«Однажды, когда я был в составе батареи 120‑миллиметровых миномётов… А я начальник повозки, ну, старший, над двумя битюгами. Отличные кони были! Общий вес этой фуры — около тонны. Плита, ствол, лафет и другие предметы.

И однажды нам пришлось преодолевать минное поле. Командир батареи предупредил: ребята, проделан только проход, а поле заминировано немцами противотанковыми минами. А это, известно, на шесть килограмм огромный такой „пирог“.

И вот мы поехали. А у меня не было привычки коней понукать. А тем более какой-то хлыст употребить. Боже упаси, ни в коем случае! Я на волю, как говорится, своих спасителей положился.

Сижу, вперёд смотрю. Глянул влево. У-у-у, батюшки! В одном сантиметре эта самая плита и лежит. Наехал бы я случайно колесом на эту плиту, так ясно, что бы осталось от фуры, от коней, от меня. И тоже на мелкие части воспарил бы вверх. Честно скажу, холодный ручеёк побежал по всей спине.

Но успешно мы преодолели этот самый заминированный участок. Поле не могу сказать каких размеров, потому что это можно придумать сколько угодно».

Анкета на розыск Сапара Мамедова. С портала «Память народа»

«Однажды вечером расставили наши миномёты и по немецким позициям произвели обстрел. Потом собрался наш взвод вокруг старшего лейтенанта Саликова. Помню его фамилию, инженер на гражданке был, отличный был и командир, и товарищ. Любили мы его. Собрались в кружок и слушаем, он умел рассказывать. Кто был в батарее — русские, туркмены, узбеки — все отлично мы дружили, никаких там… Ну, были как едины, как братья.

Вот он рассказывает, мы лежим, слушаем. А у меня немного подальше от места, где мы расположились, в вещевом мешке сухарики были. Думаю, пойду-ка я сухариков возьму. Я поднялся и пошёл. А потом, как завыло, из дальнобойной как шандарахнет. Ой, батюшки, я сразу на коленки упал и пополз, тут недалеко щель была, которую я и отрывал. Сказали, углубляй вот эту щель, пригодится; я это сделал. Я туда, а на меня другие. Ну так, в общем, пронесло. Только один ствол 120‑миллиметрового повредило.

Но потеряли мы здесь сразу несколько наших товарищей. И старший лейтенант, наш командир взвода. Старший сержант Сочнев, Мамед[ов] Сапар, значит, туркмен; ну, пять человек, которые вот рядом были с командиром взвода. И всё. Они [были] рядом с разорвавшимся снарядом, осколками всех погубило».

Сведений о старшем лейтенанте Саликове и старшем сержанте Сочневе найти не удалось. А вот Сапар Мамедов из этого полка есть среди пропавших без вести. Последний раз он писал домой 2 августа 1943 года; похоже, что тот.

Один только «подарок» от немцев — и шесть человек отправились не просто в небытие, а в безвестность. Остались от них три фамилии и один документ о поисках. Ни даты смерти, ни места захоронения — ничего. Но осталась ещё наша победа.

«Вот такие дела. Да ведь это что, таких случаев… Это война. Ну, так-то так, но потерять друзей, боевых товарищей — это тяжко.

Мы, конечно, на другой день отрыли небольшую могилу. Ну, сказать, что братская, это преувеличить. Братская-то она братская. Но большой глубины нам время-то не позволяло сделать. Мы так шестерых похоронили, имея в виду, что дальше там похоронные команды свою работу сделают, как положено. Землёй закрыли. На деревянной дощечке надпись оставили. И вперёд, и вперёд, на смену другой позиции…

Сколько людей полегло за освобождение Орши!»

Немчура цеплялась за Белоруссию изо всех сил. Бои за Оршу продолжались ещё до середины 1944 года.

«7 ноября 1943 года. Облака низко. Авиация не летает. Обстрела со стороны немецкой нет. Нас снимают с позиции и ведут за два-три километра в место, где оборудована полевая баня — тент один, где оборудовано помыться группами по десять человек. Кусочек мыла дают. Ну, время короткое, пять-десять минут, меньше даже. Головку свою, значит, солдатскую мылом. Так, теперь пускают воду тёплую, ну, не так горячая, тёплая, и прекрасно. Десять человек помылись, другая группа. Вот я вот в другую группу и попал. Только голову мылом я намылил, чуть-чуть по телу руками мокрым прошёлся, а горячая вода и кончилась. И говорят, воды больше не будет. Вот тебе и на, пилюля, ничего себе. И что же делать?

Солдат всегда солдат. А рядом, метров сорок от нашей полевой бани, протекала речка, неглубокая и не широкая, ну, так, глубина метр-полтора. Но были молодые мы, и как спринтеры, бегуны помчались в эту речку и с головою бултых. А водичка всего 4 градуса. Потом нам сказали: вы знаете, ребята, вода 4 градуса. Как кипятком обожгло. А мы обмылись, голову и тело обмыли, насухо данными нам полотенцами вытерлись. И обратно на свою позицию».

Последняя позиция запомнилась Петру очень хорошо. Тот же ноябрь сорок третьего, местность близ Боброво в Дубровенском районе Витебской области…

Схема огней артиллерии 76 сд Ⅳ—Ⅴ периодов. С портала «Память народа»

«Высунем ночью голову из своей щели, где наш миномёт располагался… Щель с одной стороны и с другой стороны, где мы ночью находимся, и укрытие. Выглянем, смотрим, идут по дну нашего овражка — топ-топ-топ. Мерная поступь многих тысяч людей. Всю ночь идут. Несут длинные противотанковые ружья, на плечах в разобранном виде „максимы“ и так далее, всё не перечислить. Топ-топ-топ. Идут куда? Вниз, дальше по овражку, чтобы занять позиции на переднем крае… Идут целую неделю. Неделю. Сколько тысяч за неделю пройдёт? За ночь, за одну ночь? Несчётное количество тысяч пройдёт за одну ночь. Это потом мне снилось. И до конца дней я не могу это забыть. Снилось ночами. Я видел их мерный топот. Занимают позиции.

А мы неоднократно проводили артподготовки… Мы ведём обстрел немецких позиций. Наша миномётная рота стояла перед фронтом, по глубине от боевых позиций наших войск метров четыреста, и дальше через нейтральную полосу немецкие окопы. Наша миномётная рота — это порядка восьми миномётов. Общая численность у нас была роты двадцать пять человек.

Чтобы мина летела на предельную дальность, три с половиной километра, мы с товарищем готовили мины. Я держал мину. Из ящика брал, держал. А он два дополнительных колечка навешивал, из бездымного пороха. Или целлулоидные такие пакетики вставлялись в разрезы. Складывали в ящик. Подавали рядом на площадку, где находились наводчики-заряжающие. А они там выполняли свою работу.

Мы вели огонь. Ну, триста мин на ствол. Представляете сколько? Ого. Это целая комната, в которой я лежу, ящиков. А он ответным огнём из дальнобойной — жи, жи, жи! Такой осколок как шандарахнет — и всё, голова долой.

Но мы оставить позицию не могли даже под страхом смерти, по вполне понятным солдату, да и всем понятным причинам. Разве могли мы остановиться и укрыться в своих щелях, и прекратить обстрел немецких позиций, где идут на огонь врага?.. Ведь представьте. Многое-то можно, но представить, что наши товарищи идут, а навстречу им лавина огня… Каким надо обладать мужеством, самопожертвованием, чтобы не дрогнуть, не отступить, в любую секунду зная о том, что ты можешь… это твой шаг последний. Это только осмыслить. Вот именно осмыслить. Великие жертвы понёс наш народ, весь народ, на фронте».

Пётр рассказывал о своём последнем бое несколько раз, очень похоже, но выделяя то одни детали, то другие, поэтому далее приводится компиляция.

Из журнала боевых действий артиллерии 76 сд. С портала «Память народа»

«Трудный, нелёгкий путь выпал на мою долю. Фронт… Ранение 30 ноября 1943 года под городом Орша. Я был в миномётной роте 82‑мм миномётов.

Немецкая артиллерия открыла против нас ураганный огонь. Только ж-ж-ж! Только сверкают осколки. Наша позиция была на склоне небольшого овражка. Снаряд летит — то перед нами взрывается, то на дне овражка, а то дальше перелёт.

Один снаряд на противоположной стороне взорвался. Осколок снаряда отлетел в нашу сторону. Я на корточках был, мину держал с товарищем вдвоём. Да как ударит мне в левый тазобедренный сустав! Ватничек, ну ватник, ватные брюки насквозь прорубил и отрубил всю живую ткань тазобедренного сустава левой ноги до кости».

Надеюсь, после этого понятно, почему у меня — как и у всякого мыслящего потомка тех воинов,— нулевая терпимость к той компрадорствующей публике, что правого, что «левого» пошиба, которая истекает ядом неприязни к «ватникам». Хороши представители этой публики или плохи, умны или глупы, даже правы они или нет, это всё во вторую очередь, а принципиальный вопрос состоит в их желании, чтобы меня — нас — не было. Поэтому спорить тут не о чем, разговор с этой шушерой может быть только с оружием в руках — или никакой.

Может показаться, что поймать осколок снаряда задницей — это немного курьёзно. Пусть так. Но Пётр легко мог остаться без ноги, без потомства или с перебитым позвоночником. Да и вообще чудо, что жив остался. И, конечно, это было чертовски больно!

«Я бы конечно не поверил, если бы сам не испытал. Огонь из глаз у меня. Нет, не искры, а пламя сантиметров на пятьдесят выскочило из глаз. Если бы я не был молодой и достаточно… ну не скажу уж, не очень сильно, но физически нормально крепкий, я бы отдал дух от болевого шока. Вот это подарок в кавычках от немецкой артиллерии. Ох, какой трудный путь был!».

Петра доставили в полевой госпиталь, сделали укол от столбняка.

«Как глянули, а у меня уже начиналась гангрена! Глянули, сказали, этого скорее на стол, в первую очередь. Меня кладут. Наркоз дают. Сердце как сколет, я отрубился, всё забыл. Обработали как положено, там, это уже детали.

Лежу, пришёл в себя. Потом переправляли дальше, везли на автобусе санитарном. В Смоленске был такой огромный гараж, а в этом гараже нары двухэтажные. И там вот раненые бойцы, в том числе и я на втором ярусе был. А немецкие самолёты гудели, по ночам бомбили. Но, как говорится, это дело пронесло…

Тяжко было. Рана восемнадцать на пятнадцать сантиметров, с ладонь, больше. Как гляну, гной, черви ползают, кушают. Но это, говорят, ничего, это хорошо, что черви. Но это уже всё медицинские детали».

