделом пропаганды ЦК КПК, осуществлявший контроль над учебными и культурными учреждениями. В 1966 году был обвинён как антипартийный правый уклонист и ревизионист. Его широкие права были узурпированы Цзян Цин и её окружением.

Лу Синь. Самый выдающийся из современных китайских писателей и историков литературы. Для своего и последующих поколений — образец левого оппозиционера, враждебного авторитарным режимам. Выдвинутая им в 30‑х годах платформа «Народную литературу — на службу национальной революционной борьбе» в период культурной революции получила признание, так как она подразумевала отображение классовой борьбы пролетариата в произведениях искусства.

Лю Шаоци. В молодости радикальный профсоюзный организатор; во время войны сопротивления был подпольным партийным руководителем на Севере; в Яньани в 40‑х годах почитался как идеолог. С 1959 года занимал пост главы государства. С 1961 года считался преемником Мао, пока в 1966 году вместе со своими сторонниками не был неожиданно обвинён в ревизионизме советского образца и отстранён.

Ляо Моша. Писатель-борец, в 30‑х годах член Лиги левых театральных деятелей. После Освобождения был назначен заведующим отделом по вопросам единого фронта Пекинского парткома. Вместе с У Ханем и Дэн То написал сатирическую и политически кощунственную статью «Деревня трёх семейств», за которую все они были наказаны в начале культурной революции.

Мао Аньин. Первый сын Мао от Ян Кайхуэй. Родился в 1920 году. Получил образование в Советском Союзе. После возвращения в Китай в 1948 году работал в народной коммуне в провинции Шаньси. Затем учился в партийной школе. Убит в Корее 25 октября 1950 года.

Мао Аньцин. Второй сын Мао от Ян Кайхуэй. Родился в 1921 году в провинции Чанша.

Мао Цзэминь. Самый младший брат Мао, работавший с ним и Лю Шаоци в начале 20‑х годов в профсоюзной организации провинции Хунань. Ветеран Великого похода. Был арестован и казнён генералом Шэнь Шицаем в Шанхае в 1943 году.

Мао Цзэтань. Младший брат Мао, профсоюзный организатор и участник Великого похода. Убит в бою в 1935 году.

Не Эр. Композитор, писавший музыку в западном стиле. Впервые приобрёл известность в Шанхае, где сочинял музыку к кинофильмам. В яньаньский период создал «Марш добровольцев», ставший национальным гимном КНР; сочинил много песен антиимпериалистического и антифеодального содержания.

Пань Ханьнянь. Представитель Коминтерна в КПК, в 1949—1955 годах — заместитель мэра Шанхая (при Чэнь И). Шестью годами позднее был исключён из КПК и заключён в тюрьму.

Пэн Дэхуай. После долгой и блестящей военной карьеры, неразрывно связанной с борьбой КПК, был назначен в 1954 году министром обороны КНР. На этом посту находился до 1959 года, когда впал в немилость у Мао из-за того, что заявил о «большом скачке» следующее: «Нельзя экономические законы подменить приказами сверху».

Пэн Чжэнь. С середины 30‑х годов — главный коммунистический лидер Северного Китая. С середины 50‑х до середины 60‑х годов фактически руководил ВСНП и Пекинским горкомом КПК, будучи одновременно мэром Пекина. Как автор февральской программы, имевшей целью затормозить идеологическое наступление культурной революции, был снят, а его обязанности взяла на себя цзянциновская Группа по делам культурной революции.

Сай Цзиньхуа. Знаменитая куртизанка, замешанная во внешнеполитических интригах эпохи Боксёрского восстания. Цзян Цин презирала её, хотя в конце концов и саму Цзян Цин тоже обвинили в «недозволенных внешних сношениях» и «национальном предательстве».

Сюй Сянцянь. Заместитель председателя Государственного комитета обороны, назначенный главой Группы по делам культурной революции, организованной в НОАК в январе 1967 года, в связи с чем он близко сотрудничал с Цзян Цин. В том же году был введён в состав Политбюро ЦК КПК.

Сюй Эрвэй. Одна из двух (с Шэнь Жоюнь) переводчиц Цзян Цин во время визита автора.

Сянь Синхай [Си Синхай]. Композитор, автор современной революционной музыки, в том числе кантаты «Хуанхэ», сочинённой в Яньани и переделанной под руководством Цзян Цин в период культурной революции.

Ся Янь. Плодовитый драматург, киносценарист и историк кино левого направления. Расцвет его творчества приходится на период с 30‑х до середины 60‑х годов. Подвергся гонениям в период культурной революции как один из «четырёх злодеев», заклеймённых Цзян Цин.

Тан Лунбин. Заместитель заведующего протокольным отделом МИД во время визита автора книги в Китай; присутствовал на большинстве её бесед с Цзян Цин.

Тао Чжу. Высокопоставленный деятель периода войны сопротивления и Освободительной войны; в начале 50‑х годов — руководящий партийный деятель Южного Китая. В 1962 году возглавил бюро КПК Центрально-Южного Китая. В последующем пытался соперничать с Цзян Цин в борьбе за руководящее положение в области культуры и идеологии. Потерпел поражение и был полностью дискредитирован Цзян Цин в 1966 году.

Тун Сянлин. Актёр и давний приверженец Цзян Цин, исполнявший главную роль в опере «Взятие хитростью горы Вэйхушань».

Тянь Хань. Выдающийся современный драматург, знавший Цзян Цин, но не содействовавший ей в начальный период её пребывания в Шанхае. В период культурной революции подвергся репрессиям как один из «четырёх злодеев».

У Дэ. Заменил Пэн Чжэня на посту мэра Пекина в 1966 году. К тому времени занимал ряд других высших партийных и военных постов. Избран в Политбюро ЦК КПК. В значительной степени несёт ответственность за подавление стихийных демонстраций на площади Тяньаньмэнь в апреле 1976 года. Через шесть месяцев после этого восстановил китайское руководство и народные массы против Цзян Цин, которая с 1966 года поднимала его авторитет как в общем плане, так и в области культуры. В начале 1977 года впал в немилость, по-видимому, из-за своих прежних связей с Цзян Цин и другими деятелями культурной революции.

У Кань. Историк, журналист и драматург, сотрудничавший с Демократической лигой Китая. Вместе с Дэн То и Ляо Моша написал сатирическую статью «Деревня трёх семейств». Автор цикла исторических драм о Хай Жуе, одном из вельмож при дворе императоров династии Мин. Цзян Цин первая сочла этот цикл аллегорией, имевшей целью оклеветать режим Мао. Подвергся преследованиям в период культурной революции.

Ху Цяому. Историк и пропагандист, один из политических секретарей Мао в Яньани после 1937 года. Его книга «30 лет Коммунистической партии Китая» (1951) была распродана в миллионах экземпляров и включена в список литературы, обязательной для прочтения интеллигентами, проходящими идеологическое перевоспитание. По инициативе Цзян Цин развернул кампанию против «либеральной» интерпретации критики Юй Пинбo романа «Сон в красном тереме».

Хуа Гофэн. В апреле 1976 года сменил Чжоу Эньлая на посту прeмьер-министра. После смерти Мао стал председателем КПК и председателем Военного совета. Его первым практическим мероприятием было привлечение к ответственности «банды четырёх».

Хуан Хуа. Студенческий лидер «движения 9 декабря»; впоследствии; переводчик Эдгара Сноу. В 1971 году был назначен главой китайской делегации в ООН. После смерти Мао в 1976 году назначен министром иностранных дел вместо Цяо Гуаньхуа.

Хэ Цзычжэнь. Третья жена Мао (с 1930 по 1937 год).

Цао Сюэцинь. Автор романа ⅩⅧ века «Сон в красном тереме».

Ци Бэньюй. Главный редактор партийного журнала «Хунци». В 1966 году вошёл в Группу по делам культурной революции, через два года был выведен из неё.

Цюй Цюбо. Писатель, получивший образование в Москве, марксист-теоретик и один из руководящих деятелей КПК. В 1927—1928 годах — заместитель генерального секретаря ЦК КПК. Казнён националистами в 1935 году.

Цянь Хаолян. Актёр, преданный Цзян Цин. Прославился участием в революционной опере «Красный фонарь». Известен во всём Китае как Хаолян.

Цяо Гуаньхуа. Специалист по международным отношениям, получивший образование в Европе. Неоднократно после 1971 года возглавлял китайские делегации в ООН. В 1975 году назначен министром иностранных дел, но на следующий год снят за связи с «бандой четырёх».

Чжан Гэн. Известный деятель искусства, критик, один из руководителей шанхайского партийного подполья. Преподавал в Академии имени Лу Синя в Яньани. Цзян Цин отрицательно относилась к нему по личным и политическим причинам и в период культурной революции пыталась свести с ним счёты.

Чжан Ин. Заместитель заведующего отделом пропаганды ЦК и главное доверенное лицо Цзян Цин, которому было поручено опекать автора этой книги во время визита в Китай.

Чжан Чуньцяо. С начала 50‑х годов играл активную роль в управлении Шанхаем, в том числе его культурными делами. Длительное время сотрудничал с Яо Вэньюанем в области политической пропаганды. С 1966 года был заместителем главы Группы по делам культурной революции и одним из ближайших помощников Цзян Цин. Зарекомендовал себя как агрессивный и болтливый человек. До снятия его со всех постов как члена «банды четырёх» был заместителем премьер-министра и возглавлял шанхайскую парторганизацию, ведая также вопросами пропаганды [*].

Чжоу Эньлай. Получил образование в Китае и Советском Союзе. С 1930 года был одним из четырёх самых влиятельных деятелей коммунистического движения в Китае и наиболее известным за рубежом лидером КПК. В различные периоды занимал руководящие посты в НОАК, а также посты министра иностранных дел, премьер-министра и заместителя председателя партии; однако никогда не выступал как теоретик. Выдающийся дипломат и умелый организатор, постоянно остававшийся в группе лидеров, как бы ни менялся её состав. Умер в январе 1976 года.

Чжоу Ян. Литературовед, принадлежавший к подпольной организации КПК в Шанхае, где он отстаивал платформу «Литература в защиту отечества», противопоставлявшуюся платформе Лу Синя (см.: Лу Синь) Крупнейший авторитет в области культуры и пропагандистской работы, с яньаньского периода до середины 60‑х годов — символ ортодоксальных литературы и искусства, как они определены Мао Цзэдуном. Оказавшись неспособным содействовать распространению идей Цзян Цин о пролетарском искусстве и вызвав её личное недовольство ещё в 30‑х годах, подвергся преследованиям с её стороны как один из «четырёх злодеев».

Чжу Дэ. Главнокомандующий Красной армии с 1927 года, ветеран борьбы коммунистов за власть. Вплоть до своей смерти в 1976 году занимал высокое положение как один из основателей КПК. хотя и отошёл от активной политической деятельности.

Чэнь Бода. Известный марксистский теоретик. Пользовался доверием Мао в конце 30‑х годов, когда был его политическим секретарем в Яньани, а также в отдельные периоды 50‑х годов. В 1966 и 1967 годах возглавлял Группу по делам культурной революции; был обвинён в левом экстремизме и отстранён.

Чэнь И. Ветеран НОАК; в начале 50‑х годов — мэр Шанхая, в начале 60‑х годов — министр иностранных дел.

Чэнь Минсянь (Лао Чэнь). Один из гидов автора, сотрудница Общества дружбы.

Чэнь Юнь. В середине 20‑х годов ведал в КПК профсоюзной работой. Обучался в Москве, после чего возглавлял в конце 30‑х годов организационный отдел ЦК в Яньани. Содействовал прибытию туда Цзян Цин.

Шэнь Жоюнь. Одна из переводчиц Цзян Цин и наш гид.

Юй Шилянь. Главный гид автора от Общества дружбы в Пекине.

Ян Кайхуэй. Вторая жена Мао, дочь почитавшегося им в Чанша либерального учителя Ян Чанцзи. Ей было 25 лет, когда она вышла замуж за Мао в 1920 году. Она родила ему трёх сыновей. В 1930 году националисты арестовали её за отказ отречься от Мао и КПК. Она и другие члены семьи Мао были казнены.

Ян Ханьшэн. В 30‑е годы был известен как автор коротких рассказов, пьес и киносценариев; один из лидеров Лиги левых писателей. В 1964 году подвергся преследованиям как один из «четырёх злодеев» за отказ поддержать новую цзянциневскую теорию классовой культуры.

Ян Шанкунь. Один из «28 большевиков», возглавлявшихся Ван Мином. Вскоре после Освобождения был назначен заведующим общим отделом ЦК КПК; препятствовал карьере Цзян Цин. Снят с поста в 1967 году.

Яо Вэньюань. Литературный критик и идеолог-марксист из Шанхая. Преданно служил маоистскому режиму с начала культурной революции до своего развенчания в 1976 году как члена «банды четырёх». Служил лично Цзян Цин, выражая её идеи в острых полемических статьях, публиковавшихся в главных органах китайской прессы.

## Сокращения


ГМЖБ | «Гуанмин жибао» (ежедневная газета «Свет»; Пекин)
ДПРС | «Мисэлени оф Мао Цзэдун сот, 1949—1968», ч. 1 и 2. Джоинт пабликэйшиз рисёрч сэрвис (Арлингтон, штат Вирджиния). Избранное из перевода «Мао Цзэдун сысяy ваньсуй» («Да здравствуют идеи Мао Цзэдуна!»), 1967, 1969 (мимеографированное издание)
ЖМЖБ | «Жэньминь жибао» (ежедневная «Народная газета»; Пекин)
ИЧММ | «Икстрэктс фром „Чайна мэйнлэнд мэгэзинз“» (мимеографированное издание; генеральное консульство США в Гонконге)
КБ | «Каррэнт бэкграунд» (мимеографированное издание; генеральное консульство США в Гонконге)
ПР | «Пекин ревью» (Пекин)
Речи Цзян Цин | «Цзян Цин гуаньюй вэньхуа да гемин ди цзянянь цзи» («Речи Цзян Цин о Великой культурной революции»; Макао, 1971)
СПРЧМ | «Силекшнз фром Пиплз Рипаблик оф Чайна мэгэзинз» (мимеографированное издание; генеральное консульство США в Гонконге)
СПРЧП | «Сэрвэй оф Пиплз Рипаблик оф Чайна пресс» (мимеографированное издание; генеральное консульство США в Гонконге)
ССЧМП | «Саплимент ту „Сэрвэй оф Чайна мэйнлэнд пресс“»
СУ | «Силектид уоркс оф Мао Цзэдун» («Избранные произведения Мао Цзэдуна», в 4‑х томах; Пекин, 1961—1965)
СЧММ | «Сэрвэй оф Чайна мэйнлэнд мэгэзинз» (мимеографированное издание; генеральное консульство США в Гонконге); позднее СПРЧМ
СЧМП | «Сэрвэй оф Чайна мэйнлэнд пресс» (мимеографированное издание; генеральное консульство США в Гонконге); позднее СПРЧП
ХЦ | «Хунци» («Красное знамя»; Пекин)
ХЦПП | «Хунци пяопяо» («Реет красное знамя»; Пекин)
ЧК | «Чайна куотерли» (Лондон)
ЧЛ | «Чайна литериче» (Пекин)
ЧНА | «Чайна ньюс аналисис» (Гонконг)
ЧФ | «Чайна форум» (Шанхай)

После подписания книги в печать я обнаружила в «Жэньмннь жибао» от 26 ноября 1976 года статью, в которой утверждалось, что летом 1974 года Цзян Цин пыталась опубликовать в китайском иллюстрированном журнале пейзажный снимок и четверостишие («Вершина Ханьян в Лушани»), помещённые на фронтисписе [американского издания] этой книги. Некоторые из людей, ныне критикующих Цзян Цин, полагают, что она написала это стихотворение сама; возможность того, что его сочинил покойный Мао, во внимание не принималась. Критик из «Жэньминь жибао» проанализировал каждую строку этого «чёрного» стихотворения, якобы обнаруживающего стремление Цзян Цин стать китайской императрицей ⅩⅩ века.

# Примечания

1

Подробностей случаев кражи, при которых не пропало никаких уникальных материалов, я никогда не обсуждала публично или в печати.

2

Эквивалент русскому «здравствуйте».— Прим. ред.

3

Из этих записей почерпнуто большинство прямых цитат Цзян Цин, приводимых в книге, за исключением взятых из документальных источников (указания на это имеются). В последующие встречи я всё время делала записи, и они в виде пересказа составляют основу повествования о ней.

4

Даосизм — религиозно-философское учение, изложенное в книге «Лао-цзы», или «Дао дэ Цзин» (Ⅳ—Ⅲ века до нашей эры).— Прим. ред.

5

Это ожидание сбылось попозже на одной из улиц Шанхая.

6

Эдгар Сноу был единственным из писателей, китайских и иностранных, кому Мао сам рассказал о годах своей молодости. Сноу включил этот рассказ в «Красную звезду над Китаем» (Нью-Йорк, 1938; пересмотренное издание, 1968). Лоис Уилер Сноу тогда только что подготовила к печати «Китай на сцене» (Нью-Йорк, 1972) — книгу переводов и описаний революционных балета и оперы, одобренных Цзян Цин. Хотя первая книга охватывает гораздо более широкую панораму, чем вторая, обе примечательны общим высоким уровнем мастерства, восторженным отношением к КПК, а главное — отсутствием враждебной политической критики.

7

Сервис был членом американской «миссии Дикси» в Яньани в середине 40‑х годов. Его беспристрастные сообщения о жизни среди молодых китайских коммунистов, с которыми он встречался там, навлекли на него оскорбления госдепартамента (впоследствии мнение о Сервисе было пересмотрено) и вызвали беспредельное восхищение китайских коммунистов.

8

Самый знаменитый каллиграф в китайской истории, живший с 321 по 391 год. Творения его рук называют «лёгкими, как плывущие облака, сильными, как потревоженный дракон».

9

«Сюшэнь» (буквально «развитие самого себя») стал означать что-то вроде самодисциплины или самоотречения. До того, как КПК взяла дело образования в свои руки, при помощи «сюшэня» молодёжи постоянно внушали, что она должна осознавать своё низкое положение и необходимость подчинения власти.

10

Юань, или мексиканский юань-доллар, делился на 100 центов. В 1929—1930 годах один юань равнялся примерно 30 американским центам.

11

Лидер представителей интеллигенции, обучавшихся в Америке. После 1949 года встал во главе либерального течения на Тайване.

12

Лян обучался в Гарвардском и Колумбийском университетах и перевёл на китайский язык все произведения Шекспира.

Вэнь Идо был весьма почитаемым поэтом, известным также как руководитель левой Демократической лиги Китая. Яо Вэньюань, присутствовавший на беседе в тот первый вечер, вставил как нечто само собой разумеющееся: «Вэнь Идо был убит чанкайшистскими головорезами на последней стадии демократической революции за участие в прогрессивном античанкайшистском движении. Председатель Мао дал ему высокую оценку в статье, написанной в августе 1949 года».

13

Для чувствительных натур её поколения такая прогулка служила также образным выражением эмоционального уединения, как это явствует из смысла сказанного Цзян Цин.

14

Выражение «национальное спасение» (цзюго) в 20—40‑х годах широко употребляли для обозначения всяких организованных патриотических усилий с целью «спасти страну» от японцев.

15

«Реформизм» означает комплекс позиций, которых более или менее придерживались интеллигенты, в том числе профессора высших учебных заведений, с конца 20‑х годов молча или активно солидаризировавшиеся с ГМД. Такие реформисты, как известно, были за то, чтобы нести грамотность в массы, принять западные нормы народного и высшего обра зования, иногда проявлять терпимость к японскому империализму, а главное, считать предосудительными социальное насилие и классовую войну. Эти два последних пункта более всего отдаляли их от коммунистов.

16

После Освобождения переименован в универмаг номер один.

17

Двух последних она назвала вымышленными именами (соответственно Чжоу Циин и Хуа Хань), которыми они пользовались в 30‑х годах, когда были наиболее влиятельными фигурами в левом драматическом движении.

18

Это философское различие делали Джон Дьюи в своем экспериментализме, который Тао Синчжи изучал, неоконфуцианские философы династии Мин, идеи которых живы в умах наших современников, и коммунисты, акцентирующие претворение идеологии в жизнь действием.

19

Массовое студенческое движение, равнозначное «движению 4 мая» 1919 года и культурной революции 1966 года. Все эти движения начинались в Пекинском университете. Анализ людей и событий см.: John Israel, Donald W. Klein. Rebels and Bureaucrats: China’s December 9ers. Berkeley, 1975.

20

В начале 30‑х годов она и её городские друзья-коммунисты ориентировались в основном на линию Ван Мина, которая преобладала в городах. Цзян Цин не отрекалась от неё до конца 1937 года, когда встала на «центристскую» позицию Мао, что значило отвергнуть как линию Ван Мина, так и линию Союза молодёжи, который якобы стоял на ещё более левых позициях.

21

Первоначальный район базирования КПК и местопребывания его первого официального национального правительства, созданного в Жуйцзини (провинция Цзянси) в ноябре 1931 года. Деятельность правительства в три последующих года состояла в организации обороны методом партизанских действий, принудительном проведении земельной реформы, издании законов о воинской повинности и экспериментировании в области революционной культуры.

22

В начале 30‑х годов она продолжала действовать под именем Ли Юньхэ, в котором сохранялась фамилия её семьи — Ли. Но друзья, сказала она, звали её просто Хэ.

23

Всю жизнь Ван Мин оставался преданным Сталину, который, естественно, ценил его уважение к Коминтерну, находившемуся в Москве под эгидой Сталина, и отдавал ему предпочтение перед Мао, который отстаивал более независимый китайский курс. Мао Цзэдуна больше всего не устраивали «авантюризм» Ван Мина и его «путчистские» методы в городах, приведшие к развалу подпольных партийных организаций. В свою очередь Ван Мин относился с пренебрежением к методам партизанской мобильной войны Мао и созданию им сельских опорных баз, далеко отстоящих от городов, где господствовал ГМД.

24

Возможно потому, что спустя годы некоторых товарищей, в своё время заключённых в тюрьму гоминьданом, подозревали или обвиняли в том, будто бы они сотрудничали с врагом или стали его агентами.

25

Возможно, примерно так звучало настоящее имя этой женщины. Цзян Цин могла иметь в виду Мэн Циншу, жену Чэнь Шаоюя (он же Ван Мин). Поскольку он стал со временем политическим врагом Цзян Цин, она, быть может, не хотела называть его жену прямо по имени.

26

Мао присвоил себе лозунг Лу Синя «Народная литература для национальной революционной войны», в действительности сформулированный писателем Ху Фэном в статье «Чего требует народ от литературы?», перепечатанной в «Чжунго сяньдай вэньсюэ ши цанькао цзыляо» («Справочные материалы по истории современной китайской литературы»).— Пекин, 1960, с. 565—566.

27

В 1954 году Грете Гарбо была присуждена специальная Академическая премия «за незабываемую игру в кино».

28

По возвращении в Америку я связалась с постановщиком и режиссёром фильма Робертом Уайзом, который послал Цзян Цин копию «Звуков музыки», а она решила послать ему взамен фильм, снятый по её революционному балету «Седая девушка», но затем настояла, чтобы я оставила его себе.

29

Этот поворот в сюжете фильма поразительно соответствует кинематографической формуле извечных китайских историй о странствующих рыцарях (и поныне имеющих широкое хождение в Гонконге и на Тайване), в которых не признающая условностей молодая женщина, жаждущая приключений, переодевается в мужскую одежду, разделяет со своим спутником приключения, а вскоре и ложе и обнаруживает свою женственность в самый подходящий момент. Поскольку тема притязаний на принадлежность к другому полу запрещена в современных коммунистических фильмах, Цзян Цин — как, вероятно, и миллионы других,— возможно, испытывала к ней нечто вроде ностальгии.

30

Общество искусств было к тому же одной из множества официальных и неофициальных ассоциаций, входивших в состав шанхайского Общества завсегдатаев кафе (особого слоя представителей городской культуры), принудительно распущенного после прихода к власти КПК.

31

Императрица (самозваный «император») из династии Чжоу (684—705) в период междуцарствия Танов. Веками в популярных романах высмеивалась её сексуальная ненасытность, её деспотическое и не соответствующее традициям поведение. В Шанхае в 1939, а в Гонконге в 1963 году легенда о её жизни легла в основу экстравагантных фильмов. Ис торический роман Го Можо о её жизни впервые вышел в 1960 году, а в 1963 году, в конце либеральной эры в области культуры, опубликован в пересмотренном виде. В 1974 году КПК изменила приговор истории и стала прославлять её в качестве «легалистской» героини, как это поясняется в эпилоге.

32

22 сентября 1937 года коммунисты, действуя в духе единого Фронта, договорились с националистами изменить название их базы в Северной Шэньси на «Шэньганьнинский пограничный район» (наименование, обозначавшее три провинции, частично освобождённые к тому времени коммунистами). Среди других уступок коммунисты согласились прекратить конфискацию земли, установить демократический образ правления посредством введения всеобщего избирательного права и изменить название Красной армии на Народно-революционную армию. События показали, что эти изменения в основном остались на бумаге.

33

Лёсс — мелкозернистый красновато-коричневый суглинок, нанесённый ветрами.

34

По словам моих яньаньских гидов, в начале 70‑х годов численность населения города сократилась приблизительно до 50 тысяч. Несмотря на равенство прав, провозглашённое после установления коммунистической власти, жители были всё ещё бедны, кожа у них походила на пергамент, а глаза постоянно щурились от палящего солнца и ветров.

35

Поскольку её манера речи не была ни традиционно гиперболической, ни грубой, создается жутковатое впечатление о характере товарищеских отношений между шанхайскими коммунистами.

36

Оформлением этого союза (несомненно, заключённого без всяких церемоний), скорее всего, было лишь то, что Председатель просто сообщил о последней перемене в его семейной жизни своим коллегам в ЦК. Цзян Цин предпочла не обсуждать вопроса о дате или об официальном оформлении своего брака.

37

Который, занимая влиятельный пост в Яньани, возможно, не хотел, чтобы члены Политбюро подчёркивали поддержку им в Шанхае в прошлом, под эгидой Ван Мина, линии национальной обороны в литературе и искусстве.

38

Я неизменно старалась соблюдать грань, которую Цзян Цин проводила между личными и официальными сообщениями. Всё, что следует ниже,— это то, что она уполномочила меня рассказать.

39

Она, как и бесчисленное множество других, видимо, заболела сильным нервным расстройством (один из малоисследованных аспектов революционной истории Китая).

40

Она имела в виду, что они погибли либо в бою, либо при других обстоятельствах, защищая партию.

41

Ни Цзян Цин, ни Мао не объяснили, почему он не постарался защитить её, взяв с собой.

42

То, что Цзян Цин дала родной и приёмной дочерям фамилию Ли, отражает развивающуюся в Китае тенденцию к симметрии между полами: в противовес норме детям даётся имя по материнской линии.

43

См.: Пётр Владимиров. Особый район Китая. М., 1973 (особенно с. 14, 112, 130, 207, 380).

44

Он умер в марте 1974 года.

45

Многозначительное противоречие официальной историографии, согласно которой к этому времени Ван Мин в основном уже потерпел поражение.

46

В этом полёте — первом для Мао — Цзян Цин не сопровождала его. Ранее в том же году он был переизбран на пост председателя Политбюро и Центрального Комитета.

47

Подробнее об этом см. главы 16 и 17.

48

После того как в декабре 1937 года Нанкин захватили японцы, Чан Кайши перевёл свою столицу в Чунцин, центр провинции Сычуань в горах О Мэй. Скоро туда же перебазировались военные, промышленные и учебные учреждения. В 1946 году, через год после капитуляции Японии, гоминьдан вернулся в свою прежнюю столицу, Нанкин.

49

Здесь Цзян Цин путает факты. «Группа из трёх человек» — так называемый комитет трёх (генерал Маршалл, Чжоу Эньлай и гоминьдановский генерал Чжан Чунь) — собралась впервые в январе 1946 года.

50

Цзян Циньфэн из центрального корпуса охраны описывает те же события под более маоистским углом зрения. Когда 12 числа начался воздушный налёт, во всей Яньани люди бросились к укрытиям. ЦК в то время базировался по-соседству — в Янцзялине, а Председатель Мао (и Цзян Цин), живший обычно отдельно, находился в Янцяпине. Бомбы взрывались в обоих этих районах, некоторые в опасной близости от стоящего на холме дома Председателя. Однако Председатель, не обращая внимания на бомбёжку, продолжал сидеть за письменным столом, погружённый в свои мысли, пока не пришли товарищи Чжоу Эньлай, Жэнь Биши и Пэн Дэхуай; они предложили ему выехать раньше остальных. Когда на следующий день бомбёжка возобновилась, они стали настаивать на его отъезде. Но Председатель Мао категорически отказался покинуть своих людей. Атаки и обстрел с воздуха продолжались целую неделю; разрушались дома, гибли дети, собаки и овцы. К вечеру 18 числа красные снялись всей группой, как и сообщила Цзян Цин.

Изложение очевидца Цзян Циньфэна в основном соответствует рассказу Цзян Цин в том, что касается остановок в пути, дат и событий. Из всего руководства ЦК он наиболее положительно характеризует Мао и Чжоу Эньлая (фигура Чжоу выглядит гораздо внушительнее, чем в рассказе Цзян Цин). Жэнь Биши, Лу Динъи и Пэн Дэхуай также упоминаются как руководители похода (Цзян Цин редко называла их: Пэн и Лу впали в немилость в 1959 и 1966 годах соответственно, после опубликования в 1957 году мемуаров Цзян Циньфэна). О Цзян Цин или других женщинах в этом походе он не упоминает (ХЦПП 3. с. 338—367).

