Архив автора: admin

Труд в российской провинции: ни прав, ни уважения, ни денег. И при капитализме народ продолжает демонстрировать героизм на работе

Кто опубликовал: | 29.11.2022

Приступаем к освещению ещё одного важнейшего раздела, можно сказать, целого пласта тем — отношение нашего провинциального человека к труду, особенностям трудовых отношений в провинции. Тут, видимо, для начала надо дать некоторые пояснения — откуда у меня, изначально политического технолога, познания на сей счёт…

Дело в путинской «заморозке» конца нулевых, когда жалкие остатки публичной политики в нашей стране почти полностью сошли на нет, а выборы на всех уровнях практически превратились в фикцию. В этих условиях мне пришлось, подобно Остапу Бендеру, спешно переквалифицироваться — но специальность нашлась рядом: как раз в это время, после кризиса 2008 года, у наших промышленных магнатов появилась острая потребность в промышленных социологах.

Если говорить кратко, то перед хозяевами производственных холдингов встала острая потребность понять, что же на самом деле происходит на их предприятиях. Это нельзя было выяснить иначе, кроме как пообщавшись с персоналом предприятий, разбросанных по всей необъятной территории России. В результате я за прошедшие почти пять лет в очередной раз объездил и облетел почти всю страну от Хабаровска до Калининграда и поговорил — группами и поодиночке, от 40 минут до двух с половиной часов — примерно с пятью тысячами работников, представлявшими такие отрасли, как металлургия, энергетика, энергетическое машиностроение, нефтедобыча, нефтепереработка, транспорт, транспортное машиностроение, деревообработка и др. Моими собеседниками были как рабочие (слесари, токари, проходчики, водители КАМАЗов и т. п.), так и руководители нижнего и среднего звена (бригадиры, мастера, начальники цехов и начальники производств).

На заводе и «у частника»

Прежде всего надо отметить, что провинция не балует своих жителей большим разнообразием рабочих мест. Особенно, если мы говорим о малых городах, где до сих пор проживает большая часть населения страны. У человека, умеющего и желающего работать руками, выбор там невелик: можно устроиться, как правило, на единственное сохранившееся крупное производственное предприятие (из-за их наличия такие поселения называют моногородами), а можно пойти работать «к частнику» — например, на лесопилку.

Фабрики и заводы, если они ещё худо-бедно функционируют, обычно входят в какой-нибудь большой производственный холдинг со штаб-квартирой в далёкой Москве; работа там даёт некую минимальную социальную защищённость (во всяком случае с человеком в отделе кадров заключают трудовой договор и даже забирают трудовую книжку) и очень небольшую зарплату, на начальной стадии обычно даже менее 10 тысяч рублей в месяц. Почти всегда работникам на таких фабриках обещают «льготы», но в результате чаще всего оказывается, что из «льгот» имеется разве что оплачиваемый отпуск.

По всей России сегодня рабочие люди фактически уже приучены воспринимать оплачиваемый отпуск как «льготу». Спрашиваешь, бывало, на фокус-группе (групповом обсуждении с рабочими) — какие у вас имеются льготы здесь как у работников? И люди начинают перечислять: отпуск дают, за больничный оплачивают… Да, зарплату «в белую» платят…

В первое время я даже переспрашивал — да нет, вы не поняли, какие ж это льготы? Это вам по Трудовому кодексу положено! А льготы-то какие? Вот тут рабочие растерянно замолкают…

И понятно, откуда такое представление. Потому что альтернативой работе на заводе является работа «у частника». У частника — то есть у частного предпринимателя на небольшой частной фирме, той же лесопилке — можно заработать побольше, чем на заводе, порой и в разы, то есть — 20—30 тысяч за месяц. Однако и трудовых договоров с частниками не заключают, зарплату он платит «чёрным налом», больничных, как правило, не признаёт, да и оплачиваемых отпусков у него не бывает. То есть вся работа «с частником» — это чистая «сделка», сколько сделал, столько получил. Да и рабочий день «у частника» ненормированный даже теоретически, «работаем пока не сделаем».

К «частнику» с завода уходят работать самые крепкие мужики, работа у него — не женская. Плохо то, что работа у частника, как правило, сезонная, неритмичная, да и с заказами у него «то густо, то пусто». Оттого для рабочего человека постоянно есть опасность ещё и просто не получить обещанных и заработанных денег. При этом и требовать свою зарплату проблематично, так как чаще всего в основе «трудового соглашения» лежит устная договорённость.

Помимо завода и частника, в малых городах остаётся разве что возможность устроиться на работу в бюджетную сферу — однако и это тоже далеко не сахар. Зарплаты в муниципальных учреждениях — бывших ЖЭКах, домах культуры, детских садах — откровенно нищенские («зарплата» воспитателя в детсаду 5 тысяч рублей — практически норма). Но главное, что и сами муниципалитеты обычно в России бедные, как церковные мыши, из-за чего в малых городах в последние годы даже наблюдается такой «привет из 90‑х», как задержки зарплат в муниципальных учреждениях. Да, как ни странно, но эти жалкие 5 тысяч в месяц ещё и задерживают порой на 2—3 месяца.

Естественно, что в бюджетной сфере практически на всех должностях в таких условиях работают женщины, демонстрируя то самое уникальное, воспетое в веках «русское терпение и неприхотливость». Мужчинам из малых городов, если их не привлекает ни одуряющая работа на конвейере, ни работа «на рывок» у частника, остаётся только традиционный для Руси «отхожий промысел». И действительно, малые города часто выглядят пустыми — в них остаются жёны с детьми, а самые энергичные мужчины уезжают «пытать счастья» или в мегаполисы типа Москвы и Санкт-Петербурга (удачей считается устроиться работать в охрану), или «на Севера», или (в последние годы) на олимпийские стройки в Сочи. Многие, даже проживая за тысячи километров от Москвы, работают «вахтами» — неделя в Москве, неделя дома.

Из-за этого постоянного оттока рабочей силы даже успешное, загруженное заказами предприятие в «глубинке» оказывается неспособным породить полноценный местный рынок труда: всё время оказывается, что, собственно, свободных рабочих рук в округе не просматривается, в очередь у заводской проходной никто не стоит. Обычная история для моногородов: предприятие выгоняет рабочего за прогул или за пьянку на рабочем месте, всем торжественно объявляется, что «в соответствии с корпоративной политикой таким не место на нашем славном заводе!» — а уже через два-три месяца этого рабочего тихо принимают обратно. Причина в том, что образовавшуюся вакансию заполнить так и не удалось, а работать надо.

Парадокс: в 50—70‑тысячном городе стабильно не находится «с избытком» рабочих для предприятия, где работают 2—3 тысячи человек. Где все люди? Люди в отъезде.

Очевидно, что для создания полноценного рынка труда надо, чтобы в городе работало не одно, а два-три более-менее крупных предприятия. Однако новые предприниматели, видя, что даже у единственного завода в городе возникают проблемы с рабочей силой, естественно, не рискуют открывать производства. Возникает порочный круг.

Продолжительность рабочего дня, переработки

В России, в соответствии с Трудовым кодексом, принят за норму 8‑часовый рабочий день и пятидневная рабочая неделя. Однако по моим наблюдениям, крупные предприятия по всей стране почти повально переходят на работу посменно, причём «смена» длится 12 часов. В ходе таких смен предусматривается один обеденный перерыв, как правило, полчаса (!). Чаще всего почти всю смену рабочий должен проводить на ногах.