Главное здание эвакогоспиталя 2931 и солярий в г. Орехово-Зуево. Июль 1944 г. С сайта Государственного каталога Музейного фонда РФ

«…Нас привезли ночью в эшелоне, ночью и разгружали. Внизу госпиталь располагался в школе. Нас снимали с санитарных машин, записывали с фонариками. И меня записали… Надо было записать „Алексеич“, а они записали — „Николаич“. Так я с этим отчеством „Николаич“ — я это потом узнал, много лет спустя — и лечился.

Но это так, деталь. А главное, главное, лечение было поставлено отлично!

Что только не предпринимали, чтобы зарастить этот самый огромный кусок. Хорошо, что кость осталась цела. Чего только не испробовали, чтобы… Не зарастает… Такая „ладонь“ не зарастает. И одно, и другое, и пятое, и десятое. Потом придумали и стали напылять жидкий расплавленный парафин. Закрывали, конечно, там бинтом. Так одних бинтов потребовалось сколько километров — уму непостижимо. Уму непостижимо… А почему нельзя было снять кожицу с другого участка моего тела? Говорят, рваная рана была, не приживётся. Но постепенно, постепенно, под воздействием парафина, она стала по долям миллиметров нарастать. И в итоге стянулась в центре на самой мостолыге. Так и зажило. Несколько месяцев, конечно, я был лежачий больной.

А врачи, конечно, были, прямо сказать, по своим качествам душевные люди, профессионалы. Вела наше отделение, то есть нашу палату, где я лежал — по-моему, шестая,— врач-окулист, женщина уже в годах, ну, поменьше, чем мне сейчас, но что за семьдесят — это точно. Ох, какая женщина, какой специалист высочайшей квалификации. Вот такие доктора работали. Патриоты какие.

Вечная им благодарность за внимание и все меры, которые были приняты к моему лечению. Надо сказать — я могу это оценивать объективно,— что военная медицина в то время на фронте и на всех уровнях была организована на очень высоком уровне. Именно героическая деятельность медиков и всех медицинских учреждений, всех санитарных служб, именно всего этого подразделения вернула в строй миллионы наших бойцов».

Забавно выглядит замечание о питании:

«Кормили, кормили… Ну, прямо скажу, прекрасно кормили. Не ресторан, конечно, не какие там макдональдсы, а кормили. Хороший завтрак, котлеты с мясом, с макаронами, чай, сахар. Обед хороший. На мясном бульоне мясное. Компот, ужин хороший. В общем, организм солдата голода не испытывал».

Пётр, вероятно, так никогда и не побывал в «Макдональдсе», их у нас в Твери и было-то раз-два и обчёлся, так что у него, очевидно, сложилось преувеличенное представление о шике этого заведения. Кафе-рюмочная «Русский чай», в которой мы с мамой в начале 1980-х столовались, а до кучи, помню, там питались студенты-иностранцы, я бы сказал, классом повыше «Макдональдса», а уж такие-то места в советское время диковинкой не были, хотя, верно, «Русский чай» и тогда имел хорошую репутацию. Да его уж нет давно…

Уже в конце лечения Петра постигла новая беда:

«За то время, когда я там находился, это прошло пять месяцев. За это время в нашей палате несколько групп прошло раненых. У кого, там, сквозное в руку, там, осколочное в ногу, так далее. И они выписывались, снова [по]ступали в боевые порядки.

И меня выписывают уже как нестроево[го] в выздоравливающую команду, которая на первом этаже была. А там у нас было человек десять — двенадцать. Чем мы занимались? Утром на машине везли к узкоколейке. Там на платформе мы с торфяных разработок собирали пенья, которые после корчёвки оставались на торфяных этих полях. Они уже были разработаны, а вот пенья остались.

Мы их собирали, на платформы грузили, на машины перегружали, к школе, к госпиталю подвозили, потом разделывали. Ох, разделывать эти пенья, батюшка, это ж вообще, вот физзарядка такая! Да ладно, все знают, как разделать пень.

И для топки. Тогда газ какой? Газ! Вот этим отапливалось там, ну и отопление, и кухня, и всё так далее.

И вот, в результате такой работы у меня на правой ноге образовался нарыв внутренний.

Посмотрел хирург. Говорит, ну что ж, будем резать под наркозом. О-о-о, я как вспомнил, какой наркоз я испытал в полевом госпитале, где мне обрабатывали [рану], спасали от гангрены, как железными клещами стиснуло моё сердце. А я солдат, говорю, нет, так, берите скальпель и режьте.

Они там новокаином, так называется, по-моему, помазали и как рассекли мне подошву. Фух-фух-фух. Ну, это вся дрянь вышла.

И потом я лежал ещё месяц, уже не наверху в палате, а в этой комнате, где мы располагались, выздоравливающая команда».

В начале лета 1944‑го Пётр наконец выписался.

«Через месяц приносят справку, читают справку. А отчество вместо „Алексеич“ написано „Николаич“. И эту справочку я складываю себе в гимнастёрку».

Курьёз этот аукнулся полвека спустя:

«Прошло много-много лет. Много лет. Трудовая моя деятельность закончилась. И в 95‑м году было такое постановление правительства: имеющие фронтовые ранения могут обратиться на предмет установления группы инвалидности. У меня таких и мыслей не было.

Ну, дома посоветовались, жить стало всё труднее. И я решил подать документы. Ну, процедуру всю прохождения ВТЭК² не буду [рассказывать], это ни к чему. А как посмотрели — в военкомате дали соответствующую бумагу, ну, справку из личного дела моего, которое было в военкомате. Там написано правильное отчество. А они говорят, нет, давай подлинник. А подлинник-то у меня — „Николаич“! Они как глянули и говорят: так ты кто, Николаич или Алексеич? Стали проверять, наводить справки.

И установили по личному делу. Там указан и госпиталь, и прохождение военной службы, всё, всё описано. Удостоверили, что действительно Николаич и Алексеич — это одно и то же лицо, но подлинное — Алексеич, а не Николаич. Ну, оформили в соответствии с порядком вторую группу».

Там Пётр познакомился с Дусей из калининской глубинки, обучавшейся на факультете журналистики. Поскольку она не оставила воспоминаний, следует что-то рассказать о ней здесь.

В 1888 году в Поддубье (а может в соседнем Молдино или ещё где-то в окрестностях, хотя доподлинно неизвестно и теперь уже не у кого выспросить) родился Василий Иванович Виноградов. Потом (в 1953 г.) здесь же он и будет похоронен; недавно я отыскал его могилу неподалёку от увенчанной преизрядным памятным камнем могилы художника-крепостного Григория Сороки, ученика Венецианова. Кстати, вполне вероятно, что на картине «Вид на усадьбу „Островки“ с Большого острова» Сорока изобразил кого-то из предков Василия.

Г. В. Сорока. Вид на усадьбу «Островки» с Большого острова (1846)

В Поддубье располагалась Покровская церковь, ныне обруиненная, в которой были две иконы, приписываемые Венецианову. Одна из них спасена и хранится в Тверской картинной галерее. Но на время написания прихожане картину не очень оценили, потому что на ней легко узнавалась не Богоматерь, а, вероятно, симпатичная художнику крепостная Мария Богданова, и даже бойкотировали по этой причине богослужения.

Василий Виноградов (вероятно, октябрь 1912 г.)

Служба в Московском полку лейб-гвардии не обошлась без происшествий. В июле 1915 г., в ходе жесточайшего Люблин-Холмского сражения, у польской деревеньки Юзефин он пропал без вести. Но всё обошлось. Василий вернулся домой и женился на Федосии (родившейся в 1900 году у Павла Яковлевича и Параскевьи Владимировны Мурашовых в ныне уже не существующей деревне Логвинки Страшевской волости Старицкого уезда). Василий был беден, как говорится, ни кола, ни двора, и молодая семья поселилась там, куда, видимо, к тому времени перебрались более состоятельные Мурашовы — в (полностью опустевшую не так давно) деревню Горшуха на ручье Кагра под Брусово.

Землевладельцем там был разорившийся помещик из старинного рода Пыжовых, восходящего к маркграфу Аманду Буссаволу, эмигрировавшему из Священной Римской империи аж в 1267 году, Константин Михайлович, вероятно, сын отставного ротмистра Чугуевского уланского полка М. Ф. Пыжова и Любови Николаевны Сеславиной. А у Сеславиной был брат Нил Сеславин, за которым вторым браком была замужем Софья Михайловна Андреева, известная мать создателя Великорусского оркестра народных документов В. В. Андреева. Вот чем ещё, выходит, славна была родина Василия Виноградова:

«Марьино, молдинская земля, открыв Андрееву русское чудо — балалайку, на всю жизнь остались для него местом, где он черпал новые силы, где рождались новые творческие замыслы».⁴

Дуся Виноградова слева. Вероятно, Брусово, ок. 1940 г.

Василий работал фельдшером, его жена — санитаркой, у них было три дочери. Младшая, Дуся, Евдокия, родилась 23 августа 1925 г. Потом она до самой смерти вспоминала, как ходила в школу в Брусово за несколько километров через лес. Учёба пошла впрок, уже с шестнадцати лет Евдокия работала в районной газете «Большевистское знамя». Быть может, от неё потомкам передался культ грамоты.

Тем временем, началась Великая Отечественная война. Несмотря на крошечность деревни, она принесла огромную дань на алтарь победы. На мемориальной стеле в Брусове перечислены восемь погибших на фронтах жителей Горшухи, включая Фёдора Павловича Мурашова, очевидно, брата Федосии. Восемь! Там домов-то примерно столько же.

Окончив, наконец, школу, Евдокия проучилась два года в Ленинградском ордена Ленина горном институте, но что-то не заладилось, она вернулась к родителям и на естественно-научную стезю более никогда не ступала. А потом приехала учиться в Центральной комсомольской школе.

Москва, 1950 г.

Жили в Перово, которое тогда ещё не было включено в состав Москвы. Пётр снимал комнату за 250 рублей. А стипендию платили 1200, как он сам сказал, «это, знаете, не так мало». Это, по сумме похоже, на двоих.

Сюда же Пётр привёз мать, Марию Петровну, уже разошедшуюся с мужем. В дальнейшем она будет переезжать с сыном и скончается 6 декабря 1959 г. в Оленино в возрасте 73 лет.

Забавины с дочкой Надей. 1951 г.

О своей супруге Пётр вспоминал в конце жизни:

«Я как отец, как гражданин состоялся. Я любил свою супругу, маму моих детей. Ну, у нас не было такой… внешне, так сказать, что ли, значит, что ли, какой показной этой самой, что ли… Но в действительности у нас была взаимная привязанность и глубокая симпатия. Мама — это великий человек, что говорить. А со мной, с моим характером, не так-то просто жить. Но за все годы жизни я никогда не употребил нецензурного слова. Да боже упаси бы я шевельнул пальцем, да это вообще… Иногда я скажу как-то слово, которое… Она была очень ранима, неосторожное слово, и она сразу в слёзы. Поэтому я старался этого избегать.

А на самом деле мы жили очень хорошо. Я по „чужим огородам“ не шастал. Мне было не до того. Меня работа, как говорится, держала в жёстких рамках».