51

Лю Шаоци считался первым преемником Мао, однако в середине 60‑х годов его отстранили от власти. В конце 40‑х годов он вместе с Чжу Дэ шёл к Западному Хэбэю.

52

Бывший телохранитель Мао Янь Чанлин описывает это тесное жилище в общем в том же духе, что и Цзян Цин; он приводит также факты, раскрывающие некоторые черты её характера. Когда в апреле, вспоминает он, ЦК прибыл в деревню Ванцзявань, старый крестьянин Ван предложил разместиться в его полуразрушенной трёхкомнатной хижине-пещере, где стояли чаны с засоленными овощами. Едкий запах от них чувствовался даже во дворе. Председатель (видимо, вместе с Цзян Цин) занял внутреннюю комнату, его заместитель Чжоу и Лу Динъи делили земляной кан в комнате ближе к двери. Жэнь Биши выделили третью комнату — чуть больше кана, на котором он спал. Старый Ван очень извинялся за это бедное жилище и попросил своих родственников уступить руководителям ещё одну пещеру. Но товарищ Цзян Цин, бывшая тогда политическим помощником в управлении главного штаба, сказала Янь Чанлину: «Не трогай их! У этого человека большая семья: старые и малые, женщины и дети. Как же можно их всех запихнуть в одну пещеру?»

«Но здесь слишком тесно,— возразил Янь.— Штаб роты — и тот обычно занимает больше места!»

«Мы сейчас живём в трудных условиях.— ответила Цзян Цин.— У нас большая организация. Заняв такую маленькую деревушку, мы уже этим причинили местным жителям массу неприятностей. Председатель учит нас, что, встречая на пути трудности, нужно думать о том, как преодолеть их. Ему не понравится, если мы будем проявлять излишнюю заботу о его собственном комфорте. Кроме того, нужно подумать ещё и о том, какое впечатление произведёт это на людей».

В статье Яня нет ни слова о том, что Цзян Цин была женой Председателя. Она же показала, что правильно понимает роль политического лидера.

53

Говоря «200 человек», Цзян Цин, видимо, имела в виду членов ЦК и охрану.

54

Один му — около одной шестой акра [0,0667 га].

55

Разговор о секретности передвижения войск напомнил Цзян Цин, как в апреле 1972 года она, не сообщая об этом, совершила поездку в Кантон, однако уже 1 мая сведения о поездке дошли до Гонконга! По поводу нашей секретной беседы она сказала: «Скоро ли об этом узнают?»

56

В то время большинство крестьян по меньшей мере столько же тратило на пищу.

57

В Китае до сих пор многие ходят в матерчатых тапочках, сшитых самостоятельно из лоскутов различной ткани: обычно чёрный верх и белые или другого цвета подошвы из нескольких слоёв простёганной материи.— Прим. ред.

58

Янь Чанлин пишет («The Great Turning Point, p. 92, 93), что во вторую неделю августа, во время быстрого перехода от Суйдэ к северу в направлении Мичжи, силы у всех, включая руководителей, были на исходе от недоедания и недосыпания. У заместителя Председателя Чжоу Эньлая из носа пошла кровь, и он потерял сознание. Мао велел отдать Чжоу собственные носилки. Но Чжоу отказался, заявив, что нужно позаботиться о Председателе.

«Тогда к Чжоу подошла товарищ Цзян Цин. Только после её настойчивых уговоров заместитель Председателя Чжоу согласился продолжить путь на носилках».

Согласно Яню, во время похода заместитель Председателя Чжоу без устали трудился, лично участвуя во всех делах, больших и малых. Ел и спал он мало. Временами, чтобы снять часть нагрузки с плеч Председателя, он ложился позже его, а вставал раньше. Подмётки его ботинок износились до дыр, но он никому не говорил об этом, боясь, что ему захотят помочь. Когда он сел на носилки, этот секрет раскрылся.

Товарищ Цзян Цин сказала: «Заместитель Председателя Чжоу, у тебя сквозь подошвы видны носки».

«Тогда понятно, почему я чувствую все ухабы на дороге!» — воскликнул Чжоу.

59

Здесь я передаю её рассказ слово в слово, хотя эта первая переправа через Хуанхэ не указана на карте, которую она мне дала. Видимо, они переправились через реку, вернулись назад и продолжили поход.

60

Три правила дисциплины: 1) выполняй любые приказы; 2) ничего не отбирай у народа — ни иголки, ни даже кусочка нитки; 3) сдавай все трофеи. Восемь пунктов, требующих внимания: 1) разговаривай вежливо; 2) плати за покупку по справедливости; 3) возвращай всё, что взял в долг; 4) плати за всё, что испортил; 5) не бей и не ругай людей; 6) береги урожай; 7) не допускай вольности с женщинами; 8) не издевайся над пленными (см.: СУ, т. 4, с. 155—156).

61

В 1964 году Мао исключительно беспристрастно оценил помощь, которую ему когда-то оказывали секретари: «Работу „Текущий момент и наши задачи“ я продиктовал в 1947 году. Кто-то записал её, а я потом проверил. В то время я болел и сам писать не мог. И теперь, когда нужно что-то написать, это делает за меня секретарь… Однако если во всём полагаться на секретаря и забыть о собственной инициативе, то получится, что обязанности руководителя выполняет ваш секретарь» («Talk at the Hantan Forum on the Four Cleanups Work [Mar. 28. 1964]». — In: «Miscellany of Mao Tse-tung Thought, 1949—1968», v. 2, p. 338).

62

Много веков назад даоисты называли её Западной священной горой. Это была одна из пяти священных гор Китая.

63

Когда 20—21 апреля 1949 года НОАК форсировала реку Янцзы, «Аметист» и три других английских военных корабля совместно с гоминьдановскими военными судами открыли огонь по красным частям, в результате чего было убито 252 китайца. Части НОАК открыли ответный огонь и вывели «Аметист» из строя. Мао откликнулся на это событие заявлением, озаглавленным «Заявление представителя Главного командования Народно-освободительной армии Китая по поводу злодейских действий английских военных кораблей» (30 апреля 1949 года; СУ, т. 4, с. 401—403). Часто цитируемое заявление Мао об этом инциденте — «Китайский народ выстоял» — в переизданном тексте, опубликованном в СУ, отсутствует.

64

По терминологии Мао Цзэдуна, «имперский посланник» — это человек, пускающийся в разглагольствования на теоретические темы, не имея никакого личного практического опыта. Цель Мао — подчеркнуть, что теория неотделима от практики (СУ, т. 3, с. 13).

65

Проведённых либо врагами Цзян Цин, чтобы выявить её прошлое, либо ею самой, чтобы выяснить, кто её фотографировал.

66

Как мне сообщили, цель переработки — смягчить крайнюю антиамериканскую направленность оперы. Речь идёт, в частности, об абсолютно отрицательной характеристике американских солдат, что Цзян Цин считала, по-видимому, плохим тоном в период китайско-американского сближения.

67

Этот фильм в идеализированном и стилизованном духе повествовал о действиях китайских добровольцев; он не отображал какие-либо конкретные события или реально существовавших людей. Как это типично для китайского документального кино, фильм не стремился к восстановлению исторических фактов «такими, какими они были». Все китайские добровольцы были «хорошими парнями»; они носили форму, которая даже после разыгранных, хотя и бескровных битв выглядела так, как будто ею никогда не пользовались. Героев показывали крупным планом в стиле Сергея Эйзенштейна — одного из нескольких русских кинорежиссёров, которым с 30‑х годов подражали китайские кинематографисты-авангардисты. Цзян Цин на свой манер ощущала «недостатки» этого фильма. С точки зрения западного зрителя, статичность действия и очевидная политическая тенденциозность делали его малодостоверным и неинтересным.

68

Термин советского происхождения. Жданов (уполномоченный Сталина по вопросам литературы) определил его в 1934 году следующим образом: «…Знать жизнь, чтобы правдиво отображать её в произведениях искусства, отображать не схоластически, не статично, не только как „объективную реальность“, но описывать реальную жизнь в её революционном развитии» (Gleb Struve. Soviet Russian Literature. 1917—1950. Norman, Okla., 1951, p. 245).

69

В более широком идеологическом контексте этот спор следует рассматривать как наглядный пример продолжавшейся «борьбы двух линий»; в данном случае она выразилась в разногласиях между Мао и Лю при оценке событий докоммунистической эры. В основном спор шёл о том, должен ли весь исторический опыт, а следовательно, произведения искусства, отображающие его, оцениваться с позиций классовой борьбы (тезис Мао) или с патриотических позиций защиты нации (тезис его оппонентов).

70

За плату, возможно в качестве писателя-«негра». Начиная с 40‑х годов высшие китайские руководители нанимали способных писателей для более убедительного изложения своих идеологических взглядов. На протяжении многих лет Чэнь Бода и Яо Вэньюань (среди прочих) писали под своими именами и псевдонимами, а также составляли статьи соответственно для Мао Цзэдуна и Цзян Цин.

71

Создана в 1949 году в основном из частей провинций Хэнань и Шаньдун. В 1952 году была ликвидирована в связи с восстановлением старых административных границ.

72

Их возглавлял бывший тайпинский солдат Лю Юнфу, руководивший действиями китайских ополченцев против французских войск, пытавшихся установить в 70‑х и 80‑х годах протекторат над Индокитаем. Наиболее активными эти отряды были в Юньнани.

73

В должным образом составленной рабочей группе были бы представлены специалисты по политическим, социальным и географическим вопросам, а, возможно, также научные работники, студенты, представители правительственных учреждений и местных властей, опытные чиновники из других районов.

74

В провинции Хубэй тигры не водятся.

75

Последнее обстоятельство означало полное отстранение от какой-либо политической деятельности, тем более что членство в этом обществе считалось среди ответственных товарищей чистой формальностью, а не важным политическим постом.

Несколько отвлекшись от основной темы своего рассказа, Цзян Цин отметила, что в начале 50‑х годов китайско-советской дружбе и культурным связям с Советским Союзом придавалось огромное значение. Дом китайско-советской дружбы был самым высоким зданием Пекина, располагавшим помещением для театра. Несмотря на своё название, этот дом был построен целиком на китайские средства. После разрыва отношений с Советским Союзом китайцы превратили это здание в Пекинский выставочный зал, существующий и в настоящее время.

76

Среди персонала кремлёвской больницы была одна исключительно способная женщина-врач, на которую возложили ответственность за лечение Цзян Цин. Один из применявшихся ею методов лечения желчного пузыря и связанного с этим заболевания печени состоял в инъекции в желчный пузырь препарата, облегчавшего извлечение жидкости (метод, не известный на Западе). Жидкость, извлечённая у Цзян Цин, была чёрного цвета, что предвещало образование камней. Как сказала ей врач, подобные явления обычно случаются у ожиревших людей сорокалетнего возраста. Хотя ей было тогда около сорока, она не была ожиревшей, заявила Цзян Цин, смеясь и негодуя. Для определения причины хронического лихорадочного состояния её подвергли различным обследованиям, в том числе с целью выявления туберкулёза (ответ был отрицательным, что имело важное значение для неё, поскольку в 40‑х годах она, как миллионы её соотечественников, страдала туберкулёзом). В результате исследований пищеводного сплетения, продолжала Цзян Цин с присущим ей стремлением к самоанализу, в месте перехода из пищевода в желудок началось кровотечение из-за «напряжения воротной вены». Постепенно лечение в кремлёвской больнице дало результаты, желчь приобрела нормальную окраску и стала прозрачной.

77

Послание было доставлено лично премьер-министру Чжоу Эньлаем, возглавившим делегацию. Он оказался единственным иностранным представителем, которому разрешили нести гроб. Как считает Франц Шурман, его драматическое появление на похоронах Сталина положило начало новой эре китайско-советского сближения, достигшего кульминации в сентябре 1954 года, во время визита Хрущёва в КНР (Franz Schurmann. The Logic of World Power. New York, 1974, p. 247).

78

Готвальд умер 14 марта 1953 года, но остальные выжили. Берут скончался только 12 марта 1956 года, Фостер — 1 сентября 1961 года, Тольятти — 21 августа 1964 года.

79

В действительности тысячи китайских студентов, учёных, инженеров и других специалистов, находившихся в Советском Союзе в течение десятилетнего периода дружбы, закончившегося осенью 1960 года, пользовались широким доступом к культурным ценностям. Правда, они жили обычно своими колониями, однако у них была возможность посещать Большой и другие театры и пользоваться гораздо более широким выбором книг и газет, чем у себя на родине.

80

Как заметил Мао Цзэдун, чрезмерно большое внимание к собственным болезням носит классовый характер. Самому ему удавалось владеть собой и хранить в относительной тайне свои многочисленные недуги. В «Беседе об органах здравоохранения» от 24 января 1964 года он заявил: «Китайские органы здравоохранения стремятся перещеголять советские. Я же не могу согласиться со всем, что говорят врачи… Я лишь наполовину следую советам врача, а что касается другой половины, то ожидаю, что он последует моим советам. Если мы будем выполнять все требования врачей, то болезни увеличатся и жизнь станет невыносимой. Я никогда прежде не слышал столько разговоров о высоком кровяном давлении и болезнях печени. Если человек не занимается физкультурой, а лишь хорошо питается, хорошо одевается, живёт в комфорте и ездит в автомобиле по своим делам, то его одолеет много болезней: чрезмерное увлечение едой, одеждой, комфортом и средствами передвижения — таковы четыре главные причины болезней ответственных работников» («Miscellany of Мао Tse-tung Thought, 1949—1968», v. 2, p. 325).

81

Сяо Му из Шанхайского ревкома в беседе со мной охарактеризовал Ху Фэна, пользуясь обычными партийными штампами. По его словам, «Ху Фэн был коварным человеком. Долгие годы он притворялся, что согласен с яньаньскими выступлениями Мао, но это согласие было фальшивым. В конце концов он проявил себя, исказив идеи Председателя. Он лишь временно прятал своё жало, которое затем вонзил в КПК».

82

Нелепость комедии, разыгранной китайскими лидерами перед своим народом, не ускользнула от внимания Хрущёва. Позднее он писал: «Помню, сразу же после возвращения из Китая в 1954 году я сказал товарищам: „Конфликт с Китаем неизбежен“. К этому выводу я пришёл на основании различных замечаний, сделанных Мао. Вся обстановка, в которой происходил мой визит в Пекин, была типично восточной. Все вокруг были невероятно вежливы и льстивы, но их лицемерие было для меня очевидным. Когда я прибыл, мы обнялись с Мао и расцеловали друг друга в обе щеки. Мы часто лежали рядом в плавательном бассейне в Пекине, болтая о всевозможных вещах, как лучшие друзья. Но всё это носило тошнотворно слащавый характер. Атмосфера была отвратительной. В дополнение ко всему, кое-что из сказанного Мао Цзэдуном заставило меня насторожиться. Я никогда не был полностью уверен в том, что понимаю истинный смысл его слов. Иногда я объяснял это специфическими чертами китайского характера и китайского образа мышления» (Nikita S. Khrushchev. Khrushchev Remembers. Boston, 1970, p. 466).

83

Мао Цзэдун говорил: «Вся страна стоит перед новым подъёмом социалистического движения масс. Однако некоторые из наших товарищей, подобно женщине с перебинтованными ногами, едва ковыляют и всё время причитают: „Вы идёте слишком быстро“. Чрезмерная придирчивость, необоснованные жалобы, постоянная нервозность, бесконечные запреты — таков, по их мнению, правильный метод руководства массовым социалистическим движением в сельских районах… Огромный размах социалистических преобразований в деревне, высокий подъём кооперативного движения уже охватили ряд районов и скоро охватят всю страну. Это широкое социалистическое революционное движение, в которое вовлечено сельское население численностью более 500 миллионов человек. И это движение огромного мирового значения…» («On the Question of Agricultural Cooperation». Peking, 1956. P. 1).

84

В том же месяце Цзян Цин написала статью «Обеспечивает ли существующая норма зерна достаточное питание народу?», опубликованную в газете «Шиши шоуцэ» («Текущие события»), № 17, 10 сентября 1955 года (ИЧММ 19, 19 декабря 1955 года, с. 23—25). В этой статье она защищала нормирование зерна в тех сельских районах, где оказывалось очевидное сопротивление радикальным преобразованиям в организации сельскохозяйственного производства. Произведённый ею детальный анализ, подтверждённый цифровыми данными, показывал, каким образом норма зерна должна зависеть от индивидуальных потребностей, определяемых возрастом, полом, телосложением, затратами энергии и т. д.

85

Обе эти передовые статьи были изданы брошюрой на английском языке (Пекин, 1956). Они представляли собой реакцию на разоблачение Хрущёвым в феврале 1956 года «преступлений» Сталина и осуждали хрущёвский тезис о «культе личности». В статьях разбирались также проблемы руководства и будущего революции. За этим скрывалось стремление Мао оградить себя от возможных попыток преемника перечеркнуть его собственные заслуги и культ личности (своего рода древнее идолопоклонство).

86

Текст этой речи, распространённый среди китайских руководящих деятелей, так и не был опубликован. Она содержала диалектический анализ десяти основных социальных противоположностей, таких, как город — деревня, промышленность — сельское хозяйство, центр — периферия. Подчёркивая необходимость поддержания равновесия между этими противоположностями, Мао отдавал предпочтение сельскому хозяйству, децентрализации и местной инициативе. Тем самым он исправлял то, что считал ошибочным в своём первом пятилетнем плане, составленном по советскому образцу политической централизации, бюрократизма и преимущественного развития промышленности. Текст этой речи см. в работе: Stuart Schram (ed.). Chairman Mao Talks to the People: Talks and Letters, 1956—1971. New York, 1974, p. 61—83.

87

В конце месяца Лу Динъи (глава отдела пропаганды, контролировавший все публикации в печати, авторитет в вопросах литературы и искусства) на основе установки Мао Цзэдуна о публичной дискуссии развернул широкую кампанию. Следуя призыву Мао, он открыто признал, что как наука, так и литература и искусство в Китае переживают застой, и заявил о необходимости принятия в связи с этим каких-то новых мер, не забывая, конечно, что наука, литература и искусство неизбежно используются как оружие в классовой борьбе. Чжоу Ян — второй человек в руководстве министерства культуры — содействовал разоблачению, а затем и чистке критически настроенных талантливых деятелей литературы и искусства. Но прошлые заслуги забываются: Цзян Цин игнорировала поддержку Лу Динъи и Чжоу Яна. Её личная неприязнь к ним и неверие в их идеологическую преданность послужили причиной их падения десятилетием позже, во время культурной революции.

88

18 января 1961 года Мао прямо сказал: «После событий в Венгрии в 1956 году мы проникли в суть вещей благодаря свободному выражению мнений и подвергли чистке несколько сотен тысяч правых; мы также провели чистку деревенских организаций, но мы не ожидаем возвращения помещиков» (речь на 9‑м пленуме ЦК КПК восьмого созыва). «Miscellany of Мао Tse-tung Thought», v. 2, p. 243.

89

He удовлетворённый «Вэньхуэй бао», Мао в июне выразил своё недовольство двойственными метафорическими высказываниями по поводу кампании «ста цветов». Целью этой кампании, как он объяснял, было «побудить злых духов и демонов всех видов к „свободному соперничеству“ и позволить ядовитым сорнякам достигнуть пышного расцвета, с тем чтобы народ, встревоженный их появлением, принял меры для искоренения этих низких негодяев… Мы предупреждали врагов: демонов можно ликвидировать, лишь выпустив их из клетки, а ядовитые сорняки можно выкорчевать, только дав им вырасти из земли. Разве крестьяне не уничтожают сорняки несколько раз в год?» (СЧМП, 11 июля 1957 года, с. 20).

90

Сюжет фильма «Лавка семьи Линь» был основан на коротком рассказе, написанном в 1932 году Мао Дунем (Шэнь Яньбин), автором левого направления, не соблюдавшим строго указаний компартии в области литературы. Герой рассказа, действие которого происходит в период неожиданного японского вторжения в Шанхай 28 января 1932 года,— владелец лавки Линь, скорее охваченный патриотическим чувством, чем стремлением участвовать в классовой борьбе. За экранизацию этого рассказа Ся Яня обвинили в восхвалении класса капиталистов и в контрреволюционных настроениях; ему вменяли в вину, что он не сумел «отразить жизнь рабочих, крестьян и солдат». Выступая в свою защиту (а также, по-видимому, в защиту поколения левых писателей и деятелей кино независимого направления, ныне подавлявшихся). Ся Янь заявил, что фильмы, прославляющие рабочих, крестьян и солдат, слабо поставлены, лишены психологической глубины, захватывающего сюжета, достоверных образов, в них отсутствует кульминация или напряжённость действия. Фильм «Лавка семьи Линь» подвергся официальной критике лишь в разгар культурной революции; статьи против этого фильма были помещены в номерах «Жэньминь жибао» от 29 мая, 9 и 13 июня 1965 года.

Фильм «Город без ночей» был поставлен по одноимённой пьесе Гэ Лина (Гао Цзилин), выступавшего с начала 30‑х годов также в качестве киносценариста и критика. Действие фильма происходит на шанхайской текстильной фабрике и охватывает 20‑летний период. Во время культурной революции этот фильм подвергался ожесточённым нападкам за изображение «капиталистического героя» и протаскивание идеи «национального спасения с помощью индустриализации», что якобы соответствовало взглядам осуждённой группы Лю Шаоци и его ревизионистских сообщников.

91

Это было после публичного скандала, разразившегося в СССР в связи с делом врачей. Все были в ужасе от «убийц в белых халатах», угрожавших своими скальпелями жизни советских лидеров. 13 января 1953 года «Правда» поместила материалы о «презренных шпионах и убийцах под маской профессоров медицины». Даже смерть Сталина была истолкована как следствие «заговора врачей». Цзян Цин, которую советские лидеры могли легко использовать в своей политической игре, была, естественно, обеспокоена подобными сообщениями.

92

Вдова Михаила Бородина — представителя Коминтерна, принявшего приглашение Сунь Ятсена приехать в Китай в 1923 году и находившегося там с 1923 по 1927 год в качестве политического советника Исполкома Коминтерна. В 1951 году умер в тюрьме в Советском Союзе.

93

Интересно сравнить этот рассказ с тем, что ́пишет в своих воспоминаниях Хрущёв: «Это была моя последняя поездка в Китай. Дело было в 1959 году. Мы вели дружественные переговоры, но без конкретных результатов. Среди прочего обсуждался вопрос о радиостанции. Я сказал: „Товарищ Мао Цзэдун, мы дадим вам деньги на постройку этой радиостанции. Для нас не имеет значения, кому эта станция будет принадлежать; важно, что мы сможем использовать её для поддержания радиосвязи с нашими подводными лодками. Мы даже хотели бы передать эту радиостанцию вам, но нам надо, чтобы она была построена как можно скорее. Советский флот действует сейчас в Тихом океане, а наша главная база находится во Владивостоке. Товарищ Мао Цзэдун, нельзя ли прийти к какому-нибудь соглашению, с тем чтобы наши подводные лодки могли иметь базу в вашей стране для пополнения запасов горючего, ремонта, отдыха личного состава и т. д.?“ Мао Цзэдун ответил: „В последний раз говорю «нет» и не хочу больше об этом слышать“» («Khrushchev Remembers», p. 472). Объединённый флот так и не был создан.

94

Цзян Цин имела в виду тайное провоцирование волнений на китайской территории или заговорщические связи с противниками Мао, которые Хрущёв, по-видимому, имел с Гао Ганом и Жао Шуши, а может быть, и с Пэн Дэхуаем.

95

Это было в 1964 году. Цель поездки заключалась в сборе информации для постановки образцового революционного балета «Женский красный батальон», действие которого происходит на острове Хайнань.

96

В своих воспоминаниях Хрущёв свидетельствует о материальной заинтересованности Советского Союза в острове Хайнань. Возможно, это имеет какое-то отношение к тому, о чём рассказала Цзян Цин. Хрущёв пишет: «Однажды мы сидели у Сталина, обсуждая вопрос, как лучше удовлетворить наши потребности в производстве резины, не прибегая к закупкам каучука у капиталистов. Я предложил попросить Мао предоставить нам возможность создать каучуковую плантацию в Китае взамен на кредиты и техническую помощь. Мы послали Мао телеграмму с изложением этого плана. Китайцы ответили, что если получат кредиты, то предоставят остров Хайнань для нашей плантации. Было заключено соглашение. Однако оказалось, что территория, предоставленная нам на острове, слишком мала для создания требуемой плантации. И идея была оставлена» («Khrushchev Remembers», p. 463).

97

Очевидно, мнения Цзян Цин сформировались тогда, когда никто в Китае не осмеливался критиковать Председателя Мао открыто.

98

По всем признакам, обе семьи живут на севере, в Пекине. Но знатоки считают, что действие происходит в Нанкине.

99

За выявление ошибок Цзян Цин я благодарна профессору Чжао Гану — одному из крупнейших знатоков «Сна в красном тереме».

100

Ху Ши, получивший образование в Корнельском и Колумбийском университетах США, был самым выдающимся либеральным публицистом гоминьдановского Китая. В начале 20‑х годов он со своим студентом Юй Пинбо использовал строгий эмпиризм и прочие модернистские методы для дискредитации традиционных взглядов на происхождение, историческое и литературное значение «Сна в красном тереме». В особенности они пытались доказать справедливость утверждений Цао Сюэциня о том, что роман носит в основном автобиографический характер и не содержит критики правящей маньчжурской династии. «Буржуазный либерализм, гуманизм и реформизм» Ху Ши подвергались нападкам коммунистов после того, как он бежал на Тайвань, бросив Юн Пинбо, профессора Пекинского университета, на произвол судьбы.

101

Сам Гао Э был гораздо более удачлив, чем Баоюй: он сдал экзамен, обычно предшествовавший занятию высокого бюрократического поста в столице.

102

Ему принадлежит и другое парадоксальное высказывание: «Когда за правду ложь сочтут, тогда и правда — ложь; когда ничто есть бытие, и бытие — ничто».

103

Образное выражение, обозначающее многочисленную семью.— Прим. ред.

104

Построен в Ⅲ веке до н. э., отличался необычайной роскошью.— Прим. ред.

105

Царь драконов, по преданию живший на дне Восточно-Китайского моря.— Прим. ред.

106

Впервые любовь Цзян Цин к нормальной женской одежде (которую она обычно носила во время наших бесед в Кантоне) иностранные журналисты заметили в июне 1973 года, когда она появилась на пекинском стадионе в обществе Дэвида Брюса, главы американской миссии связи, одетая в платье длиной до середины икры ног. Какой-то выбор фасонов (довольно устаревших) женских платьев пекинский рынок впервые предложил только в начале весны 1975 года («Нью-Йорк таймс», 3 марта 1975 года, с. 20). Женские платья, а также длинные волосы, завивка волос, применение косметики, высокие каблуки и другие внешние признаки женственности западного типа были запрещены в период культурной революции. Тех, кто нарушал запрет, подвергали публичной критике.

107

Возможно, её послали ко двору попытаться добиться в будущем назначения фрейлиной или наложницей.

108

Это в романе не показано.

109

Это полностью противоречит принятому конфуцианскому догмату.

110

На самом деле в романе только Баочай раздаёт деньги и вещи народу, возможно для того, чтобы обрести его расположение. Но Цзян Цин всячески стремилась как можно больше расхвалить «бунтовщицу» Дайюй.

111

Как отмечено выше, все специалисты считают, что действие романа происходит в Нанкине.

112

«Мастер полемики», как удачно выразился Гордон Беннет в статье «Литературная тень г‑жи Мао».— «Far Eastern Economic Review», 1968, № 62, Oct. 24, p. 197.

113

Так же, как и слух о том, что Яо Вэньюань — зять Цзян Цин. Я не пыталась проверить, правилен ли этот слух, поскольку это была наша первая встреча, а опыт научил меня, что подобные вопросы расцениваются как грубое вмешательство в личную жизнь китайских лидеров, тщательно скрываемую от народных масс.

114

До конституции 1975 года диктатура пролетариата в Китае официально не провозглашалась.

115

Имеются в виду глава государства Лю Шаоци, мэр Пекина Пэн Чжэнь, министр культуры Чжоу Ян и их сторонники. Отстранение этих людей открыло Цзян Цин путь к власти.

116

См. главу 13.

117

В этой передовой статье содержалось знаменитое маоцзэдуновское образное восхваление массовой нищеты: «Помимо других качеств, 600‑миллионному китайскому народу присущи две замечательные особенности: прежде всего он беден, а во-вторых, он „невежествен“. Может показаться, что это плохо, но в действительности это хорошо. Бедные люди желают перемен, действий, желают революции. Чистый лист бумаги ничем не запятнан, а потому на нём можно нарисовать новейшие и красивейшие картины» (ПР, 10 июня 1958 года).

118

Говоря о плавании, Цзян Цин несколько отвлеклась: она знает о моём увлечении плаванием и предоставит мне возможность поплавать. Сама она не присоединится ко мне, ибо массы придут в сильное возбуждение, увидев её плавающей. Но в следующий мой приезд в Китай она сделает это.