Я спрашивал рабочих из самых разных отраслей, какая продолжительность рабочего дня им нравится больше, 8 или 12 часов — ожидая услышать, что, конечно, 8‑часовая, ведь 12 часов — это очевидная сверхэксплуатация. Однако, как ни странно, по большей части рабочие высказываются за 12‑часовую смену. Одна из главных причин — при такой периодичности чаще выпадают выходные дни (через два дня на третий).

Выходные сутки жителям малых городов требуются не для отдыха, а для подработок. Рабочие-отцы семейств в эти выходные часто занимаются «таксованием», если у них есть автомобили (тем же самым занимается и младший состав ИТР). И женщины, и мужчины в выходные и «отсыпные» дни (после ночных 12‑часовых смен) занимаются своим подсобным хозяйством: большинство выращивает овощи и фрукты на зиму на своих огородах, а вот скотину или птицу держат уже немногие, объясняя тем, что это стало невыгодно, слишком дороги комбикорма.

Подработки и выращивание картошки — жизненная необходимость для рабочего в провинции, так как зарплаты в 10—15 тысяч «на жизнь» очевидно недостаточно (цены на продукты в провинции примерно такие же, как в Москве, а коммунальные платежи выше, чем в Москве).

Таким образом, в сменной работе по 12 часов совпадают интересы и владельцев завода, и рабочего. Для владельца выгода очевидна — такая работа позволяет держать на заводе не три, а две смены.

Однако являются ли 12 часов работы в день пределом? Очень часто — нет.

Оборудование на большинстве заводов в России крайне изношено и оттого периодически выходит из строя; кроме того, ввиду той же изношенности и «морального устаревания» даже для с виду работающего станка требуется больше времени на выполнение необходимой трудовой операции, чем заложено в нормативе. В итоге по ходу выполнения работ периодически возникают простои. На большей части заводов, где я побывал, картину мне обрисовывали одну и ту же: вместо ритмичной работы цеха то стоят, пока где-то по цепочке устраняется поломка, то потом со страшной силой все начинают «навёрстывать» упущенное время… и часто не укладываются.

В этих случаях как само собой разумеющееся подразумевается, что рабочий должен продолжить и завершить работу после окончания своей смены. Смельчаков, которые ровно в 5 или 8 часов вечера (или утра), поглядев на часы, выключают станок, снимают шлем и идут в душ невзирая на то, что там сделано или не сделано, на всех предприятиях набирается считанные единицы, да и те, как правило, на работе не задерживаются, их «выживают» разными способами. Можно сказать, что такому отчаянному индивидуализму противостоит не только администрация предприятий, но и трудовая этика российских рабочих.

В итоге зачастую рабочие задерживаются уже после окончания своих смен на два-три, а то и на пять часов. Порой люди, «завершая начатое», остаются на своих рабочих местах до суток. На значительной части предприятий подобные «авралы» и «форс-мажоры» являются не исключением, а вполне рутинным явлением — просто так выстроен сам трудовой процесс, что без постоянных авралов работа просто встанет.

Самое интересное то, как оплачиваются подобные переработки. За пять лет я привык к тому, что упоминание в контексте оплаты сверхурочных Трудового кодекса вызывает у рабочих нервный смех. Люди слышали, что за сверхурочные им положено платить сначала полторы, а потом и две ставки — но в большинстве случаев этого не происходит.

Чаще всего на российских предприятиях за сверхурочные вообще не платят никаких денег — вместо них предоставляют «отгулы». Отгул — это как бы право прогулять один рабочий день, получив за это обычную дневную плату. Однако и «отгулять» отгулы удаётся далеко не всем: ввиду постоянных сокращений на предприятиях хронически не хватает персонала для затыкания всех «дыр», и начальники просто не отпускают работников «в отгулы», постоянно перенося их «на потом». Нередко приходилось выслушивать жалобы работниц и работников, что у них к концу года накапливалось «отгулов» фактически на второй отпуск. Проблема с такими накоплениями в конечном итоге решается просто: в начале года работнику объявляют, что все его отгулы «сгорели», и, таким образом, отсчёт начинается заново.

В беседах с мастерами и начальниками цехов я задавал вопрос о причинах столь вопиющих нарушений ТК при оплате сверхурочных. У начальства, однако, тут своя правда: как правило, у начальника цеха, да и директора завода, есть спущенный ему «сверху», из Москвы, фонд оплаты труда, утверждённый на год вперёд, и в нём просто нет денег на оплату сверхурочных. По плану предполагается ритмичная работа предприятия. Но, коли денег в ФОТ нет, то и взять их неоткуда. На вопросы «наверх» в духе «что же нам делать в таком случае» ответ тоже один — мол, начальник должен своим авторитетом побудить рабочего отработать норму, а иначе какой же он начальник?!

Впрочем, в ряде случаев оплата за переработки всё-таки предоставляется, хотя и по-прежнему в одинарном размере. Это происходит тогда, когда после бездумных сокращений, как правило, инициированных из Москвы, на предприятии просто образуется хроническая нехватка персонала для выполнения производственных планов. В этом случае среди кадровых работников кидают клич — «Кто готов подработать?» Соглашаются многие. В итоге иные феноменальные работники отрабатывают по 25—28 двенадцатичасовых смен в месяц (!): я видел этих женщин — это, без сомнения, трудовые героини.

Хотя наиболее потрясший меня случай мне рассказали на шахте. Выяснилось, что там не такая уж редкость, когда проходчик, отработав 12‑часовую смену под землёй, через час снова лез обратно — отработать ещё одну смену! Я был в шахте; честно говоря, даже сам путь на 1,5 км вниз (40 минут туда, 40 минут обратно) чрезвычайно меня утомил…

За вторую смену подряд проходчику платят ту же ставку, без двойной оплаты. А дорогу — вот эти 1 час 20 минут туда-обратно до собственно «рабочего места» — не оплачивают. Дорогу, сколько бы она ни занимала, в России не оплачивают практически никогда, даже если выездные бригады едут в разбитых автобусах по диким лесным дорогам несколько часов. Видимо, считается, что в дороге работник отдыхает — за что ж ему платить?

Кто мог частично узнать себя в письме Надежды Толоконниковой из мордовской колонии

Надежда Толоконникова в своём нашумевшем письме из мордовской колонии описала жуткие условия работы в производственных помещениях «исправительного учреждения» в так называемой промке: холод, давно устаревшие и часто ломающиеся станки, постоянное давление надзирателей с требованием выполнять немыслимо высокие нормы, переработки. Наверняка многим москвичам и петербуржцам, для которых сломавшаяся в их тёплом офисе кофемашина с бесплатным кофе — это ужас и произвол работодателя, на который надо срочно жаловаться, сложно воспринимать этот текст Толоконниковой: кажется, что она ведёт рассказ о каком-то ином измерении, о какой-то другой, намного более дикой и первобытной жизни.

Однако так ли далека эта жизнь, как представляется на первый взгляд? Присмотримся к типичным условиям труда на производстве в провинции.