Это правда. Ну, за «огороды» говорить не возьмусь, тут я не свидетель. Но нецензурщина у нас дома действительно воспринималась как несусветная дикость. Не говоря уже о рукоприкладстве. Но сам факт, что Пётр счёл нужным об этом упомянуть, говорит, что на то время в обществе это не было столь очевидным.

«Ну, и любил я её всю жизнь, не афишируя это, как говорится, напоказ. Жили мы дружно, согласованно, испытывая чувство симпатии и привязанности друг к другу» — повторил Пётр.

Скончалась Евдокия Васильевна в 2001 г. от онкологии, намного раньше супруга.

«В сентябре 1953 года, как известно, был Сентябрьский пленум. Кадры партия направляла на село. Из разных организаций областного центра — партийных, советских, комсомольских, хозяйственных — направляли в районы Калининской области тех работников, которые там требовались. Ну, вот меня направили в Оленинский район.

Вместе поехали с Черкасовым Евгением Ивановичем. Может, перепутал отчество, но пусть извинит. К сожалению, его уже давно нет, но хорошего человека надо помнить всегда».

Черкасов Евгений Семёнович — Пётр Алексеевич действительно перепутал отчество — был первым секретарём Калининского горкома партии.

Вот что говорится о нём в брошюре краеведа С. Н. Корсакова (кстати, я с ним был знаком в 1990‑е) «Кто руководил Калининской областью в годы Великой Отечественной войны»:

«Родился 12 декабря 1912 г. в семье рабочего-текстильщика. С детства, познав нужду, стремился к знаниям, и в 1938 г. окончил Ивановский энергетический институт. С юности проявлял политическую активность. С 1927 г. член ВЛКСМ, с 1931 г. член ВКП(б). С 1939 г. работал в аппарате ЦК ВЛКСМ. С 1940 г. помощник начальника политотдела Главного управления Севморпути по комсомольской работе. В 1942 г. командирован ЦК ВКП(б) в Калинин для помощи в восстановлении промышленности и избран первым секретарём Калининского горкома ВКП(б). Затем работал на руководящих должностях в Калининском обкоме КПСС и Калининском промышленном совнархозе. Награждён орденами и медалями».

В конце жизни вместе с Петром Алексеевичем состоял в КПРФ. А умер он в 2002 году.

«Вместе ехали в одном вагоне, дружно беседовали и шутили. Отношения между нами, комсомольцами и старшими товарищами, были всегда уважительные, и мы учились у старших товарищей по партии, воспринимали всё положительное, опыт их работы старались использовать в своей практической деятельности.

Приехали в Оленинский район. Темнота, как говорится, беспросветная. Ну, нам надо через маленький вокзал найти где-то дом приезжих или гостиницу. Мы с ним пошли. Не знаю, он как одет был, не помню. А у меня были галоши, то есть, ну, полуботинки с галошами. А грязь была такая несусветная, батюшки! Это уж вообще вспомнить, так… Ну, такое не забудешь никогда. Я одну галошу потерял. Да брак с ней⁶, пусть она там, как говорится, и стоит. Ну сейчас, я знаю, что Оленинский район не узнать. Работают там уже молодые кадры».

Петру Алексеевичу было поручено заведовать отделом пропаганды и агитации райкома партии. Уже работая в Оленинском районе, Пётр Алексеевич заочно закончил Калининский пединститут (ныне — Тверской госуниверситет, который и я заканчивал), получив специальность учителя истории средней школы, «в дипломе была всего одна четвёрка».

Здесь, в Оленино, родилась третья дочь, Ольга, собственно, моя мать.

В ноябре 1956 г. Петра Алексеевича переводят секретарём парторганизации Оленинской машинно-тракторной станции (МТС). «Тогда были четыре зоны: Оленинская, Знаменская, Гусевская, самая отдалённая, и Климовская. Это район делился по зонам, где были сосредоточены все тракторные отряды». Несмотря на название, Оленинская МТС была (ещё в 1936 году) организована в Татево, километрах в десяти от посёлка, куда и пришлось переехать. Село это известно деятельностью просветителя и мецената Рачинского и усадьбой, руины которой сейчас общественными усилиями консервируют; при ней тогда ещё был парк с дубами. Ещё там есть пригодный для купания пруд.

Вероятно, усадьба в Татево, конец 1950‑х

«Задача партийного бюро [парторганизации МТС] состояла в организации и руководстве партийными группами, которые находились в тракторных бригадах, их было порядка десяти-одиннадцати, то есть практически в каждом колхозе была своя тракторная бригада. Я постоянно ездил, различные мероприятия проводились на местах. Ну, секретарь партбюро, известно, выполняет свои функции — беседы дружеские, душевные, встречи с руководством, решение практических вопросов, связанных с деятельностью, размещением, питанием, техническим обслуживанием. Одним словом, всех вопросов, которые необходимо было решать в интересах дела, проведения всех сельскохозяйственных работ трактористами.

Директором в то время был москвич. Помню его фамилию — Ребриков Анатолий Иванович… Был со мной — вместе сидели в одной комнате — зональный секретарь Чайкин Николай Андреевич. В его компетенцию входило руководство деятельностью партийных организаций, которые были в зоне деятельности МТС. Считай, как полпред райкома вот на таком зональном уровне».

Про Ребрикова сведений найти не удалось, а Н. А. Чайкин (1914—1990) был секретарём Оленинского райкома в 1954—1959 гг. Как уточнил Пётр Алексеевич, он был «был секретарём по идеологии или, как в то время говорили, третий секретарь».

Забавины; справа — бабушка Мария, мать Петра Алексеевича (Татево, 1957 г.)

Забавины (конец 1950‑х)

«Трактора передают все колхозам непосредственно, чтобы они использовали их как собственные трактора и решали все вопросы. Таким образом, зоны ликвидируются и меня возвращают на работу снова в райком партии в качестве заведующего организационным отделом».

Вскоре Чайкина «направляют в колхоз. Тогда было такое движение — кадры на село. По примеру, былых времён о двадцати[пяти]тысячниках. А тут речь пошла о тридцатитысячниках». В апреле 1959 г. Петра Алексеевича избирают на освободившееся секретарское место. А в августе 1961 г. переизбрали с должности третьего секретаря вторым секретарём райкома.

Вспоминая давних товарищей по работе в Оленино, Пётр Алексеевич назвал проживающего в Нелидово Ивана Васильевича Позднякова, который был заведующим организационным отделом Оленинского райкома:

«Очень толковый работник, ответственный. Кстати, участвовал в освобождении Китая, Кореи. Рассказывал, помню сейчас его рассказы интересные о военных действиях по освобождению китайской, корейской территории. Так что Иван Васильевич остался и был, есть моим другом и товарищем. Правая рука был, когда мы с ним работали в Оленинском райкоме партии».

О С. А. Шалаеве (1929—2022) Пётр Алексеевич вспомнил позже, когда речь зашла о его переходе на работу в профсоюзы.

«Шалаев Степан Алексеевич работал директором Оленинского леспромхоза. Это был опорно-показательный леспромхоз Оленинский, который несколько имел участков, где испытывали и применяли новую технику и в лесных делянках, и на нижних складах. С Шалаевым мы вместе часто ездили. Молодой, 24 года, ну я старше был. Умнейшая голова.

Вот выборы, допустим, леспромхоз у него в трёх кустах — Мостовая, Пено, тоже там участок, и в самом Оленине нижний склад и все организации. А вот выборное мероприятие надо было — скажем, по выдвижению или поддержанию кандидатуры в Верховный Совет Союза или республики, федерации,— чтоб было общее собрание. Ну, попробуй. Из Мостовой! Ну, кто не был, тот не знает. Собрать всех в одно место — это нереально, невозможно».

Мостовая — это посёлок в Оленинском районе, километрах в тридцати от Оленино. А «куст» — это, попросту, группа предприятий.

«Значит, мы с ним вместе проводили собрания предвыборные. И потом всё это дело объединялось в общий протокол. Ну, а иначе как было? Ну, а где один коллектив компактный, так там собрание было. В самом коллективе всё проходило в соответствии с предвыборным положением».

Съезд работников потребительской кооперации Калининской области (1962 г.)

Между тем, затевались новые перестановки.

«Работал я в райкоме партии в этом до ликвидации района, когда было решение ЦК о реорганизации. Создавали вместо райкомов парткомы при колхозно-совхозных управлениях, в которые входило по три-четыре района, объединяли. Партком — это партийный орган управления вот на три-четыре района».

Решение о создании межрайонных парткомов и разделении партии на «промышленную» и «сельскую» ветви было принято на Ноябрьском пленуме ЦК КПСС 1962 года (а отменена была эта реформа уже в ноябре 1964 года, через месяц после отставки Хрущёва).

«Ну, кто-то пошёл на должность первого секретаря, а кто-то — второго. А я некоторое время в парткоме работал, ну, скажем, зав. орготделом. А потом создали новые органы — комитеты партийно-государственного контроля. И мне поручили партийно-государственный контроль. И вот, меня выдвинули на эту должность — председатель партийно-государственного контроля. Должность в одном лице. Занимал я комнату в здании парткома, комната была приличная. Правда, Буков хотел забрать комнату. Да-да! Вот хоть стой, хоть падай! Поселить меня вот в райисполком туда, к Савлевичу. А там где размещаться? Под лестницей, что ли? Но я не такой, я упрямый, как баран. Я говорю, только через мой труп, меня можно вынести только таким способом из этой комнаты! Естественно, никуда не пошёл. Ой, непросто со мной было работать. Но это так, между прочим».

Хотя председателем партгосконтроля Пётр Алексеевич проработал недолго, с января по сентябрь 1963 г., рассказывал он об этом довольно подробно.

«Секретарём парткома был в то время Буков. А ранее работали вместе в обкоме комсомола: он заведующий сельскохозяйственным отделом, а я — зам. зав. по пропаганде. Ну, это так, к слову.

Должность-то высокая, а не то, что сейчас: о-о, помощники, чиновники, консультанты. В одном лице председатель партконтроля, в одном лице. Не было никакого даже технического секретаря, чтобы помогать в организационных вопросах. То есть председатель — он и председатель, он и организатор, он и секретарь в одном лице. При председателе был комитет, десять человек. Ну так, по памяти говорю. Представитель от обкома, от разных ведомств города Нелидово.

Объединяло колхозно-совхозное управление три района, ничего себе махина! А телефонную связь оставили как междугороднюю. Вот надо с Бельским районом поговорить — заказывай по тому же способу, что и междугородний разговор. Ну, это так к слову. Потом это всё утряслось.

Заседание проводили раз в месяц, иногда и больше. Решали разные вопросы. У комитета полномочия были ой-ой-ой, мало не покажется!

Комитет партийно-государственного контроля партийную организацию, конечно, не контролировал, и не его компетенция была на местах, на местах создавались в каждом трудовом коллективе первичные организации партийно-государственного контроля. Колхоз, совхоз, молочный комбинат и другие.