В соответствии с её инструкциями огромный бассейн в парке отдыха на берегу реки Чжуцзин был закрыт для широкой публики, вода в нём сменена, и мне в сопровождение были выделены четыре рослые китаянки — рекордсменки по плаванию. «С нами вы не утонете!» — заявили они, заметив моё недоумение. Плавание в течение часа в большом утеплённом бассейне, окружённом яркими и пышными тропическими цветами, доставило огромное удовольствие. Беседа со знатоками стиля «баттерфляй» была увлекательной. Однако, проведя два утра подобным образом, я отказалась от дальнейших посещений бассейна: как я узнала, воду в нём сменяли не только перед моим приходом, но и после моего ухода!

119

Устав Аньшанской металлургической компании устанавливал порядок управления социалистическими предприятиями, прямо противоположный существующему на металлургическом комбинате в Магнитогорске. Устав последнего придавал первостепенное значение производству, затем руководству специалистов, материальному стимулированию, получению прибылей и прочим советским и «капиталистическим» методам (позднее их сторонником считался Лю Шаоци).

Аньшаньский устав Мао Цзэдуна подчёркивал прежде всего важность политических задач, доминирующую роль партийного руководства, необходимость массового движения, участия руководящих кадров в производительном труде и участия рабочих в руководстве предприятием, отказа от устарелых порядков, тесного сотрудничества между руководителями, рабочими и техническим персоналом. Сторонники Мао энергично проводили эти принципы в жизнь в период, когда культурная революция коснулась и производственного сектора.

120

Этот лозунг впервые был выдвинут по время гоминьдановской блокады Яньани.

121

Речь на расширенном рабочем совещании (28 февраля 1962 года) см.: Stuart Schram (ed.). Chairman Mao Talks to the People, p. 158—187.

122

Искажённое изложение принципов внутренней и внешней политики Лю Шаоци с целью продемонстрировать его «противодействие» новым идеологическим установкам Мао.

123

Хотя в 1949—1965 годах министерство культуры официально возглавлял известный писатель Мао Дунь (Шэнь Яньбин), ни Мао Цзэдун, ни Цзян Цин не считали, что он несёт главную ответственность за обструкционистскую политику в области культуры в те годы.

124

Одним из них, часто упоминавшимся в период культурной революции, но крайне редко во время наших бесед с Цзян Цин (когда он подвергался «перевоспитанию»), был Дэн Сяопин — при Лю Шаоци генеральный секретарь ЦК КПК. В 1975 году, после 10 лет опалы, он был временно восстановлен как заместитель премьер-министра и заменял больного Чжоу Эньлая. На совещании в секретариате ЦК во время фестиваля пекинской оперы Дэн выступил с клеветническими измышлениями по поводу карьеры Цзян Цин: «Некоторые пытаются завоевать популярность, просто критикуя и понося других. Они взбираются на плечи других, чтобы только подняться на сцену… Из-за мер, принимаемых в связи с реформой оперы, многие больше не осмеливаются писать статьи. В настоящее время агентство Синьхуа получает лишь две статьи в день. В пьесах отображаются только солдаты и военные действия» (КБ № 842, 8 декабря 1967 года, с. 14).

125

В 1966 году Тао Чжу был назначен заведующим отделом пропаганды ЦК КПК и стал четвёртым среди китайских лидеров после Мао, Линь Бяо и Чжоу Эньлая.

126

Этот портрет, написанный маслом в западной манере, усиленно популяризировала Цзян Цин во время культурной революции.

127

Об этой речи, отмеченной большой откровенностью и историческим чутьём, будет говориться в главе 15.

128

Дацзыбао Мао Цзэдуна состояла из одной фразы и призывала открыть «огонь по штабам».— Прим. ред.

129

Фольклорное олицетворение тёмных сил.

130

«Экономизм» означал экономическое и материальное стимулирование труда, или, иными словами, исходил из каждодневных интересов индивидуумов, а не из долгосрочных коллективных и общегосударственных задач.

131

Бо́льшую часть приводимых ниже сведений о Ван Гуанмэй сообщили мне профессора университета Цинхуа во время наших бесед в июле 1972 года.

132

Лица, настроенные анархистски или нападавшие на неё слева.

133

Курсив мой.

134

История про вдову правителя княжества Чжао (Ⅴ век до н. э.). Это тонкий рассказ о кумовстве и политических интригах среди правительниц в эпоху разобщения Китая.

135

Насколько им было известно, до начала культурной революции она не делала ничего привлекающего внимание публики, и люди с традиционными представлениями считали такую женскую скромность достойной восхищения.

136

Перед тем как поджечь здание, китайские гонцы и девицы пинали ногами английских служащих обоего пола, плевали на них и подвергали всевозможным сексуальным надругательствам. Их выходки, проникнутые духом ксенофобии, как бы повторяли ещё более откровенно злобные действия ихэтуаней в начале ⅩⅩ века, намеревавшихся с молчаливого согласия вдовствующей императрицы освободить Китай от всякого иностранного влияния.

137

Восемь лет спустя, во время кампании поношения Цзян Цин, новый режим Хуа Гофэна обвинил её в том, что весной 1975 года она пыталась запретить художественный фильм «Пионеры», в основу которого положена история Дацинского нефтепромысла. Этот фильм был снят Чанчуньской студией в провинции Гирин без её руководящего участия. Враждебное отношение Цзян Цин к этому фильму было истолковано как выпад против Мао и премьера Чжоу Эньлая и как доказательство её стремления установить монопольный контроль над сферой искусства с целью «узурпировать руководство партией и захватить государственную власть». Эти и другие сомнительные обвинения появились в «Пекин ревью» № 47, 19 ноября 1976 года, с. 14—16.

138

До смещения Дэн Сяопин был генеральным секретарём ЦК КПК и сторонником Лю Шаоци, Тао Чжу — региональным лидером на Юге и противником Цзян Цин в проведении революции в области сценического искусства, Чэнь Бода — маоистским идеологом и членом цзянциновской Группы по делам культурной революции, в которую, как утверждает Цзян Цин, он был кооптирован ультралевыми сторонниками Линь Бяо.

139

«Толстая книга» — это, по-видимому, «Мао Цзэдун сысян ваньсуй» в двух томах, 996 страниц, изданная в 1968 и 1969 годах без информации об издательстве. Позднее она вышла на китайском языке в четырёх томах. Я пользовалась переводом ДПРС. Слова Цзян Цин «две трети идей принадлежат Линь Бяо», видимо, означали, что Линь Бяо отобрал и издал около двух третей примечаний, приписываемых Мао. Эта книга — наиболее полное собрание сочинений Мао со времени официального пекинского издания его «Избранных произведений».

140

На этот ключевой пост Ли На была назначена, по-видимому, своей матерью. Находясь на этом посту, можно оказывать большое влияние на ход военных и гражданских дел. Когда в августе 1967 года Ли На была главным редактором «Цзефанцзюнь бао», эта газета, на время оттеснив «Жэньмипь жибао», стала центральным органом ЦК.

141

В 1973 году было надстроено несколько этажей, и гостиница «Пекин» превратилась в первый небоскрёб среднего размера в столице.

142

Некоторые из этих находок, обнаруженных после культурной революции, экспонировались на международной выставке в Париже 1973 году.

143

Судя по сообщениям печати, Председатель не принимал иностранных гостей в Чжуннаньхае с января 1970 года и весь 1971 год. Первым иностранцем, которого он принял в Чжуннаньхае в феврале 1972 года, после падения Линь Бяо, был президент Никсон.

144

Хотя в этой книге и встречается имя Цы Си, Цзян Цин в своих воспоминаниях о маньчжурской эпохе ни разу его не называла. Разумеется, она поступила так по политическим причинам, чтобы не привлекать внимания к этой бесчестнейшей и самой непопулярной правительнице нового времени.

145

Заместитель заведующего отделом пропаганды Чжан Ин, вмешавшись в разговор, сказала, что одна из новейших революционных опер, «Ода реке Дракона», была написана как разговорная драма, а затем переделана в пекинскую оперу. Она сравнила нынешнюю ситуацию в китайском театре с положением в Советском Союзе, где ветераны Октябрьской революции монополизировали сцену на многие годы после революции. Ко времени, когда пролетарская революция могла бы быть отображена на сцене, актёры, начавшие карьеру в период борьбы с царизмом, состарились, потолстели и стали неспособны играть новые роли. Затем, в сталинскую эпоху, власть в области культуры монополизировали ревизионисты, которые продолжают играть доминирующую роль в театре. То же самое вплоть до последнего десятилетия было и в Китае. Хотя старых театральных деятелей можно поощрять на продолжение сценической карьеры после соответствующего изменения их сознания — Чжан Ин в этом месте посмотрела на Цзян Цин, ища одобрения,— всё же они всегда будут скованы отсутствием опыта политической борьбы, которая идёт за стенами их академий.

146

Расположенные в сельской местности лагеря, где чиновники и интеллигенты в течение нескольких месяцев или лет практиковались в «опоре на собственные силы», сами выращивали хлеб, строили дома и делали мебель, а чтение ограничивали классиками марксизма и работами Мао. Большинство иностранцев, посетивших Китай в конце 60‑х годов, запомнили обитателей этих лагерей смеющимися и наслаждающимися музыкой.

147

Очевидно, он был реабилитирован, так как в 1968 году исполнял роль в её революционной опере «Шацзябан».

148

Вопрос здесь не в сценическом искусстве, а в том, была ли у него другая, основная профессия. Китайские коммунисты продолжили традицию любительского театра, который на протяжении веков был делом образованных людей. Новый режим ценит актёров-любителей за то, что при их помощи можно со сцены обучать крестьян, студентов, рабочих и других политическим принципам. Такие выступления, устраиваемые во время перерыва в рабочие дни, видели многие иностранцы в Китае.

149

Отношения мастера с учеником и покровительство власть имущих известным актёрам — традиция китайского театра.

150

Композитор, принимавший видное участие в международных культурных обменах, с 1967 года сторонник Цзян Цин в реформе оперы. На четвёртой сессии ВСНП в январе 1975 года был назначен министром культуры (пост, который за девять лет до этого занимал Чжоу Ян). В октябре 1976 года, как предполагают, арестован вместе с Цзян Цин.

151

Требование Мао Цзэдуна о всеобщем участии в физическом труде было повторено во время культурной революции. В выполнении этого требования особо показали себя писатели, художники, а также учёные, представители бюрократического аппарата и преподаватели — люди, в нормальных условиях не имеющие никакой склонности к сельскому хозяйству.

152

Несколько десятилетий назад гонконгские и другие зарубежные ансамбли ввели в оркестр саксофоны и скрипки. Блестящие костюмы украшались миниатюрными электрическими лампочками, и певцы иногда пели классические арии на европейский эстрадный манер.

153

В логове бандитов Ян выступал под именем Ху Бяо, и это в опере времён культурной революции ассоциировалось с именем Линь Бяо.

154

Героический стратег из «Троецарствия». То обстоятельство, что Чжугэ Лян, который оставался непревзойдённым в течение семнадцати веков, не отвечал высокому идеалу Ян Цзыжуна, мечтавшего, чтобы «красное знамя развевалось на пяти континентах», комментируется в ЖМЖБ, 1969, 7 ноября, с. 3.

155

Не просмотрел ли Никсон этот элемент культурной политики, когда подчёркивал значение Шанхайского коммюнике, и влияние этого элемента на вопрос о присоединении Тайваня к континентальному Китаю?

156

Тем не менее в феврале 1961 года Мао Цзэдун написал на обороте одной фотографии следующее стихотворение, которое он назвал «Женщины милиции»:

Первые лучи солнца освещают площади И статных героических девушек на ветру С винтовками в пять футов длиной. Дочери Китая, обладательницы необычайной воли, Вы предпочитаете суровую военную форму цветным шелкам.

(Willis Barnstone, Ко Ching-po. The Poems of Mao Tse-tung. New York, 1972, p. 99.)

157

Вполне возможно, что автор, именовавший себя Чу Ланем, был уполномочен Цзян Цин выступать в печати исключительно от её имени.

158

В своей речи на яньаньском совещании Мао заявил: «…Природа человека существует лишь в конкретном, а не в абстрактном виде. В классовом обществе природа человека имеет классовый характер, надклассовой природы человека не существует» (СУ, т. 3, с. 90).

159

Игра слов: «Жёлтая река» (Хуанхэ) по-английски произносится «йеллоу ривер», а «жёлтая лихорадка» — «йеллоу фивер».— Прим. ред.

160

Во время кампании против Яо Вэньюаня, которого обвиняли в тайном сговоре с целью захвата власти, ему ставили в вину, что по его указанию в одну из статей были включены следующие строки из стихотворения ⅩⅨ века: «Когда Земля поворачивается, это предвещает появление новой Земли; когда кружатся небеса, это свидетельствует о появлении новой вечной божественной династии» (ПР, 26 ноября 1976 года, № 48, с. 17).

161

Лишь за месяц до этого представители «воинской части 8341» собщили в «Жэньминь жибао», что Председатель Мао предложил им посетить показательный театр Цзян Цин (ЧНА. 13 ноября 1976 года, № 1060, с. 3).

162

20 декабря 1974 года я отправила Цзян Цин пространное письмо с просьбой разъяснить некоторые положения её доклада 1972 года, а также прокомментировать с позиций национального лидера дальнейшее развитие событий в Китае и за рубежом. Впервые не было получено никакого ответа. Как отмечалось в прологе, в январе Хэ Лилян и Хуан Хуа, находившиеся в Пекине, стали более энергично нажимать на меня, чтобы я писала биографию Мао, а не Цзян Цин.

163

Решающую роль в этом деле играл Ван Дунсин. Он возглавлял не только охрану Мао, «воинскую часть 8341» (охранявшую также и Цзян Цин до тех пор, пока Ван не присоединился к кампании против неё), но и общий отдел ЦК, в котором хранились многие документы Мао. Сообщают, что вскоре после смерти Мао Цзян Цин появилась в отделе и заставила секретаря передать ей некоторые документы. Тот подчинился, но информировал о случившемся Ван Дунсина, который в свою очередь передал об этом Хуа. После того как Хуа настоял на том, чтобы она вернула документы, он сказал, что два из них были подделаны, и счёл это доказательством её намерения захватить власть («Вашингтон пост», 29 октября 1976 года). Подобные сообщения, достоверность которых ещё не установлена, следовало бы сравнить с заявлениями Цзян Цин в наших беседах о весьма неразборчивом почерке Председателя (кто мог его подделать?) и о том, что было бы преступно искажать его слова или использовать их с неблаговидными целями.

164

Сообщалось также об аресте любимого племянника Мао, Мао Юаньсиня, заместителя комиссара Шэньянского военного округа. О судьбе Ли На и Ли Минь ничего не говорилось.

165

«Великий поход» продолжался с октября 1934 по ноябрь 1936 года.— Прим. ред.

166

«Движение 4 мая» — массовое антиимпериалистическое и антифеодальное движение, развернувшееся в Китае в 1919 году. Началось демонстрацией студентов Пекинского университета против решений Парижской мирной конференции в отношении Китая.— Прим. ред.

167

Чжан Чуньцяо был заместителем премьера Госсовета КНР и начальником Главного политуправления НОАК — Прим. ред.

# Примечания к главам

1. Неожиданная встреча

1

Roxana Witke, Robert Rinden. The Red Flag Waves: A Guide to the «Hung-ch’i p’iao, p’iao» Collection. Berkeley, 1968.

2

ЧК, 1967, № 31, c. 128—147.

3

Многие из этих историй были собраны в книге: Chung Hua-min (pseud.) and Arthur С. Miller. Madame Mao: A Profile of Chiang Ch’ing. Hong Kong, 1968 Авторы предупредили, что за достоверность этих историй ручаться нельзя.

4

Сокращённый текст этой речи появился в ПР, 2 июня 1967 года, № 23, с. 10—16.

5

Отличные портреты Цай Чан, Дэн Инчао, Кан Кэцин и других даны Ним Уэйлз в книге: «Red Dust». Stanford, 1952, переизданной как первый том книги: Helen Foster Snow (Nym Wales). The Chinese Communists: Sketches and Autobiographies of the Old Guard, 2 vols. Westport, 1972. Цзян Цин наверняка знала о Ним Уэйлз, но не завела разговора о ней, может быть, потому, что интервью Ним Уэйлз с этими революционерками предшествовали выходу Цзян Цин замуж за Мао.

2. Побег из детства

1

Собаки и волки — повторяющиеся темы не только в жизни Цзян Цин, но и в искусстве, с которым она была связана. В литературе 30‑х годов под «волками» часто подразумевались японские захватчики. Цзян Цин играла главную роль в фильме «Кровь на Волчьей горе» (1936), основанном на повести Шэнь Фу «Холодная луна и дыхание волка». В этом фильме-притче 30‑х годов волки пожирают оторванных друг от друга членов общины, пока вся община не объединяется для того, чтобы сообща дать отпор хищникам. См.: Чжэн Цзихуа. Чжунго дяньин фачжань ши («История развития китайского фильма»), в 2‑х томах. Пекин, 1963, т. 1, с. 470—473. В революционном балете «Седая девушка» волки угрожают главной героине, когда та находится в изгнании в горах.

2

Akira Iriye. After Imperialism: The Search for a New Order in the Far East, 1921—1931. New York, 1969, p. 193—205.

3

Общее описание реформы просвещения в Цзинани см.: David D. Buck. Educational Modernization in Tsinan, 1899—1937.— In: Mark Elvin and G. William Skinner (ed.). The Chinese City Between Two Worlds. Stanford, 1974.

4

«Цзинань чжинань» («Путеводитель по Цзинани»). Цзинань, 1919, с. 178—179.

5

«Фэньшэи дичжи: Шаньдун» («Справочник провинции Шаньдун»). Шанхай, 1935, с. 81—86.

6

Юй Шань была известной оперной певицей и актрисой, когда вышла замуж за Чжао Таймоу (Edgar Snow. Red Star Over China (rev. ed.). New York, 1968, p. 459). До того как стать директором Экспериментального художественного театра в Цзинани, Чжао обучался в Колумбийском университете и Университете Джонса Гопкинса и преподавал в Пекинском университете. См.: «Шаньдун шэн цзяоюй тин диицзу гунцзо баогао» («Первый рабочий доклад Управления просвещения провинции Шаньдун»). Шаньдун, 1929. См. также: Хасикавеа Токио. Тюгоку бункакай дзимбуцу сокан («Биографический словарь деятелей культуры Китая»). Пекин, 1940, с. 643, 644, 651; «Чжунхуа миньго дасюэ чжи» («Высшее образование в Китайской республике»), в 2‑х томах. Тайбэй, 1954, т. 1, с. 219—220.

7

Бывший подчинённый военачальника Фан Юйсяна Хань стал в 1930 году губернатором провинции Шаньдун и одновременно поклялся в верности Чан Кайши. Его обвинили в неспособности дать отпор японцам и по приговору военного трибунала гоминьдана казнили в январе 1938 года. См.: Chalmers A. Johnson. Peasant Nationalism and Communist Power. Stanford, 1962, p. 109—110.

8

Цзян Цин была тогда новичком в импровизированном политическом театре, но эта традиция существовала в Китае уже 30 или больше лет: ещё на рубеже столетия радикальные молодые националисты исполняли песни и сатирические куплеты, чтобы показать пороки иноземного империализма. См.: Маrу С. Wright (ed.). China in Revolution: The First Phase, 1900—1913. New Haven, 1968, p. 9.

9

«Фанся ниди бяньцзу».

10

Хотя в нашем интервью Цзян Цин говорила без уважения о «группе 16 мая», она была одним из первых членов этой группы, созданной в мае 1966 года для дискредитации авторов «февральского плана», которых считали сторонниками Лю Шаоци, главного противника Мао Цзэдуна в культурной революции. Одной из первоначальных целой «группы 16 мая» было разгромить реакционные элементы в НОАК, возглавляемой Линь Бяо, тогдашним главным покровителем Цзян Цин. Но к лету покровительство Линя обернулось против него самого: Цзян Цин обвинила его в тайной организации нападок «ультралевых» на Чжоу Эньлая (которого Цзян Цин всегда считала своим сторонником), на неё самое и на других членов отождествлявшейся с Мао Группы по делам культурной революции. См. анализ Барри Бэртона, основанный на следующем опубликованном свидетельстве (из которого в общем не видно, что Линь Бяо был главным ультралевым заговорщиком): Barry Burton. The Cultural Revolution’s Ultra-Left Conspiracy: The May 16 Group. — «Asian Survey», 1971. № 11, p. 1029—1053.

11

Шэнь Цунвэнь родился в семье потомственных военных, потерявшей состояние во время Боксёрского восстания. Когда Цзян Цин узнала его как профессора и автора рассказов, его доходы были невелики, но всё же выше, чем у неё. См.: Howard L. Boorman and Richard С. Howard (eds.). Biographical Dictionary of Republican China, 4 vols. New York, 1967—1970, v. 3, p. 107.

3. Из партии в тюрьму

1

Эдгар Сноу освещает ещё одну сторону принятия Цзян Цин в партию — с точки зрения Юй Цивэя (он же Хуан Цзин, он же Дэвид Юй), главного коммунистического советника «движения 9 декабря», которого Сноу интервьюировал в 1935 году. Юй Цивэй сказал, что познакомился с Цзян Цин через свою сестру (или кузину) Юй Сань (Юй Шань), жену Чжао Таймоу (и женщину, которую, как мы видели, Цзян Цин помнила как «задиру»). В то время (примерно в 1933 году) Юй Цивэй ведал пропагандой в подпольном аппарате компартии в Циндао и поэтому мог иметь отношение к налаживанию контакта Цзян Цин с партией. Дядей Юй Шань и Юй Цивэя был Юй Давэй, министр обороны в националистическом правительстве в Нанкине; о таком касательстве к гоминьдану Цзян Цин вряд ли захотела бы говорить. См.: «Red Star Over China» (rev. ed). New York, 1968, p. 459—460, 472. В других рассказах (малодостоверных, поскольку в них не приводятся источники, и неправдоподобных на фоне воспоминаний Цзян Цин) её отношения с Юй Цивэем рассматриваются в сексуальном плане. В них утверждается, что Юй Цивэй и «г‑жа Ли» (Ли Цинюнь) из Чжучэна поженились в Циндао, где совместно вели политическую работу и были заключены в тюрьму. По выходе из тюрьмы они отплыли в Шанхай, где г‑жа Ли вступила в Труппу труда и учёбы Тао Синчжи. См. статьи о Хуан Цзине в двухтомном «Биографическом словаре Нового Китая» («Синь Чжунго жэньу чжи», Гонконг, 1950, т. 1, с. 246) и в: «Union Research Institute; Biographical Service». Hong Kong, 1956. № 43. См. также главу 6, примечание 2. В своём повествовании Цзян Цин ни разу не упомянула Юй Цивэя или его вымышленных имён.

2

Весной 1933 года, когда Цзян Цин прибыла в Шанхай, в репертуар Общества весенней и осенней драмы входили некоторые иностранные пьесы в переводе и отечественные драмы на тему национального сопротивления. Среди иностранных пьес была пьеса Элтона Синклера «Человек со второго этажа». Было также поставлено несколько пьес Тянь Ханя, написанных в период его поворота влево после Мукденского инцидента 18 сентября 1931 года, и среди них «Сестра и волнующий колокол». См.: Kiang Yeh. Student Groups Give Anti-Japanese PIays. — ЧФ. 27 марта 1933 года, № 2, с. 12.

3

Howard L. Boorman and Richard C. Howard (eds.). Biographical Dictionary of Republican China. 4 vols. New York, 1967—1970, V. 3, p. 267.

4

О прибытии лорда Марли было сообщено в «Норт чайна геральд» (Шанхай) 23 августа 1933 года. Цзян Цин не упомянула, что встречающих китайцев возглавляла Сун Цинлин. вдова Сунь Ятсена и видная участница борьбы за гражданские права. Она была единственной женщиной, снимок которой появился по этому случаю в «Геральд».

5

James P. Harrison. The Long March to Power. New York, 1972, p. 231—234.

6

Эдгар Сноу писал, что Мао находился в похожих обстоятельствах и подобным же образом поддерживал своё существование: «Через шесть месяцев я бросил школу [первую среднюю школу в Чанша] и составил план самообразования, который состоял в ежедневном чтении в Хунаньской провинциальной библиотеке. В этом отношении я был аккуратен и добросовестен, и проведённые таким образом полгода я считаю чрезвычайно полезными для себя. Я приходил в библиотеку утром, когда она открывалась. В полдень я делал передышку лишь для того, чтобы купить две рисовые лепёшки: это был мой ежедневный обед. Каждый день я бывал в библиотеке и читал, пока она не закрывалась» («Red Star Over China», p. 114). Об этой уверенности в себе и юношеском аскетизме Мао вспоминал в 1968 году в манере деятелей культурной революции: «Намного лучше заниматься в библиотеке, чем посещать занятия. Чтобы прокормиться, хватит куска лепёшки в день. Старый библиотекарь стал узнавать меня». Ирония заключалась, конечно, в том, что студентам поколения культурной революции больше не позволяли самостоятельно повышать свой интеллектуальный уровень в библиотеках; не было и обычных занятий.

7

Jacques Guillermaz. La Chine populaire. Paris, 1959, p 226.

8

Israel Epstein. People’s War. London. 1939, p. 33.

9

Nym Wales (Helen Foster Snow). The Chinese Labor Movement. New York, 1945; Eleanor Hinder. Life and Libor in Shanghai. New York. 1944.

10

Во всех современных промышленных секторах китайской экономики женщины составляли большинство рабочей силы. В 1932 году Гарольд Айзекс писал, что в Шанхае 70 % современных промышленных рабочих — женщины, и 90 % их используется в текстильной промышленности, особенно в хлопкопрядении и намотке шёлка, «хотя последнее производство отмерло, а его рабочие выброшены за ненадобностью» (Harold R. Isaacs. Five Years of Kuomintang Reaction. Shanghai, 1932, p. 55).

11

Непосредственно изучая в 30‑х годах китайское рабочее движение. Ним Уэйлз сообщала, что вербовщики для текстильной промышленности ездили в сельскую местность для найма девушек на срок от одного до трёх лет, после чего, как ожидалось, должны были выплатить семьям девушек небольшие суммы. В период работы на текстильной фабрике вербовщик был обязан обеспечивать девушку питанием и жильём, хотя он часто удерживал свыше 60 % её заработка. См.: N. Wales. Chinese Labor Movement, p. 14.

Гарольд Айзекс, редактор «Чайна форум», радикального журнала, издававшегося на английском языке в Шанхае в 30‑х годах, изложил современный взгляд на систему вербовки («баотоу»), совпадающий со взглядом Цзян Цин. Он сообщал, что система вербовки практиковалась в 20—30‑х годах по всей стране. Предприниматели поручали наём рабочих посреднику — обычно профессиональному агенту или вербовщику (человеку «баотоу»), обязанному обеспечивать постоянную поставке рабочей силы. Зачастую вербовщик назначался одновременно фабричным мастером или надсмотрщиком, что позволяло ему полностью держать в узде нанятых рабочих. Вольнонаёмным рабочим платили по таксе, а завербованным — меньше на количество процентов, предусмотренное для оплаты вербовщика в договоре о найме. Зарплату завербованных рабочих ещё больше сокращало вымогательство — обычный неофициальный побор за услуги, взимавшийся вербовщиком. Таким образом, доля вербовщика в дневной зарплате составляла примерно 10—20 %.

Типичной в этом смысле была практика управления Англо-американской табачной компании Шанхая. Фабричного компрадора-китайца, работа которого состояла в посредничестве между бизнесменами и официальными учреждениями (как китайскими, так и иностранными), посылали заручиться поддержкой вербовщика. Так что первым забирал себе какой-то процент зарплаты рабочих компрадор. Если вербовщика нанимали через местные шайки преступников, то получал свою долю и главарь шайки. Иногда три этих дела проворачивал один человек, действовавший как компрадор, главарь шайки и вербовщик. В этом случае все поборы шли ему. Как известно, вербовщики Англо-американской табачной компании давали нанятым им рабочим деньги в долг под большой процент (20 % в месяц) и благодаря этому держали их в вечном долгу. Наём рабочих из деревень, массовая перевозка их на пароходах в Шанхай, а затем временное предоставление им жилья и питания до продажи их другим вербовщикам давали вербовщикам дополнительную возможность поборов (Н. Isaacs, op. cit., p. 57—61; «Contract Labor at the B. A. T».— ЧФ, 29 мая 1933 года, № 2, с. 15).

Из беседы с завербованной девушкой-работницей: «Разве мы люди? Посмотрите на нас. У одной синяк на лице, у другой — жёлтый шрам, у третьей — чёрный шрам. Рубцы и морщины, болезненные угри и фурункулы. Кожа висит на наших щеках, как промокшая бумага… Вот таковы мы, тысячи девушек. Всем нам не больше девятнадцати, большинству — меньше тринадцати, и ни одной, не затронутой трахомой…

Мы работаем на японской текстильной фабрике двенадцать часов в день. Нас отдали в руки вербовщиков, которые пришли в наши деревни, договорились с нашими родителями и забрали нас. Считается, что вербовщик несёт ответственность за нас. Мы платим ему семь долларов в месяц за стол и жильё. Всё, что мы зарабатываем, забирают вербовщики, которые хмурятся и пожимают плечами, твердя, что несут убытки, когда получают только шесть долларов в месяц из наших заработков! Каким бы ни был заработок, вербовщик получает его сполна.

Если кто-нибудь из нас выглядит поприличней, вербовщик загоняет нас не на текстильные фабрики, а в публичные дома, чтобы выжимать из нас ещё больше денег» («Беседа с завербованной девушкой-работницей».— ЧФ, 4 октября 1933 года, № 2, с. 12).