Холод

Начнём с холода в цехах. На самом деле это — стандартная жалоба почти всех работников производственных предприятий по всей России, независимо от отрасли. Цеха огромны по кубатуре, а зимы в России и затяжные, и порой — особенно в Сибири — морозные. Естественно, их полноценное отопление влетает в копеечку, и поэтому владельцы предприятий стремятся на этом как-нибудь сэкономить. Положение усугубляет крайняя изношенность самих производственных зданий: в стенах щели, оконные рамы рассохлись, даже разбитые ненароком стекла заменяют не сразу ввиду повсеместного сокращения вспомогательных служб (чтобы что-то заменить и вызвать людей, начальнику цеха приходится вступать в длительную «деловую переписку»).

Был пару лет назад на Урале, на машиностроительном предприятии, входящем в один из крупнейших производственных холдингов страны: там ввиду общей ветхости здания летом ураганом сорвало крышу. Крышу кое-как подлатали своими силами — и всю зиму провели при −8 градусах на рабочем месте.

На многих предприятиях в целях «оптимизации» котельные, отапливающие здания, отданы «в аутсорсинг» частным или дочерним предприятиям. В этих условиях начальники цехов сами постоянно делают отопление «поменьше», чтобы меньше средств уходило с баланса цеха.

Таким образом, на вполне «цивильных», вовсе не тюремных производствах зимой в цехах часто поддерживается температура около +1 градуса. Люди вынуждены работать, утепляясь как только можно. Спецодежда чаще всего низкого качества и, как правило, или плохо греет, или, если греет хорошо, громоздка и стесняет движения.

Жара

Впрочем, проблемы рабочим создаёт не только холод зимой. Почему-то забывают о том, что во многих регионах страны в летний период устанавливается немыслимая жара. Например, на Юге России — Волгоград, Астрахань, Ростов и т. п. — не редкость температуры до +50 градусов, причём такая погода устанавливается не на пару дней, а на месяцы. Однако речь может идти не только о юге, но и о городах, расположенных в «сердце континента», в Сибири. В той же Чите летом бывает и +40, и +50 градусов. Это и есть «резко-континентальный климат»: зимой до −50, летом — до +50 градусов.

Как это отражается на климате в производственных цехах? Естественно, они превращаются в ад,— учитывая, что свой вклад в общую температуру делают и работающие агрегаты. Температура доходит до +60 градусов и выше — то есть цеха превращаются практически в сауну. Здесь опять пару «незлых тихих» стоит сказать о спецодежде: стандартны и повсеместные жалобы на то, что «спецуху» почему-то всегда заказывают «ценою подешевле», из синтетики, которая не проветривается и тем самым усугубляет эффект жары.

С жарой предприятия борются ещё менее эффективно, чем с холодом. Кондиционеры если и устанавливаются, то только в кабинетах самого высокого начальства; если кондиционер когда-то установили в производственном помещении, его обычно не обслуживают — то есть после первой же поломки он выходит из строя навсегда.

Но чаще всего никаких кондиционеров вообще нет. Максимум, на что иногда идёт руководство предприятия — это выдача вентиляторов самым страдающим работникам (например, цеховым крановщикам, которые работают под крышей и которым зачастую вообще нечем дышать: крыша раскалена солнцем, а тёплый воздух, как известно, поднимается вверх).

На фокус-группах с работниками «южных» предприятий я часто наивно спрашивал: а почему, мол, не делать что-то вроде сиесты в такие не просто жаркие, а очевидно опасные для здоровья часы? На меня смотрели с непониманием. Сиеста — это для Италии и Испании, а мы же, мол, в России… На самом деле, конечно, дело не в этом, а в том, что руководство элементарно не желает нарушать производственный процесс: это негативно отразится на выполнении плана.

Поэтому на предприятиях летом случаются обмороки и сердечные приступы — хотя и не так часто, как простудные заболевания зимой.

Вредность

Вредных для здоровья факторов на подавляющем большинстве российских предприятий (опять же неважно, какой отрасли) хоть отбавляй — это сразу делается очевидно любому, кто совершит по ним хотя бы пятиминутную экскурсию. Чаще всего это обусловлено физическим и моральным устареванием установленного оборудования и самих фабричных стен.

Одна из очень частых проблем — вентиляция. Она или давно сломалась, или, что тоже очень часто бывает, установлена неправильно — то есть воздух дует не туда и не освежает. На одном из крупнейших машиностроительных предприятий страны тяжба вокруг переделки вентиляционной системы идёт уже много лет: рабочие, которых поддержали мастера и даже начальники цехов, пишут «наверх», уже чуть ли не сами разработали правильную схему… С их расчётами никто не спорит, но руководство холдинга денег не выделяет. Рабочие прекрасно понимают, почему: ведь исправление вентиляции никак не влияет на выполнение плана.

Такая и подобные ей ситуации типичны.

На ряде производств так или иначе используются вредные для здоровья вещества, типа фенола, которые попадают в воздух и которым постоянно дышит весь персонал предприятия. В некоторых случаях заботливое руководство даже обязывает рабочих постоянно ходить в респираторах и включает это как требование к технике безопасности. Однако рабочие при первой возможности от респиратора отказываются и дышат ртом.

Я спрашивал их: почему? вы же знаете, что это очень вредно? Мои собеседники виновато разводили руками: да мы знаем; но попробуйте вы поработать 12‑часовую смену в респираторе! Очевидно, составители правил ТБ не учитывают, что труд рабочего является физическим и весьма интенсивен, и для этого он должен дышать полной грудью.

В результате рабочих без респираторов постоянно «ловят» бдительные инженеры по ТБ — и лишают их премии, то есть фактически штрафуют.

Помимо запылённости и загазованности воздуха вредными веществами, чрезмерной жары и чрезмерного холода на почти всех предприятиях есть, конечно, и такие вредные факторы, как шум и вибрация. Причём из шумов особенно опасны низкие, то есть инфразвуки, «от которых у нас стаканы на столах постоянно трясутся», как говорят рабочие.

Самое, однако, интересное, что работодатели по всей стране крайне неохотно, со скрипом идут на то, чтобы признавать вредность на своих производствах. Технология отработана: в первый год я удивлялся — а потом, когда в четвёртом городе на предприятии совсем другой отрасли мне описали ту же самую схему, привык.

Для того, чтобы производство признали вредным, государственные службы, следящие за экологической обстановкой на предприятиях, должны произвести соответствующие замеры. Делается это всегда стандартно: перед приездом комиссии все работы останавливаются, помещения проветриваются.

Приехавшие тётеньки из госструктур, не моргнув глазом, замеряют уровень вибрации и шума, а также загрязнения воздуха при неработающих станках — и, кто бы мог подумать, приходят-таки к выводу, что все показатели в норме и оснований для «вредности» нет. О чём и пишут красивые заключения, которые потом администрация предприятий тычет в нос слишком склочным рабочим, жалующимся на эффекты типа такого: «распухают губы, как у негра; лопаются. Язык, как пчела укусила…» и т. д. (цитата из реальной фокус-группы).

Почему работодатели стоят насмерть в вопросах вредности, порой вплоть до бунтов? Я имел дело с рабочими, которым «вредность» всё-таки выплачивали: это, как правило, ничтожные суммы, в размере 300—400 руб. в месяц, т. е. около 2—3 % от зарплаты; казалось бы, о чём тут говорить?

Однако дело в том, что признание производства вредным влечёт для работодателя, помимо повышения выплат, ещё и кучу других последствий по ТК, среди которых главное — более ранний выход на пенсию и увеличение продолжительности отпусков. Ввиду постоянных «оптимизаций» и сокращений персонала сами по себе отпуска для всех работодателей — нож острый, «работать некому!» А тут ещё и их продолжительность увеличивать… Нет, уж лучше «поработать» с комиссиями Ростехнадзора и прочих служб!