Так вот в трёх районах председателю комитета каким надо быть организатором, чтобы за короткий срок эти группы создать? Ну, как говорится, чешу макушку. Я с этой задачей справился. С чьей помощью? Первая помощь — это в первичной партийной организации на местах. Собирает партком всех секретарей первичных организаций с этих трёх районов на какое-то общерайонное мероприятие. А тут я как председатель партийно-государственного контроля произношу речь, разъясняю, для чего нужны группы партийного контроля на местах, какими полномочиями они обладают, на что направлена их деятельность. Ясно, что на устранение недостатков и помощь парторганизации хозяйственному руководству. 173 первичных организации надо было, это я помню точно, создать. А там уже на местах первичная организация создавала группы на ферме, по бригадам и так далее.

Когда исполком собирал руководителей с мест — представители сельских советов, председатель партийно-государственного контроля, я тут как тут. Снова выступаю, рассказываю суть вопроса, проблемы, необходимости, прошу помощи, содействия. Относились, конечно, хорошо, я должен сказать, по-честному. Если бы не помогали партийные организации, сельские советы на местах, справиться с такой махиной, конечно, невозможно. Но решили эту задачу организационно…

Сложная была работа, сложная. Уметь надо было организовать общественными силами. Большую помощь оказал мне в то время председатель совета трёх районов Савлевич».

Речь тут, очевидно, о Фёдоре Васильевиче Савлевиче, который позднее, в 1967—1968 гг. был директором Нелидовского горно-промышленного училища, а потом, в 1968—1973 гг.— первым секретарём Нелидовского горкома (райкома) КПСС.

Про него удалось найти (помимо упоминания о его директорстве в училище) только две байки от редактора «Бельской правды» Л. В. Быстрова, относящиеся к периоду его секретарствования:

«Номер газеты мы сделали, я подписал… „Ну что ж, коллеги, теперь можно и по маленькой“. Посылаем самого молодого: не проходит и десять минут — она, родимая, у нас на столе, да закусь какая! Увлеклись. Расслабились. Анекдоты травим. Вдруг дверь кабинета нараспашку: на пороге первый секретарь райкома Савлевич: „Так. Вот чем пресса занимается“. Мы ему низпоклонно объясняем: „Фёдор Васильевич, газету мы сделали. Печатается. Ну, и решили, грешным делом, отдохнуть“. Он: „А почему меня не предупредили? Где моя норма?“ (Святой человек Фёдор Васильевич! Из наших. А его норма — это хрущёвский стакан⁷.) А где взять? Всё выпито, съедено. „Извините, Фёдор Васильевич, сейчас“. С молодым отходим. „Пять минут тебе!“ Справился. Ну, вот Фёдору Васильевичу и норма. И мы поддержали.

Как с солнышком, с таким первым секретарём! Светит, а не обжигает. Он — среди нас, языки развязываются, анекдоты рассказывает, в том числе и политические, про Брежнева — никто не выдаст…»⁸

Вот, может быть, потому и случился провал в сельском хозяйстве и социализм в целом мы потеряли, что первый секретарь райкома бухал на работе с гиенами пера, вместо того, чтобы о хозяйстве радеть да о политике печься. Свидетельствовать не могу, но, вроде бы, Пётр Алексеевич так не делал.

А вот ещё одна «весёлая история» (а может «гиена пера» всё выдумал? с них станется):

«Мы давно у него хотели спросить; как получилось, что он первого секретаря обкома Корыткова по матушке послал… И вот спрашиваем.

— Ну, так вот и было. Мой второй секретарь Трофимов горазд под голос Корыткова подделываться. Сижу в кабинете. Звонок: „Товарищ Савлевич, это Корытков, дайте последние данные по льну“.— „Сейчас, сейчас, Николай Гаврилович“. Достаю документацию, сообщаю цифры. Полчаса на это уходит. А в конце трофимовское ха-ха-ха! Несколько раз такое было… И вот однажды звонок: „Товарищ Савлевич, это Корытков. Дайте последние данные по картошке“. Надоело. Говорю: „Слушай, а не пошёл ты к е…не матери!“ И кладу трубку. Из общего отдела бегут ко мне: „Фёдор Васильевич! Звонит Корытков: «Что такое с Савлевичем? Если пьян, домой уведите. Мне данные по картошке нужны, а он, вместо того чтобы их сообщить, меня по матушке послал»“. Ну что? Пришлось собирать бюро с представителем обкома партии. Каяться. По строгому выговорёшнику заработали с Трофимовым. Через год сняли. У Трофимова враз отпала охота меня разыгрывать. Голос сел. А Корытков звонит, ехидно спрашивает: „Это Корытков, а не Трофимов, не надо меня матом крыть“»⁹.

Кстати, о Корыткове…

Н. Г. Корытков был первым секретарём Калининского обкома КПСС в 1960—1978 гг. и пользовался огромным уважением. Тот же Савлевич рассказывал:

«Золотой человек Николай Гаврилович был. Многое для области сделал — и дороги, и предприятия, и мосты, и так далее… И демократичный: мой мат стерпел. На смену ему назначили Леонова. „Бежал бродяга с Сахалина“¹⁰ — это и про него песня… Там наворовался и здесь ворует. Вот кого бы следовало матом послать. Но кто уже такое в силах…»¹¹

Не преминул отметить Корыткова и Пётр Алексеевич:

«Однажды ко мне в Нелидово в партком приехал первый секретарь Николай Гаврилович Корытков. С секретарём парткома Буковым, Михаилом Тимофеевичем, ездили по хозяйствам. Управление в партийных организациях, задачи и цели, которые решало руководство области.

Он зашёл ко мне в комнату… Беседа была очень душевная. Неизгладимое впечатление произвела на меня лично. Ну, соответственно, Корытков с его опытом, уровнем подготовки… Первый секретарь, до этого в Ленинграде работал, в Ленинградской области. Душевная беседа была».

Беседа, конечно, касалась в первую очередь работы партгосконтроля:

«Чем занимается комитет по госконтролю? А я рассказывал, как есть. Мы вызываем директора, скажем, ремонтного предприятия сельскохозяйственной техники, а там проверка показала грубейшее нарушение, с отчётом на заседание комитета и, пожалуйста, до трёх денежных окладов наградных вычетов из его кармана. Любого руководителя колхоза, совхоза могли пригласить, директора молочного завода, любого руководителя, в том числе и с промышленных предприятий, могли вызвать любого руководителя предприятия, колхоза и так далее, находящегося на данной территории.

Чего нарушали? Ну, закон — это там дело прокурора. А вот по хозяйственной линии — бракодельство, приписки… Ох, мастера были приписывать! А бракоделов сколько! А запчасти какие поступали бракованные! Уж не буду называть проценты, ни к чему. Ну, это и так известно. Можно посчитать. Кого-то „награждали“ премиальными до трёх месяцев.

А Николай Гаврилович, я ему рассказывал, он говорит: слушай, ну ты особо не увлекайся этим методом, то есть наложением начётов. Я, конечно, выводы сделал.

Члены комитета, которые со мной были,— это всё на общественных началах,— какие хорошие люди! Вот столько лет прошло, я помню, многих помню. Замечательные товарищи, очень дружная работа была, очень дружная».

Особенно Пётр Алексеевич выделил из своих нелидовских товарищей Ивана Петровича Гусева:

«Мы с ним вместе работали в Нелидово, вот когда образовывали парткомы. Он в городском комитете, а я в сельском, при сельском парткоме. Хорошо знали друг друга».

Позднее, когда Пётр Алексеевич был уже первым секретарём райкома в Кувшиново, он предложил обкому направить Гусева на свободное место третьего секретаря. «Его направили, и он работал. А когда я переехал в [Калинин], он стал работать директором целлюлозно-бумажного комбината. Но поскольку он многие годы жил в Нелидово, он в Нелидово обратно и вернулся. Сейчас, к сожалению, живёт один. Инвалид первой группы».

«Несколько месяцев я был в резерве обкома, ну, при орготделе, в качестве инструктора обкома партии. Сидели рядом Иванов Дмитрий Иванович, ну и другие…

Ну, в обкоме мероприятия проводились, известно: пленумы, активы. А вот такие крупные мероприятия, как подготовка к пленуму,— это выступать первому секретарю с докладом. Николай Гаврилович, конечно, над докладами работал — каждому бы так. Но огромный материал, так сказать, полуфабрикаты, что ли, готовили отделы, сектора обкома. Кто-то там главный сводил их воедино, а он уже потом своей твёрдой рукой, светлой, умной головой окончательно всё шлифовал. О-о-о, какой докладчик был! В затылке почешешь не раз. Конечно, не только докладчик, но и докладчик.

А другая группа готовила резолюцию к решению пленума или областного партийного актива, не имея у себя доклада на столе. И нам поручили, вот, Дмитрий Иванович Иванов (его уже нет тоже, давно ушёл, я скоро к нему приду), и мне говорят: ну, вот Забавин, у него свежая голова, пусть они вдвоём и готовят проект постановления пленума или постановления актива. Ох, трудяга был! Ой-ой-ой, какой человек! А жена его, Александра Ивановна Иванова в то время была председателем облпотребсоюза. Ну, это так, между прочим».

Про Дмитрия Ивановича Иванова мне информации найти не удалось, а вот про его супругу, А. И. Иванову (14.01.1925 — 31.01.2014) на сайте правительства Тверской области в списке почётных граждан области есть справка, согласно которой она «стала единственной женщиной в Советском Союзе, которая занимала должности начальника управления облисполкома и председателя Правления облпотребсоюза» и «внесла большой вклад в развитие потребительской кооперации и материальной базы отрасли на территории Верхневолжья», «удостоена многих наград и званий, в том числе ордена „Знак Почёта“». Кстати, с ней, вероятно, был знаком мой второй дед, Торбасов Павел Сергеевич, работавший в тех же структурах.

«Ну, мы вдвоём дружно работали. У меня опыт подготовки, редактирования документов был, понятно, уже́. Ну, хвастаться нехорошо, но умел я составить, подготовить документ. Так вдвоём советовались, обсуждали каждую фразу. Не беда, что перед нами текста [доклада] не было. Основные вехи, направления, канва. А если требуются и материалы из этого, подготовительного всего, мы могли посмотреть, почитать, сравнить, сопоставить. Несколько вариантов готовили, ведь интересно было им так.

Составим мы проект постановления, несут и представляют этот проект высокому руководству, скажем, секретарю обкома, Смирнову. Он почитает, посмотрит: не-е-ет, не годится, не годится, не то. Пометки там поставит — подчёркивание и так далее. Нет, пусть ещё поработают. Мы опять корпим сидим. Ребята — там ещё пять-шесть человек сидят,— улыбаются, как Иванов и Забавин готовят документы. Им, как говорится, весело, а нам не очень. А Виктор Иванович был молодой, но рукастый. Смирнова я имею в виду.