4. От левизны к сценическому центру

1

Тянь Кань и др. Чжунго хуацзюй юньдун уши нянь шиляо цзи («Сборник материалов. 50 лет разговорной драмы в Китае, 1907—1957»). Пекин, 1958, с. 13. Пьесу продолжали ставить в Шанхае вплоть до 1963 года.

2

Там же.

3

Nym Wales (Helen Foster Snow). Historical Notes on China. Stanford 1961, p. 23.

4

В мае 1937 года Чжан Гэн одобрительно писал о Лань Пин (имя Цзян Цин в кино), назвав её левой актрисой в народном театре. Он привёл её слова: «Когда был поставлен „Кукольный дом“, я полностью отдалась роли Норы, а для „Грома“, пьесы [Цао Юя], во много раз более трудной, я репетировала каких-нибудь два часа в день». По сравнению с Лань Пин, заметил Чжан Гэн, большинство других актрис были гораздо больше заняты собою и стремились прежде всего выглядеть красивыми («Некоторые вопросы, встающие перед нами в театральном движении».— «Гуанмин цзачжи» («Сияние»), 25 мая 1937 года, с. 1494).

5

Данный Лу Синем в 1923 году анализ пьесы Ибсена подсказал женщинам, что им доступен иной выбор. Он отметил, что в недавней шанхайской постановке пьесы неопределённость будущего Норы была снята: героиню заставили вернуться домой. И всё же, если бы Нора была просто птицей, ускользнувшей из своей клетки, предположил он, её могли бы съесть ястреб или кошка. Или же, если бы её крылья ослабели после многих лет затворничества, она не смогла бы улететь, так что не было бы и проблем. Самое ужасное в жизни — это когда пробуждаешься ото сна, а идти некуда. Людей, которые не знают, куда идти, не нужно пробуждать. Так же и с массами. Но для женщины с современным образованием положение изменилось. Женщине, уходящей из дома, нужны деньги просто для пропитания. Хотя свободу нельзя купить, за деньги её можно продать. Поэтому нынешние женщины борются за свои экономические права — средство осуществления власти.

6

Удивительная история Сай Цзиньхуа, столь глубоко вовлечённой в борьбу между китайским национализмом и иноземным империализмом, стала чуть ли не навязчивой идеей Цзян Цин, которая часто и всегда резко упоминала о ней так, как если бы та продолжала представлять угрозу. Сай родилась в Сучжоу, городе, славившемся красивыми и талантливыми женщинами. В конце 80‑х годов прошлого века она уехала в Германию, где стала любовницей начальника штаба прусской армии графа Альфреда фон Вальдерзее. Во время Боксёрского восстания (1898—1900) кайзер, разгневанный убийством «боксёрами» его представителя и тем фактом, что Германию не пригласили участвовать в снятии осады с иностранных представительств в Пекине, сделал графа фельдмаршалом и склонил другие иностранные державы к назначению его командующим всеми союзными войсками, посланными для усмирения китайских повстанцев.

Сай сопровождала графа в Пекин, где пыталась убедить его не убивать её соотечественников и не уничтожать имущество в отместку за потери, понесённые иностранцами. Она потерпела неудачу. Их экзотическая любовная связь в Пекине породила множество литературных любовных романов, в том числе роман Цзэн Мэнпу «Не хай хуа» («Цветок в океане зла», 1906), весьма удачное художественное изображение жизни Сай. После падения маньчжурской династии и исчезновения Сай (она кончила свои дни в трущобах Шанхая) писатель Лю Баньнун записал историю её жизни, как ему изложили её, и опубликовал её в 1934 году под названием «Сай Цзиньхуа бэньши» («Подлинная история Сай Цзиньхуа»). Биографический очерк Лю послужил источником для ещё одного потока повестей, романов и пьес о ней и со временем был переведён на английский язык: Henry McAleavy. That Chinese Woman: The Life of Sai Chin-hua, London, 1959.

В 1936 году написанный Ся Янем драматический вариант произведения Лю получил большой критический отзвук в Шанхае. Роль Сай исполняла Ван Ин, одна из самых популярных актрис того времени. Увидев пьесу Ся Яня, Чжоу Ян провозгласил, что она «открыла новую перспективу для драмы на тему национальной обороны» благодаря со параллели с современной антияпонской темой.— «Гофан вэньсюэ луньчжань» («Дебаты о литературе национальной обороны»). Шанхай, 1936, с. 174.

Во время культурной революции Цзян Цин неоднократно ставила риторический вопрос, служила ли Сай делу китайского национализма или проституировала его, стараясь доказать последнее. Конечно, к тому времени Цзян Цин уже обладала властью, чтобы наказать Ся Яня — разрушить его карьеру, уничтожить его имя и запретить его произведения. См. пространную обличительную речь Му Синя против пьесы: ГМЖБ, 12 марта 1966 года; КБ 786, 16 мая 1966 года, с. 15—36.

7

Непосредственным объектом был японский империализм и фашизм. Сун Цинлин, вдова Сунь Ятсена, объяснила, что ассоциации национального спасения — народное воплощение политики единого фронта в Шанхае — не были ни прокоммунистическими, ни антиправительственными. Они пытались взывать ко всему народу независимо от политических убеждений и партийной принадлежности. Их первостепенной задачей было ведение войны за национальное освобождение («Statement Issued upon the Arrest of the „Seven Gentlemen“». — «The Struggle for New China». Peking. 1952. p. 85—86).

В докладе Мао Цзэдуна 1 августа 1935 года отразилась готовность КПК создать правительство национальной обороны вместе со всеми политическими партиями и другими организациями и отдельными лицами, желающими присоединиться к делу борьбы против Японии и за спасение страны («Tasks of the Chinese Communist Party».— СУ, т. 1, с. 276).

8

Женская ассоциация национального спасения была учреждена в Шанхае 22 декабря 1935 года, спустя всего две недели после демонстрации 9 декабря в Пекине. По словам Сун Цинлин, в день её основания тысячи женщин прошли по Шанхаю, скандируя лозунги, выражавшие общий демократический подъём: «Прекратить гражданскую войну!», «Китайцы не должны воевать против китайцев!», «Создать единый фронт для спасения страны!», «Женщины могут освободить себя только участием в сопротивлении!» Членами ассоциации были преподавательницы работницы, студентки и домохозяйки. С самого начала ассоциацию поддерживала ХАМЖ. В число её изданий входили ежемесячник «Жизнь женщин», журнал «Женские массы», издававшийся каждые десять дней и двухнедельный журнал «Маленькие сёстры» («The Struggle for New China», p. 155).

При мне Цзян Цин никогда не упоминала имени вдовы Сунь Ятсена, Сун Цинлин, одного из основных руководителей демократического движения против репрессий гоминьдана. Хотя Сун Цинлин не состояла в компартии, она благодаря своему необычайному уму и смелости, а также благодаря роли её мужа в истории была, вероятно, среди левых самой известной в Шанхае 30‑х годов женщиной-политиком.

9

Джон Израэль показал, что защита, обеспечиваемая иностранными законами, особенно правило экстерриториальности, которое сулило инакомыслящим (политикам и интеллигентам) неприкосновенность, сделала Шанхай притягательным центром движения за национальное спасение. В создании этих ассоциаций (женщин, преподавателей, театральных деятелей, кинематографистов) видную роль сыграли «семь господ». Националистские власти сурово наказали их за то, что они требовали решительного отпора японцам тогда, когда и коммунистические силы на Северо-Западе тоже призывали к единому фронту (John Israel. Student Nationalism in China. Stanford. 1966. p. 132—133).

28 декабря 1936 года, спустя всего два дня после заявления Чан Кайши, Мао Цзэдун предложил проект «Заявления по поводу заявления Чан Кайши», в котором потребовал освобождения «семи господ» и всех других политических заключённых и гарантии свобод народу [Мао Цзэ-дун. Избранные произведения, т. 1, с. 433—438]. Хотя арест вынудил Чан Кайши одобрить (по крайней мере номинально) политику единого фронта, он не спешил с освобождением политических заключённых.

10

Полное описание сианьского инцидента см. в работе: Lyman Р. Van Slyke. Friends and Enemies: The United Front in Chinese Communist History. Shanford 1967, ch. Ⅴ.

11

Между 1927 и 1930 годами он не только «наблюдал», но и писал: «Избранные танские и сунские истории» (1928), «Утренние лепестки, сорванные в сумерках» (1928), сборник воспоминаний «Вот такие дела» (1928), сборник очерков. Кроме того, он был главным редактором журнала «Сплетник». В 1930 году он стал активным борцом: основал Лигу свободы Китая — организацию борьбы за гражданские права — и Лигу левых писателей — первую и самую влиятельную из всех левых лиг. Им написано много кратких колких очерков по эстетике и критических общественно-политических очерков. Он перевёл работы А. В. Луначарского об искусстве, литературе и критике, работы Г. В. Плеханова об искусстве и другие работы, посвящённые литературным связям между Китаем и Россией (эта его деятельность была пресечена его литературными палачами со времени китайско-советского разрыва, начавшегося, в конце 50‑х годов).

12

Мои шанхайские гиды описали эту же встречу между Лу Синем и Чэнь Гэном, добавив, что Чэнь набросал для Лу Синя карту боёв на опорных базах. (Эту нарисованную от руки карту нашли после Освобождения.) Он также рассказал Лу Синю о революции в экономических и общественных отношениях в китайских советах Цзянси.

Через год после моего интервью с Цзян Цин этот случай и другие вроде него были отражены на страницах новой популярной исторической книги Ши Иго «Лу Сюнь ди гуши» («Рассказы о Лу Сине»), Пекин, 1973, с. 107—110 и след.

Эдгар Сноу подтвердил рассказ о Чэнь Гэне. Во время «четвёртой кампании по окружению» Красной армии силами гоминьдана в Цзянси осенью 1932 года Чэнь Гэн был ранен в ногу и направлен в Шанхай на лечение. Там его узнал ренегат-коммунист Гу Шуньчжан, который передал его в руки националистической полиции. Полиции не удалось уговорить Чэня вступить в гоминьдан, и он вернулся к Мао в Цзянси («Random Notes on Red China» [1936—1945]. Cambridge, Mass., 1957, p. 92—93).

13

Стремясь посмертно привязать Лу Синя к коммунистическому делу, его вдова Сюй Гуанпин опубликовала воспоминания об их жизни в Шанхае. Туда вошли заметки об их дружбе с Цюй Цюбо и его женой Ян Чжихуа, которые были частыми их гостями в 1932—1934 годах, то есть во времена, когда обоих писателей и их семьи настойчиво преследовал гоминьдан. В январе 1934 года Цюй Цюбо выехал из Шанхая в Цзянси для работы в Центральных советских районах. В июне гоминьдановцы схватили и казнили его. Лу Синю приписывают заслугу в сохранении произведений Цюя от уничтожения в период «белого террора». См.: Hsu Kuang-p’ing. Lu Hsun and Ch’u Ch’iu-pai.— ЧЛ, сентябрь 1961 года, № 9, с. 3—113.

14

Лу Синь спорил с Чжоу Яном и Тянь Ханем по ряду вопросов, в том числе из-за того, что они чернили его литературного протеже Xу Фэна как гоминьдановского шпиона.— «Лу Сюнь сюньцзи» («Избранные произведения Лу Синя»), в 20‑ти томах. Пекин, 1938, т. 6. С. 540—542.

15

Мао Цзэдун. О новой демократии [Избранные произведения, т. 3, с. 199].

16

Соответствующая часть письма переводится так: «…На третьей странице „Шэхуэй жибао“ („Ежедневный вестник общества“) помещены очерки, написанные людьми вроде бы неортодоксальных, смешанных взглядов. Казалось бы, в этих очерках нет единой линии в похвале или критике какой-то отдельной личности. И всё-таки на деле прослеживается определённая линия. Постоянно читая их в течение двух месяцев, я не нашёл ни слова против Чжоу Яна и его группы и предположил, что тут какая-то [особая] „общественная связь“. Что же касается нападок на (Вэнь Ицзу?) и его попутчиков, то тут политика [газеты] последовательна, и временное исключение Вэня даже имеет целью возбудить ложное чувство. И всё же наш г‑н Фу Дунхуа по-настоящему старается [драться за нас]».

17

«Ответ на письмо троцкистов».— Лу Синь. Избранные произведения, в 4‑х томах. Пекин, 1956—1960, т. 4, с. 277—280.

18

«Лу Сюнь саньши нянь цзи» («Сборник произведений Лу Синя за 30 лет»), 30 т. Шанхай, 1947, т. 30, с. 69—86.

19

Первые два очерка в «Лу Сюнь саньши нянь цзи», т. 30, с. 69—86, и т. 28, с. 30—34 соответственно, третий — в «Избранных произведениях», т. 4, с. 186—190.

20

См., например, статью: Т. A. Hsia. The Enigma of the Five Martyrs.— In: «The Gate of Darkness». Seattle, 1968, p. 163—233 — и другие исследовательские очерки этого автора о литературной политике 30‑х годов.

5. Шанхайское кино в ретроспективе

1

В ноябре 1938 года молодой советский кинооператор Роман Кармен прибыл в Ухань для съёмки кинорепортажа. В декабре он поехал в Чунцин, а в мае следующего года добрался до оплота коммунистов на Северо-Западе. Его документальный фильм «В Китае» был выпущен на экран в 1941 году. В том же году он опубликовал в Москве дневник, озаглавленный «Год в Китае» (см.: Jay Leyda. Dianying: Electric Shadows. Cambridge, Mass., 1972, p. 363). Фильмом, о котором упоминает Цзян Цин, был, вероятно, карменовский кинорепортаж «В Китае».

2

Согласно некоторым источникам, её друг Тан На, который возможно, стал её любовником, а затем и мужем, был кинокритиком «Дагунбао», где он всегда давал о её игре похвальные отзывы.

3

Эта статья была перепечатана в «Минбао» (Гонконг), апрель 1974 года, № 100, с. 86—88.

4

Общий обзор (на английском языке) состояния кинопромышленности 30‑х годов см. в статье Яо Синьнуна «Китайское кино» в «Дянь Ся мансли», апрель 1937 года, с. 393—400.

5

Чжэн Цзихуа. Чжунго тяньин Дачжан ши («История развития китайского кино»), в 2‑х томах, Пекин, 1963, т. 1, с. 184—185.

6

Там же, с. 187.

7

Там же, с. 200—201.

8

Leyda, оp. cit., p. 80.

9

ЧФ, 3, 30 ноября 1933 года, № 2; ЧФ, 3, 13 января 1934 года, № 4.

10

Leyda, op. cit., p. 88.

11

30‑е годы были эрой звучных псевдонимов. Например, крупнейшими кинозвёздами были Баттерфляй У и Лили Ли. По сравнению с ними псевдоним Лань Пин («Синее яблоко») был более строгим. Но в 20‑х годах, когда кинопромышленность только зарождалась, работа в кино считалась настолько унизительной с социальной точки зрения, что женщины маскировались под такими псевдонимами, как «Учёная дама‑ФФ» или «Учёная дама‑АА» (см.: «Гун Цзянун цзунъин хуэйи лу» («Киновоспоминания Гун Цзянуна»), в 3‑х томах. Тайбэй, 1967, т. 1, с. 137).

12

Чжэн Цзихуа, цит. соч., т. 1, с. 333.

13

В числе критиковавшихся авторов был и Чжэн Цзихуа, который написал книгу, послужившую основным источником сведений об истории китайского кино. См. примечания [5] и [17].

14

Чжэн Цзихуа, цит. соч., т. 1, с. 470—472. Другим антияпонским фильмом, в котором она снималась, был фильм «Симфония Лянь Xуа» из восьми частей по сценарию Цай Чушэна, поставленный Сыту Хуайминем и завершённый «Юнайтед фотоплей» в 1937 году. Цзян Цин играла в первой части фильма «Двадцать центов» (Чжэн Цзихуа, цит. соч., т. 1, с. 473—176, 611—512).

15

См. упомянутую выше (примечание 4) статью Яо Синнуна, с. 399.

16

Лу Сы. Инпин ицзю («Размышления о прежней кинокритике»). Пекин, 1962, с. 27—14.

17

Чжэн Цзихуа, цит. соч., т. 1, с. 473. В сделанном Чжэн Цзихуа обзоре фильмов, в которых играла Цзян Цин, она упоминается только под псевдонимом Лань Пин; об имени Цзян Цин, под которым она впоследствии занималась революционной деятельностью, и о её браке с Мао он не упоминает. Чжэн в значительной мере подтверждает многое из того, о чём она говорила иносказательно, хотя он также опровергает — возможно, по неведению или из недоброжелательности — другие её притязания в отношении деятельности, которой она занималась после 1937 года. Так, он говорит, что в 1938 году у неё был договор с органом Центрального бюро пропаганды гоминьдана, компанией «Чжун Дянь фильм компани», которая после распада шанхайской кинопромышленности вследствие нападения японцев летом 1937 года возобновила работу по производству кинофильмов в Ухани и Чунцине. Не обладая собственными кадрами талантливых актёров, гоминьдан переманивал в свои ряды прогрессивных» киноработников, в том числе опытного режиссёра Шань Силина и группу актёров, в которую входили знаменитый Чжао Дань и Лань Пин. Лань Пин играла в фильме «Сыны и дочери Китая», который состоял из четырёх новелл и повествовал о том, как люди, принадлежавшие к различным социальным классам и жившие в разных районах Китая, участвовали в движении сопротивления. У неё была роль в новелле «Пробуждение крестьянина», посвящённой зарождению национального самосознания в сельских районах. Фильм этот, законченный производством в Чунцине в сентябре 1938 года, вышел на экран в 1939 году (Чжэн Цзихуа, цит. соч., т. 2, с. 59—60).

Излагая события летом 1972 года, Цзян Цин утверждала (причём её горячность свидетельствовала о стремлении опровергнуть слухи об обратном), что она приехала в Яньань непосредственно из Шанхая через Сиань в августе 1937 года, но в таком случае этот фильм не мог бы быть сделан в сроки, о которых сообщает Чжэн. Чжэн допустил либо фактическую, либо дипломатическую ошибку. Эту путаницу, как и его щедрые похвалы по адресу Ся Яня, Ян Ханьшэна и других талантливых киноактёров 30‑х годов, поносившихся в ходе культурной революции середины 60‑х годов, нельзя рассматривать в отрыве от того факта, что в 1966 году «Жэньминь жибао» нападала на Чжэна за то, что при изложении истории развития кино он восхвалял Ся Яня и других, а также за то, что видное место он уделял «культу фильмов 30‑х годов». В то же время Чжэну было сообщено, что публикацию третьего тома, который должен был охватить период с 1949 по 1959 год, придётся отложить, пока он не пересмотрит тщательно первые два тома и не представит их для опубликования (см.: Leyda, op. cit., p. 337, 339). В середине 70‑х годов пересмотренный труд ещё не был опубликован.

18

Чжэн Цзихуа, цит. соч., т. 1, с. 465—466. О том, что Лань Пин играла главную роль в «Ван Лаоу» упоминается также в книге Ян Цуня «Чжунго тяньин санши нянь» («Тридцать лет китайского кино»), Гонконг, 1951, с. 172.

19

Так, в киноразделе «Цзефан жибао» (Шанхай) от 15 июня 1937 года с типичной непоследовательностью отмечается, что накануне вечером Лань Пин обедала с сыном разведённого незадолго до того актёра Чжан Мина. На вопрос, как она себя чувствует после окончания съёмок фильма «Ван Лаоу», завершившихся за два дня до того, она ответила: «Настроение у меня прекрасное!»

20

Чжэн Цзихуа, цит. соч., т. 1, с. 467.

21

Она обвиняла его — главным образом по политическим соображениям — в том, что он удовлетворялся темой национальной обороны, не делая акцента на классовой борьбе, и проявлял независимость, будучи художником левого направления. Он остался в Шанхае после захвата города японцами и редактировал «Нэшнл салвейшн дейли» — газету, основанную выдающимся писателем Го Можо, чьё доброе имя пережило культурную революцию.

22

См.: Тянь Хань. Воспоминания о кино.— «Китайское кино», июнь 1958 года, с. 62—54.

23

В числе других фильмов, в которых главные роли играла Юань Линъюй, были «Крестьянская девушка», «Утро в городе», «Протест женщин», «Рабочий спичечной фабрики» и «Девушки улицы». Короткий обзор её жизни, о которой появились груды бульварной литературы, см. в некрологе «Памяти Юань Линъюй» («Шанхайское кино», № 3, 1962, с. 18—19).

24

Не Эр, псевдоним которого был умело скомпонован из четырёх корней слова «ухо», был учеником Ли Цзиньхуая, главного поставщика «жёлтой музыки» (популярного западного стиля) в 30‑е годы в Шанхае. В 1933 году Тянь Хань завербовал Не Эра в компартию и дал ему работу в «Юнайтед фотоплей», где он сочинил множество песен для музыкального сопровождения кинофильмов, для радио и грамзаписи. Преследования за политические убеждения вынудили его эмигрировать в Россию, Западную Европу, а затем Японию, где он утонул в 1935 году. Хотя у них с Цзян Цин был общий учитель — Тянь Хань,— она, возможно, не знала Не Эра лично (она ни разу не назвала его имени), поскольку её контракт на работу в кино был заключён в год его смерти. См.: A. С. Scott. Literature and the Arts in Twentieth Century China. New York, 1963, p. 134—133; Гун Цзянун, цит. соч., т. 3, с. 201.

25

Leyda, op. cit., p. 96. Превращение горя в силу — поворот от «буржуазной сентиментальности» к революционным действиям — стало кинематографическим и литературным приёмом, практикуемым в пролетарском искусстве Китая с 30‑х годов.

26

Ibidem.

27

Этот очерк, датированный 6 мая 1935 года, включён в четырёхтомные «Избранные сочинения» Лу Синя (Пекин, 1956—1960, т. 4, с. 186—190).

28

Эдгар Сноу говорит, что Цзян Цин, вернувшись в Цзинань в 1934 году, вышла замуж за актёра, сценическим псевдонимом которого было имя Тан На, и впоследствии снималась с ним в фильмах в Шанхае. В 1937 году они развелись. Учитывая другие заявления Сноу о Цзян Цин, противоречащие её собственным свидетельствам, например, его утверждение, что она приехала в Яньань в 1938 году, что у неё от Мао две дочери и т. д. (Е. Snow. Red Star Over China (rev. ed.). New York, 1968, p. 460), к его замечанию о Тан На надо отнестись осторожно. Чжун Хуаминь и Артур Миллер (Chung Hua-min and Arthur Miller. Madame Mao: A Profile of Chiang Ch’ing. Hong Коng, 1968, p. 24) также не подтверждая этого документальными данными, сообщают, что угроза Тан На покончить жизнь самоубийством сделала Цзян Цин знаменитостью (хотя она и до того была уже известной актрисой).

6. Путь Мао в Яньань

1

Чтобы дать представление о наших тогдашних обедах, опишу, что подавали в первый вечер на вилле в Кантоне. Сначала нам были предложены жареные орехи кэшью, салат из помидоров с огурцами и тонко нарезанная грудинка. Затем последовали курица под имбирным соусом (специфическое кантонское блюдо) и крошечные сильно зажаренные птички — возможно, дрозды, которые съедались целиком и хрустели на зубах. Два по-разному приготовленных блюда из мяса крабов, пресноводных и морских. На поверхности рисового отвара с курицей (рис, сваренный в крепком курином бульоне) плавали съедобные бутоны белого жасмина. Грибы и свежие овощи подавались в кастрюльке, без соуса. Необычным добавлением к обеду, вероятно из уважения к иностранцу, были груды белого хлеба, блюдо с шариками масла и глубокая ваза джема. Десерт начался с блюда «из тянущегося шёлка», которое готовится следующим образом: ломтики яблок и бананов бросаются в засахаренный сироп, подаются в горячем виде на стол, а когда их едят, то погружают сначала в сосуд с холодной водой, в результате чего сироп кристаллизуется в «шёлковые» нити. Ещё более необычным блюдом был «стеклянный кекс» — кантонский деликатес из муки размолотых каштанов. Завершился обед прозрачными ломтиками ананасов и нарезанными большими кусками очень спелой мускатной дыни и арбуза.

У Цзян Цин были высококвалифицированные повара, мастера как национальной кухни различных районов Китая, так и западной кухни. Одним из самых незабываемых был «западный» обед, но приготовленный в китайском стиле. Это были обычные десять блюд, но каждое из них само по себе составляло целый обед: блюда из мяса с жареным картофелем, жареной курицы с картофельным пюре, «кэрри» с рисом, жареной рыбы, целого ряда сильно разваренных овощей и замысловатых салатов. Что было на десерт, я забыла. Хотя у меня этот обед не вызвал чувства ностальгии, наши помощники, орудуя палочками, с явным удовольствием поглощали все подававшиеся экзотические лакомства.

2

Хотя Цзян Цин не утверждала, что после 1937 года ездила в Центральные районы Китая с культурной миссией по поручению гоминьдана, многие из её шанхайских коллег по театру и кино примкнули к другим группам, которые ездили в Нанкин и Ухань, а некоторые даже и Чэнду и Чунцин — другие юго-западные города. На каждой остановке они демонстрировали фильмы на тему национальной обороны.

Согласно одному гонконгскому источнику, Цзян Цин приехала в Яньань зимой 1939 года (через два с лишним года после указанной ею самой даты её приезда) в обществе «мужа» Юй Цивэя (см. главу 3, примечание 1). Там сообщается, что зимой 1939 года Юй и «мисс Ли» отправились в Яньань и вскоре после приезда развелись. «Мисс Ли» поступила в Академию имени Лу Синя, а Юй уехал из Яньани и стал сотрудничать с правительством Шэньганьнинского пограничного района. После капитуляции Японии и освобождения Чжанцзякоу (Калгана) он стал мэром этого города, а когда в Пекине пришло к власти коммунистическое правительство, он стал мэром Тяньцзиня («Биографический словарь Нового Китая», в 2‑х томах. Гонконг, 1950, т. 1, с. 246).

В коммунистическом движении Юй Цивэй был больше известен как Хуан Цзин. В 1956 году он был избран в ЦК, а полтора года спустя умер. Уже в 50‑х годах он женился на члене КПК Фань Цзинь — видной журналистке, заместителе мэра Пекина и главном редакторе «Бэйцзин жибао». В конце весны 1966 года её объявили врагом культурной революции и водили напоказ массам (Donald W. Klein and Anne В. Clark. Biographical Dictionary of Chinese Communism, 1921—1965, 2 vols. Cambridge, Mass., 1971, v. 1, p. 393).

3

Чжэн Цзихуа, цит. соч., т. 2, с. 60. Поскольку архивы старых китайских фильмов находятся в очень плохом состоянии, а политика в отношении этих фильмов носит столь щекотливый и противоречивый характер, у меня не было возможности самой установить, работала ли Цзян Цин в «Сентрал фильм компани» в 1938 году и, следовательно, снималась ли она в фильме «Юноши и девушки Китая».

4

Примерно 20 августа 1937 года около 20 членов ЦК собрались в Лочуани для разработки политического курса в связи с нараставшим кризисом в войне с Японией. Некоторые заседания проходили в расширенном составе, включая членов Политбюро, руководителей различных отделов ЦК, ведущих военных и политических деятелей, в том числе Пэн Дэхуая, Хэ Луна и Линь Бяо. Возникли неотвратимые разногласия между Мао, Чжан Вэньтянем (бывшим тогда секретарём ЦК) и их сторонниками в одном лагере и Чжан Готао (которого впоследствии, в апреле 1938 года, изгнали из Яньани) — в другом. Мао охарактеризовал свои споры с Чжан Готао как одно из проявлений «борьбы между двумя линиями». Мао считал Чжана ответственным за стратегические ошибки, допущенные во время Великого похода, за нарушение партийной дисциплины и за подрыв его авторитета в Северо-Западном Китае; Чжан со своей стороны расходился с Мао в политических воззрениях и осуждал его также за высокомерие и стремление к господству.

На совещании в Лочуани (как указывал впоследствии, уже в эмиграции, Чжан Готао) были разработаны планы подготовки антияпонской Военно-политической академией (известной как «Канда») политических и военных кадров, тогда как Партийная школа должна была заниматься исключительно подготовкой партийных работников. Ещё один институт, Народную школу Северной Шэньси, намечалось создать для подготовки технических специалистов в области финансов, экономики, образования и здравоохранения (Chang Kuo-t’ao. The Rise of the Chinese Communist Party. The Autobiography of Chang Kuo-t’ao; 1921—1927 (v. 1), 1928—1938 (v. 2). Lawrence, 1971, 1973, v. 2, p. 526, 533—534, 547).

Не удивительно, что Эдгар Сноу в своей позиции по вопросу о предыстории Лочуаньского совещания больше склоняется на сторону Мао в его споре с Чжан Готао. Он пишет, что после сианьского инцидента в декабре 1936 года, завершившегося арестом Чан Кайши, Мао перевёл свою штаб-квартиру из Баоани в Яньань. Там в январе 1937 года, в решающий момент идеологической консолидации, он стал председателем ректората «Канда». В этом качестве он написал три статьи: «Относительно практики», «Относительно противоречия» (1937) и «О затяжной войне» (1938), прочитанные им вначале в «Канда» как публичные лекции, на которых присутствовали члены ЦК.

По имеющимся данным, продолжал Сноу, на Лочуаньском совещании в 1937 году утвердилось руководящее положение Мао как Председателя Китайской Советской Республики. Чжан Готао осудили за «правый уклон» и заставили признать свои ошибки. Сделал он это поверхностно. В следующем году он бежал из «красных районов» к врагу — в лагерь Чан Кайши (Е. Snow. Red Star Over China (rev. ed.). New York, 1968, p. 488).