Медицинская помощь

Как наследие советских времён, на многих заводах и после падения советской власти оставались медики и медицинские кабинеты, однако в настоящее время их уже практически повсеместно извели, со стандартной формулировкой «за нерентабельность». Большинство работодателей считает, что это слишком накладно — содержать на предприятии медицинский кабинет.

А там, где они всё-таки пока сохранились, в этих медкабинетах максимально — в целях той же экономии — понижен уровень помощи. Скажем, вместо двух медработников оставлен один, вместо дипломированного врача работает фельдшер. Медицинское оборудование тоже, как правило, практически отсутствует, а по поводу остального рабочие шутят: «Из лекарств — одни носилки».

Это при том, что вообще производственные травмы руководству цехов не нужны — они портят отчётность, а для предприятий, входящих в холдинги, чьи акции котируются на мировых биржах, они так и вовсе понижают капитализацию — так как производственный травматизм отражается в документах, предоставляемых инвесторам. Чем больше травм и смертей на производстве — тем ниже котировки акций, то есть ниже капитализация.

Поэтому в российской провинции нередки случаи, когда покалеченного или раненого на производстве просто выводят куда-нибудь за ворота и вызывают «скорую», а самого настоятельно просят сказать, что травма у него бытовая: «шёл, поскользнулся, упал…» и т. д. За правильные слова обещают единовременную премию и отгулы, за неправильные (то есть за правду) — увольнение с «волчьим билетом». Большинство соглашается на первое.

Рабочие на большинстве предприятий относятся к отсутствию медкабинетов, можно сказать, с пониманием: ворчат, прошлое вспоминают с ностальгией, но самое частое резюме: «Мда, теперь другое время…»

Еда

Время на приём пищи работодатели стремятся максимально сократить. Нередко при 12‑часовой смене на обед отводится полчаса, и также предоставляются в остальные часы один или два 15‑минутных перерыва на «попить чаю» (а заодно и на все прочие надобности).

Рабочие столовые на большинстве предприятий подвергаются сильнейшим сокращениям или переводятся на «аутсорсинг», то есть передаются частникам. Предприятия повсеместно отказываются содержать как столовые, так и буфеты. Часто это приводит к тому, что столовых и буфетов не остаётся вообще никаких. Рабочие и мастера питаются тем, что принесли из дома в судках. Впрочем, сейчас на большинстве крупных предприятий ввели специальные «комнаты для приёма пищи»: они находятся прямо в цеху, и там есть микроволновка, чтобы разогреть принесённое, и холодильник.

Такую «льготу», как бесплатные обеды для персонала, я встречал обычно лишь в воспоминаниях. Из них можно понять, что ещё в 90‑е частные хозяева предприятий так или иначе пытались организовать бесплатное питание для работников — или вводя специальные талоны, или ещё каким-то образом.

Однако теперь, после состоявшегося почти повсеместно перехода больших заводов и производств в руки московских промышленных холдингов, эта практика сошла на нет. Рабочие повсеместно на «подножном корму». Некоторые за 12‑часовую смену так и не находят возможности сходить даже в «комнату для приёма пищи» — и едят прямо на своём рабочем месте.

Камеры слежения

Влияние прогресса всё же ощутимо даже на российских производствах. В последнее время всё чаще приходится сталкиваться с тем, что рабочие места оснащаются камерами слежения, с выводом на общий монитор. Благодаря камерам мастера и начальники цехов получают возможность непрерывного наблюдения за тем, что делает каждый работник на своём рабочем месте.

Рабочие в ряде мест, как я слышал, пытались протестовать против этой слежки; на фокус-группах видно, что она всех крайне раздражает. Однако их протесты, как правило, не воспринимаются.

Смысл камер прост: представители работодателя не могут отделаться от ощущения, что работники используют любую возможность, дабы повалять дурака и побездельничать, вместо того чтобы выполнять план. Причём такое чувство мучает прежде всего Москву: работники московских головных офисов тоже жаждут напрямую видеть, чем же «на самом деле» занимается персонал их предприятий.

Ведь надо же как-то объяснить, почему производительность труда по-прежнему далека от западных показателей.

Ради чего трудящиеся в России рискуют своей жизнью

Система устройства труда ставит превыше всего план, ради которого даже собственник предприятия готов пренебречь сохранностью капитала

Начнём разговор о теме риска, которая в наших условиях неразрывно связана с темой труда.

Экономика риска

В 1990‑е по НТВ шёл один из первых русских качественных сериалов — «Дальнобойщики», с Гостюхиным и безвременно ушедшим Галкиным в главных ролях. Сериал рассказывал о приключениях на бескрайних просторах России двух напарников — водителей-дальнобойщиков.

Прошло чуть больше десяти лет, но сериал уже устарел. Дело в том, что нынче дальнобойщики почти не ездят парами — «невыгодно». Дальнобойщик нынче в кабине один. Причём не сказать, чтобы время доставки грузов существенно удлинилось… Отставший от жизни читатель спросит — как так? Ведь два водителя всегда будут быстрее одного! Когда едут вдвоём, один отдыхает, второй ведёт машину, потом меняются. А если за баранкой один — значит, он спит, и в это время машина стоит!

Не совсем так. Нынешние «гостюхины», потерявшие в бурных волнах путинской России своих «галкиных», просто едут «так», то есть без отдыха. Сидят за рулём до упора. Падают, но ведут машину — свой огромный «трак».

Принято считать, что таковы нынче требования современного капитализма: мол, что поделать, приходится работать вдвое больше, больше утомляться, ничего не поделаешь… Дело, однако, в том, что утомлением вопрос вовсе не ограничивается: водители «траков» не просто устают — они рискуют. Когда дальнобойщик вместо десяти часов проводит за рулём все двадцать — у него притупляется реакция и начинают слипаться глаза. Это неизбежно; особенно, если это происходит ночью, на тёмной дороге, когда свет фар вырезает из темноты лишь узкий участок…

И это — общая тенденция. По всей России на производстве не просто возрастает уровень эксплуатации, то есть когда рабочего вынуждают (часто практически за те же самые деньги) выполнять больше работы за меньшее время; это считается хорошо, это «рост производительности труда». Однако повсеместно этот самый рост производительности обеспечивается параллельным — а то и опережающим! — ростом уровня риска. Почему-то в нашей бедовой стране производительность растёт вместе с опасностью самого процесса производства. Дальнобойщик тут только один из примеров, и не самый яркий.

Приведу ещё несколько примеров из того же ряда. К примеру, почти по всем «живым», то есть что-то производящим или перевозящим предприятиям в РФ за последние годы прошли не одна, а несколько волн так называемых оптимизаций, говоря проще, сокращений персонала. Штаты сокращали массово, в итоге на множестве заводов, фабрик и комбинатов он нынче меньше не на проценты, а в разы — в три, четыре, пять и более раз. Принцип, очевидно, тот же, что и в случае с парой дальнобойщиков: избавились от «лишнего рта» — сократили издержки, следовательно, увеличили прибыль.