Снова отправляем, несём этот экземпляр. Ну, иногда проходит, а иногда и, бывает, отвергает. Однажды был такой случай. Принесли ему, он говорит: о, то, что надо! Вот так шла канцелярская работа».

Пётр Алексеевич перепутал отчество, должно быть: «Виктор Ильич». Было ему тогда 36 лет, он, значит, был младше. Уроженец максатихинской глубинки, В. И. Смирнов сделал внушительную партийную карьеру. Должность секретаря Калининского обкома он занимал в 1966—1974 гг. В конце восьмидесятых он был кандидатом в члены ЦК КПСС и секретарём ЦК Компартии Молдавии. Потом жил в Москве и, как будто, ещё не умер. В 2017 г. в «Комсомольской правде» опубликовано его интервью, но о калининской деятельности речь там не зашла.¹²

«Через несколько месяцев высказали соображение, чтобы взять меня на работу на постоянную [работу] лектором обкома партии. Была лекторская группа при обкоме партии. Ну, вроде все поддерживали. Мне говорят: ну, Петро, поддерживаю тебя.

Мы с Пепиком, зав. лекторской группы, поехали в командировку, помню, в Кимры. Я даже помню, купил там каких-то два штыря, думаю, пригодится для хозяйственных целей. То есть настраивался уже на работу, ну, на постоянную. Здесь всё же временно было…

Приходит Николай Гаврилович. Вот, Николай Гаврилович, есть такое предложение: Забавина в лекторскую группу взять. Он им и говорит (это я потом узнал): а вот тут есть другое мнение. Ну, не сказал. Ну, им-то сказал, а я-то не знал, какое там есть, как говорится, соображение. Сижу, жду, смотрю, время что-то тянется. Дни идут, недели, мне ничего не говорят и Пепик молчит.

А потом вызывает Николай Гаврилович и говорит: вот есть предложение направить вас на работу первым секретарём Кувшиновского райкома партии.

Это за Торжком там дальше по трассе. Между Торжком и Осташковым располагается Кувшиновский район».

Первый секретарь Кувшиновскому райкому тогда вдруг срочно понадобился в связи с восстановлением района. Предыдущие два года этот район находился в составе Торжокского.

«Я, естественно, встретил с пониманием. Говорю: ну, спасибо за доверие. А потом ведь это общеизвестно: в партии была дисциплина. Не сказать, что воинская — это будет перебор, к чему накручивать лишнее? А так надо говорить по правде, по совести, да».

Чувствуется, что не очень хотелось Петру Алексеевичу ехать в Кувшиново, когда он уже нацеливался остаться в Калинине. Пусть и не настолько не хотелось, как в Оленино, чтобы уж прямо возражать, да и должность приличная, а всё же.

«Вот из Кувшиново однажды вызывают на бюро обкома, отчёт по заготовке кормов. Я, начальник… То есть я, секретарь начальника сельхозуправления Струмянов Михаил Макарович, друг и сосед по дому, и представитель райсполкома Романов».

Романов Александр Иванович (1925—1996) был первым секретарём Кувшиновского райкома КПСС в 1968—1973 гг., после Петра Алексеевича, а в те годы, 1966—1968 гг., был председателем райисполкома. Между прочим, заслуженный работник культуры РСФСР. А Струмянов, это, вероятно, тот Струмянов Михаил Макарович (1926—1998), который воевал примерно в тех же местах, что и Пётр Алексеевич, только в партизанском отряде, и был награждён орденом Красной Звезды.

«Ну, раз обкома отчёт держит секретарь, и вот, значит, в Кувшинове луга плохи-и-е, сена там мизер, полцентнера сухого сена с гектара. Это курам на смех. А клевера хорошие. А клевера-то убирать кем, чем, где? В колхозах, совхозах одни старушки. А клевер же такие пласты, как не повернуть ничего. Теперь, если клевер убрать механическим способом — комбайны специальные есть, киры — косилки-измельчители [роторные], и другие [машины],— и использовать на силос [и] сенаж, то кормовых единиц получится в 1,7 раза больше, нежели скошенных на сено. А если клевер будет сушиться на сено, то вся ценная… мельчайшие листочки отпадут, и останется одна грубая солома, которая по зубам только коням, и то молодым. Поэтому мы взяли курс [на] максимум переработки клеверов на силос [и] сенаж, исходя из этих соображений, чтобы общий баланс кормоединиц на голову крупного рогатого скота был выше.

И вот, значит, я докладываю на бюро, а главный показатель был критерий, сколько накошено сухого сена в расчёте на условную голову. У нас очень мало. А если по кормоединицам посмотреть, сложить силос, вот то, что перерабатывали, то получается вполне прилично. И вместо того, чтобы наш опыт поддержать и распространить, меня по кругу как взялись молотить, а ребята там тогда умели, не буду фамилии перечислять. Какие мастера, какие мастера, специалисты высшего класса, ну, не буду чины и должности называть.

И Корытков задаёт вопрос, а как начальник управления (потому что вопрос заготовки кормов — это же не райкомовский вопрос)? А я и говорю: Николай Гаврилович, сегодня [заслушивается] мой отчёт, а что касается начальника управления — это наш внутренний вопрос. Он, помню, даже улыбнулся. Вот такой один эпизод. Ну, Корытков из этого, конечно, сделал соответствующий вывод.

А то бывает вызовут на бюро с отчётом какое-то должностное лицо, [оно] и говорит: вот я стараюсь, я туда-сюда, вот у меня плохо там-то, плохо то-то, а все они в компетенции его подчинений. Да это вообще! И я никогда не перекладывал ответственность лично свою на других. И не пытался уйти от ответственности, когда меня звали к ответу. Вот подвёл тот, подвёл этот — не надо, бери всегда ответственность на себя и в трудной ситуации не ищи виноватых. Если ты ведёшь дело, ты отвечай персонально, а не ищи, что кто-то тебе помешал.

Ну, Корытков был строгий, но справедливый человек. Ох, как нашего брата чистил, хо-хо-хо-хо! Такой специалист! Ну, в то время такой метод руководства был, воспитательного, наставительного характера. Но справедливый, не злопамятный, в трудную минуту всегда приходил на помощь. За это его любили, за это его ценили. О нём осталась такая вот [память]. Его уже нет давно. Он, значит, девятьсот десятого года, в восемьдесят девять лет он умер. Вот считай, сколько. Ну, вот. Но память о нём, кто с ним работал, кто его знал, осталась и будет жить ещё долгое-долгое время.

Вот какие люди должны быть сейчас. А где они? А сейчас всем только деньги, деньги, деньги, бонусы, бонусы. Вот сидят там в разных структурах, бонусы делят, по миллионам там членам правления. Это да что ж такое позорище! И вот хотят что-то такое путное сделать, да ничего не будут делать. Надо работать, жить по совести».

Семь лет спустя после этого рассказа, в 2020 году, в честь Николая Корыткова переименован проспект 50 лет Октября в Твери, проходящий неподалёку от нашего дома. Пётр Алексеевич был бы доволен.

Вот ещё одна, не очень понятная история:

«Вот такой случай приезда Корыткова в район. Приехал, ездили мы три дня с ним по хозяйствам, по объектам. Строилась там лугомелиоративная станция, ЛМС. Приехали на объект, там кирпичи смотрят. Он увидел, что его неправильно информировали о положении дел со строительством. И райком не помогает, пятое-десятое. Он меня и спрашивает: а что ты молчал? А я говорю: Николай Гаврилович, если бы я стал справки наводить, что бы из этого получилось? Он говорит: ты прав.

А кто не знает, так могу выдать секрет Полишинеля. Если бы я выступил со справкой… Были такие примеры, выступит, справку даёт: вот у нас вот то, вот так, не так. У-у-у! От него, как говорится, только перья летят. И я вытерпел на таком публичном совещании первых секретарей, работников аппарата обкома, такую жёсткую критику в свой адрес по строительству ЛМС, что райком плохо помогает, что мало не покажется.

Ездили на нашей машине, а машина старая какая-то была. Ездили, я говорю, мой [шофёр] дорогу лучше знает. А потом [Корытков] уезжает, говорит: слушай, вот у тебя плохая машина, пригоняй-ка ты, мы тебе дадим хорошую машину. И дали машину — 50 тысяч километров пробега, „Волга“, считай, новая. А эту передали облисполкому, а облисполком в Кимры покатил, и по дороге отвалилось колесо. Представляешь, если бы это колесо отвалилось, когда мы ездили по району, то, как говорится, мурашки за спиной зашевелились.

Вот какие бывают житейские ситуации».

Рабочие стрессы не давались Петру Алексеевичу легко. Настолько, что, преодолев советскую чопорность, она даже поведал, как разладилась у него в ту пору семейная жизнь.

«Вот в Кувшинове когда работали, так я выматывался, что месяцами никаких желаний даже не возникало, вот как работа убивала. А когда в Тверь переехали, и стала уже жизнь по-другому складываться, вот тут уже, как говорится, и это самое, взаимные эти самые. Ну, понятно, о чём речь идёт. Всё стало на свои места.

Некогда было мне. Да, и считал я это дело… Сурово привлекали мы к ответственности, работая в Кувшиново, вот всякого рода любителей, как говорится, нарушать моральный кодекс. А примеров известно много. Мне удалось порядок навести, [так] что стали с райкомом считаться».

Из-за перегрузки ли или других обстоятельств пришлось отказаться в ту пору от предпринятой было попытки поступить в аспирантуру философского факультета МГУ.

Но, при всём при том, о Кувшиновском районе у Петра Алексеевича осталась добрая память.

«Теперь вот я скажу несколько слов о товарищах, которые сейчас живут ещё в Кувшиновском районе… И сейчас иногда разговариваю [с ними] по телефону.

Там живёт Иван Тихонович Парамонов¹³. Когда я работал секретарём райкома партии, он был заведующим промышленным отделом райкома партии. А взяли мы его, пригласили из лесной отрасли. Очень грамотный, квалифицированный специалист именно по лесу и в других областях. Но главное, что творчески мыслящий. Бывало придёт и высказывает какое-то суждение, что, вот, у меня есть предложение, вот по этому делу, скажем, хорошо бы так поступить. Я внимательно слушаю, и в большинстве случаев его предложение поддерживал. Очень талантливый работник. Был, а сейчас на пенсии. Но он моложе меня. Ну, тоже уже 78 лет, по-моему, если не ошибаюсь.

Василий Степанович Левинский был директором лесокомбината. Умный, талантливый хозяйственник. Когда я разговариваю с Иваном Тихоновичем, всегда говорю: не забудь передай наилучшие пожелание Левинскому.

Романюк Игорь Фёдорович¹⁴ в то время работал председателем партгосконтроля. Тоже товарищ, на которого можно было положиться, ответственно всегда относился к делу.