В докладе Мао «О нынешнем положении и задачах партии», одобренном Политбюро ЦК в Лочуани 25 августа 1937 года, ставится вопрос о войне сопротивления в риторическом стиле Мао: кто должен возглавить единый фронт в войне с Японией — гоминьдан и «буржуазия» или КПК и «пролетариат»? (СУ, т. 2).

5

Chang Kuo-t’ao, op. cit., v. 2, p. 551.

6

Школа имени Лу Синя была открыта летом 1937 года под временным руководством Сюй Тили, старого знаменитого учителя Мао из Хунани. На следующий год Мао, Ло Фу и Чэн Фанъу расширили школу, преобразовав её в академию с несколькими отделениями по отраслям искусства. Подробные сведения см.: Ци Лу [составитель]. Шэнь-Гань-Нин бяньцюй шилу («Подлинная история Шэньганьнинского пограничного района»). Яньань, 1939, с. 147.

7

Собственный рассказ Мао о его прежней семейной жизни и браках см. в книге: Snow. Red Star Over China, Pt. Ⅳ.

8

Кстати, в год, когда была написана эта поэма (1957), жена Мао, прожившая с ним 18 лет (Цзян Цин), была тяжело больна и находилась в Советском Союзе.

9

Метафорически это выражение применяется в отношении ученика, который по таланту превзошёл своего учителя. Не было ли это со стороны Мао, если он в самом деле предложил ей такое имя, комплиментом по отношению к его протеже?

10

Edward Н. Schafer. The Divine Woman: Dragon Ladies and Rain Maidens in T’ang Literature. Berkeley, 1973, p. 6—8.

11

Шэньганьнинский закон о браке, провозглашённый 4 апреля 1939 года, приводится в публикации: Ван Цзянминь. Чжунго гунчан шигао («Проект истории КПК»), в 3‑х томах. Тайбэй, 1965, т. 3, с. 247—248.

12

ЧК, июль — сентябрь 1967 года, № 31, с. 148—150.

13

По словам Ним Уэйлз (Хелин Фостер Сноу) и Эдгара Сноу, Мао и Хэ, являвшаяся политическим работником, заключили брак в Совете Цзянси в 1930 году — в том самом году, когда была казнена его бывшая жена Ян Кайхуэй (Nym Wales. Inside Red China. New York, 1974, p. 178; Snow. Red Star Over China, p. 468). Дата развода, указанная Сноу, соответствует той, которую указывает Цзян Цин (op. cit., р. 467—468). В работе «Красный Китай сегодня» («Red China tobay». New York, 1970), которая была впервые опубликована под названием «По другую сторону реки» («The Other Side of the River»), Сноу также отмечает (на с. 174), что развод произошёл в 1937 году.

Хань Суинь писала, что Мао и Хэ Цзычжэнь поженились в Цзянси в 1931 году и развелись в 1938 году, хотя она не указывала на источник (Han Suyin (pseud.). The Morning Deluge: Mao Tse-tung and the Chinese Revolution, 1893—1954. Boston, 1972, p. 382).

14

Согласно разъяснениям Сноу, развод свободно предоставлялся в регистрационных бюро советов по «настоятельному требованию» любой из сторон в браке. Однако жёны солдат Красной армии, прежде чем ходатайствовать о разводе, должны были получить согласие мужей (E. Snow. Red Star Over China, p. 226). Возможно, такой порядок в отношениях между полами создал у посторонних наблюдателей впечатление, что развода хотел Мао, а не Хэ.

15

В письме ко мне, датированном 20 мая 1974 года, Хелин Фостер Сноу привела дополнительные сведения о Хэ. В 1937 году Кан Кэцин сообщила ей, что Хэ была женщиной «домашнего» типа, которая лично заботилась о своём муже (Кан Кэцин же предпочитала поручать заботы по домашнему хозяйству телохранителям, а самой заниматься революционной деятельностью). Хотя г‑жа Сноу никогда не брала интервью у Хэ, она знала о презрении Хэ к другой американской журналистке, Агнес Смэдли, которая открыто критиковала всех 30 женщин, участвовавших в Великом походе, за их «феодальные замашки» и рекомендовала их мужьям развестись с ними. За это, добавила г‑жа Сноу, Смэдли ненавидели все, кроме писательницы-индивидуалистки Дин Лин и переводчицы Смэдли — Лили У, которая разделяла неприязнь Смэдли к условиям брака среди коммунистических лидеров в Яньани.

Посетив Мао в Баоани в 1936 году (по словам Цзян Цин, последнем году жизни Мао с Хэ Цзычжэнь), Сноу сказал об этой старавшейся оставаться незаметной женщине, которая приготовила для Мао и его гостя компот из кислых слив: «[Мао] был там не единственным членом Политбюро с женой (хотя в этом лагере женщины были крайне редким явлением), но единственным, жена которого, как я заметил, находилась, казалось, полностью под влиянием и господством своего мужа» (E. Snow. Journey to the Beginning. New York, 1958, p. 160, 167).

Хелин Фостер Сноу, находившаяся в Яньани с мая до конца августа 1937 года (месяцы, когда, по утверждению Цзян Цин, Хэ не была в Яньани), писала о Хэ: «Там была также жена Мао Цзэдуна, Хэ Цзычжэнь, маленькая хрупкая женщина с хорошеньким лицом, застенчивая, со скромными манерами, посвящавшая почти всё своё время заботам о муже, которого она боготворила, и рождению детей. Однако она являлась также активным работником компартии, а до брака с Мао была школьной учительницей. Во время войны она пострадала больше, чем любая другая женщина, ибо, кроме того, что родила нескольких детей, получила 16 шрапнельных ранений при одной из воздушных бомбардировок во время Великого похода. Хэ Цзычжэнь окончила Хунаньский педагогический колледж. Она вступила в компартию в 1927 году, затем примкнула к первой армии Мао в качестве пропагандиста и вышла за него замуж после того, как была убита его первая жена» (Н. F. Snow (Nym Wales). Inside Red China, p. 178). В переписке со мной в мае 1974 года г‑жа Сноу сообщила, что все эти замечания были сделаны ею фактически без личной встречи и беседы с Хэ.

16

В Центральных советских районах жены коммунистических лидеров имели собственных телохранителей, помимо тех, которые состояли при их мужьях. В уже упоминавшемся письме ко мне от 20 мая 1974 года г‑жа Сноу отметила, что во время её пребывания в Яньани летом 1937 года телохранители Хэ находились там, хотя она так и не выяснила, была ли там сама Хэ. Однако в то время в Яньани было широко известно, что Хэ тяжело заболела, и поэтому ей, по мнению г‑жи Сноу, вряд ли разрешили бы томиться в Баоани, где медицинское обслуживание и питание были намного хуже, чем в Яньани.

17

Helen Foster Snow (Nym Wales). The Chinese Communibts: Sketches and Autobiographies of the Old Guard. 2 vols. Westport, 1972, № 2, p. 251.

18

Ibid., p. 252.

19

Ibid., p. 250; E. Snow. Red Star Over China, p. 467—468.

20

Ян Цзыле. Чжан Готао фужэнь хуэйи лу («Воспоминания г‑жи Чжан Готао»). Гонконг, 1970, с. 333, 334, 338.

21

Мао Аньин родился вскоре после того, как они поженились. В 1930 году его арестовали вместе с матерью, а после её казни он был освобождён, и его скрывали в тайном убежище в Шанхае другие члены семьи Мао, бежавшие из Чанша. Во время второй мировой воины он учился в России и вернулся в Китай в 1944 году (а не в 1948, как указывает Сноу). Примерно в это время он работал несколько месяцев в коммуне в Шаньси, а затем поступил в школу для высших партийных работников. Получив военную подготовку, он в числе первых китайцев отправился в Корею, где командовал дивизией и был убит в бою 25 октября 1950 года (E. Snow. Red Star Over China, p. 486).

Мао Аньцин родился примерно в 1921 году. В 1930 году, когда его мать была арестована, его спрятали друзья, впоследствии его вместе с братом Аньином послали в Шанхай и затем в Россию, где он получил образование (как сообщалось, инженерное). По возвращении в Китай он работал в качестве специалиста по русскому языку и переводил учебники. В 1965 году Мао сообщил Сноу, что единственные его дети, оставшиеся в живых,— это Аньцин и две дочери от брака с Цзян Цин. Мао также признался в своём разочаровании по поводу того, что его сын воспитывался не в Китае (там же). О Мао Аньлуне Цзян Цин ничего не сообщила.

22

По словам Сноу, в Цзянси у Хэ Цзычжэнь и Мао родились двое детей, которых оставили в Цзянси у крестьян, когда родители отправились в Великий поход. Детей потом так и не нашли. В 1936 году в Баоани Хэ родила дочь. «Как раз перед моим отъездом из Баоани супруги Мао стали родителями ещё одной девочки» (которую Цзян Цин воспитала под именем Ли Минь). Когда Сноу приехал в Яньань в 1939 году, то узнал, что Хэ уже отправилась в Россию, взяв с собой эту дочь (Е. Snow. Red Star Over China, p. 91, 467—468).

23

По сообщению Тилмэна Дёрдина (Тилмэн Дёрдин. Мао Цзэдун ди фужэнь («Жена Мао Цзэдуна») — В: «Яньань ди нюйсинь» («Женщины Яньани»), с. 6), в 1944 году, когда он познакомился с Цзян Цин, Мао Аньин, которому в то время было 24 года, только что вернулся из Москвы, куда он отправился со «своей матерью» (фактически со своей первой мачехой Хэ Цзычжэнь) в 1936 году. Дата отъезда — 1936 год — примерно соответствует той, которую указала Цзян Цин, хотя фактически отъезд, возможно, состоялся спустя целый год. Но более достоверной и важной датой здесь является 1944 год, поскольку это указание может помочь установить время возвращения Хэ Цзычжэнь из Москвы вместе с дочерью и Мао Аньином.

24

Мао Цзэминь, родившийся в 1897 году, стал принимать участие в деятельности КПК в 1922 году. Три года спустя он руководил межгородской сетью публикаций КПК. В 1927 году его арестовали, затем он бежал в Шанхай. Через четыре года он возглавил работу отдела снабжения военного района Фуцзянь — Гуандун — Цзянси, а осенью 1934 года стал участником Великого похода. В 1936 году его назначили министром экономики в Шаньси. Через два года его перевели в Синьцзян («Мао Tse-tung: A Chronology of His Life». Union Research Institute Hong Kong, 1970, p. 70, 81, 126, 145, 165, 184). Когда генерал Шэн Шицай переключился с просоветской на прогоминьдановскую политику, он арестовал Мао Цзэминя и других коммунистов, работавших в то время в Синьцзяни. В результате переговоров Чжоу Эньлая в Чунцине об освобождении политических заключённых некоторым из них разрешили отправиться в Яньань. Однако Мао Цзэминя наряду с тысячами других заключённых казнили или отравили в 1943 году (ХЦПП, № 5, с. 152—165; № 8, с. 79; № 10, с. 122—155).

Эдгар Сноу писал, что Мао Цзэдун также усыновил и воспитал детей своего младшего брата Мао Цзэтаня, убитого в бою в 1935 году, как и детей самого младшего из братьев, Мао Цзэминя (Е. Snow. Red Star Over China, p. 486—487). Об усыновлении этих детей, имевшем место ранее, Цзян Цин не упоминала.

25

В июле 1964 года, когда Мао Юаньсинь был студентом Харбинского военно-инженерного института, Мао настоял, чтобы он занялся анализом структуры НОАК, считавшейся в то время образцом для всего общества, и уделил основное внимание обучению на практике, а не по книгам, которое считалось типичной слабостью интеллигенции. См.: Stuart Schram (ed.). Chairman Mao Talks to the People: Talks and Letters, 1956—1971. New York, 1974, p. 242—252.

26

Mark Selden. The Yenan Way in Revolutionary China. Cambridge, Mass., 1971, p. 180; Harrison Forman. Report from Red China. New York, 1945, p. 73.

27

Yen Te-ming. Northern Shensi Like Kiangnan.— ХЦПП, № 16, с. 134.

28

Но земля не всегда засевалась основными сельскохозяйственными культурами. Ранее лучшие земли отводились под опиум, самую скороспелую товарную культуру (М. Selden, op. cit., p. 5).

29

Forman, op. cit., p. 38—41.

30

Stuart Schram (ed.). Authority, Participation and Cultural Change in China. Cambridge, Eng., 1973, p. 33.

31

Цит. пo: Yen Te-ming, op. cit., p. 134—135.

32

Отчёт из первых рук о начале работ по осуществлению наньниваньского проекта зимой 1938/39 года см. в публикации: Liu Yun-yang. Starting from Scratch — The Та Kuang Textile Mill of the 359th Brigade.— ХЦПП, № 16, с. 137—147.

33

После того как Ху Цзуннань со своими националистическими войсками организовал блокаду Северо-Западной Шаньси, возник конфликт между «новой армией Шаньси», сформировавшейся из местных левых элементов, и более консервативной «старой армией Шаньси», преданной военачальнику Шаньси Янь Сишаню, что лишний раз свидетельствовало о распаде единого фронта между Янем и коммунистами. 358‑я бригада Сяо Кэ и 359‑я бригада Ван Чжэня, ранее входившие в 120‑ю дивизию, также воевали в Хэбэе, соответственно к востоку и западу от Бэйпина (Пекина). Затем, непосредственно перед походом на Наньнивань, 359‑я бригада Ван Чжэня отошла в Северную Шэньси (см.: James P. Harrison. The Long March to Power. New York, 1972, p. 298).

34

По сообщению Ван Чжэня, женщины, участвовавшие в осуществлении наньннваньского проекта, занимались главным образом домашними делами, пряли и ткали (см.: Forman, op. cit., p. 67).

35

Весной 1962 года Цзян Цин опубликовала в «Цзефанцзюнь бао» (ежедневная газета Освободительной армии) статью «Дух Наньнивани будет вечно жить в сердцах солдат». В этом сентиментальном панегирике, посвящённом всё ещё продолжающемуся наньниваньскому эксперименту с материальным самообеспечением в неблагоприятных условиях и основанном на совершённой Цзян Цин незадолго до этого поездке в Наньнивань, ничего не говорится о её командировке туда в период существования пограничных районов. Её статья, написанная на низком уровне, посредственным коммунистическим жаргоном, была перепечатана в «Чжунго циннянь бао» 3 мая 1962 года.

7. Яньаньская народная культура

1

Е. Snow. Red Star Over China (rev. ed.). New York, 1968. p. 460.

2

Чжэн Цзихуа. Чжунго тяньин фачжан ши («История развития китайского кино»), в 2‑х томах. Пекин, 1963, т. 2, с. 367—369.

3

Роман Кармен. Год в Китае. М., 1941, с. 108.

4

Тилмэн Дёрдин. Мао Цзэдун ди фужэнь («Жена Мао Цзэдуна»).— «Яньань ди нюйсин» («Женщины Яньани»), с. 3—6.

5

Harrison Forman. Report from Red China. New York, 1945, p. 178—179.

6

David D. Barrett. Dixie Mission: The United States Army Observer Group in Yenan, 1944. Berkeley, 1970, p. 83.

7

См. переписку автора с Джоном Сервисом, 23 апреля 1974 года.

8

Robert Payne. Мао Tse-tung: Ruler of Red China London, 1951, p. 214.

9

Аналогичный словесный портрет, свидетельствующий о неустанной интеллектуализации в пещере, приводится в воспоминаниях Хо Цинхуа «Следуя за Председателем Мао по пути к Яньани» в сборнике «Синхо ляоюань» («От одной искры может вспыхнуть степной пожар»), в 10‑ти томах. Пекин, 1958—1963, т. 4, с. 134—139.

10

Ⅶ съезд партии, состоявшийся в 1945 году, принял в качестве руководящего принципа установку Мао Цзэдуна и марксистско-ленинскую теорию, из которой она исходила, что означало победу Мао над Ван Мином. В 1956 году, на Ⅷ съезде партии, он был вновь избран в состав ЦК. На этом съезде одержал верх другой соперник Мао, Лю Шаоци, и резолюция, принятая в 1945 году, не была снова утверждена. Вновь она была принята только на Ⅸ съезде партии в 1969 году, что окончательно укрепило идеологическое превосходство Мао, завоёванное им в ходе культурной революции (James P. Harrison. The Long March to Power. New York, 1972. p. 361).

11

Анна Луиза Стронг (1895—1970), за которой Цзян Цин признала принадлежность к китайцам с политической точки зрения, была одной из немногих иностранок, обосновавшихся в Народной Республике в бурную эпоху. Она в известном смысле заработала себе это право благодаря литературным доказательствам своей «дружбы». В числе её многих книг были: «China’s Millions» (1935); «The Chinese Conquer China» (1949), «When Serfs Stood Up in Tibet» (1960).

12

Мао Цзэ-дун. Избранные произведения [M., 1953, соответственно т. 3, с. 199—276, т. 4, с. 279—296 и т. 4, с. 457—576].

13

Реальное существование «борьбы двух линий», то есть борьбы между Мао и Ван Мином, стало очевидным для Эдгара Сноу во время его посещения коммунистической базы в 1936—1937 годах. В декабре 1937 года Ван Мин бросил Мао вызов своей статьёй «Ключ к урегулированию существующего положения», в которой утверждал, что войска Красной армии должны полностью слиться с гоминьданом. Выдвинутая Мао в противовес этому стратегия единого фронта была направлена на сохранение самостоятельного командования КПК коммунистическими вооружёнными силами и территориальными базами. Хотя Мао победил в этом споре, Ван Мин уцелел, несмотря на то, что его русофильские установки, разработанные Коминтерном, утратили свою ценность. Молодой и гибкий, он опубликовал в 1940 году работу «Две линии», в которой призывал настроить городских рабочих на захват городов, прежде чем организовать крестьян в сельских районах. Мао выступал за принятие противоположной тактики. Сноу высказал предположение, что после того, как Ван Мин уже перестал представлять собой реальную угрозу, Мао, возможно, был доволен его присутствием как средством маскировки собственного продолжающегося противодействия линии Коминтерна. «Борьба двух линий», явным выразителем которой был Ван Мин, привела к организованной Мао кампании чисток, рассчитанной на устранение путём политического убеждения (в противовес сталинской политике кровавой ликвидации) всех следов русского влияния и на утверждение его, Мао собственного гибкого идеологического превосходства (E. Snow, op. cit., p. 504—509).

Согласно официальной истории партии, именно эта поляризация между Мао, который претендовал на то, что выступает от имени народа и разрешает проблемы по-китайски, с одной стороны, и чиновниками и интеллигенцией, действовавшими в сектантском и советском духе — с другой, была основой каждой крупной «борьбы двух линий», начиная с яньаньской эры. Для ознакомления с более ранними формулировками см. публикацию: Ни Ch’iao-mu. Thirty Years of the Communist Party of China. London, 1951. Впоследствии обвинения, выдвигавшиеся Мао против Лю Шаоци (в 1966 году) и Линь Бяо (в 1971 году), тоже интерпретировались как серьёзная «борьба двух линий».

Великая пролетарская культурная революция середины 60‑х годов породила новое поколение фанатиков среди лидеров. Когда я была в Шанхае (в августе 1972 года), мускулистый рабочий, представитель городского ревкома, угостил меня трёхчасовой тирадой на тему о том, что «борьба двух линий» лежит в основе всех крупных исторических событий в Китае ⅩⅩ века, включая и реформаторское движение 1898 года, в ходе которого антагонистом изображалась непопулярная вдовствующая императрица Цы Си.

14

Тонкий анализ западного наблюдателя, основанный на изучении отдельных случаев чистки, см. в публикации: Robert J. Lifton. Thought Reform and the Psychology of Totalism. New York, 1961. Эллин и Адель Рикет, двое американцев, испытавших на себе некоторые аспекты «духовной чистки», написали откровенный и продуманный отчёт. См.: Allyn and Adele Rickett. Prisoners of Liberation. New York, 1957.

15

Подробные данные о предыстории кампании по исправлению стиля, в которой соперничающие идеи и личности были гораздо сложнее, чем указывала Цзян Цин, см. в книге: Harrison, op. cit., ch. 16.

16

Хэ Цифан. Гуаньюй сяньшичжуи («О реализме»). Шанхай, 1951, с. 110.

17

Среди произведений Чжан Гэна, отражавших этот период, был сборник «Синь гэчжу луньвэнь цзи» («Сборник очерков о новой музыкальной драме»), Пекин, 1951.

18

Forman, op. cit., p. 87.

19

Ibidem, p. 88.

20

David D. Barrett, op. cit., p. 51.

21

Forman, op. cit., p. 97.

22

Как об этом вспоминает руководительница женского движения Цай Чан, см.: Nym Wales. My Yenan Notebooks. Madison, 1961, p. 78.

23

Эта переданная мне затем книжка — «Вэньсюэ лой шэнхо маньтань» («Заметки о литературе и жизни») — представляла собой перепечатку статей, первоначально появившихся в «Цзэфан жибао» 17—19 июля 1941 года. Учитывая установку Цзян Цин на развитие литературы, отражающей социальную действительность, приведённая ею фраза вряд ли может показаться рядовому читателю клеветнической.

24

Первый очерк Ван Шивэя, «Дикая лилия», был опубликован в «Цзефан жибао» 13 марта 1942 года, другие появились десять дней спустя.

В одном из очерков приведён разговор двух девушек, которые жалуются, что в Яньани нет равенства полов и что некоторые лидеры (имена не указаны) носят одежду «трёх оттенков» и едят пищу «пяти сортов», что свидетельствовало о иерархических порядках, осуждаемых молодыми идеалистами.

25

Ma K’o. Reminiscences of Life at Yenan’s Lu Hsun Academy.— ХЦПП 16, c. 148—166.

26

Товарищ Ли Цин, женщина, которая ранее жила в Яньани и у которой я взяла интервью в Сиани, вспоминала, что Цзян Цин преподавала также живопись и другие изобразительные искусства (о чём сама Цзян Цин не упоминала в разговоре со мной).

27

Чжао Чаогоу, посетивший Яньань в 1943 году, подтверждает воспоминания Цзян Цин о движении за новую драму, не называя её по имени (Чжао Чаогоу. Яньань и юэ («Январь в Яньани»). Нанкин, 1946, с. 121—132).

28

Другой драматург, Лю У, осторожно высказался в своих воспоминаниях о посещении Мао Цзэдуном постановок академии в Янцзялинской аудитории близ жилища Мао и Цзян Цин. Мао прибыл туда в сопровождении начальника службы безопасности Кан Шэна и генерала Хэ Луна, что вызвало там волнение и суматоху. Обмен мыслями после спектакля не освещён в сообщении Лю, как не отмечено в нём и присутствие на спектакле Цзян Цин («Под солнцем и дождём».— «Синьхо ляоюань» № 6, с. 34—40).

29

Ma K’o, op. cit.

30

Описание «правого уклона» Ван Мина, как его определил Мао в 1937 году, см. в книге: Harrison, op. cit., p. 281.

31

Мао Цзэ-дун. Избранные произведения [М., 1953, т. 4, с. 119—173].

32

В. И. Ленин. Партийная организация и партийная литература. [В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 12, с. 101.]

33

Мао Цзэ-дун. Избранные произведения [т. 4, с. 122].

34

Там же, с. 148.

34a

Там же, с. 162—163.

35

Чтобы получить подробное представление о ранних годах жизни Дин Лин, см.: Шэнь Цунвэнь. Цзи Дин Лин («Воспоминания о Дин Лин»). Шанхай, 1934. Более общее описание её жизни приводится в книге: Howard L. Воorтаn and Richard С. Howard (eds.). Biographical Dictionary of Republican China, 4 vols. New York, 1967—1970, v. 3, p. 272—276.

36

См., например: Ли Ан (псевдоним Чжу Пэйво). Хунси утай («Красный театр»), Пекин, 1946, с. 98. Ли Ан имела возможность наблюдать как личную, так и политическую жизнь яньаньских лидеров и не прочь была посплетничать.

37

Подробное описание ударов судьбы, постигших Дин Лин в мире литературной политики, см. в публикации: Merle Goldman. Literary Dissent in Communist China. Cambridge, Mass., 1967, passim. О том, как Дин Лин выжила далеко на севере, в Хейлунцзяне, упоминается в работе: Hsu Kai-yu. The Chinese Literary Scene. A Writer’s Visit to the People’s Republic. New York, 1975, p. 136.

8. На пути к Пекину

1

Среди многих личных услуг, которые Ван Дунсин, уроженец провинции Шаньси, оказывал Председателю, были переводы с диалекта Шаньси. О начале карьеры Вана см.: ХЦПП 3, с. 577 и след. После культурной революции статус этого бывшего лидера маоцзэдуновских военных стратегов неизмеримо возрос. В 1974 году, через год после того, как он стал членом Политбюро, шанхайский журнал «Сюэси юй пипань» («Анализ и критика»), ориентировавшийся на Цзян Цин, высоко оценил героизм Вана в эпоху гражданской войны (ЧНА, 17 января 1975 года, с. 7).

2

Более объективно этот период гражданской войны освещён в работах: Lionel Max Chassin. The Communist Conquest of China: A History of the Civil War, 1945—1949. Cambridge, Mass., 1965; James P. Harrison. The Long March to Power. New York, 1972, ch. 18.

3

4‑й том «Избранных произведений» Мао Цзэдуна на китайском (1960) и английском (1961) языках имеет подзаголовок: «Третий период революционной гражданской войны».

4

Е. Snow. Red Star Over China (rev. ed.). New York, 1968, p. 172.

5

В «Циркуляре от 9 апреля 1947 года» (СУ, т. 4, с. 130—131) Мао, касаясь вопроса о соотношении сил к моменту отхода из Яньани, писал: «Войска гоминьдана, атаковавшие Пограничный район Шэньси — Ганьсу — Нинся, насчитывали более 230 тысяч человек, а Северо-Западная народная армия в этом районе — не более 20 тысяч человек».

6

Согласно Жаку Гийермазу, Лю Кань был одним из нескольких гоминьдановских генералов, покончивших с собой после поражений, нанесённых их войскам коммунистами в Шэньси весной 1948 года («А Historу of the Chinese Communist Party, 1921—1949». London, 1968, p. 403).

7

В рассказе об эвакуации из Яньани Янь Чанлин, бывший тогда одним из телохранителей Мао, в период Освободительной войны всегда называл Чжоу Эньлая «заместителем Председателя Чжоу». Цзян Цин ни разу не упоминала о том, что Чжоу был заместителем Мао; обычно она называла его «премьер» или «премьер Чжоу». (Yen Ch’ang-ling. In His Mind a Million Bold Warriors: The Great Turning Point.— In: «The Great Turning Point in Peking», 1962. Это перевод с китайского книги «Цзефан чжаньчжэн хуэйи лу» («Воспоминания об Освободительной войне»). Пекин, 1961).

8

По одежде и особенно по фуражкам всегда можно было судить о том, в каких отношениях — сотрудничества или вражды — находятся КПК и ГМД. В период сотрудничества или единого фронта гоминьдановцы носили фуражки с эмблемой, изображавшей белое солнце.

Бывший соперник Мао Чжан Готао писал, что после 1937 года, когда КПК и ГМД добились примирения и пришли к соглашению о том, чтобы включить отряды Красной армии в состав Национально-революционной армии, находившейся под контролем центрального правительства, жителям Яньани было разрешено носить форму либо Национально-революционной армии, либо Красной армии. У Мао было две военных фуражки: одна Национально-революционной армии, а другая — Красной армии, с пятиконечной звездой. Принимая гостей со стороны, он надевал первую, а на совещаниях КПК или для выступлений перед студентами Антияпонской академии — вторую (Chang Kuo-t’ao. The Rise of the Chinese Communist Party, 2 vols. Lawrence, 1971, 1973, v. 2, p. 530).

9

О том же псевдониме Мао упоминает и Янь Чанлин («The Great Turning Point», p. 69). В других мемуарах революционеров эти два псевдонима приводятся в несколько изменённом виде. В псевдониме Мао «Ли Дэшэн» иероглиф «дэ» пишется так, что он означает «добродетель» (а не «решимость»); следовательно, получается «добродетельная победа». Псевдоним Чжоу «Ху Бишэн» означает «уверенный в победе» (ХЦПП 3, с. 345).

10

О шутках, которыми обменивались между собой руководители и местное население по поводу маскировки ЦК под 9‑й отряд, и о периодических появлениях Чжоу Эньлая инкогнито см.: ХЦПП 3, с. 361.

11

См.: СУ, т. 4, с. 130—131.

12

Там же, с. 133—134.

13

Янь Чанлин высказался о военном гении Мао примерно в том же духе: «Председатель Мао настолько чётко улавливал ходы противника, что, по сути дела, командовал не только своими войсками, но и войсками гоминьдана» («The Great Turning Point», p. 66).

14

Живописное описание клана Ма, деспотов-мусульман в Китае, приводится в работе: Е. Snow, op. cit., p. 305—316. Жак Гийермаз сообщает подробности их боя с 1‑й армией, о котором рассказывает Цзян Цин. См.: «А History of the Chinese Communist Party», p. 414, 423—424.

15

В те 16 томов серии мемуаров революционеров, которые были получены американскими издателями, воспоминания Вана включены не были. См.: Robert Rinden and Roxane Witke. The Red Flag Waves: A Guide to the «Hung-ch’i p’iao-p’iao» Collection. Berkeley, 1968). Другие части, скорее всего, были конфискованы в Китае. В канун культурной революции, когда многие авторы впали в немилость, а ряд событий подвергся переоценке, серия в своей первоначальной редакции была изъята из обращения.