Сокращение персонала надо было бы компенсировать какими-то иными мерами, заменяющими сокращённых работников,— автоматизацией или более эффективной организацией труда оставшихся… На деле же во многих случаях вся «компенсация» ограничилась лишь повышением нагрузки на рабочих: на них повесили функции убранных напарников, с копеечной оплатой за совмещение или вообще без оной. Причём на большом количестве производств персонала стало не хватать просто физически, из-за чего работники вынуждены чаще работать сверхурочно, выходить на две смены подряд, переходить на трёхсменный график при двенадцатичасовой смене и тому подобное. Естественно, в этом случае не так уж мала вероятность, что на переутомлённом шахтёре или слесаре скажется «эффект дальнобойщика»: просто если прикрывший на минуту глаза шофёр улетит в кювет, то рабочий прозевает приближение сзади многотонного крана, а шахтёр заснёт на конвейерной ленте и свалится с пяти метров вместе с тоннами угля в углехранилище.

Но «оптимизация» и связанное с ней переутомление — далеко не полный перечень угроз. Всё чаще в последнее время хозяева и менеджеры производственных холдингов с ужасом смотрят на цифры травматизма на своих предприятиях. Люди гибнут или получают серьёзнейшие увечья, ведя себя так, словно вообще не знакомы с правилами техники безопасности. Они «упорно» работают в так называемой активной зоне огромных заводских агрегатов, проводят мелкий ремонт и уборку конвейеров без обязательного их выключения, варят (работают сваркой), стоя на неустойчивой лестнице, гоняют тяжёлые грузовики на повышенной (неразрешённой) скорости по гололёду, чинят проводку высокого напряжения, не отключая это самое высокое напряжение, и т. д. и т. п. Причём всё это проделывают не какие-то новички, ещё не знающие что к чему, а наоборот — опытнейшие работники, часто со стажем в десять, двадцать и более лет.

Апофеоз — это, конечно, проникшие в прессу рассказы о шахтёрах с шахты «Распадская», которые якобы сами специально портили импортные приборы контроля уровня метана в воздухе шахты: по сигналу о повышенной концентрации метана шахтёры должны были бы срочно прекращать все работы и подниматься на поверхность, а они этого не хотели, хотели «делать план» — вот и сделали…

Ко мне как к специалисту по производственной социологии и обращались представители холдингов: проведите исследование, объясните — что происходит? Почему наши рабочие так себя ведут? Они что, все — самоубийцы? Им жизнь не дорога?! Московские специалисты по корпоративному управлению персоналом говорили даже с некоторой обидой: мы их (работников холдинга по всей России) учим-учим, разрабатываем плакаты, правила по ТБ (технике безопасности), заставляем всех их учить, сдавать по ним зачёты и экзамены — а поди ж ты! Они всё равно переутомляются, выходят на работу как сомнамбулы, лезут в «активную зону», снимают очки и каски… Почему?

И излагали даже свою теорию, которую им хотелось бы подтвердить: мол, дело действительно в каком-то специфически искажённом восприятии реальности, присущем старым, опытным работникам, в каком-то «притуплении чувства опасности», будто бы всем им свойственном. Другими словами, если говорить попросту: они очень хотели бы услышать, что рабочие немного (или «много») сумасшедшие, «не такие как мы» — потому и лезут, куда не надо, и гибнут от этого…

Рассказывать о конкретных примерах из моего исследования я, естественно, не могу — корпоративная этика, конфиденциальность и всё такое. Но в этом и нет нужды; для иллюстрации вполне достаточно информации, имеющейся в открытых источниках. Въедливым читателям могу лишь сказать, что я знаю, поверьте, гораздо больше примеров, чем привожу здесь,— причём из самых разных производственных сфер. Ситуация везде примерно одна и та же.

Я провёл фокус-группы с рабочими на десятке разных предприятий — и одно могу сказать точно: они показались мне какими угодно, но только не сумасшедшими. Я бы даже сказал, что это люди не просто нормальные, а супернормальные. Они работают за совсем небольшие деньги, и их нагрузка действительно колоссальна, причём — постоянно растёт. Я побывал внутри многих из этих предприятий (заказчики хотели, чтобы я изучил всё на своей шкуре) — некоторые из них показались мне, буквально, настоящим адом. Но там, в диких условиях, при нагрузках порой на грани физического выживания — они-таки дают продукт. Которым, между прочим, все мы так или иначе пользуемся.

Так вот, вопрос, мучивший моих заказчиков из тёплых офисов: хотят ли эти люди жить? Ответ таков: безусловно, да. Так почему же тогда они идут — да, идут! — на постоянное, систематическое нарушение правил техники безопасности?!

Отчего же люди рискуют, причём рискуют массово? На фокус-группах я специально просил рабочих рассказать мне о причинах тех или иных несчастных случаев. Официальная интерпретация мне уже была известна: «неосторожность», «халатность», «безрассудство», «нежелание рабочего соблюдать требования техники безопасности». Однако в подавляющем большинстве более подробный анализ с участием рабочих показывал иное: жертва нарушала, потому что хотела выполнить план.

Напряжённость плановых заданий на российских заводах постоянно растёт, невзирая на все оптимизации. Причём не только персонала: на заводах нынче оптимизируют всё. К примеру, количество плановых ремонтов оборудования (ремонтируют реже, следовательно, оборудование меньше простаивает).

Повсеместно продлеваются сроки эксплуатации оборудования, и никакой государственный Ростехнадзор не в состоянии с этим справиться. По бумагам, к примеру, некий станок или конвейер уже лет пять назад выработал уже второй срок эксплуатации, однако ему «продлевают» этот срок ещё лет на десять, да заодно повышают для него норму выработки.

Как это влияет на безопасность труда? Естественно, самым пагубным образом. Чем «древнее» станок или агрегат, тем чаще он выходит из строя, тем чаще его надо подлатывать — однако времени на ремонты нет! Оборудование должно работать, «давать план». Поэтому опытные рабочие изловчаются ремонтировать капризную технику на ходу, не выключая, или же умудряясь втискиваться с ремонтом в узкие технологические перерывы.

Не лучше становится ситуация и тогда, когда поступает новая техника. Рабочие редко радуются этому. Они знают, что новая импортная техника стоит дорого, и, значит, с её появлением план резко увеличат — ведь деньги надо отбивать.

Слушая рабочих, я пришёл к выводу, что рискуют они вовсе не потому, что у них бурлит адреналин, не потому, что они этого хотят; самое поразительное — они рискуют потому, что осознают это как свою должностную обязанность. Корпорации воздействуют на них двусмысленно: с одной стороны, они повсюду развешивают плакаты с правилами ТБ, показывают учебные фильмы и проводят инструктажи, но с другой стороны, всей реальной организацией труда они доказывают работнику другое: что главное для работника — это план, и что ради этого он должен идти на риск.

Лучше всего сказал об этом один бригадир. Когда я спросил, чем же всё-таки отличается опытный работник от молодого, он ответил: «Опытный, квалифицированный работник — это такой, который может делать свою работу опасным образом». Молодой, новичок — он будет работать «по правилам», поскольку по-другому никак не умеет; и он сделает работу, но будет делать её долго и, следовательно, неэффективно; а старый, опытный работник, он сделает «по понятиям», пусть неправильно, но быстро, то есть, опять-таки, эффективно.