Многих я кувшиновцев до сих пор помню по фамилиям, именам и отечествам. И всем моим друзьям, товарищам и жителям Кувшиновского района от меня добрые пожелания в конце моего пути. Очень хорошие были работники на местах, руководители хозяйств. Дружно и хорошо шла у нас работа».

К кувшиновскому периоду Пётр Алексеевич в своих рассказах возвращался снова и снова.

«Ко мне относились в тех коллективах, где я работал, всегда очень хорошо, и я не корчил из себя начальника, а просто всегда считал, кто ко мне приходит, просто товарищем. Ну, руководитель есть руководитель, но этого я никогда не подчёркивал. Никогда. Люди об этом знали и ко мне приходили. Относился к собеседнику как к равному, а не то, что там, о, я секретарь парткома. [Хотя] все знали, что у меня три диплома — ЦКШ, пединститут и ВПШ…

Поэтому как я работал? Вот придёт, скажем, коммунист, беспартийный работник в любой организации, где я был, ко мне на приём. Ну, в Кувшиново работал, так у меня там был регламент, дни приёма в других местах и учреждениях областных. А у меня, чтобы часы иметь приёма, скажем, вот, первый секретарь товарищ такой-то принимает в такое-то время, да это вообще в голову не могло прийти. Не было расписания приёмных часов. Ну, в райкоме партии, в Кувшинове, в обкоме профсоюза. В любое время мог приехать человек со своими проблемами. Любой мог прийти. Из колхоза, тем более, человек пришёл. Я его принимал, беседовали.

Ну так о чём речь идёт? Ну, обычно просьбы какие-то, жалобы. Я всегда внимательно слушаю. Внимательно слушаю, не задаю вопросов, не перебиваю, боже упаси. Человек тебе рассказывает, а я его — раз! — и перебил, да это вообще — какая это культура, какой это уровень? Человек тебе рассказывает, ты его перебил. Это вот надо быть каким тумаком?

После того, когда товарищ закончил изложение своего вопроса, я высказываю своё мнение, суждение по тому, что он высказал, представил, что бы он хотел решить. Вот уже здесь идёт не монолог, а идёт диалог. Он поговорит, и я с ним дальше продолжаю. Такая вот беседа продолжается. Народ приходил. И, видимо, была тому причина.

В Кувшиновском райкоме партии разные вопросы приходилось решать. И на приёме, и на местах обращались. Прямо едешь на машине, останавливаешься в поле, там, тракторист или другой работник на ферме просто устно пожалуется или — необязательно жаловаться — предложение выскажет.

Ну, бывают такие и сложные, трудные вопросы. Если я знаю, что это не мои полномочия или другой уровень, я говорю: слушай, не буду морочить голову, это не мой вопрос, не моей компетенции, я этого решить не могу, это вышестоящее. Но если я дал слово: слушай, этот вопрос мы решим, если я пообещал, что будет сделано, я займусь этим делом и мы вопрос решим. Каждый знал — потом мог часы проверять,— будет это дело под контролем. Зачем это? Не для хвастовства, грех при входе в преисподнюю хвастаться, а так объективно, по справедливости. То есть: дал слово — держи, а не дал слово — крепись.

А то бывает как… Вот в том же Кувшиново. Ну, большой тоже начальник. Фамилию не буду [называть], ни к чему это. Тем более он там уже, у этого самого, не знаю, в какой секции, в преисподней-то. Ну, поедет в колхоз „Заря коммуны“¹⁵, пообещает там руководителю, а потом забудет, ничего не исполнит. Разве это хорошо?

А сейчас как? Вот сейчас как живём? Обещания, ха-ха, обещания… Да сейчас на приём к столоначальнику [не] попасть без приёмных… Через приёмную, через секретарей, референтов, консультантов — это затылок почешешь. А то придут люди, дадут отворот-поворот. Ладно. Будем надеяться, что время всё расставит на свои места.

Где бы я ни работал, для меня наиважнейшее было — это правда, правда, ничего, кроме правды. Для меня выше любой награды и чинов — делать всё по правде, честно, по совести, не кривить душой. Значит, начальству со мной было сложно работать. В каком смысле? Я не как флюгер туда-сюда. Если я считал, что прав, я отстаивал свою правоту. Ну, понятно, не в каких-то там грубых выкриках и прочее, это всё ерунда. А как положено достойному уважающему себя и других человеку».

Не знаю, высказывал ли Пётр Алексеевич уже тогда свои сомнения в рациональности практиковавшегося мелочного планирования. Должен был высказывать, если и впрямь всегда отстаивал свою правоту, а то ведь признался, что во время учёбы в ВПШ они там помалкивали насчёт хрущёвских авантюр.

«Директива была, директивный метод. Звонят из обкома партии. Ну, не сам главный аграрник Карасёв Михаил Иванович, но его работники, работники отдела какие-то там, ага, да… Нет, тут я, пожалуй, заблудился. Звонит Карасёв, спрашивает: ну, начали сев, обычно».

М. А. Карасёв (1917—1992) — это был секретарь Калининского обкома КПСС в 1964—1983 гг. О нём Пётр Алексеевич говорил:

«Главный аграрник Михаил Иванович Карасёв. О! Тот ещё работник. Ой, прекрасный труженик был. Труженик был великий. Всё отдавал делу и с нас спрашивал.

Могу только сказать, что в этом положительном смысле он уже там отчёт держит. Ну, давно он [умер], давно. Однажды я его на базаре встретил как-то, много лет назад, перед уходом в отчётный комитет превышний. Такой худой, такой тощий. Онкология его съела».

Вернёмся к рассказу о директивном методе.

«А директивный метод был. Директивный такой метод управления, да, контроль всего и всех. Когда на местах должны начинать пахать, сеять, убирать или лён теребить. Сколько надаивают, контроль ежедневный за надоем молока, от каждого хозяйства, в разрезе на каждую голову, на каждую кор[ов]у.

Так собирало управление сельского хозяйства, через дорогу там здание было у нас в Кувшиново. И приёмный секретарь, в приёмной райкома партии тоже тетрадка была, записывал: сколько за такой-то день молока колхоз получил и сколько направил на сдачу. Вместо того, чтобы руководителю дать возможность решать дела, требовали, чтобы у него такая информация поступала ежедневно. К чему эта мелочная опека? Ну, что было, то было, то дела минувших дней, и жизнь, как говорится, не знала исключений».

Отдыхать Пётр Алексеевич в ту пору ездил в Кисловодск. Как-то потащил с собой и супругу, но куда ей от трёх дочерей-подростков, да и нарзан ей откровенно не нравился.

Открытка Евдокии Васильевны дочерям (4 июня 1968 г.):

«Олечка! Надя, Ира, здравствуйте! Это сколько же дней я вас не видала? Целых пять.

Ну как вы там справляетесь, мои родные? Главное, беспокоюсь о вашем здоровье. Волнуюсь за Иру, но ничего ещё ей не нашла, хотя каждый день с папой блуждали по городу в поисках плаща или босоножек, но ни того ни другого нет. Справочник для поступающих 1968 г. купила и больше ничего. Продают больше сувениры, цветы. Вот бы Надюша посмотрела, какие здесь цветы. Погода только плохая, второй день дожди.

…Папа, конечно, увлекается открытками. Вот через эти ворота мы ходим каждый день пить гадкий нарзан.

Целуем, мама».

Из открытки Петра Алексеевича дочерям (12 июня 1968 г.):

«Здравствуйте, родные дочки Надя, Ира, Оля! Сегодня получили ваше письмо. Вы молодцы, что у вас всё хорошо. Оля, не ложись спать в час ночи. Это непорядок. В 10 или в крайнем случае в 11…

Мы здесь тоже с мамой выполняем распорядок санатория. Утром зарядка и часто бывает с 7 утра до 8:30 вначале прогулка — постепенное восхождение, подъём в гору. Это называется терренкур или ходьба. Потом завтрак, а там процедуры.

К вечеру, а иногда и утром играем в бадминтон. Я даже научился или учусь левой рукой — попробуйте как получится. Я приеду, тогда мы сыграем.

Погода сейчас установилась хорошая. Мы с мамой ходим загорать. А купаться и плавать здесь негде, а потом водные процедуры каждый день, но поплавать бы неплохо. Бассейн ещё строят. Так что поплаваем дома. А вы, наверное, ходите на плотину. Не увлекайтесь, особенно Олень, не отплывайте далеко от берега.

Ездили мы с мамой на экскурсию к Кольцо-горе, вот она на открытке. К этой горе когда-то ездил в 1835—1837 г. Лермонтов, он же часто в те годы бывал на Кавказе! По этим местам у него написан „Герой нашего времени“. В общем, здесь неплохо, а домой мы всё же собираемся…».

Бассейн, кстати, этот открыли в 1974▫г. но после падения Советской власти он пришёл в упадок и сейчас там руины… А купание на Нижне-Негочинском водохранилище в Кувшиново до сих пор отличное.

Пётр Алексеевич надиктовал довольно обширный отклик на опубликованную в газете «Позиция» № 40 за 2013 год статью «на актуальную животрепещущую тему, очень жгучую тему» (какую — не знаю) Александра Александровича Тягунова. В 1971—1975 гг., то есть тогда же, когда Пётр Алексеевич работал в «Сельхозтехнике», А. А. Тягунов (1940—2025) возглавлял «Калининсельхозпроект», потом — проектный институт «Севзапгипросельхозстрой» и другие организации.

Пётр Алексеевич говорил:

«Нас связывают многие годы совместной трудовой, ну, скажем так, общественной деятельности. Многие десятилетия. А конкретно автор этой статьи в 70‑е годы возглавлял проектную организацию при областном объединении сельхозтехники. Размещалась она в одном здании, на одном этаже с руководящим составом областного объединения сельхозтехники, другое крыло занимала.

Что могу сказать о проектной конторе? Какой замечательный коллектив, какие кадры там были. Вот, скажем, Тамара Ивановна Наренкова, она была секретарём первичной партийной организации в этой проектной организации. Талант, организатор. Как секретарь партийный зайдёт бывало ко мне (а я секретарём парткома областного объединения сельхозтехники был в то время), беседуем на разные темы. Очень много конструктивных деловых предложений высказывала, [и] это воспринималось соответственно весьма уважительно и принималось в большинстве случаев.

Знаю других работников, например, Михайлова, и муж Михайловой там же работал, и других работников. Отличный коллектив. Как они работали, я в проектных делах не специалист, у меня другой профиль. Но переходящие красные знамёна не за красивые глаза давали в то время. Периодически присуждались нашей проектной организации, имели место чуть не постоянного жительства…

Да, дружный, сплочённый был коллектив. Известна роль и влияние партийной, профсоюзной, комсомольской организации. Это азбучная истина. А кто на капитанском мостике, кто рулевым стоит во главе этого коллектива, вот главный специалист, который правильный фарватер кораблю прокладывает. А он был одновременно по общественной линии членом партийного комитета, который при областном объединении сельхозтехники функционировал. Ответственное это было поручение».