16

О миллионе человек говорит и название главы: «Миллион храбрых воинов в его душе» («In His Mind a Million Bold Warriors».— «The Great Turning Point», p. 58—79). Учитывая любовь китайцев к круглым числам это название, может быть,— всего лишь политическая гипербола, порождённая культом личности. Ни в этой главе, ни в другой, под названием «Великий поворотный пункт» («The Great Turning Point»), Янь не говорит, что Цзян Цин делала для Председателя обувь. Ничего Янь не говорит о Цзян Цин как о жене Мао, он упоминает о ней только как о политическом работнике. Говоря о переходе из Сяохэ в Тяньцзувань, он действительно указывает, что противник располагался у подножия горы, а не на её вершине («The Great Turning Point», p. 74).

17

Преобразование Мао Цзэдуном Фронтового комитета в Инструкторскую бригаду во главе с Чжоу Эньлаем не упоминается в работе «Стратегия для второго года Освободительной войны» (1 сентября 1947 года), опубликованной в СУ, т. 4, с. 141—146. По-видимому, Цзян Цин имела в виду, что Мао отдал Чжоу приказ проинструктировать состав армии на всех уровнях о новых тактических принципах Мао. Эта мысль высказывается в восьмой и последней главах работы.

18

СУ, т. 4, с. 147—153.

19

Там же, с. 155—156.

20

Там же, с. 157—176.

21

Комментарии Мао по поводу возобновления движения за исправление стиля приведены в работе «Текущий момент и наши задачи» (там же).

22

«Тактические вопросы работы в деревне в новых освобождённых районах» (24 мая 1948 года) и «Земельная реформа и консолидация сил партии в 1948 году» (25 мая 1948 года). СУ, т. 4, с. 251—259.

23

СУ, т. 4, с. 247—249.

24

Более подробно эти три операции описаны в следующих докладах Мао: «Концепция: боевых действий для Ляошэньской операции» (сентябрь-октябрь 1948 года, получен как телеграмма; см. примечание 28).— СУ, т. 4, с. 261—266; «Концепция боевых действий для Хуайхайской операции» (11 октября 1948 года).— Там же, с. 279—282; «Концепция боевых действий для Пинцзиньской операции» (11 декабря 1948 года).— Там же, с. 289—293.

25

В конце января 1949 года генерал Фу Цзои, ссылаясь на неудовлетворительное состояние своих войск и желание спасти Пекин от разрушения, уступил город и сдался вместе со своими войсками (от 600 тысяч до 1 миллиона 200 тысяч человек) Линь Бяо, руководившему Ляошэньской операцией.

26

Восемь условий, выдвинутых коммунистами перед началом переговоров о мире, приведены в работе Мао Цзэдуна «Заявление о текущем моменте».— СУ, т. 4, с. 318.

27

Чжан Чжичжун прибыл в Пекин 1 апреля. 15 апреля мирное соглашение было передано правительству Нанкина и через пять дней отклонено. Условия соглашения приведены в СУ, т. 4, с. 390—396.

28

Возможно, здесь имеются в виду адресованные Линь Бяо, Ло Жунхуаню и другим товарищам телеграммы «Концепция боевых действий для Ляошэньской операции», посланные Мао Цзэдуном от имени Реввоенсовета ЦК в сентябре и октябре 1948 года.— СУ, т. 4, с. 261—266.

9. Инкогнито 50‑х годов

1

В соответствии с законом об аграрной реформе, принятым в Пекине в 1950 году, кулаки по своему статусу находились ниже помещиков, но выше середняков. Кулаком обычно считался тот, кто владел землёй, плугами и сельскохозяйственным инвентарём, а также сдавал землю в аренду другим крестьянам. Он трудился сам, но, кроме того, «эксплуатировал» наёмный труд крестьян беднее его. «Линия кулака», проводимая Лю Шаоци (или, как её иначе называли, «путь кулака»), означала, что кулаков не следует трогать до тех пор, пока городской сектор экономики (которому следует оказывать предпочтение перед сельским сектором) не окажется способным обеспечить деревню техническим оборудованием в количестве, достаточном для её перехода к социализму. В риторике культурной революции «линия кулака» Лю Шаоци была осуждена как «капиталистическая».

Политика Мао в отношении кулаков на первых стадиях осуществления аграрной реформы носила противоположный характер. См. текст закона о земле, составленный 10 октября 1947 года в Сибэйпо (уезд Биншань, провинция Хубэй), в котором Мао призывает к конфискации излишков земли у кулаков (Jacques Guillermaz. A History of the Chinese Communist Party, 1921—1949. London, 1968, p. 431). Последующие призывы к конфискации имущества кулаков и помещиков см. в директивах Мао от 25 декабря 1947 года (СУ, т. 4, с. 164) и от 15 февраля 1948 года (там же, с. 201).

Копию проекта аграрного закона от 10 октября 1947 года см. в публикации: William Hinton. Fanshen: A Documentary of Revolution in a Chinese Village. New York, 1966, p. 615—618.

2

Среди них, отметила Цзян Цин, была жена Чжэн Цяня, по-видимому недавно вступившего в КПК. Чжэн Цянь, уроженец провинции Хунань, с 1920 года был одним из военных лидеров гоминьдана. Позднее он стал националистическим губернатором провинции Хунань. К коммунистам присоединился лишь в августе 1949 года.

3

О связях Гао и Жао с Советским Союзом (впрочем, подобные связи между китайскими и советскими руководителями были обычными в начале 50‑х годов) писал Франц Шурман и другие. Возможно, Гао и Жао установили сотрудничество, выгодное для индустриального развития и Северо-Восточного и Восточного Китая. Хотя Сталин не мог рассчитывать на установление контроля над политическим аппаратом, в котором доминировали ветераны Яньани, он, вероятно, пытался оказать влияние или контролировать экономический, а может быть, и военный аппарат («Ideology and Organization in Communist China». Berkely. 1966, p. 334). Цзян Цин, говоря о Гао и Жао, отмечает, что они сотрудничали, когда осуществляли контроль над основными отраслями промышленности, но не были заинтересованы в проведении аграрной реформы, презрительно относились к авторитету Мао и мешали исследованиям, проводимым его представителями.

4

Жена Жао Шуши, Лу Цуй, родилась в провинции Чжэцзян, в середине 30‑х годов училась в университете Цинхуа, примкнула к «движению 9 декабря» (1935). В 1946 году она вместе с Жао участвовала в мирных переговорах с гоминьдановцами в Пекине под эгидой специального представителя США генерала Маршалла В 1949 году стала членом Постоянного комитета Всекитайской федерации демократических женщин. Китайского комитета сторонников мира и Общества китайско-советской дружбы, в котором состояла и Цзян Цин. По-видимому, политическая деятельность Лу Цуй прекратилась в год, когда её мужа отстранили от власти (Donald W. Klein and Anne В. Clark. Biographical Dictionary of Chinese Communism, 1921—1965, 2 vols. Cambridge, Mass., 1971, v. 1, p. 411).

5

Один му лучшей земли или три му третьесортной земли — всем лицам, достигшим 16 лет, половина этого количества — не достигшим 16 лет (Vincent Y. С. Shih. The Taiping Ideology, Its Sources. Interpretations and Influences. Seattle, 1967, p. 83).

6

В действительности в 1950 году — году революции и национальной консолидации — как Мао, так и Лю не настаивали на строгих мерах против кулачества, чтобы не подрывать сельскохозяйственное производство. См. замечание Стюарта Шрама об этом споре в книге: «Authority. Participation and Cultural Change in China» Cambridge, Eng., 1973, p. 38.

Цзян Цин не упоминает о том, что в 1950 году она впервые приняла участие в праздновании дня 1 Октября. «Празднование 1 Октября проходило спокойно. Оно началось с приёма у Мао Цзэдуна, где я в первый и последний раз видел госпожу Мао. Она сияла в начале ряда официальных лиц, принимавших гостей, красивая моложавая дама около сорока лет, одетая элегантно, но не выделявшаяся среди других женщин. Рядом с ней стоял Чжоу Эньлай со своей женой, а председатель и его заместители, в том числе госпожа Сунь Ятсен, встречали нас в зале» (К. М. Panikkar. In Two Chinas: Memoirs of a Diplomat. London, 1955, p. 109).

7

По данным американского военного командования, численность вооружённых сил США в Корее составляла 500 тысяч человек, не считая действовавших в этом районе частей морской пехоты, флота и авиации США Американские войска входили в вооружённые силы ООН, состоявшие из военных контингентов 16 стран — членов этой организации. (Walter G. Hermes. Tent Truce and Fighting Front. Washington, 1966, № 5, p. 367, 477; Frank A. Reister. Battle Casualties and Medical Statistics: U. S. Army Experience in the Korean War. Washington, 1973, p. 1, 3).

8

Цзян Цин больше ничего не говорила о действиях Пэн Дэхуая и их последствиях. Уильям Уитсон сообщает, что Пэн Дэхуай отвергал военно-идеологические установки Мао, которые в первые девять месяцев войны, когда командующим был Линь Бяо, проводились ценою жизни десятков тысяч китайцев. Сменив Линь Бяо на посту командующего, Пэн Дэхуай пренебрежительно относился к политическим комиссарам и партизанской тактике, выступая за профессиональную военную подготовку и использование большего количества советского вооружении. Возможно, то, что Цзян Цин ошибочно называет четвёртой кампанией,— это пятая наступательная операция Пэна, успешно начавшаяся весной 1951 года, но закончившаяся поражением (Whitson and Huang Chen-hsia. The Chinese High Command. New York, 1973, p. 95, 96, 525).

9

Как и конвенция 1953 года, Женевская конвенция 1949 года (устанавливавшая обязательную репатриацию всех военнопленных) не была ратифицирована Соединёнными Штатами. 14 234 китайских военнопленных, не пожелавших репатриироваться, были доставлены на Тайвань под наблюдением командования ООН (Hermes, op. cit., p. 171, 495—496, 514—515).

10

По американским данным, потери США составили: 33 629 убитых, 103 284 раненых, 5178 пропавших без вести или пленных, то есть всего 142 091, а не 400 тысяч человек, как утверждает Цзян Цин. Вооружённые силы ООН, включавшие войска США, потеряли более 500 тысяч человек, в том числе свыше 94 тысяч убитыми. По оценкам экспертов ООН, потери северокорейской и китайской стороны составили около полутора миллионов человек (Hermes, op. cit., p. 501).

11

Цзян Цин не упоминает о поражениях китайцев или северных корейцев или их потерях в живой силе и технике. По данным командования ВВС США, дальневосточная авиация (ВВС США в Корее) потеряла 1466 самолётов, корпус морской пехоты — 368 и другие войска ООН — 152 самолёта; всего, таким образом, было потеряно 1986 самолётов, что существенно отличается от названной Цзян Цин круглой цифры — 10 тысяч (Robert F. Furtrell. The United States Air Force in Korea, 1950—1953. New York, 1961, p. 645).

12

Roger Boussinot. L’Encyclopedie du cinema. Paris, 1967, p. 327—328; A. C. Scott. Literature and the Arts in Twentieth Century China. New York, 1963, p. 73—77.

13

Одной из функций управления по делам кинематографии в эпоху культурной перестройки было создание института кинематографии; политический характер этого института был определён в послании Мао съезду, в Яньани. Студенты должны были набираться из рядов пролетариата — рабочих, крестьян, солдат, а не из числа буржуазии или других имущих классов («Синьвэнь жибао», 24 июля 1951 года; СЧМП 150, 9 августа 1951 года, с. 22—23).

14

В 1950 году Цай Чушэн, режиссёр фильма «Ван Лаоу» (1936) с участием Цзян Цин, возглавлял художественный комитет Бюро по кинематографии министерства культуры. Цай предвидел, что 1950 год, когда многих киноспециалистов демобилизовали из НОАК, станет важной вехой в истории китайской кинематографии. В том году государство запланировало выпустить 26 полнометражных художественных фильмов («главным образом на сельские, а не городские темы»), 17 документальных, 40 копий советских фильмов, дублированных на китайский язык, и 36 копий советских учебных фильмов. Частные компании в Гонконге и Шанхае получили заказ примерно на 50 новых фильмов, а также на копирование советских фильмов. Главная задача этого огромного плана выпуска кинопродукции состояла в том, чтобы ликвидировать последствия «кинопропаганды США» (Ts’ai Ch’u-sheng. The Chinese Film Industry.— «People’s China», June 16, 1950, p. 14).

15

См.: Ch’i Pen-yü. Patriotism or Treason? (ХЦ, 1967, № 5, с. 9—23), где помещена версия скандальной истории, описанной Цзян Цин. Эта статья Ци Бэньюя, написанная в разгар культурной революции, намекает на Лю Шаоци, который затем именуется «высокопоставленным членом партии, идущим по капиталистическому пути». Лю обвиняется в том, что он первым оценил фильм, о котором идёт речь, как «патриотический»; тем самым автор статьи включает Лю в одну ревизионистскую компанию — заодно с императором Гуансюем и его наложницей. В статье восхвалялись участники Боксёрского восстания за их революционный дух, за то, что они (подобно хунвэйбинам 60‑х годов) «напали на иностранных империалистов». Ци Бэньюй пишет о Цзян Цин как о члене (а не директоре) Управления по делам кинематографии при ЦК; в духе культа личности Мао Цзэдуна он добавляет, что Председатель руководил критикой фильма, а Цзян Цин действовала по его указаниям.

16

В марте 1951 года в 20 городах происходил кинофестиваль, на котором демонстрировались фильмы, выпущенные за период существования КНР. Больше всего восхвалялись фильмы «Седая девушка». «Концентрационный лагерь в Чаньчжао», «Новые герои и героини», «Красный флаг над горой Цуйган [?]» и «Объединённые для завтрашнего дня» (Boussinot, р. 330).

17

После образования КНР стали обычными случаи, когда руководители (кроме высших, чья внешность была знакома народу) отправлялись инкогнито в поездки по сельским районам. В период «кампании четырёх чисток» в 1964 году несколько руководителей длительное время скрытно расследовали факты коррупции в сельских районах. Среди тех, чьё участие стало позднее известно, была жена Лю Шаоци, Ван Гуанмэй, работавшая инкогнито в провинции Хубэй (Michel Oksenberg. Methods of Communication within the Chinese Bureaucracy.— ЧК, 1974, январь — март, № 57, с. 1—39, особенно 22).

18

Ли Диншэн. Пин У Сюнь хэ «У Сюнь чжуань» («Критика У Сюня и „Жизни У Сюня“»). Кантон, 1951, с. 4.

19

Среди хвалебных статей, посвящённых 50‑й годовщине смерти У Сюня, были статьи Лян Цичао, Тао Синчжи, Лю Цзыданя и Фэн Юйсяна. См.: Лян Цичао и др. У Сюнь сяньшэн чжуаньцзи («Биография господина У Сюня»). Шанхай, 1918.

20

Чжан Мэйшэн. У Сюнь чжуань («Биография У Сюня»). Шанхай, 1947.

21

С декабря 1950 года в газетах и журналах было опубликовано более 40 статей, восхвалявших фильм «Жизнь У Сюня».

22

Фотографии записей в земельно-регистрационной книге, видов этого района и причастных к этой истории лиц были помещены в официальном отчёте об исследованиях. См. примечание 25.

23

В 1951 году в Шаньдун прибыла группа писателей для изучения истории жизни У Сюня с целью подготовки фильма о нём. Фильм был закончен в 1957 году (Jay Leyda. Dianying: Electric Shadows. Cambridge, Mass., 1972, 228n). Цзян Цин не упоминает об этом фильме. Однако некоторые из её приверженцев по культурной революции в августе 1967 года сообщили, что после завершения исследований об У Сюне она пыталась написать и поставить революционную пекинскую оперу о жизни Сун Цзинши. Однако Чжоу Ян с самого начала помешал осуществлению этих планов («Привет Цзян Цин — великому знаменосцу культурной революции».— СЧМР 3996, 25 мая 1967 года, с. 4).

24

Как сообщает Яо Вэньюань, Мао написал передовую для «Жэньминь жибао» от 20 мая 1951 года, послужившую сигналом для начала кампании против этого фильма.— ХЦ, 1967, № 1.

25

Полный отчёт о результатах исследований появился в Пекине в 1951 году. Его коллективными авторами были Ли Цзинь (то есть Цзян Цин) и Чжун Дяньфэй от министерства культуры и Юань Шуйбо от «Жэньминь жибао». С мая по август известный деятель культуры Го Можо, историк и пропагандист Ху Шэн, академик-философ Фань Вэньлань и кинематографист Сунь Юй опубликовали критические статьи об У Сюне, ссылаясь в большинстве случаев на упомянутый отчёт. Кампания против У Сюня достигла кульминации 8 августа 1951 года, когда в «Жэньминь жибао» появилась пространная статья Чжоу Яна, осуждавшая У Сюня.

Вся эта возня с У Сюнем составила часть более широкой кампании за классовый подход к анализу роли известных интеллигентов, получивших образование в домарксистскую эру. В этой связи подвергся нападкам бывший учитель Цзян Цин, Тао Синчжи, хотя его выступления 30‑х годов против режима Чан Кайши и получили высокую оценку («Жэньминь жибао», 16 мая 1951 года). Явно подвергшись политическому нажиму, драматург Тянь Хань также осудил У Сюня («Жэньминь жибао», 10 июня 1951 года). Затем кампания против У Сюня временно прекратилась до начала культурной революции, когда впервые после весьма скромной свободы в области культуры в первые 15 лет существования КНР козлом отпущения был сделан Чжоу Ян. В 1967 году Яо Вэньюань обрушился на него за его отношение к делу У Сюня. В своём экстремистском стиле Яо заявил, что «Ся Янь, ещё один предводитель ревизионистской банды Чжоу Яна», завершил неоконченный фильм об У Сюне, призвав пролетариат брать пример с «капитулянтского» героизма У Сюня, «сдаваясь» классу помещиков и буржуазии. Яо подчёркивал, что статья Ли Цзинь, Юань Шуйбо и Чжун Дяньфэя «Исследование истории У Сюня», напечатанная в «Жэньминь жибао» 23—28 июля 1951 года, была лично просмотрена Председателем Мао. Разоблачение того факта, что У Сюнь в действительности был «крупным помещиком, крупным ростовщиком и большим бездельником», развенчало легенду о нём. «Раскаяние» Чжоу Яна от 8 августа 1951 года имело целью создать впечатление, будто бы он тоже выступал с критикой, хотя на самом деле он лишь реагировал на то, что сказал Председатель Мао. Таково ещё одно доказательство его «контрреволюционной двурушнической тактики» («Критикуйте Чжоу Яна — двуликого контрреволюционного элемента».— ХЦ, 1967, № 1).

26

Кулаками считались те, кто использовал большее количество труда, чем вкладывал сам, то есть извлекал более половины чистого дохода из физического труда других людей. Согласно докладу Уильяма Хинтона, на основе которого можно сделать кое-какие обобщения, кулаки и помещики составляли примерно 10 % сельского населения владея 70—80 % земли и большей частью рабочего скота и сельскохозяйственного инвентаря. Батраки, бедняки и середняки составляли остальную часть седьмого населения, но владели менее чем 30 % земли. Примерно 40 % этой группы составляли середняки, но им принадлежало меньше 30 % земли (Fanshen, op. cit., p. 27, 404, 405). Естественно, в разных районах эти соотношения могли изменяться. Наиболее острые разногласия возникли вокруг двух вопросов: во-первых, кого причислять к кулакам и как к ним относиться — объединять ли их в одну группу с помещиками (линия Мао до Освобождения) или относиться к ним менее враждебно («кулацкая линия» Лю Шаоци, проводившаяся после Освобождения), во-вторых, кого причислять к середнякам и как к ним относиться.

27

Рассказывая лишь о своей деятельности и избегая по личным соображениям упоминаний о кровавой бойне, Цзян Цин не касается того факта, что кампания по проведению аграрной реформы 1950—1951 годов явилась одной из самых насильственных и кровавых стадий коммунистической революции. Примерно два миллиона человек, преимущественно помещиков, были казнены или погибли иным образом, ещё миллион человек был подвергнут принудительному труду. Цифровые данные о казнённых и подвергнутых принудительному труду в результате аграрной реформы см. в работе: James P. Harrison. The Long March to Power. New York, 1972, p. 608. Красочная, но далёкая от действительности картина проведения аграрной реформы с точки зрения идеологически подготовленного автора воссоздана в повести Дин Лин «Солнце над рекой Сангань» (Пекин, 1948).

28

По другим данным, отход Линь Бяо от общественной жизни в начале 50‑х годов объяснялся плохим состоянием здоровья (Klein and Clark, v. 1, p. 565).

10. Пекин и Москва

1

К. M. Симонов (родился в 1915 году), поэт, писатель и драматург, в 1954—1957 годах, когда Цзян Цин находилась в Москве, был главным редактором ведущего литературного журнала «Новый мир». В 1958 году его сняли с поста редактора за опубликование романа Дудинцева «Не хлебом единым» и других диссидентских произведений, созданных в период «оттепели». Его речь, посвящённая теории социалистического реализма, на Ⅱ съезде советских писателей, состоявшемся в декабре 1954 года, цитировалась Цинь Чаояном и Хуан Цююнем — двумя китайскими писателями, подвергшимися преследованиям как «правые» во время кампании по исправлению стиля в 1957 году (Douwe W. Fokkema. Literary Doctrine in China and Soviet Influence, 1956—1960. The Hague, 1965, p. 115).

2

Donald W. Klein and Anne B. Clark. Biographical Dictionary of Chinese Communism, 1921—1965. 2 vols. Cambridge, Mass., 1971, v. 1, p. 377— 379; Merle Goldman. Literary Dissent in Communist China. Cambridge. Mass., 1967, p. 140—146, 149—150.

3

Китайское трёхтомное издание, вышедшее в свет в начале 1956 года, включало 176 статей. Сокращённое издание на английском языке (Пекин, 1957) включало только 44 статьи.

4

Возможно, имеется в виду Центральный народный правительственный совет — самый влиятельный государственный орган с 1949 года до сентября 1954 года, когда он был ликвидирован. Одним из шести вице-председателей совета, возглавлявшегося Председателем Мао, стал Гао Ган — «сильный человек Маньчжурии» после её освобождения в конце 40‑х годов. В 1953 году Гао Ган официально именовался как один из «близких соратников» Мао (Klein and Сlаrk, op. cit., v. 1, p. 433).

В резолюции, принятой Всекитайской конференцией КПК 31 марта 1955 года, говорится, что «факты» по делу Гао Гана (вскрытые на 4‑м пленуме ЦК КПК седьмого созыва в феврале 1954 года и позже) «подтвердили, что Гао Ган с 1949 года занимался заговорщической деятельностью с целью захвата власти в партии и государстве… со временем он сам стал бы генеральным секретарём или вице-председателем ЦК КПК и премьером Государственного совета. После серьёзного предупреждения антипартийным элементам, сделанного 4‑м пленумом ЦК КПК седьмого созыва, Гао Ган не только не признал своей вины перед партией, но, демонстрируя окончательную измену партии, совершил самоубийство» («Резолюция по вопросу об антипартийном блоке Гао Гана — Жао Шуши» — Синьхуа, 4 апреля 1955 года; КБ, 5 апреля 1955 года, № 324, с. 4—6). Возможно, Цзян Цин имеет в виду приписываемую Гао Гану цель стать премьером Госсовета.

5

В этом месте Цзян Цин употребляет слишком сильное выражение. Словами «классовые враги внутри страны начали вторить советским ревизионистам» ставится знак равенства между китайскими диссидентами и русскими ревизионистскими литераторами, якобы повинными в либерализме, индивидуализме, субъективизме и прочих еретических отклонениях от партийной ортодоксальности в области культуры. Обвинение в «контрреволюционных взглядах» — гораздо более тяжкое, чем обвинение в «антипартийных взглядах», первоначально выдвинутое против многих китайских диссидентов.

6

Очерк Цинь Чаояна «Реализм — широкий путь» [Сяньшичжуи куанко ди даолу], опубликованный под псевдонимом Хэ Чи в «Жэнькинь вэньсюэ» (1956, № 9, с. 1—13), знаменовал собой отход от социалистического реализма» — принципа литературной ортодоксальности советского происхождения — в пользу «реализма социалистической эпохи» — либеральной альтернативы, предоставляющей большие возможности для авторской интерпретации. Цинь обрушивается также на догматизм в политическом контроле над литературой и искусством. О дальнейшей дискуссии по этому очерку с анализом сходных доводов и аргументов, выдвигавшихся русскими и китайскими писателями в 50‑х годах — до и после их одновременных «оттепелей»,— см., в частности, в работе: Fokkema, op. cit., p. 115 and passim.

Рассказ Ван Мэна [«Молодой новичок в организационном отделе»], опубликованный в сентябрьском выпуске «Жэньминь вэньсюэ» за 1956 год, также отклоняется от узкого пути «социалистического реализма», рисуя более широкую картину характеров и переживаний в манере «реализма социалистической эпохи». Некоторые действующие лица, ни полностью отрицательные, ни полностью положительные, проявляют склонность к меланхолии, романтике или полнейшему безделью. Молодые люди, жаждущие более либеральных, как им кажется, русских порядков в области литературы и музыки, высмеивают тупой бюрократизм членов КПК, руководящих организационным отделом Пекинского горкома.

7

Чжун Дяньфэй (бывший секретарь Чжоу Яна и помощник Цзян Цин в исследованиях об У Сюне) написал эту статью, очевидно, с целью распространения на кинопромышленность кампании по исправлению стиля. Однако некоторые руководители этой кампании, недовольные последствиями, вызванными этой статьёй, отплатили её автору тем, что в ноябре 1957 года вывели его из редколлегии ведущего литературного органа «Вэньхуэй бао» (Jay Leyda, op. cit., p. 227; Fokkema, op. cit., p. 155 n.).

8

Впервые опубликован в «Жэньминь жибао» 24 марта 1957 года. Описание экстраординарной карьеры Фэй Сяотуна см. в публикации: A. R. Sanchez and S. L. Wong. On «An Interview with Chinese Anthropologists».— ЧК, декабрь 1974, № 60, c. 775—790.

9

Цзян Цин имеет в виду «новую клеточную теорию» О. Б. Лепешинской — биолога и высокопоставленного коммуниста. Выдвинутый ею постулат о том, что клетки могут образовываться из живой доклеточной материи, отвергал аксиому Вирхова «omnis cellula ex cellulae» («все клетки из клеток»), принятую на Западе. Согласно теории Лепешинской, «в процессе заживания раны новые клетки образуются не только путём деления клеток… но и из живой субстанции в форме мельчайших гранул, образовавшихся в результате разрушения и распада клеток». Новая теория, отвергавшая теорию эволюции, использовалась в борьбе против преждевременного старения и рака (Gustav A. Wetter. Dialectical Materialism, A Historical and Systematic Survey of Philosophy in the Soviet Union London, 1958, p. 451—455; Loren R. Graham. Science and Philosophy in the Soviet Union. New York, 1972, p. 276).

10

Поездка Чжоу Эньлая в Советский Союз зимой 1957 года была вызвана усилением трений внутри коммунистического блока, что особенно проявилось во время беспорядков в Польше в середине 1956 года и венгерского восстания осенью того же года. Хотя пекинское руководство поддерживало принцип солидарности стран коммунистического блока, оно не одобряло хрущёвские методы восстановления порядка. В середине ноября 1956 года Чжоу Эньлай совершил поездку в Северный Вьетнам, Камбоджу, Индию, Бирму и Пакистан. Почти в конце года он неожиданно был вызван в Пекин, куда прибыл в начале января 1957 года. Через несколько дней он вновь отправился в Москву, где вёл переговоры с русскими, немецкими и венгерскими руководителями с 7 по 10 января. После кратковременных визитов в Варшаву и Будапешт он в середине января возвратился в Москву, где были опубликованы официальные сообщения, в которых говорилось о солидарности стран блока. Позднее в том же месяце он возобновил поездку по азиатским странам, посетив Афганистан, Индию, Непал и Цейлон (Klein and Clark, op. cit., v. 2, p. 216). Цзян Цин, вероятно, виделась с Чжоу Эньлаем во второй неделе января, именно тогда она и узнала о напряжённых отношениях между ним и Хрущёвым.

11

Чэн Яньцю родился в 1904 году в семье бедняка. Шести лет его взяли учеником в оперную труппу. После Освобождения он был назначен вице-президентом Научно-исследовательского института китайской оперы и продолжал выступать как исполнитель, создав превосходные реалистические образы «женщин, угнетаемых в полуколониальном и полуфеодальном обществе». Во время торжественного вечера, посвящённого первой годовщине его смерти (он умер в 1958 году), драматург Тянь Хань (один из разоблачённых Цзян Цин «четырёх злодеев») восхвалял Чэн Яньцю за проявленную им культурную разносторонность в период кампании «ста цветов». Чжан Гэн (личный враг Цзян Цин с шанхайского периода), сменивший Чэна на посту вице-президента, отметил, что во время японской оккупации Пекина тот покинул сцену и занялся сельским хозяйством. О неопределённости политических взглядов Чэна свидетельствует то, что он лишь в 1957 году вступил кандидатом в члены КПК. В члены партии он был принят посмертно (СЧМП, 1972, 13 марта 1959 года, с. 9 и СЧМП 1734, 19 марта 1958 года, с. 9).