Что значит в данном случае «эффективность»? Да всё тот же план, количественные показатели. Тот, кто работает быстро, произведёт больше единиц продукции за заданное время. Работать по правилам, в том числе и по правилам техники безопасности, неэффективно, потому что это время. Таковы и есть на сегодня правила — правила российского производства. Надо:

  1. минимизировать издержки (на персонал, на ремонт, на обновление, на закупки) — и таким образом резко повысить уровень эксплуатации всего имеющегося в наличии, и персонала, и «железа»;
  2. максимизировать выпуск, то есть выполнить и перевыполнить плановые задания.

Взрывы на «Распадской»

И вот теперь давайте вернёмся к самой, пожалуй, жуткой в новейшей российской истории производственной катастрофе — взрывам на шахте «Распадская» в Кемеровской области, когда погибло более сотни шахтёров, а сама шахта вышла из строя практически полностью на неопределённый срок.

Почему не сработала сигнализация об опасных концентрациях метана, так и не последовало внятного ответа от официальных структур. Однако наиболее распространённая версия — что всё-таки шахтёры там что-то подкручивали, потому что при жёстко сдельной оплате труда им было крайне невыгодно при каждой «тревоге» подниматься на поверхность.

Я говорил с шахтёрами и горными инженерами (не оттуда, с другими шахтёрами и инженерами) о «Распадской». Их мнение таково: да, рабочие вполне могли заклеивать скотчем или ещё чем датчики уровня метана, которые есть во всех «стволах» и штреках. Другое дело, что те же шахтёры подняли на смех идею, будто бы такой простой способ достаточен, чтобы обмануть автоматику. Все на шахте знают: данные со всех датчиков выводятся «наверх»: всё заклеить невозможно, а заклеивание некоторых, «чтобы не мешали», станет сразу же заметно диспетчерам в здании шахтоуправления.

Другими словами, «игры» с датчиками были возможны только в одном случае: если бы руководство, по крайней мере средний инженерно-технический персонал, «было в курсе» этих игр и дало на них своё негласное «добро». Почему? Да все по той же причине: нужен план, необходимо обеспечить непрерывность производства, уголь «на гора» должен поступать постоянно, без сбоев. Шахтёр-ГРОЗ (горный рабочий очистного забоя) шёл, безусловно, на огромный риск — но он не мог обеспечить себе его самостоятельно; ему разрешила система.

Так что, правы коммунисты?

И вот тут мы подходим, пожалуй, к самому главному — тому, ради чего я и пишу этот материал. До этого момента, соглашусь, я не говорил ничего особо нового. Всё, о чём я веду речь, в рамках привычного всем в России левого дискурса — о закабалённых людях труда, о буржуях-кровопийцах и так далее. Та же «Распадская» — это, как считается, чуть ли не исконно-посконная «территория коммунистов», их база, ключевая тема, с которой их не собьёшь и откуда они могут пачками извлекать свои лозунги. С их объяснениями согласится любой средний российский читатель, даже если он «в целом» коммунистам не очень сочувствует.

Как объяснят взрыв коммунисты? Ну, конечно же, дело тут в том, что «таков капитализм». «Вы этого хотели — вы это получили». Безусловно, «буржуям сто раз наплевать на простых людей». Да, «они отправили на смерть сотню шахтёров, оставили сиротами их детей и вдовами их жён — а почему? Да потому что им наплевать на жизни рабочих (как и учили нас Маркс, Энгельс, Ленин), им главное — прибыль!» Разве нет?

Конечно, буржуи и олигархи — владельцы «Распадской» — проигнорировали соображения безопасности, им ведь важен только план, этот их проклятый уголь. Миллионы — что по сравнению с ними сотня простых русских людей?! Такие риторические вопросы — при полном сочувствии аудитории — коммунист может задавать часами. Горе огромно, катастрофа ужасающа, сотни семей действительно лишились кормильцев… И виновато, безусловно, в том числе и руководство шахты. С чем тут спорить?

Можно лишь обратить внимание на одно бесспорное обстоятельство. А именно — на то, что некий неведомый управленец, группа управленцев или сам хозяин, решившие рискнуть жизнями шахтёров «ради своего бабла» — как раз бабла-то и не получили. Мы можем легко допустить, что некто «пошёл на сознательный риск» ради сохранения непрерывности добычи угля — но несомненный факт, что в итоге добыча угля всё ж таки прервалась. Причём — на неопределённый срок.

Шахта не просто встала: при взрывах погибло новейшее оборудование на десятки миллионов долларов, оказались сорваны долгосрочные договоры о поставках кокса с ведущими металлургическими комбинатами России и зарубежных стран, «курица, несущая золотые яйца» — то есть сама шахта, ценнейший актив — получила почти смертельный удар…

Миллиардные неустойки, угроза банкротства, необходимость вести дорогостоящие спасательные и поисковые работы, необходимость новых миллиардных вложений в восстановление шахты — вот итог «риска ради непрерывности добычи». И что самое должно быть печальное для «буржуя» — никакой непрерывности!

Система, заставлявшая шахтёров идти на риск «ради плана», закономерно привела к краху — и плана прежде всего. Выходит, что наш гипотетический «буржуй» не только крайне жесток, но и крайне при этом глуп?

Обратная сторона риска

Самое главное, что под этим дамокловым мечом катастрофы работают сегодня большинство производственных предприятий. Да иначе при работе на износ и не может быть. Мы начали с того, что долго бились над вопросом — что же заставляет рисковать работника? Однако, по всей видимости, куда важнее вопрос другой: что же заставляет так рисковать предпринимателя?

Все те факторы оптимизации, о которых мы говорили выше, — это ведь факторы риска ещё и хозяина. Не стоит думать, будто бы «Распадская» какое-то исключение. На грани взрыва, обрушения, пробоя сегодня — масса заводов, электростанций и так далее. Мы можем допустить, наученные марксистско-ленинской идеологией, что «буржуям-капиталистам на людей плевать». Но почему им плевать также на капитал? Чем объясняется такое дикое легкомыслие?

Я не знаю точного ответа, могу предложить лишь несколько гипотез.

Первый вариант, народный. Собственностью в РФ владеют в основном через подставных лиц или напрямую бандиты. Версия на вид примитивная, но я бы не стал её отвергать с порога. Уровень проникновения криминала в собственность должен быть очень глубок — просто потому, что в насквозь коррумпированном государстве с мафией бороться некому, и серое владение собственностью распространяется беспрепятственно.

В чём — теоретически рассуждая — должна быть основная особенность «бандитского владения»? Тем, что оно не персонифицировано, бандит не рассчитывает и не стремится к легализации владения, его интересует в основном «кэш». То есть та самая интенсификация сегодня, без особых планов на будущее. Почему бы бандиту не выжать предприятие досуха? Я не вижу причин.

Второй — политэкономический. Чрезвычайно низкий — практически для всех в РФ — горизонт планирования. Даже вполне себе законные собственники предприятий сегодня не могут быть уверены в том, что будут владеть своей собственностью и завтра. При разгуле рейдерства и полной деградации судов кто может поручиться за сохранность собственности? Никто. Оттого люди стараются планировать на короткие сроки, стараются извлечь максимум прибыли уже сегодня. Очевидно, что сверхэксплуатация, стремление убрать все издержки сразу и выжать из железа и рабочих максимум — отсюда.