А потом-то предал Тягунов и свою партию, и, получается, коммунистические убеждения и своего былого начальника по партийной линии. Ну, как предал? В «Единой России» оказался, и от неё в 2003—2011 гг. был депутатом Госдумы, затем до 2021 года — депутатом областного парламента. Может быть, всё немножко сложнее, и был он не идейным перебежчиком — публиковался же в профсоюзной, по сути левой, связанной с коммунистами газете,— а всегда оставался прагматиком-производственником. Это можно понять. Отнюдь не был он лишён и профессиональных и личных качеств. Да только никуда не денешься от того, что такое отношение и такой род людей, да, пожалуй, и секретари-ротозеи, сыграли немалую роль в крахе и КПСС и Советского Союза.

Вернёмся к рассказу Петра Алексеевича.

«Автор, как член парткома, всегда занимал ясную чёткую позицию, прямо высказывал свою точку зрения. Не юлил, не крутил, а прямо и открыто. Да и другие члены партийного комитета… А директор магазина сельхозтехники! В прошлом танкист подразделения, громил, крушил немецкие танки на фронте.

Как говорил известный общественный деятель, хлеб кушай, а правду матку режь.¹⁷ Конечно, уважительно, тактично, но такие предложения высказывали, что в результате получалось то решение, которое мы намечали.

Автор статьи в дальнейшем возглавлял такие махины, как „Межколхозтрой“, потом „Агропромстрой“. О-о-о! А сколько создано и построено в области этими колоссальными, могучими, строительными организациями! О, какие кадры в наше время были!.. Это только со стороны может показаться: о, номенклатурные, так сказать, должности. Да это только так со стороны может казаться, [тому,] кто внутрь этих проблем не входит. Был и есть автор этой статьи великий труженик…

Да, не всех, может быть, устраивала его позиция. Но как умел он постоять, отстоять, доказать и добиться реализации поставленной цели, пожелал бы я молодым нашим работникам, нынешним специалистам, хорошим, умным, масса таких талантливых молодых юношей и девушек. Прекрасные кадры имеют место, как говорится, быть. Успехов им пожелаем».

Пётр Алексеевич, как можно понять, отлично поладил с руководством «Сельхозтехники», а тут оно возьми, да и сменись!

«Мульт — это председатель областного объединения, ну, через там года два, или, там, три, может, больше, его на другую работу переводят. Ну а председателем объединения назначили Гребенникова, бывшего первого секретаря Оленинского райкома партии… В отличие от Мульта Гребенникова отличала другая сторона — высокомерие, чванство, неуважительное отношение к личности.

Соберёт, бывало, планёрку… И как ведёт, это прямо слушать трудно. Например, такие фразы: „Надо шевелить мозга-ами“. Это вообще ужас.

Однажды был такой конфликт. Шло областное совещание всех управляющих мест, со всех районов области. Сколько у нас? Тридцать три. Ну ответработники самого объединения, подразделений, входящих в объединения. Совещание идёт… А шло совещание долго. Это сейчас мода [на] такие перерывы, чаи, фуршеты. Какой фуршет! Как зарядят на несколько часов в зале, вот тебе и будет фуршет. Выступает председатель Мульт там или заместитель, другие с мест, поднимают управляющего какого-то объединения, скажем, Калининского или, там, другого, Торжокского, любого. А ну-ка расскажи, как там обстоит дело с ремонтом или другие дела. Отчитывайся.

Два часа прошло, перерыв бы можно сделать. А Строжевский, управляющий трестом „Сельхозмонтаж“… У него не всё было тут… Надо было, сходить, как говорится. Ну, понятно, куда сходить. Он и говорит: перерывчик бы, может, сделать? А Гребенников как обрушился на него, и понёс, и понёс, и понёс. Как говорится, стыд и срам. Да кто не хочет, вроде, кому не интересно, может покинуть совещание! Ну, представляете, как? Там двести человек сидит и управляющий областным объединением так на элементарную просьбу отзывается? Ну разве можно это?

Ну, совещание это кончилось. Через несколько дней собирается коллегия, которую ведёт сам Гребенников. Я не член коллегии, [но] всегда присутствовал. Коллегия вся за столом располагается, я там тоже [на] переднем плане, рядом.

Выступают, разные там вопросы обсуждают. И потом я — по теме, конечно, не просто так — слово попросил. По вопросу повестки дня я высказал своё мнение. А потом… Это вообще трудно даже представить. Как обрушился на Гребенникова Анатолия Ивановича! Да кто вам позволил? Да как это возможно? Да как допустимо руководителю такого уровня на областном совещании унизить так человека?! Как это допустимо? Как возможно?

Одним словом, члены коллегии головы понурили, а был представитель „Россельхозтехники“… Ну, секретарь парткома выступает. Ну, конечно, этого делать не надо было, может. Ха-ха, не надо! Я всегда действовал по убеждению, по совести, а не с точки зрения „где ловко, где неловко“. Неловко мне, где неправда… Нечего тут играть в бирюльки туда-сюда, надо прямо и честно говорить.

Ну, кончилась коллегия. Я к нему захожу в кабинет и беседую. Я его, ну, грубо говоря, два часа молотил, два часа воспитывал в кавычках. Ну и ну!

Он сразу от меня помчался к Корыткову и говорит, вот так и так. Ну, на меня, что я его так жёстко подверг жёсткой принципиальной критике, ну, а проще говоря, разнос устроил ему. А Корытков ему и говорит: я тебе, едрене мать, говорил, что это тебе не Оленинский район. А поскольку Корытков меня знал, как облупленного, ему было понятно, что двести двадцать коммунистов со мной, а Гребенников Евгений¹⁸ Иванович в единственном числе на противоположной стороне. А его только выдвинули, несколько месяцев прошло. Так как выходить из ситуации? Обкому расписаться, что прокол вышел? Тоже, знаете, не очень, так сказать, ловко. Ну, а со мной как? Корытков уже знал меня, что если я там останусь, то Гребенников скоро может оказаться беспартийным. Какая это будет пилюля обкому! А почему? А потому что за его формы и методы работы управления коллективом он может просто оказаться беспартийным. Вот и чеши в затылке. Да и вы, кто слушает, удивляйтесь или, как хотите, возмущайтесь. Одобрять тут нечего, чего одобрять? Такие методы были жёсткие, жёсткие прямо методы работы.

Вот тогда обком решил меня перевести к себе, консультантом Дома политического просвещения. В обкоме понимали, что в интересах дела надо поступить так».

То есть задвинуть принципиального партийного лидера и оставить коллектив с самодуром? Ничего себе!

«Беседовал Николай Гаврилович со мной, а я ему говорю, консультантом, ну и хорошо. А я как раз над диссертацией работал ещё, когда секретарём парткома был, тема была — „Научно-техническая революция и сельскохозяйственный труд“. Ну, защититься не получилось, тут всякие пошли реформации в ВАКе и так далее, ну, это ладно, оставим».

В 1972 г. в Калининском госуниверситете Пётр Алексеевич был прикреплён на три года к кафедре философии в качестве соискателя для работы над темой диссертации. А в 1974—1975 гг. Высшая аттестационная комиссия (ВАК) при Совете Министров СССР прошла через масштабную реформу, основная цель которой заключалась в ужесточении контроля над качеством диссертаций и централизации управления научными кадрами.

«Я говорю, Николай Гаврилович, не в этом дело, какая должность, а дело в самой работе. Ну, короче говоря, он считал, что должность-то надо другую, а других вакансий не было. Да я говорю, что вы знаете, что для меня это не главное».

Это был конец 1975 года. Через полтора года после этих событий родился я, так что далее уж буду называть Петра Алексеевича Забавина по-родственному, дедом.

Из этого периода дед рассказал поучительную историю, хотя и очищенную от биографических подробностей.

«Те, кто, как в народе говорят, задирал нос, строил из себя начальника, пыжился, пытался изобразить то, чего нет на самом деле, это неприемлемо. Неприемлемо. Я знаю немало случаев, которые кончались катастрофой, не физической, а именно нравственно-моральной.

Поставили человека на пост в нашей Тверской губернии, в одном районе, послали из аппарата. Это уж Корыткова не было, после него. А может, и при нём. Нет, при нём не послали. Он бы этого не сделал».

Примем веру деда в управленческие качества Корыткова, хотя его-то он так и не защитил, потому что другого ориентира тут нет, и получим, что дело было после 1978 года (когда Корытков вышел на пенсию).

«Послали в район на должность первого лица из своего аппарата работника. Ну, не буду называть его ранг. И район не буду называть. Ни к чему это.

Он приехал, начальник, который знает всё и вся, повёл себя как вот именно начальник, знающий всё. Остальным остаётся только исполнять. Кто возражал, „наградил“ выговорами, другими взысканиями, смещениями, снятием с должностей. Всех распылил, всех перелопатил, перемешал. Не с кем стало работать.

И что же? Когда увидели, какую кадру они послали, то есть обком я имею в виду, пришлось освобождать.

Вот. Таких примеров в жизни разве мало? Тьма тьмущая. Да».

В 2009 г. новым патриархом был избран В. М. Гундяев, в монашестве — Кирилл. Казалось бы, к деду это не имеет никакого отношения, но проповедей его он наслушался.

«Я по убеждениям был и остаюсь на позициях научного материализма. Религия, конечно, в мировоззренческом направлении другое. Но это расхождения, ну, скажем, ключевые.

А я о личности хочу сказать патриарха нашего Кирилла. Я, когда и бывает возможность, и не опоздаю, его всегда внимательно слушаю. И если бы была возможность и всем слышать и слушать его выступления, это была бы большая польза. Так вот, в моих глазах, а это так и есть, я думаю, большинство согласятся, это умнейший человек. Когда я слушаю и говорю себе, умнейший человек наш владыка всероссийский, умнейший человек.

Многие лета вам, уважаемый преосвятитель земли российской, нашей державы».

Верующим дед не был и становиться не собирался, но под очарование подпал. Привык принимать пафосные назидания за чистую монету. Вероятно, это один из ключиков к истории краха КПСС. Но, справедливости ради, Кирилл демонстрирует бо́льшую лояльность к советскому периоду, чем его предшественник.

Нашёл добрые слова дед и для Путина, очевидно, тоже по контрасту с треклятым предшественником:

Апрель 2010 г.

«Я не могу сказать, что вот я вас люблю. Но то, что вы патриот России… Вы патриот, низкий вам поклон, живите долго, работайте.

Ещё вы спортсмен. Пояс этот, как он называется, по дзюдо высшей квалификации. Для молодёжи это пример для подражания. Вот все бы молодые, вместо того, чтобы пьянствовать, курить, колоться наркотиками, спортом занимались, брали пример с нашего президента… Даже журавли за ним пристроились. Ну, был такой пример, показывали. Много отдаёт внимания и сил спасению природы, животных. От души только можно приветствовать такое отношение к природе».