12

Более объективно события, связанные с одной из крупнейших внешнеполитических военных акций Китая в ⅩⅩ веке — пограничной войной между КНР и Индией,— описаны в работе: Neville Maxwell. India’s China War. New York, 1970 (особенно часть Ⅲ. «The View from Peking», и замечания о генерале Кауле).

13

Похожая история описывается в работе: Цин Чуаньцин. Сунжань иши хуэйбянь («Сборник анекдотов о деятелях периода Сунской династии»). Пекин, 1958, т. 1, с. 446—447.

11. «Сон в красном тереме», увиденный заново

1

Мао Цзэдуна сравнивали с персонажами «Сна в красном тереме», даже с женскими. Так, Ли Ан (Чжу Пэйво), утверждавший, что знал Мао в 30‑х годах, писал в одном очерке, будто бы Мао были присущи некоторые черты Дайюй, в том числе ипохондрия («Хунси утай» («Красный театр»), Пекин, 1946, с. 97).

2

«Miscellany of Мао Tse-tung Thought», v. 2, p. 391. Mao имел в виду, что на него не произвела впечатления любовная коллизия романа.

3

Например, статья Сунь Вэньгуана «„Сон в красном тереме“ надо изучать с классовых позиций» (ХЦ, 1 ноября 1973 года, № 11) переведена [на английский] в СЧММ 763—764, 26 ноября — 3 декабря 1973 года. Некоторые рассуждения Сунь Вэньгуана поразительно напоминают высказывания Цзян Цин.

4

Цзян Цин отмечала, что «Сон в красном тереме», как и другие романы, имеет свою историю. Первый вариант романа назывался «Драгоценное зеркало любви» («Фэнъюэ баоцзянь»), второй — «История камня» («Шитоу цзи»). Именно под этим названием Дэвид Хоукс недавно перевёл на английский язык первую треть романа (Middlesex, Eng., 1973). В предисловии он утверждает, что более точный перевод ещё одного названия, приписываемого Цао Сюэциню — «Хунлоу мэн»,— это «Сон в красных дворцах». Однако в Китае и за границей традиционным стало название «Сон в красном тереме». Только по традиции оно используется и здесь.

Таким образом, роман, первоначально называвшийся «Драгоценное зеркало» («Баоцзянь»), стал известен как «История камня». Издательство Цзинь в 1784 году выпустило этот роман под названием «Свадьба золота и яшмы» («Цзинь юй юань»). Это издание имело много общего с выпусками издательства Цзи (названного по имени издателя Цзи Яньчжая, чьи версии романа были выпущены с его примечаниями в 1759, 1760 и последующих годах). Роман, выпущенный издательством Цзи, был ещё ближе к варианту, называвшемуся «История камня».

5

Более подробно об этом см. в публикации: Jerome В. Grieder. The Communist Critique of Hung-lou meng.— «Papers on China», 1956, № 10, p. 142—168.

6

Незадолго до того в журнале «Синь цзяньшэ» (1954, № 3, с. 34—38) появилась статья Юй Пинбо «Краткое сообщение о „Сне в красном тереме“», основанная на материалах другой статьи Юя по этому вопросу, опубликованной в Шанхае в 1923 году.

7

В 1964 году издана в Гонконге.

8

Интересно сравнить это высказывание со следующим замечанием Мао Цзэдуна: «В романе „Сон в красном тереме“ отображена ожесточённая классовая борьба. В ходе этой борьбы многие люди погибают. Лишь 20 или 30 персонажей (некоторые насчитывают 23) принадлежат к правящему классу, остальные же (человек 300) — рабы, например Яньян, Сыци, Ю Эрцзе. Ю Саньцзе и т. д. Нельзя понять историю, если не изучать её с позиций классовой борьбы. Только классовый анализ может привести к правильному пониманию истории» («Talk on Problems of Philosophy», 1964, Aug. 18.— «Miscellany of Mao Tse-tung Thought», v. 2, p. 391—392).

9

Ср. с замечанием Мао Цзэдуна: «Роман Цао Сюэциня „Сон в красном тереме“ имел целью залатать небо — небо феодализма. Но несмотря на это, он написал произведение об упадке феодальных семей; это можно рассматривать как противоречие между мировоззрением и творчеством Цао Сюэциня» («Talk on Sakata’s Article», 1964, Aug. 24.— «Miscellany of Mao Tse-tung Thought», v. 2, p. 401).

Юй Пинбо, вызывавший у Цзян Цин отвращение, в статье, опубликованной в «Жэньминь жибао» (1954), также писал: «„Сон в красном тереме“ —это лебединая песня феодальной системы в Китае».

10

Цао Сюэцинь. Сон в красном тереме [М., 1958, с. 34].

11

Там же, с. 35.

12

Там же, с. 84.

13

Там же, с. 85.

14

Там же, с. 70.

12. Подготовка спектакля

1

В последующих беседах Цзян Цин говорила о мерах, одновременно предпринимавшихся Мао и ЦК. Между 6 сентября 1963 года и 4 июля 1964 года ЦК опубликовал девять статей по вопросу о четырёх кампаниях по исправлению недостатков: в области политики, экономики, идеологии и организации (см. «Наньфан жибао», 26 декабря 1964 года). О более ранних мероприятиях по ликвидации недостатков в учёте, торговле, на производстве и в снабжении см.: Richard Baum and Frederick С. Tiewes. Ssu-ch’ing: The Socialist Education Movement of 1962—1966, China Research Monographs, Berkeley, 1968, № 2, p. 58—71. 14 июля 1965 года Председатель опубликовал «Документ из двадцати трёх пунктов по вопросу о кампании социалистического воспитания в сельских районах». В нём среди прочего, сказала Цзян Цин, был вопрос о четырёх кампаниях по исправлению стиля, которые вскоре превратились в широкое движение.

2

Речь Цзян Цин и другие выступления в связи с фестивалем пекинской оперы впервые появились в: ХЦ, 8 мая 1967 года, № 6. В 1968 году пекинское Издательство литературы на иностранных языках выпустили на английском языке сборник (автором была указана Цзян Цин) «О революционных преобразованиях пекинской оперы».

3

«Десять пунктов» построены на той же теоретической основе, что и ряд других директив: «Ранний документ из десяти пунктов» от мая 1963 года, «Поздний документ из десяти пунктов» от сентября 1963 года и «Пересмотренный поздний документ из десяти пунктов», выпущенный Лю Шаоци в сентябре 1964 года. См. также: Stuart Schram (ed.). Authority Participation and Cultural Change in China. Cambridge, Eng., 1973, p. 76—85; Baum and Tiewes, op. cit., p. 15.

4

В августе 1946 года в Яньани Мао дал интервью американской журналистке Анне Луизе Стронг. Он сказал: «Все реакционеры — бумажные тигры. Внешне они производят устрашающее впечатление, но в действительности они не так уж сильны. С точки зрения долгосрочной перспективы настоящей силой обладают не реакционеры, а народ» (СУ, т. 4, с. 100—111). А 31 октября 1958 года появилось изречение Мао «Империалисты и все реакционеры — бумажные тигры» в «Жэньминь жибао».

5

Цзян Цин особо подчёркивала, что Мао самостоятельно принял решение уйти с поста главы государства. Это противоречит общепринятому мнению о том, что его вынудили к этому из-за просчётов при проведении «большого скачка».

Главным пунктом повестки пленума был вопрос о планах экономического развития страны, особенно о необходимости поддержания равновесия между сельским хозяйством и промышленностью к между лёгкой и тяжёлой промышленностью, а также о необходимости организации коммун. Пленум обсудил и «позитивное предложение» о снятии кандидатуры Мао на пост председателя КНР на следующий период, обосновывая это тем, что ему нужно больше времени для теоретической работы («Documents of the ССР Central Committee, September 1956 — April 1969», 2 vols. Hong Kong, 1971, v. 1. p. 113—119, 121—122).

В соответствии со стенограммой речи Мао на 6‑м пленуме 19 декабря он, как обычно, иронически комментировал свою отставку с поста председателя КНР так: «Сейчас надо принять официальное решение; надеюсь, мои товарищи согласны. Я прошу, чтобы в течение трёх дней руководство провинций сообщило об этом по телефону в округа, уезды и народные коммуны. Официальное же сообщение следует опубликовать тремя днями позже, чтобы оно не оказалось совершенно неожиданным для низших звеньев. Поистине странные вещи происходят в этом мире! Человек может подняться, а потом не спускаться. Думаю, часть народа согласится [с принятым решением], другая — нет. Люди могут не понять и счесть, что я, будучи полным сил и энергии, покидаю передовую линию фронта. Я не дезертирую. Я хочу перегнать США до того, как уйду на свидание с Марксом!» («Miscellany of Мао Tse-tung Thought, v. 1, p. 148).

6

Mao Tse-tung. The Origin of Machine Guns and Mortars, etc. (Aug. 16).— In: «Chinese Law and Government». Winter 1968/69, № 1, p. 73—74.

7

Хуан Кэчэн, уроженец провинции Хунань, с ранних лет участвовал в революционном движении. К концу 50‑х годов работал в центральных военных и государственных органах. В октябре 1958 года на заключительном этапе кризиса, связанного с «прибрежными островами» (Куэмой и Мацзу — между Тайванем и юго-восточным побережьем Китая), Хуан был назначен начальником Генерального штаба НОАК, а в апреле следующего года введён в национальный Совет обороны. За «преступления», упомянутые Цзян Цин, в сентябре 1959 года его неожиданно сместили с постов начальника Генерального штаба НОАК (его место занял Ло Жуйцин) и заместителя министра обороны (к тому времени министром обороны вместо Пэн Дэхуая стал Линь Бяо). Как явствует из сообщений главного военного органа КНР «Оперативного бюллетеня» за 1961 год, Хуана вместе с Пэн Дэхуаем обвинили в том, что, будучи «современными ревизионистами», они создали «антипартийную группировку», опиравшуюся (как подразумевалось) на поддержку Советского Союза, отношения с которым ухудшились. См.: Donald W. Klein and Anne В. Clark. Biographical Dictionary of Chinese Communism. 1921—1965. 2 vols. Cambridge, Mass., 1971, v. 1, p. 400.

8

Содержание «Письма из десяти тысяч слов» Пэн Дэхуая было изложено в разгар культурной революции в газете «Пекин ревью»: Пэн «в чёрных тонах обрисовал нынешнюю ситуацию в стране. По существу, он отрицает победу генеральной линии и достижения „большого скачка“, выступает против высоких темпов развития национальной экономики, движения за высокие урожаи на сельскохозяйственном фронте, массового движения по производству чугуна и стали, движения за создание народных коммун, массовых движений в области экономического строительства, против партийного руководства социалистическим строительством, то есть против политического руководства. В своём письме он бесстыдно оклеветал революционный энтузиазм партии и сотен миллионов людей, назвав его мелкобуржуазным фанатизмом». Поэтому было необходимо «показать истинное лицо этого лицемера, карьериста и заговорщика и положить конец его раскольнической антипартийной деятельности». О Пэне было также сказано, что он принадлежал к антипартийному блоку Гао Гана — Жао Шуши. См.: Резолюция 8‑го пленума ЦК КПК восьмого созыва об антипартийной клике во главе с Пэн Дэхуаем (выдержки).— ПР. 18 августа 1967 года, № 34, с. 8—10.

9

В ноябре 1967 года, в разгар культурной революции, Чжоу Эньлай впервые опубликовал частную переписку между Председателем и Цзян Цин, по-видимому полагая, что литературное свидетельство любви Мао поднимет Цзян Цин в глазах общественности. См.: «Бюллетень культурной революции» (Кантон), 8 ноября 1967 года; СЧМП 4076, 18 декабря 1967 года, с. 3.

10

Возможно, речь идёт о предпринятом Дин У в 1957 году издании китайского варианта «Краткого философского словаря» М. Розенталя и П. Юдина, впервые опубликованного в Москве в 1939 году (в Пекине вышел в свет в 1958 году) и затем многократно подвергавшегося исправлениям и переиздававшегося. Пекинский вариант сильно отличается от советского своим толкованием марксизма и возвеличивает значение философских трудов Мао. Выдержки из этого словаря, опубликованные в шанхайском журнале «Сюэси юй пипань» весной 1974 года, свидетельствуют о продолжающемся нарастании китайского эгоцентризма.

11

Упоминая вскользь книги и комментарии, занимавшие Председателя Мао в период, когда она была больна и занята собой, Цзян Цин имеет в виду советский труд «Политическая экономия», критику Мао Цзэдуном работы Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» и его комментарии к сталинскому «Ответу товарищам Саниной и Венцеру». Неофициальная речь Мао по поводу «Экономических проблем» опубликована в книге: «Miscellany of Мао Tse-tung Thought», v. 1, p. 129—132. Пересмотру Мао Цзэдуном проблем базиса и надстройки, его оценке принуждения Сталиным буржуазных элементов к участию в создании колхозов, его анализу советской теории индустриального развития посвящены работы: Richard Levy’s. New Light on Mao, v. 2. His Views on the Soviet Union’s Political Economy.— ЧК, март 1975, № 61, с. 95—117. Очевидно, в 1959 году Мао избавился сам и освободил Китай от влияния советских взглядов.

12

Мао был потрясён катастрофическими последствиями своего донкихотского плана 1959 года: низким урожаем, голодом, разочаровывающими показателями промышленного развития и повсеместными беспорядками — больше, чем Цзян Цин хотела бы показать в своём рассказе. На последнем заседании 9‑го пленума он вновь ударился в эмпиризм, заявив, что 1961 год должен стать годом «поисков истины исходя из реальной действительности». «У нас существует традиция „искать истину исходя из реальной действительности“, но, возможно, в связи с увеличением бремени официальных обязанностей мы перестали уделять внимание проникновению в суть вещей… Отныне каждый должен заниматься изучением сам, а не только помыкать другими людьми» («Miscellany of Мао Tse-tung Thought», v. 2, p. 242).

13

Стюарт Шрам упоминает представленный на рассмотрение Верховного государственного совещания 28 января 1958 года проект директивы Мао «Шестьдесят пунктов по вопросу о методах работы», датированный 31 января 1958 года («Chairman Мао Talks to the People’ Talks and Letters, 1956—1971». New York, 1974, p. 3; КБ 892, 21 октября 1969, с. 1—14; Jerome Ch’en. Mao Papers. London, 1970, p. 57—76). Эта директива, по-видимому, была одним из ранних вариантов «Шестидесяти правил для народных коммун».

14

Циркуляр от 16 мая появился в виде передовой статьи «Путь интеллигентов вперёд» (ХЦ, 16 мая 1962 года, № 10). Это была новая редакция речи Мао Цзэдуна, произнесённой на съезде в Яньани за 20 лет до того. Она напоминала интеллигенции о постоянной необходимости «перековывать» себя, развивать своё мировоззрение и сознавать, кому она служит.

15

Месяцем раньше Лю Шаоци вновь заявил о себе как об идеологе, переиздав и широко распространив свою известную статью конца 30‑х годов «Как быть хорошим коммунистом». Подобное литературное выступление считается предосудительным лишь в обществе, не способном к одновременному восприятию точки зрения более чем одного «великого».

Цзян Цин никогда прямо не упоминает о том, что осенью 1962 года установилось неустойчивое равновесие не только между политическими принципами Мао и Лю, но и между их жёнами. К началу 60‑х годов Ван Гуанмэй получила признание во всём мире благодаря своему обаянию и дипломатическим способностям. Осенью 1962 года «Жэньминь жибао», несомненно под воздействием Лю Шаоци, нарушила обычай, предписывавший не демонстрировать перед общественностью изображения лидеров в обществе их жён. На второй странице номера «Жэньминь жибао» от 25 сентября 1962 года была помещена фотография Лю с одной из жён президента Сукарно, находившегося в КНР с государственным визитом. На следующий день на первой странице этой газеты появилась фотография Ван Гуанмэй и г‑жи Сукарно. Через пять дней на первой странице «Жэньминь жибао» была помещена фотография Мао, Цзян Цин и г‑жи Сукарно, а на второй странице — фотография Лю Шаоци, Ван Гуанмэй и г‑жи Сукарно. Таким образом, впервые после 1949 года была официально опубликована фотография Мао вместе с Цзян Цин. Оценку политического значения этих событий Западом см.: Roderick McFarquhar. On Photographs.— ЧК, 1971, № 46, с. 300.

16

«Решения ЦК КПК по некоторым проблемам нынешней работы на селе (проект)», 20 мая 1963 года.— «Documents of the ССР Central Committee, September 1956 — April 1969», v. 1, p. 735—752.

Стюарт Шрам полагал, что «Поздний документ из десяти пунктов», открывший кампанию социалистического воспитания, был, возможно, составлен Дэн Сяопином, тогдашним генеральным секретарём ЦК КПК. Годом позже Лю опубликовал новую редакцию этого документа (Schram, op. cit., p. 76—78).

17

Это отмечено в работе: William F. Dorrill. Power, Policy and Ideology.— In: Thomas W. Robinson (ed.). The Cultural Revolution in China. Berkeley, 1971, p. 57.

18

Среди этих публикаций был хвалебный очерк о женщине по имени Чэнь Минь, которая впервые получила известность в Яньани и в Наньнивани и 20 лет спустя всё ещё служила примером. Чэнь Минь, как и Цзян Цин, была женой человека, занимавшего гораздо более высокое положение, чем она сама (политического комиссара Тань Вэньбана). Она была матерью девяти детей, из которых выжили пятеро, и славилась трудолюбием и бережливостью. Ещё в Яньани её отмечали как «образцовую помощницу» (косвенное признание ограниченности феминизма в ту эпоху). Очерк Цзян Цин появился в журнале «Чжунго фунюй» № 8 от 1 августа 1961 года (СЧММ 277, 5 сентября 1961 года, с. 18—24).

26 августа в журнале «Чжунго циннянь бао» была напечатана корреспонденция Цзян Цин «Хорошие традиции одной роты Красной армии» (СЧМП 2581, 19 сентября 1961 года, с. 7—9). Этот хвалебный, но бледно написанный очерк о преданности и скромности личного состава первой охранной роты был лишён личной и политической окраски, характерной для её публикаций 30‑х годов, и грубого разгромного стиля, характерного для неё в конце 60‑х годов. Во время наших бесед она не упомянула ни одну из этих статей.

19

Речь, произнесённая 23 февраля 1964 года (КБ 842, 8 декабря 1967 года, с. 19).

20

См. статью Юнь Суна «Пьеса Тянь Ханя „Се Яохуань“ — ядовитый сорняк», напечатанную в газете «Гуанмин жибао» 1 февраля 1966 года (КБ 784, 30 марта 1966 года, с. 1).

21

КБ 842, 8 декабря 1967 года, с. 8, 9.

22

Там же, с. 17.

23

Там же, с. 31.

24

Очерк о карьере Тао Чжу в начале 60‑х годов см. в: Ezra F. Vogel. Canton under Communism. Cambridge, Mass., 1969, p. 308—309.

25

КБ 842, 8 декабря 1967 года, с. 21.

26

ПР, 3 июля 1964 года, № 27.

27

См. примечание 2.

28

Как писал Чжао Цзуфань, «его [то есть Тянь Ханя] партийное удостоверение члена гоминьдана было сфабриковано на третьем этаже здания японской торговой фирмы „Мицуи Йоко“ 7 августа 1938 года. В середине 30‑х годов он в чине генерал-майора возглавлял 6‑й отдел третьего департамента национального Военного совета, занимался изданием антияпонских материалов» («Left-Wing Chinese Literary and Art Movement in the 1930’s».— In: «Issues and Studies» (Taipei), November 1966, № 3, p. 27).

29

Февральский план, составленный 7 февраля 1966 года, был через пять дней утверждён Центральным Комитетом. Позднее он был отменён циркуляром от 16 мая 1966 года (см. главу 13). Оба документа были направлены в партийные организации всех степеней для обсуждения, какой из них правилен (правильным, очевидно, был последний документ). См.: СЧМП 3952, 5 июня 1967 года, с. 1—4.

Остальными [кроме Пэн Чжэня] членами «группы пяти» были Кан Шэн, У Лэнси, Чжоу Ян и Лу Динъи.

30

В ходе философской дискуссии с целью опровержения принципа Ян Сяньчжэня «О слиянии двух в одно» Чжоу Гучэн писал, что при рассмотрении вопроса неизбежны противоречия. Относительно теории Яна см.: Ju Hsin. A Critique of the Philosophical Basis of Chou Ku-ch’eng’s Conception of Art.— ХЦ, 15 августа 1964 года, № 15; «New Polemics on the Philosophical Front».— ХЦ, 31 августа 1964 года, № 16.

13. Плыви — научишься плавать

1

Franz Schurmann. The Logic of World Power. New York, 1974, p. 334.

2

«Краткий отчёт о совещании по вопросам работы в области литературы и искусства, вести которую в вооружённых силах товарищ Линь Бяо поручил товарищу Цзян Цин».— ХЦ, 27 мая 1967 года, № 9; перепечатано в ПР, 2 июня 1967 года, № 23.

3

Интервью, данное Мао Цзэдуном в январе 1965 года; опубликовано в «Вашингтон пост» 14 февраля 1965 года.

4

Остальными членами Группы по делам культурной революции были заместитель главы группы Ван Жэньчжун, писатели Гуань Фэн и Ци Бэньюй, соавтор «Девяти тезисов против ревизионизма» Ван Ли, главный редактор «Гуанмин жибао» My Синь и заместитель директора «Хунци» (КБ 830, 26 июня 1967 года, с. 4, 27).

5

Речь 28 ноября 1966 года.— СЧМП 3908, 30 мая 1967 года, с. 11.

6

«Выдержки из выступлений в Пекинском университете руководителей Группы по делам культурной революции при ЦК КПК».— КБ 830, 26 июня 1967 года, с. 4.

7

Там же.

8

Коммюнике, суммарно ратифицировавшее все решения по вопросам внутренней и внешней политики, принятые Мао после 1962 года, было опубликовано в «Жэньминь жибао» 9 августа 1966 года; на английском языке оно было впервые напечатано в ПР, 12 августа 1966 года, № 33, с. 6—11. В «Директиве из шестнадцати пунктов» говорилось: «Меньшинство следует защищать, ибо иногда правда бывает на его стороне». Означало ли это, что маоистская группа ещё не располагала большинством в ЦК?

Ричард Баум указывает, что «Директива из шестнадцати пунктов» сделала ясным взаимно дополняющий характер кампании социалистического воспитания, в которую вовлекались сельские и городские производственные коллективы, и культурной революции, ориентировавшейся на культурные и учебные учреждения, а также партийные и государственные органы. Действовавшие в конце лета и осенью ограничения активности масс, связанной с культурной революцией, в ноябре и декабре были отменены. Студенческим массам по всей стране был отдан приказ распространить политическое движение на заводы и сельские районы. В результате страна оказалась на грани гражданской войны (Richard Baum. Prelude to the Cultural Revolution: Mao, the Party and the Peasant Question, 1962—1966. New York, 1975, p. 149—150).

9

КБ 830, 26 июня 1967 года, с. 21—27. Здесь и ниже всюду, где я пользуюсь переводными источниками, я несколько пригладила стиль, не меняя смысла.

10

«Председатель Мао вместе с миллионными массами празднует великую культурную революцию (18 августа 1966 года)».— Сообщение Синьхуа «Довести великую пролетарскую культурную революцию до конца». Пекин, 1966, с. 15.

11

Там же, с. 16.

12

Эта речь вместе с шестью другими (от июля 1964 года на фестивале Пекинской оперы; от 20 февраля 1966 года; от 20 апреля 1967 года; от 5 сентября 1967 года; от 9 и 12 ноября 1967 года и от 27 ноября 1967 года) была выбрана Чжоу Эньлаем и прочитана мне вслух помощницами Цзян Цин в Пекине (см. главу 1). Речь от 28 ноября так и не была опубликована «официально», заявила Цзян Цин. Однако её можно найти почти в том самом виде, в каком её прочли мне, в «Хуничжаньбао» («Боевой бюллетень красного искусства») от 15 февраля 1967 года.— СЧМП 3908, 30 марта 1967 года, с. 9—15.

13

Там же.

14

К этому времени мэр Пекина Пэн Чжэнь, драматурги У Хань и Тянь Хань и журналист Ляо Моша были арестованы. По словам Чэнь Бода, более 400 тысяч «врагов народа» было выслано из городов в сельские районы. См.: Douwe W. Fokkema. Report from Peking: Observations of a Western Diplomat on the Cultural Revolution. London, 1971, p. 50.

15

Сообщение «Санкей» (Токио) 26 апреля 1967 года; приводится по книге: Edward Е. Rice. Mao’s Way. Berkeley, 1972, p. 292—293.

16

«Контрреволюционные действия, направленные на восстановление капитализма».— ЧЛ, 1968, № 6, с. 95—100.

17

Переведено в КБ 786, 16 мая 1966 года, с. 15—36.

18

«Вэньхуэй бао», 8 сентября 1966 года; ССЧМП 156, 7 октября 1966 года, с. 25—29.

19

Rice, op. cit., p. 272.

20

Ibid., p. 273.

21

См., например, её речь от 1 февраля 1967 года на собрании представителей киностудий.— СЧМП 3902, 20 марта 1967 года, с. 1—7.

22

На поправки Мао указывается в книге: Stuart Schram (ed.). Chairman Mao Talks to the People: Talks and Letters, 1956—1971. New York, 1974, p. 15—16.

23

Весной того же года «Хунци», который в то время редактировал Чэнь Бода, поместил пространную статью о Парижской коммуне.— ХЦ, 24 марта 1966 года, № 4.

24

Об этом сообщалось в редакционной статье ЖМЖБ от 9 января 1967 года.

25

«Хунвэйбинбао», 22 декабря 1966 года. Перепечатано в: «Speeches by Chiang Ch’ing», p. 27—28.

26

«Хунвэйбао», 17 января 1967 года. Перепечатано в: «Speeches by Chiang Ch’ing», p. 29—33.

27

«Выступление перед группой революционных бунтарей», 17 января 1967 года.— «Хунвэйбинбао», 19 января 1967 года. Перепечатано в сборнике «Речи Цзин Цин», с. 36.

28

Хотя меру участия Цзян Цин в организации суда над Ван Гуанмэй установить невозможно, по крайней мере один хунвэйбиновский орган сообщил, что она заявила 18 декабря 1956 года: «Надо силой притащить Ван Гуанмэй обратно в Цинхуа и заставить её признаться во всём».— ДПРС, «Некоторые публикации хунвэйбинов», 1 августа 1967 года, часть 1, заметка 8. Цитируется в книге: Rice, op. cit., p. 281.

29

О её поездке и политических последствиях, к которым она привела, см.: Baum, op. cit., р. 83—101.

30

William Hinton. Hundred Day War: The Cultural Revolution at Tsinghua University. New York, 1972, p. 101—104. To, что на протяжении китайской истории женщины часто оказывались козлами отпущения, отмечали многие, в том числе и Лу Синь. См. его очерки «Пёстрые мысли», «Женщины — не самые большие лгуны» в «Избранных сочинениях Лу Синя», в 4‑х томах. Пекин, 1956—1960, т. 2, с. 34—36, и т. 4, с. 11—12.

14. Против течения

1

Кантонская газета «Вэньи хунци», 10 января 1968 года.— ССЧМП 216, 26 января 1968 года, с. 4.

2

Edward Е. Rice. Mao’s Way. Berkeley, 1972, p. 409.

3

«Синь Бэйда» («Новый Пекинский университет»), 16 февраля 1967 года.— КБ 822, 23 марта 1967 года; Rice, op. cit., p. 331—332.

4

Например, книга Чжэн Цзихуа «Чжунго дяньин фачжань ши» («История развития китайского кинематографа») и сборник Ся Яня «Дяньин луньвэнь цзи» («Сборник статей о кино»). Пекин, 1963.

5

СЧМП 3902, 20 марта 1967 года, с. 1—7.

6

Редакционная статья, появившаяся 31 января 1967 года, была озаглавлена: «Долой „Я“! Создадим великий союз революционных бунтарей!»

7

Речь от 12 апреля 1967 года в сборнике «Речи Цзян Цин», 1971, с. 45—61. Первоначально была издана в виде брошюры «Вэй жэньминь ли синь гуи» («Окажем новые услуги народу»). Куньмин.

8

ЖМЖБ, 21 апреля 1967 года.

9

Пекинская газета «Цзинганшань бао», 25 мая 1967 года; СЧМП 3996, 8 августа 1967 года, с. 3. См. также восторженные рассказы о прошлом Цзян Цин в кантонской «Гуанинь хунци», 29 октября 1967 года, СЧМП 4089, 29 декабря 1967 года, с. 1—2; «Гуанчжоу гундайхуэй», 28 октября 1968 года; СЧМП 4306, 26 ноября 1968 года, с. 1—8.

10

«Синь Бэйда», 30 мая 1967 года; ССЧМП 190, 6 июля 1967 года, с. 11.

11

ПР, 9 июня 1967 года, № 24, с. 24.

12

См., например: Е. Rice, op. cit., p. 396—402; Jean Daubier. A History of the Chinese Cutural Revolution. New York, 1974, p. 197—204. Редакционная статья «Цзефанцзюнь бао», передававшаяся агентством Синьхуа 26 июля 1967 года, призывала революционеров «выявить имеющуюся в армии горстку людей, стоящих у власти, но идущих по капиталистическому пути, и выбросить их всех до единого на помойку» (ССМП 3993, 2 августа 1967 года, с. 5). Очевидно, лето 1967 года было довольно мрачной страницей в «славной истории» НОАК.