Наконец, третья гипотеза чуть более сложная. Причина многих описанных перекосов — в «вертикализации собственности». Огромные холдинги, поглотившие десятки и сотни предприятий по всей России, просто не в состоянии «чувствовать риски». Опасаясь воровства и мошенничества со стороны «провинциалов», сегодня владельцы холдингов концентрируют в своих руках — то есть фактически в руках московских клерков-экономистов — практически все нити управления производством. Такой «экономический» подход ведёт к тому, что клерк из московского управления, который по должности старше любого директора провинциального комбината, просто не в состоянии услышать тикание часового механизма стремительного износа, который он же и запускает своими оптимизациями и «напряжёнными планами».

И сегодня не видно, кто бы мог в ближайшем будущем исправить эту дикую систему управления производством.

Товарищ Эренбург упрощает

Кто опубликовал: | 28.11.2022

В газете «Красная звезда» от 11 апреля с. г. опубликована статья И. Эренбурга «Хватит!». В этой статье т. Эренбург затрагивает вопрос о современном положении и Германии и причинах сосредоточения немецких войск на советско-германском фронте при одновременном ослаблении вооружённых сил немцев на Западе.

Каждый, кто внимательно прочтёт статью т. Эренбурга, не может не заметить, что её основные положения непродуманны и явно ошибочны. Читатель не может согласиться ни с его изображением Германии, как единой «колоссальной шайки», ни с его объяснением причин отхода немецко-фашистских войск с Западного фронта и сосредоточения всех сил германской армии на Востоке.

Тов. Эренбург уверяет читателей, что все немцы одинаковы и что все они в одинаковой мере будут отвечать за преступления гитлеровцев. В статье «Хватит!» говорится, будто бы «Германии нет: есть колоссальная шайка, которая разбегается, когда речь заходит об ответственности». В статье говорится также, что в Германии «>q>все бегут, все мечутся, все топчут друг друга, пытаясь пробраться к швейцарской границе».

Не составляет труда показать, что это уверение т. Эренбурга не отвечает фактам. Ныне каждый убедился, и это особенно ясно видно на опыте последних месяцев, что разные немцы по-разному воюют и по-разному ведут себя. Одни из них с тупым упорством всеми средствами отстаивают фашизм, фашистскую партию, фашистское государство, гитлеровскую клику. Другие предпочитают воздержаться от активной борьбы за гитлеризм, выждать или же сдаться в плен. Одни немцы всемерно поддерживают фашизм, гитлеровский строй, другие, разочаровавшись в войне, потеряв надежду на победу, охладели к диким, сумасбродным планам «фюрера». И это можно сказать не только о гражданском населении, но и о немецкой армии. Разъедающая кислота проникла в тело немецко-фашистской армии. Не удивительно, что если одни немецкие офицеры бьются за людоедский строй, то другие из них бросают бомбы в Гитлера и его клику или же убеждают немцев сложить оружие.

То, что происходит ныне в немецкой армии и среди немецкого населения, задолго до этого предвидел товарищ Сталин. Ещё в мае 1942 года товарищ Сталин писал:

«Война принесла германскому народу большие разочарования, миллионы человеческих жертв, голод, обнищание. Войне не видно конца, а людские резервы на исходе, нефть на исходе, сырье на исходе. В германском народе всё более нарастает сознание неизбежности поражения Германии. Для германского народа всё яснее становится, что единственным выходом из создавшегося положения является освобождение Германии от авантюристической клики Гитлера — Геринга»1.

Времена фашистского угара в Германии на исходе. В Германии остаётся всё меньше дураков, готовых безмолвно сложить голову за Гитлера и его преступные пели. Немецкие газеты вынуждены ежедневно сообщать факты, говорящие о быстром распаде тыла немецко-фашистских войск. Так, солдатская фашистская газеты. «Фронт унд хеймат» писала на днях, что в Германии появилось большое количество «принципиальных противников». И хотя гестаповцы призвали всех «настоящих немцев» к «свободной охоте» на всех таких «принципиальных противников», однако эта задача становятся всё более не под силу даже разветвлённому аппарату гестапо.

Отсюда видно, что в жизни нет единой Германии, что не все немцы одинаково ведут себя.

Как известно, гитлеровцы, стремясь подольше сохранить свою шкуру, свой преступный строй, навязчиво тужатся доказать, вопреки фактам, будто вокруг них объединился весь германский народ. Цели этой неуклюжей демагогии вполне ясны. Фашистское государство современной Германии исчерпало все реальные возможности сохранить себя в развязанной им мировой войне. Гитлеровцы судорожно цепляются за малейшую возможность продлить существование кровавого людоедского фашистского строя. Поэтому они без устали долбят в одну точку — будто бы противники Германии, армии О6ъединённых наций, намерены истребить германский народ, а потому, мол, все немцы должны подняться на битву за сохранение Германии.

Один из главарей разбойничьей гитлеровской шайки — Геббельс — писал недавно:

«Участие в войне в той или в другой форме обязательно для всех без исключения жителей Германии. Участие в войне на сегодняшний день является категорическим императивом, и нет ни одного немца, который не был бы в какой-то мере ответственным за исход войны…»

Четыре дня назад германское радио передало статью того же Геббельса, напечатанную в фашистской газете «Дас райх», в которой говорится:

«Мы должны выдержать эту битву с полным национальным единением и мы должны ей противостоять, сомкнув свои ряды. Не бросаться за борт при любой буре. Это является заповедью данного часа».

Основной темой всей свистопляски фашистской печати и радио является призыв немцев к единству в эти критические для фашистской Германии времена.

Спрашивается — почему на шестом году войны гитлеровцы так неистово завопили о необходимости единства германского народа перед грозящей фашистскому государству опасностью? Это объясняется весьма просто. Стремясь связать судьбу всего немецкого населения и всей германской армии с судьбой фашистской клики, гитлеровцы рассчитывают почерпнуть некоторые дополнительные силы для продолжения преступной войны, затянуть неизбежную развязку, получить время для военно-политических и дипломатических манёвров, отсрочить час справедливого суда свободолюбивых народов над кровавыми гитлеровскими преступниками.

Однако, как об этом красноречиво говорят факты, истошные призывы фашистской прессы, видимо, мало помогают делу. Гитлеровское государство слабеет с каждым днём, ряды гитлеровской партии редеют, и, конечно, ни о каком единстве всего населения Германии с правящей фашистской кликой не может быть и речи. Вполне понятно, что гитлеровцам не было бы нужды призывать немцев к единству, беспокоиться за судьбу этого единства, если бы так сильно не трещал по швам фашистский порядок, а в Германии не оказалось бы так много желающих «броситься за борт», т. е. выскочить из фашистской колесницы. Таковы факты.

Понятно отсюда, почему ошибочна точка зрения т. Эренбурга, который изображает в своих статьях население Германии как некое единое целое.

Тов. Эренбург пишет в своих статьях, что Германии нет, есть лишь «колоссальная шайка». Если признать точку зрения т. Эренбурга правильной, то следует считать, что всё население Германии должно разделить судьбу гитлеровской клики.

Незачем говорить, что т. Эренбург не отражает в данном случае советского общественного мнения. Красная Армия, выполняя свою великую освободительную миссию, ведёт бои за ликвидацию гитлеровской армии, гитлеровского государства, гитлеровского правительства, но никогда не ставила и не ставит своей целью истребить немецкий народ. Это было бы глупо и бессмысленно. Когда гитлеровцы фальсифицируют позицию наших войск, нашего государства и вопят, будто бы Красная Армия истребляет всех немцев поголовно,— это понятно. Правящая фашистская клика пытается использовать этот лживый довод для поднятия всего немецкого населения на борьбу против союзных войск, против Красной Армии и тем самым продлить существование преступного и прогнившего фашистского строя. Когда же с подобными взглядами выступают настоящие антифашисты, активные участники борьбы против гитлеровской Германии, это является странным и непонятным. Советский народ никогда не отождествлял население Германии и правящую в Германии преступную фашистскую клику. Товарищ Сталин говорил:

«Было бы смешно отождествлять клику Гитлера с германским народом, с германским государством. Опыт истории говорит, что гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское — остаётся»2.