А вот и другой подобный эпизод. В 2012 г. был назначен новый министр обороны, которого дед тоже одобрил:

«Новый министр обороны Шойгу возрождает и организует медицинскую службу, и устраняет тот ущерб, который был нанесён до него, фамилию называть не буду».

Такой оценке тоже есть оправдание, понятное всем, кто помнит, что предшественником Шойгу был А. Э. Сердюков, и на то время репутация Шойгу была, конечно, намного выше. Как заметил Гоблин (Дмитрий Пучков):

«Если будешь когда-нибудь беседовать с военными людьми про реформы Сердюкова, там никто даже говорить не может. Вопрос задаёшь, там просто человека трясти начинает и пена изо рта капать от ненависти, что этот самый Сердюков сделал»²³.

Кстати, в ЦКШ на одном потоке с дедом учился некий Шойгу С. К. Это был не отец будущего министра обороны, но вот такой курьёзный факт.

Медицина всегда вызывала у деда живейший интерес.

«Страховая медицина разделила единый организм на части. Не физически конечно, а вот так, документально, бумажно, по специальностям — терапия, хирургия, кардиология и так далее. Всё это правильно. Правильно-то правильно, но, когда человек попадает в лечебное учреждение по главному заболеванию, так там ему только и лечат это заболевание. Положили в одно отделение, скажем, кардиологическое. По этому профилю вас и будут лечить. А у него букет может быть по другим сторонам организма. Так все другие части человека это кардиологическое отделение взять на лечение не может. А это, говорят, потом, как вот закончишь у нас курс, так и продолжай.

Так разве это дело? Лечить надо не части больного, а организм человека в целом. Человек — это единый организм. Это истина азбучная. Реализовать это непросто. Трудный это вопрос. Но как бы найти такое решение, чтобы в больницах, да не во всех, конечно, это невозможно, а были отделения общего лечения целиком человека, со всем его букетом. Вот есть врачи общей практики. Вот примерно такие же отделения как-то создавать и в лечебных учреждениях… Давайте, пожалуйста, ищите. Моё пожелание это».

Другой вопрос, который очень волновал деда — это катастрофы на транспорте.

«Теперь о массовой гибели на транспорте. Уму непостижимо, сколько ежедневно погибает людей на дорогах. Как этого избежать?

У меня вот такое предложение. Остановил инспектор, пьяный за рулём, а тем более совершил аварию, пусть даже без смертельного исхода, там уголовный уже сектор. Аварию! Столкнулись две машины. Один был, как говорится, в глубоком состоянии, водочном.

Так вот, самая радикальная мера, самая радикально справедливая мера, на мой взгляд. Пьяный за рулем попался, а тем более аварию совершил — пожизненно ходи пешком! А то лишение прав на срок, там, год, полгода и прочее — это один базар только, одна коррупция. Пешком ходи пожизненно, независимо от чина, от должности и так далее. Сразу все будут ездить трезвыми.

А то, что творится на дорогах, это ужас! Каждый день жертвы! А за рулём молодые юноши и девушки, которым состоятельные родители покупают иномарки. Они накачиваются в барах до положения риз, садятся за руль и часто, если не погибают два-три человека, то совершаются аварии.

Конечно, суровые меры. Это очень жёстко, строго, но в интересах большинства, это будет благом.

Теперь, контроль должен быть жесточайшей за техническим состоянием всех видов транспорта, который выпускают на дороги. Какое безобразие, какое безобразие! Продажность, бесконтрольность.

Или взять самолёты. Я не могу в себя прийти. Воспринимаю падение очередного самолёта-вертолёта как личную трагедию. Возьмём футболистов в Ярославле. Как погибли? Оказывается, второй пилот не учился по этой специальности, которая ему должна быть на этом самолёте. Не учился. Права были куплены. И вместо того, чтобы нажимать педаль в одну сторону, он стал нажимать в противоположную. И самолёт рухнул. Вот к чему приводит продажность. Продажность не только в смысле материальном, а душу продают дьяволу. Позор. Позор».

Дед перепутал, ну, уж два года прошло с падения Як-42 под Ярославлем 7 сентября 2011 г., хоккейная команда там погибла. Дальше он вспомнил «последний случай в Казани», то есть крушение «Боинга» 17 ноября 2013 г.

«Не только я, да и соотечественники все восприняли это, я предполагаю, как по-человечески бывает, как личную драму, личную трагедию, хотя моих родственников там и нет.

Утильсырьё покупают, а гибнут люди. Самолёты как мухи падают ежедневно или почти ежедневно. А свой авиапром, который мог бы выпускать отлично самолёты, дышит на ладан, а дозволили алчным загребущим хапугам закупать отработавший утиль из-за рубежа. Свой авиапром надо поднимать».

Дед вообще принимал всяческие происшествия близко к сердцу.

«Смотрите что творится, поедут наши, ну, не бедные, конечно, люди, в тёплые места, где солнце, в Таиланд, например, а редкий случай, чтобы там автобус с нашими туристами не перевернулся. И бывают жертвы, об этом публикуют».

Тогда был как раз какой-то всплеск дорожно-транспортных происшествий с участием российских туристов в Таиланде. В частности, автобус с туристами врезался в столб незадолго до этой записи, 15 ноября 2013 г. Но погибших в тот раз не было.

«То же самое, когда едут в Египет, в Хургаду и в другие места, которые манят людей, имеющих финансовые возможности.

Так зачем, зачем стремиться в эти места, а у нас на юге в Сочи, в Кисловодске большая сеть курортно-оздоровительных здравниц. Бывал я, например, в Кисловодске. Здесь, конечно, много делается, для того чтобы в наших здравницах, во всех, и на юге, и на севере, во всех местах, были такие условия, которые бы звали наших соотечественников поехать. А не туда, где поплыл, там, с прибором для подводного плавания, а акула тебе хряп и полноги долой, сколько таких случаев, а это вам надо? А сколько самолётов рухнули, да вот с такими туристами, так есть над чем задуматься».

Ну, в Кисловодске я бывал и до этой записи, и после. Там, неплохо, верно. Но и в Таиланде, например, как я потом убедился, побывать очень даже стоит. Так что тут бы я поспорил с дедом. Но это было уже после его смерти.

Катастрофа, которая в конце концов случилась с дедом, имела не транспортный, а медицинский характер.

«Вот однажды случилась катастрофа со мной. Ну, катастрофа в медицинском смысле. 11 ноября этого года. Ой, какие отличные ребята приехали [на] скорой помощи, какие два молодца! Перевезли и доставили в железнодорожную больницу.

И я был шокирован. Чем? Какой героический самоотверженный труд в хирургическом отделении, в частности, имеет место быть. Что внимательно, уважительно, это одно дело. Квалифицированно, быстро взяли всякие анализы. А на каталке женщины возили и на рентгены и так далее. Просто я был восхищён, тем более, что после ранения в 1943 году под Оршей я пролежал в госпитале полгода и могу сравнивать. В то время фронтовая и вся связанная с войной медицина была поставлена отлично, но это я далеко уйду… Низкий поклон могу выразить только и руководителю этого отделения, и всем работникам, и коллективу, который работал 11 ноября. И врача-кардиолога могу назвать особо. Если правильно скажу, не ошибусь, то Мария Викторовна. Но если ошибся в отчестве, извини меня, доктор… Так она второй раз положила меня снять кардиограмму. Ну, прямо величайшая благодарность, низкий поклон от уходящего человека».

Дед всегда очень заботился о своём здоровье. Занимался физкультурой, следил за диетой. Но в 89 лет болезни его достали. Только летом 2013 года ещё бегал по магазинам с тележкой, а осенью слёг и собирался со дня на день помирать. По этому случаю он попросил меня купить диктофон и в конце ноября — начале декабря надиктовал ряд записей с воспоминаниями о своей жизни, соображениями и прощальными обращениями.

Дед думал «о лучшей жизни, о том, чтобы Россия стала процветающей страной, самой прогрессивной демократической страной среди других мировых держав», но оговаривал, что «это в порядке пожелания, в реальности этого пока нет». Наставлял, что «дружба, товарищество и взаимопомощь — это главное». Сам же он готовился к смерти:

«Бессмертия-то нет, да и надо ли оно, это бессмертие одного человека? И то, что я прожил столько лет, мне не надо кручиниться, а гордиться надо тем, что я до таких лет дожил. Моё желание, конечно, скромное желание, но первое желание — встретить День Победы, очередной День Победы. В 2014 году День Победы встретить. В 2013 году он был, теперь в 2014‑м. Следующий этап, рубеж моих желаний, дожить до 70‑летия Победы нашей, великой победы в Великой Отечественной войне. Вот ближайшие и несколько более дальние мои пожелания. Как они осуществятся? Ну, тут, конечно, не от меня зависит. Да нет, и от меня, конечно, зависит. Как я буду выполнять [предписания]. Да нет у меня объективных данных».

Дед постарался вот так заочно попрощаться со всеми, кого припомнил

«Всем, кто меня знал и помнит, добрые пожелания. Будьте здоровы, счастливы. Вам скажут мои родные, как я вас любил и, уходя, вспоминал. Если кого пропустил, прошу простить. Если кто огорчится чем-либо, прошу извинения».

Завершил дед записи на бодрой ноте:

«Будьте здоровы, счастливы, счастливы, любите друг друга, помогайте друг другу. Любовь должна править миром, любовь…

В общем, я так заканчиваю:

Легко на сердце от песни весёлой,
Она нам жить помогает всегда,
И любят песню деревни и сёла,
И любят песню большие города.

Вот так. Да. Да здравствует жизнь! Вперёд, заре навстречу!²⁴ Живущие ныне в нашей державе! Да возродится наша держава! Постепенно, постепенно её величие и мощь восстановятся. Но это уже вопросы широкого плана. А вот мой голос пусть останется».

Тогда он ещё не умер, но диктовать дальше уже не мог или не хотел и всё больше пребывал в забытье.

Дед скончался 16 февраля 2014 г. Последними словами его, по свидетельству тётушки, его дочери, было: «Чтобы не повторилось…».

Что не повторилось? Она думает, что война. Точно ли это так, неведомо, но что дело идёт к большой войне, дед почувствовал, ещё в декабре, когда мог говорить: «Сейчас перетягивают Украину, но она на грани развала. Украина уйдёт в это[т] ЕС и ей капут как экономической державе, потому что вся металлургия и другие отрасли завязаны на Россию. Единственный путь для Украины — это путь вступления вот в этот самый…» — дед, очевидно, имел в виду ЕврАзЭС, но не припомнил названия, поэтому выразился иначе — «…ну, как и другие государства, Казахстан и так далее, в Россию. Иначе беда, гибель миллионов невинных украинцев и попутно там и русских. Половина же там русских или больше. Вот я, по-моему, ясно высказался…»