13

Речь от 22 июля 1967 года —ССЧМП 198, 18 августа 1967 года, с. 8.

14

Philip Bridgham. Mao’s Cultural Revolution in 1967.— In: Richard Baum and Louise B. Bennett (eds.). China in Ferment. N. J., 1971, p. 134—135: Thomas W. Robinson. Chou En-lai and the Cultural Revolution in China.— In: Thomas W. Robinson (ed.). The Cultural Revolution in China. Berkeley, 1971, p. 239—250.

15

В выступлении 17 сентября Чжоу Эньлай указал, что культурная революция вступила во вторую фазу. См.: «Кань цзинь чжао» («Взгляд на наше сегодня»), 15 октября 1967 года; СЧМП 4078, 12 декабря 1967 года, с. 7.

16

Впервые появилась в кантонском «Гунгэлянь» 18 сентября 1967 года. Перепечатана в «Речах Цзян Цин», с. 68—76 Переведена из пекинской «Цзинганшань бао», 20 сентября 1967 года; ССЧМП 209, 3 ноября 1967 года, с. 1—5.

17

Особенно герои уханьского мятежа Ван Ли, Ци Бэньюй, Гуань Фэн и Линь Чжи. В сентябре Ван Ли уже обвиняли в том, что он провоцировал «клику 16 мая» нападать на Чжоу Эньлая как на «буржуазного реакционера», ибо с мая этого года он пытался защитить таких ветеранов, как Чэнь И, Чжу Дэ и Тань Чжэньлинь, от дальнейших нападок слева. См. об этом в книге: J. Daubter, op. cit., p. 187—189.

18

«Кань цзинь чжао», 15 октября 1967 года; СЧМП 4078, 12 декабря 1967 года, с. 9.

19

Оба инцидента описаны в книге: Е. Rice, op. cit, p. 376—378.

20

Чжунфа (67) 354 (директива ЦК). См. кантонскую «Вэньи хунци», 10 января 1968 года; ССЧМП 216, 26 января 1968 года, с. 1—5.

21

Речь, текст которой мне прочли в Пекине.

22

«Гуанчжоу хундайхуэй», 3 апреля 1968 года; СЧМП 4164, 25 апреля 1968 года, с. 1—2.

23

«Хунци», 26 марта 1968 года; ССЧМП 226, 20 мая 1968 года, с. 4—7; СЧМП 4182, 21 мая 1968 года, с. 1—2.

24

Кантонский «Чунда хунци», 4 апреля 1968 года, № 63; СЧМП 4166, 29 апреля 1968 года, с. 1—4.

25

События описаны на основе документальных материалов того времени в: Rice, op. cit., р. 437—440.

26

Кантонский «Чжуин дунфан хун», апрель 1968 года, № 20, специальный выпуск; СЧМП 4172, 7 мая 1968 года, с. 2—7.

27

Кантонский «Цзыляо чжуаньцзи», май 1968 года, № 3; СЧМП 4196, 12 июня 1968 года, с. 4.

28

«Цзинганшань бао» и «Хунци», 21 марта 1968 года; ССЧМП 225, 14 мая 1968 года, с. 1—14.

29

Кантонский бюллетень «Хоцзу тунсюнь», июль 1968 года, № 1; СЧМП 622, 6 августа 1968 года, с. 7—10.

15. Линь Бяо, великий авантюрист

1

В переводе [на английский]: «Lin Piao’s Address at the Enlarged Meeting of the CCP Central Politburo (May 18, 1966)».— In: «Issues and Studies», February 1970, № 6, p. 81—92.

2

Относительно всесторонней документальной истории происков Линь Бяо см.: Michael Y. М. Kau. The Lin Piao Affair: Power Politics and Military Coup. N. Y., 1975.

3

С открытием дела против Линь Бяо летом 1972 года эта переписка между мужем и женой распространялась среди партийного руководства как свидетельство того, что Мао ещё раньше не доверял Линь Бяо, а Цзян Цин заранее предупреждала мужа по поводу его. Перевод был напечатан в: «Issues and Studies», January 1973. № 9, p. 94—96.

4

Речь Линь Бяо на Лушаньском пленуме разобрана по пунктам в возбуждённом против него партийном деле. См. документ № 12 ЦК КПК в «Issues and Studies» (Taipei), September 1972, № 8, p. 63—71.

5

В докладе Мао говорилось о недопустимости кумовства (в котором, кстати, можно было упрекнуть и его самого): «Я всегда выступал против того, чтобы чья-нибудь жена была начальником канцелярии какого-нибудь учреждения. В ведомстве Линь Бяо пост начальника канцелярии занимает Е Цюнь. Вся четвёрка [Хуан Юншэн, У Фасянь, Ли Цзопэн и Цю Хуэйцзю] должна была через неё обращаться за указаниями к Линь Бяо. Всю работу нужно выполнять лично, лично читать документы и лично на них отвечать. Нельзя полагаться на секретарей и предоставлять им слишком много власти. Моя секретарша занимается только приёмом, отбираю же и просматриваю бумаги я сам. Нам надлежит работать так, чтобы ошибок было как можно меньше» (там же, с. 71).

6

«Lin Piao’s Address», p. 91.

7

E. Snow. The Long Revolution. N. Y., 1971, p. 169. Беседуя за 12 лет до этого с друзьями, Мао, коснувшись культа Сталина и его развенчания Хрущёвым, определил различия между правильным и неправильным «культами личности»: неправильный — это «простое слепое почитание». См.: «Talks at the Chengtu Conference, March 1958».— In: Stuart Schram (ed.). Chairman Mao Talks to the People: Talks and Letters. 1956—1971. New York, 1974, p. 99—100.

8

Об этом говорит её горячая поддержка доброго отношения Мао к Лу Синю. Во времена гоминьдановского «белого террора», заявила она в 1957 году, «Лу Синя и Председателя Мао разделяло огромное расстояние, но сердце Лу Синя было с Председателем Мао, билось в унисон с ним. В сердце Лу Синя наш великий Председатель Мао был самым красным солнцем». Здесь же Чжоу Ян и другие обвиняются в преследовании её мужа и ускорении его смерти.— ЧЛ, 1967, № 1, с. 36—38.

9

В своём докладе на Лушаньском пленуме 23 августа 1970 года Мао Цзэдун поставил риторический вопрос: «Говорилось, что я — основатель и руководитель НОАК, а Линь Бяо — командующий. Разве основатель не может быть командующим? Я отнюдь не только основатель». См. документ ЦК КПК, № 12, с. 68.

10

Подобное заявление Линь Бяо подтверждается документально, хотя оно и было сделано спустя семь лет. В своей речи 18 мая 1966 года он подчеркнул: «Каждое высказывание в трудах Мао — это истина; одно-единственное его высказывание ценнее, чем десять тысяч наших» («Lin Piao’s Address», p. 92).

Мао реагировал на заявления Линь Бяо 23 августа 1970 года на Лушаньском пленуме следующим образом: «Ты перестарался, когда говорил о „вершине“ и о „высказывании, стоящем десяти тысяч высказываний“. Одно высказывание — это одно высказывание. Разве может оно стоить десяти тысяч высказываний? Никоим образом нельзя гарантировать пост председателя государства, и я никогда не буду председателем республики. Я говорил об этом шесть раз. Каждый раз я высказывался, следовательно, получается 60 тысяч высказываний. Меня, однако, не послушались. Стало быть, мои слова не стоили и половины высказывания, они равнялись нулю» (документ ЦК КПК, № 12, с. 68).

11

24 июня 1968 года Ли Минь выбросила лозунг «Огонь по Не Жунчжэню!», очевидно, послуживший призывом к классовой борьбе в Научно-техническом комитете (об этом говорилось в кантонской газете «Чжунсюэ хунвэйбин» от 8 июля 1968 года (СЧМП 4236, 12 августа 1968 года, с. 1—2).

16. Театр революции

1

Catherine R. Stimpson. Power. Presentations and the Presentable. Неопубликованный труд, август 1975 года.

2

Colin Mackerras. The Chinese Theatre in Modern Times, from 1840 to the Present Day. Amherst, Mass., 1975, p. 92, 97, et passim.

3

«Cosmos and History». New York, 1954, p. 32.

4

C. Mackerras, op. cit., p. 163.

5

ЧНА 1038, 23 апреля 1975 года, с. 2.

6

См.: Мэй Ланьфан. Вэди дяньин шэнхо («Моя жизнь в кино»). Пекин, 1962.

7

См., например, кантонский «Гуанинь хунци», 29 октября 1967 года; СЧМП 4089, 29 октября 1967 года, с. 1—13.

8

СЧМП 3996, 8 августа 1967 года, с. 12.

9

Дилемма «субстанция — функция» («ти —юн») анализируется в книге: Joseph R. Levenson. Modern China and Its Confucian Past. New York, 1964, p. 82—84 passim.

10

Jerome B. Grieder. Hu Shih and the Chinese Renaissance. Cambridge, Mass., 1970, p. 130—131.

11

Речь, произнесённая 28 ноября 1966 года.— СЧМП 3908. 30 марта 1967 года, с. 10.

12

«Беседа Председателя Мао с музыкальными работниками (24 августа 1956 года)».— В книге: Stuart Schram (ed.). Chairman Mao Talks to the People: Talks and Letters, 1956—1971. New York, 1974, p. 87.

13

Для сравнения с точкой зрения деятелей культурной революции см.: Мао Chi-tseng. Traditional Chinese Orchestras.— ЧЛ, 1964, № 6, с. 102—108.

14

Сян Шаньши (псевдоним Лян Цичао): Иньбинши шихуа («Заметки о поэзии из кабинета „Пьющего лёд“»). Шанхай, 1909, том 2, 1а — 1б.

15

Benjamin Schwartz. In Search of Wealth and Power: Yen Fu and the West. Cambridge, Mass., 1964 (см. особо главу ⅩⅡ).

16

О первых появлениях Цзян Цин на репетициях Большого филармонического оркестра, а также о Чжоу Яне, Линь Moхане и других, якобы пытавшихся подорвать её работу, см.: ЧЛ, 1967. № 3, с. 4—8.

17

Сянь Синхай (1905—1945), сын кантонского лодочника, учившийся музыке в Париже, написал кантату «Хуанхэ» в 1939 году, будучи руководителем музыкального отдела в Академии имени Лу Синя. Впервые в китайской музыкальной истории кантата включала в себя местные мотивы, в том числе мелодию, изображавшую голос угнетённой женщины. Предполагалось, что этот жалобный голос вызовет у слушателей осознание всеобщего угнетения и жажду освобождения. См. личное описание автора: Сянь Санхай. Хуанхэ дахэчан («Кантата „Хуайхэ“»). Пекин, 1951.

18

Симфония «Шацзябан» впервые исполнялась в день национального праздника 1 Октября 1965 года (ХЦ, 1967, № 8); фортепьянный вариант музыки к «Красному фонарю» появился в июле 1967 года (ПР, 1968, № 30, с. 4—9).

19

Лингвистический анализ термина «янбань си» см. в публикации: Hua-yuan Li Mowry. Yang-pan-hsi.— In: «New Theater in China. Studies in Chinese Communist Terminology». Berkeley, 1973, № 15.

20

Широко размноженная в репродукциях картина «Председатель Мао отправляется в Аньюань» была скомпонована коллективно студентами пекинских институтов и университетов и написана 24‑летним сыном бедного крестьянина. Цзян Цин, опекавшая живопись в период культурной революции, хвалила студентов за смелость в использовании западной манеры письма маслом для выражения китайского образа. Этот синтез культур соответствовал её стилю создания образцовых опер, балетов, симфоний. О живописи см.: ЧЛ, 1968. № 9, с. 40—41.

21

Беседы на собраниях деятелей культуры 9 и 12 ноября 1967 года (кантонский «Вэньи хунци», 10 января 1968 года; ССЧМП 216, 26 января 1968 года).

22

Термины, используемые Мао Цзэдуном и Цзян Цин: «типичный», «индивидуальный», «либеральный» — имеют особый смысл в коммунистической терминологии. «Типичный» персонаж — это героическое олицетворение идеи Мао Цзэдуна, пример для всенародного подражания, «индивидуальный» — это человек, который в традиционной китайской манере проводит жизнь, угождая всем и не обижая никого, отрицая таким образом учение Мао Цзэдуна. См.: Joe С. Huang. Heroes and Villains in Communist China: The Contemporary Chinese Novel as a Reflection of Life. New York, 1973, p. 293—294.

В яньаньском выступлении 1942 года Мао так говорил о типичности в контексте социалистического реализма: «…Жизнь, отражённая в произведениях литературы и искусства, может и должна выглядеть возвышеннее, ярче, концентрированнее, типичнее и идеальнее, а значит, и более всеобъемлющей, чем обыденная действительность… Деятели литературы и искусства суммируют эти повседневные явления, типизируют содержащиеся в них противоречия и борьбу и создают литературные или художественные произведения, способные будить народные массы, воодушевлять их, звать их к сплочению для борьбы за изменение условий, в которых они живут» (Мао Цзэ-дун. Избранные произведения. [М., 1953, т. 4, с. 143—1441).

«Либерализм» тоже приобрёл особенное значение у китайских коммунистов. В статье «Против либерализма», написанной в 1937 году (там же, т. 2, с. 41—44), Мао определил либерализм как проявление «мелкобуржуазного эгоизма», беспринципного соглашательства и терпимости к политическим ошибкам других из страха перед неприятностями. Либерализм — этот уход от активной идеологической борьбы — проявляется в «индивидуальном», о котором шла речь выше.

23

Однако в 1974 году Ли Сифань, один из сторонников Цзян Цин в литературном отделе «Жэньминь жибао», заявил, что некоторые классические драмы будут отобраны для показа иностранным посетителям и в обозримом будущем будут снова демонстрироваться перед китайской публикой. См.: Mackerras, р. 174.

24

«Хунци», 26 марта 1968 года; ССЧМП 227, 4 июня 1968 года, с. 17—18.

17. Героика в песнях и танцах

1

ХЦ, 27 марта 1967 года, № 9; СЧММ 584, 17 июля 1967 года, с. 19.

2

«Summary of the Forum on the Work of Literature and Art in the Armed Forces with which Comrade Lin Piao Entrusted Comrade Chiang Ch’ing».— ХЦ, 27 мая 1967 года, № 9; перепечатано в ПР. 2 июня 1967 года, № 23, с. 15.

3

«Синь Бэйда», 30 мая 1967 года; ССЧМП 190. 6 июля 1967 года, с. 12—13.

4

«Interjections at Conference of Provincial and Municipal Party Secretaries (Collected)». January 1957; «Miscellany of Mao Tse-tung Thought», v. 1, 46; ДПРС 61269-1.

5

Включение фортепьянной музыки в пекинскую оперу «Красный фонарь» приветствовалось с новой пролетарской помпезностью: «Буржуазные музыканты утверждали, что игра на фортепьяно — передовое и трудное искусство, укладывающееся в рамки лишь так называемых всемирно известных композиций ⅩⅧ и ⅩⅨ веков. Это глупость. Эти музыканты просто были очарованы декадентской, буржуазной, ревизионистской чепухой. Их аристократическая музыка только ослабляет волю к борьбе революционного народа. Когда мы увидели у рояля не жеманничающих и рисующихся молодых буржуазных леди и джентльменов, а великие образы рабочих, крестьян и солдат, мы были глубоко тронуты» (ЧЛ, [1968], № 9, с. 24—25).

6

23 февраля 1964 года Мао приказал артистам, поэтам, писателям и драматургам покинуть города и отправиться в сельскую местность (КБ 842, 18 декабря 1967 года], с. 19).

7

Распоряжение Цзян Цин о том, чтобы Ли Юйхэ шёл на место казни под звуки «Интернационала», было высмеяно Линь Моханем. Во время репетиции он иронически заметил, что у «Интернационала», исполняемого на традиционных китайских инструментах, «отсутствует торжественность и его звучание напоминает крысиный писк» (ЧЛ [1967], № 3, с. 22).

8

Среди протеже бывшего министра культуры был мэр Пекина Пэн Чжэнь, уже давно недовольный новым репертуаром Цзян Цин. В 1946 году его назначили секретарем Северо-Восточного бюро партии, но в середине того же года ему пришлось уступить Линь Бяо, придерживавшемуся тактики партизанской войны, противоречившей традиционной тактике самого Пэн Чжэня. По-видимому обеспокоенный тем. что в революционной драме явно подчёркивался героизм Линь Бяо в ущерб его собственному, Пэн, как сообщают, заявил актёрам: «Почему бы не исполнять традиционные пьесы, [избегая новейшей истории]? Разве в наших университетах и колледжах уже не преподают историю?» Он быстро собрал более 180 традиционных драматических произведений и заставил труппу ставить их на сцене в целях решения «политических и экономических задач». Неустрашимая Цзян Цин вернулась в труппу и подарила каждому артисту экземпляр «Избранных произведений» Мао с его автографом. Она сказала им: «Не думайте, что я нахожусь здесь лишь для того, чтобы организовывать театральные представления. Я здесь для того, чтобы бороться против феодализма, капитализма и ревизионизма» («Цзинганшань бао», 25 мая 1967 года; СЧМП 3996, 8 августа 1967 года, с. 8).

9

Подробный отчёт о проблемах пересмотра «Горы Вэйхушань» появился в ХЦ 30 января 1970 года, № 2; СЧММ 7002, февраль 1970 года, с. 36—48.

10

ХЦ, 23 мая 1967 года, № 8; ДПРС 41, 458, 20 июня 1967 года, с. 57—54.

11

Там же, с. 62.

12

Линь Мохань, которому руководители культурной революции дали прозвище «закулисного импресарио по проведению чёрной линии в области литературы и искусства», «опорочил» «Гору Вэйхушань», заявив, что в ней «отсутствует дух пекинской оперы», и назвав её «обыкновенной кипячёной водой» и «третьесортной культурой». См.: Kuan Hsin. Мао Tse-tung’s Thought Guides Us in the Great Revolution of Peking Opera.— In Chiang Ch’ing. On the Revolution in Peking Opera. Peking, 1968.

13

«Три акцента» и другие драматические формулы, приписываемые Цзян Цин, появились в работе Юй Хуэйюна, назначенного министром культуры в 1975 году. См.: Yü Hui-yung. Let Our Theater Propagate Mao Tse-tung’s Thought For Ever.— ЧЛ, 1968, № 7—8, c. 107—115.

14

Hsueh Ching. The Birth of the First Ballet with a Modern Revolutionary Theme — ЧЛ, 1967. № 3, c. 12.

15

Edgar Snow. The Other Side of the River. New York, 1962, p. 76.

16

Первоначальный вариант оперы в 6 актах см. в публикации: Ху Цзинчжи и др. (ред.). Баймао нюй («Седая девушка»), Пекин, 1946.

17

В качестве руководителя, ведающего культурными делами в Яньани, Чжоу Ян восхвалял романтический дух произведения, его реалистическую основу, демонстрацию сопротивления Японии и классовую борьбу (ХЦПП 16, [1961], с. 163).

18

Вариант 1950 года, вместе с историей появления оперы, см. в «Баймао нюй». Пекин, 1953.

19

Lois Wheeler Snow. China on Stage. New York, 1972, p. 202.

20

«Нью-Йорк таймс», 7 октября 1973 года.

19. Последние минуты

1

Ch’u Lan. Magnificent Scrolls of Chinese Revolutionary History, On the Achievements and Significance of Revolutionary Model Theatrical Works.—ХЦ, 1974, № 1; СПРЧМ 767—768. 21 января — 4 февраля 1974 года, с. 60—66.

2

Там же.

3

Ch’u Lan. Criticism of the Shansi Opera «San shang T’ao-feng» [Three Visits to Peach Mountain].— ЖМЖБ, 28 февраля 1974 года; СПРЧП 5575, 19 марта 1974 года, с. 38—45, особенно с. 39.

4

Там же. См. также: Wei Ch’ing. The Shansi Opera «San shang T’ao-feng» Is a Big Poisonous Weed which Attempts to Reverse the Verdict on Liu Shao-ch’i.— ГМЖБ, 3 марта 1974 года; СПРЧМ 5576, 20 марта 1974 года, с. 72—81.

5

См. статью Фань Цзиня (ХЦ, 1 июня 1974 года, № 6; СПРЧМ 778—779, 2—8 июля 1974 года, с. 88—92).

6

Речь Цзян Цин 5 июля 1964 года расценивалась в ЖМЖБ от 16 июля 1974 года как «обстоятельно излагающая блестящую теорию Мао».

7

Ch’u Lan. A Decade of Revolution in Peking Opera.— ХЦ, 1 июля 1974 года, № 7; СПРЧМ 784—785, 29 июля — 15 августа 1974 года, с. 80—88.

8

Там же.

9

«Peking’s Rich Repertoire».— ПР, 10 октября 1975 года, № 41.

10

ЖМЖБ. 30 января 1974 года.

11

«Сатердей ревью уорлд», 18 мая 1974 года.

12

Как было отмечено одним американцем, присутствовавшим на приёме.

13

Ch’u Lan. Deepen the Criticism of the Bourgeois Theory of Human Mature.— ХЦ, 1 апреля 1974 года, № 4; СПРЧМ 773—774, 23—29 апреля 1974 года, с. 63—70.

14

«Нью-Йорк таймс», 14 октября 1973 года.

15

Спустя четыре года после того, как Председатель Мао и президент Никсон составили шанхайское коммюнике, и почти через два года после уотергейтской катастрофы Председатель пригласил Никсона снова посетить Китай. Хотя тот был разжалованным экс-президентом, ему оказали королевский приём. Вечером 23 февраля после аудиенции у Председателя Цзян Цин сопровождала г‑на и г‑жу Никсон в Большой зал [Дома народных собраний], где была показана программа, включавшая около 25 песен и танцев. Во время представления Цзян Цин неожиданно вскочила и стала громко аплодировать артисту, исполнявшему тенором песню, в которой выражалась решимость Китая «освободить Тайвань» (так понимал Пекин суть шанхайского коммюнике). Не понимая смысла китайской песни, г‑н Никсон приподнялся с места, потом опять сел и слегка поаплодировал из вежливости. Действуя в согласии с ним, г‑жа Никсон тоже приподнялась, а потом села вместе с ним («Нью-Йорк таймс», 24 февраля 1976 года).

16

«Нью-Йорк таймс», 22 октября 1973 года.

17

«Интернэшнл геральд трибюн», 26 октября 1974 года. Каждому, кто усомнится, что гостеприимство, оказанное Цзян Цин Имелде Маркос, было игрой, стоит обратиться к речи, с которой, как сообщают, выступил министр иностранных дел Цяо Гуаньхуа в Тяньцзине 20 мая 1975 года. Он заявил: «Жена президента Филиппин была победительницей конкурса красоты. Она продукт продажной капиталистической системы, в которой капиталисты относятся к женщине как к забаве. Из этого вы можете понять, какой класс представляют президент Филиппин и его жена. Тем не менее в современной международной обстановке мы должны разговаривать с ними, точно так же как мы должны были пригласить Никсона и разговаривать с ним. Замечательная черта Председателя Мао состоит в том, что он может определять что́ имеет большое значение и что́ не имеет» (ЧНА 1036, 19 апреля 1976 года, с. 6).

18

Например, эксперимент «сянь» Джеймса Яня в Дине и «образцовые округа» гоминьдана.

19

Посвящение сеньоры Маркос в чудеса Гяоцзиньчжуана описано в «Нью-Йорк таймс» от 23 декабря 1974 года. В ГМЖБ от 10 октября 1974 года приводится полная программа культурных мероприятий бригады.

20

См., например, ГМЖБ, 15 октября 1974 года; ЖМЖБ, 7 декабря 1974 года; ХЦ, 25 ноября 1975 года, № 12; ПР, 10 января 1975 года, № 18. Хорошим общим источником по вопросу о возобновлении интереса к недолго существовавшей династии Цинь и её легистскому примеру является публикация; Li Yu-ning (ed.). The First Emperor of China. N. Y., 1975.

21

См. январский выпуск ХЦ за 1973 год и дискуссию в ЧНА 1059, 5 ноября 1976 года, с. 3.

22

На Ⅹ съезде партии в августе 1973 года Чжоу Эньлай охарактеризовал кампанию против Конфуция как «продолжение и усиление борьбы против Линь Бяо». 2 февраля 1975 года «Жэньминь жибао» сообщила, что это заявление привело к массовому движению.

23

Документ ЦК КПК («Чжунфа») 3 (1974).— «Issues and Studies» (Taipei), 10 August 1974, p. 110—113.

24

Особенно рьяно это делала бригада «железных девушек» Дачжая. См.: «We Revolutionary Women Bitterly Hate the Doctrines of Confucius and Mencius».— ХЦ, 3 марта 1974 года, № 3; СПРЧМ 771—772, 25 марта — 1 апреля 1974 года, с. 36—38; Fu Wen. Doctrine of Confucius and Mencius — The Shackle that Keeps Women in Bondage.— ПР, 8 марта 1974 года, № 10, с. 16—18.

25

О новых исторических исследованиях матриархата в первобытном обществе см.: Sun Lo-ying and Lu Li-fan. On Confucian Persecution of Women in History.— «Сюэси юй пипань», 10 января 1975 года, № 1; СПРЧМ 813, 17 марта 1975 года, с. 52—57.

26

Lo Ssu-ting, On Class Struggle during the Ch’in-Han Period.— ХЦ, 1 августа 1974 года, № 8; СПРЧМ 787—788, 30 августа — 9 сентября 1974 года, с. 15—28.

27

В результате археологических раскопок в провинции Шэньси, начатых в 1974 году, были обнаружены замечательные произведения искусства периода царствования Цинь Шихуанди («Нью-Йорк таймс», 30 ноября 1975 года). В начале 1976 года в одной из 12 гробниц, раскопанных в Центральном Китае, найдено около тысячи бамбуковых дощечек с написанными на них легистскими законами и другими документами периода поздних Циньских династий (475—224 гг. до н. э.) («Нью-Йорк таймс», 29 марта 1976 года).

28

Ch’ü T’ung-tsu. Han Social Structure. Seattle, 1972, p. 60—61.

29

Lo Ssu-ting, op. cit.

30

См., например: Sun Lu-ying and Lu Li-fan, op. cit.

31

Цитировано в «Сюэси юй пипань», 10 января 1975 года, № 1; СПРЧМ 810, 24 февраля 1975 года, с. 1. Этот весьма подробный отчёт о карьере У Цзэтянь представляет собой с легистской точки зрения одно из нескольких пересмотренных в революционном духе исследований о её царствовании, которые начали появляться осенью 1974 года. См. также: «Study the Historical Experience of the Struggle between the Confucian and Legalist Schools».— ХЦ, октябрь 1974 года, № 10; СПРЧМ 795, 29 октября — 4 ноября 1974 года. Статья из ХЦ была перепечатана в ЖМЖБ 13 октября 1974 года.

Философ Фэн Юлань опубликовал в ГМЖБ от 14 сентября 1974 года 25 политически актуальных стихотворений. В 11‑м говорилось:

Разрушенные горы и реки восстановились.
Теперь обнищавшие семьи и простолюдины господствуют над когда-то могущественными классами.
[У] Цзэтянь, осмелившаяся объявить себя сувереном, была необычайной героиней, которая воспротивилась конфуцианству.

Это — «вариант перевода [на английский], опубликованного в: «Current Scenes, November 1974, № 12, p. 22.

32

Audrey Topping. China Pushing Drive to Mechanize Farms.— «Нью-Йорк таймс», 4 декабря 1975 года.

33

ЧНА 1019, 7 ноября 1975 года, с. 5—6.

34

Этот документ, приобретённый через тайбэйские источники, приводится дословно в ЧНА 1004 (20 июня 1975 года).

35

ХЦ, март 1976 года, №  3, с. 12—16; перепечатано в ЖМЖБ. 4 марта 1976 года.

36

ПР, 9 апреля 1976 года, № 15, с. 5.

37

ЧНА 1054, 17 сентября 1976 года, с. 4.

38

ЖМЖБ, 12 сентября 1976 года.

39

ПР, 29 октября 1976 года, № 44, с. 14—16.

40

«Report by Tiziano Terzani».— «Ньюсуик», 1 ноября 1976 года, с. 44.

41

«Вашингтон пост», 17 ноября 1976 года.

42

ПР, 19 ноября 1976 года, № 47, с. 8.

43

ЖМЖБ, 20 ноября 1976 года.

44

«Нью-Йорк таймс», 4 декабря 1976 года.

45

ПР, 12 ноября 1976 года, № 46, с. 6—7.

46

ЧНА 1056, 8 октября 1976 года, с. 6.

47

ЧНА 1060, 12 ноября 1976 года, с. 2.

48

ЖМЖБ, 26 ноября 1976 года.

49

«Вашингтон пост», 17 ноября 1976 года.

50

ЖМЖБ, 19 ноября 1976 года.

51

ПР, 12 ноября 1976 года, № 46, с. 7.

52

Там же, с. 7—8.

53

ПР, 29 октября 1976 года, № 41, с. 13.

54

«Нью-Йорк таймс», 31 октября 1976 года.

55

«Нью-Йорк таймс», 23 октября 1976 года.

56

«Вашингтон пост», 29 октября 1976 года.

57

«Нью-Йорк таймс», 8 декабря 1976 года.

58

ЖМЖБ, 10 ноября 1976 года.

59

ЖМЖБ, 1 ноября 1976 года.

60

«Нью-Йорк таймс». 7 декабря 1976 года.

61

ПР, 1 января 1977 года, № 1, с. 34.

62

«Манчестер гардиан», 7 ноября 1976 года, № 115.