В полном соответствии с этой советской точкой зрения находятся и решения Крымской конференции, в которых говорится:

«В наши цели не входит уничтожение германского народа. Только тогда, когда нацизм и милитаризм будут искоренены, будет надежда на достойное существование для германского народа и место для него в сообществе наций».

Отсюда ясно, что жизни немцев, которые поведут борьбу с Гитлером или будут лояльно относиться к союзным войскам, не угрожает опасность. Конечно, тем из них, которые ведут и будут вести борьбу против Красной Армии и войск союзников за сохранение фашистских порядков, не будет никакой пощады.


В своей статье «Хватит!» т. Эренбург правдиво и сильно описал кровавые злодеяния немцев на нашей священной земле. Но, к сожалению, из бесспорных фактов т. Эренбург вывел ошибочные заключения. Отметив, что «нахальные немцы держатся с американцами как некая нейтральная держава», т. Эренбург объясняет ожесточённое сопротивление немцев на советско-германском фронте страхом, боязнью их ввиду предстоящей расплаты за совершённые злодеяния на советской земле.

Нет слов,— немцы, повинные в преступлениях на нашей земле, страшатся ответственности, тем более, что час расплаты близок. Несомненно также, что это обстоятельство усиливает сопротивление тех из них, кои повинны в преступлениях против советских людей. Известно, что гитлеровцы нигде так не палачествовали, нигде не проявляли так разнузданно свою людоедскую сущность, как в оккупированных районах СССР. Народ наш ожесточён. Может быть, большей ненависти, чем ненависть советских людей к фашистским поработителям, ещё не видел мир. Но вместе с тем было бы упрощением и наивностью объяснять современную расстановку германских вооружённых сил между Западный и Восточным фронтами только лишь страхом, боязнью гитлеровских преступников. Причины оголения немцами своего Западного фронта и продолжающегося сосредоточения войск на советско-германском фронте лежат глубже, нежели чувствительность гитлеровцев к страху.

В своё время Ленин, изучая политику различных правительств во время войны, а также характер и причины изменения этой политики, сделал на этот счёт весьма важные указания. Он отмечал, что «всякая война нераздельно связана с тем политическим строем, из которого она вытекает»3. Каков политический строй гитлеровской Германии, такова война и политика во время её, проводимая кликой Гитлера.

Опыт всей более чем 12‑летней политики гитлеровцев в Германии и за её пределами указывает, что провокация, демагогия, политическое шулерство были всегда основным содержанием политики гитлеровцев как в военное, так и в мирное время. Вот что писал, например, Гитлер об основной черте своей политики: «Политика  это такая игра, в которой допустимы все хитрости и правила которой меняются в зависимости от искусства игроков». Нельзя отказать в известной последовательности клике Гитлера: на протяжении более десятка лет народы всех стран наблюдали, как одно вероломство фашистской Германии следовало за другим, одна провокация сменяла другую.

За последнее время, судя по всему, гитлеровцы предприняли новую провокацию. Пленный командир 10 немецкого армейского корпуса генерал-лейтенант Краппе сообщил в феврале с. г. о наличии у германского командования широкого плана переброски вооружённых сил на советско-германский фронт. Действительно, за последние два с половиной месяца немецкое командование перебросило на советско-германский фронт с Западного фронта, из центральных районов Германии, из Норвегии и Северной Италии 44 дивизии. Осуществив большие переброски войск на советско-германский фронт, командование германской армии оставило фактически без серьёзной защиты свой Западный фронт.

Какую цель преследует командование германской армии таким распределением своих вооружённых сил между Западом и Востоком? Можно ли объяснить подобные действия боязнью, страхом немецкого командования перед ответственностью за кровавые преступления, совершенные германскими войсками на советской территории? Более верным будет предположить, что на нынешней стадии войны гитлеровцы следуют своей издавна выношенной и внутренне присущей им провокаторской политике. Гитлеровцы стремятся породить своими действиями недоверие в лагере Объединённых наций, вызвать раздор между союзниками, отвести хотя бы на время от себя последний смертельный удар союзных армий и сохранить при помощи провокаторского военно-политического трюка то, что не удалось достигнуть при помощи вооружённой силы.

Что же касается чувства страха гитлеровцев за их былые и нынешние преступления. То это чувство, конечно, играет свою роль. Однако, как видно из сказанного, дела не только и не столько в страхе и боязни гитлеровцев. Для каждого очевидно, что, если бы немцами руководило чувство боязни в их нынешней преступной политике, они, вероятно, не продолжали бы усиленно топить своими подводными лодками англо-американские суда, не обстреливали бы Англию до последнего времени самолётами-снарядами и не продолжали бы умерщвлять военнопленных солдат и офицеров союзных армий.

Из этого следует, что факту ослабления германского фронта на Западе и упорного сопротивления немцев на Востоке или говоря словами т. Эренбурга, тому факту, что «Кенигсберг был взят не по телефону» и «Вену мы берём не фотоаппаратами», нужно дать совсем другое объяснение. чем то, которое дано т. Эренбургом на страницах «Красной звезды». Это тем более необходимо, что необоснованность заключений и выводов т. Эренбурга может запутать вопрос и, конечно, не будет содействовать разоблачению провокаторской политики гитлеровцев, направленной на порождение раздоров между союзниками.

  1. И. Сталин. «О великой отечественной войне Советского Союза», стр. 49.
  2. И. Сталин, «О великой отечественной войне Советского Союза», стр. 43.
  3. Соч., т. ⅩⅩⅩ, стр. 333.

Парадокс друга Вигнера: объективной реальности не существует?

Кто опубликовал: | 27.11.2022

Физический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова

Показано, что отсутствие объективного существования результатов квантовых измерений не может быть доказано известными экспериментами. Приведены также аргументы общего характера, подтверждающие это заключение.

Введение

В последнее время заметно возрос интерес к выяснению онтологического статуса волновой функции и вектора квантового состояния, являющимися одними из основных понятий квантовой механики. Проявления так называемой квантовой нелокальности и множество квантовых парадоксов не находят бесспорных и общепринятых непротиворечивых интерпретаций. В этой связи всё больше приверженцев находит так называемая информационная интерпретация, истоки которой намечены ещё Нильсом Бором1, получили дальнейшее развитие, например, в работах2 3.

Информационная интерпретация отрицает объективное существование волновой функции и вектора состояния, приписывая им статус математических абстракций, исключительная роль которых сводится лишь к инструменту вычислений. Это сразу снимает ряд вопросов к большинству квантовых парадоксов, например, нет проблем с мгновенным коллапсом волновой функции, т. к. её в природе не существует, с нелокальностью, поскольку все её проявления опять же связаны с необычным поведением вектора состояния, и т. д.

Одним из аргументов в пользу такой интерпретации выдвигается так называемый парадокс друга Вигнера, получивший, по утверждению авторов4, экспериментальное подтверждение.

Кратко, сущность парадокса сводится к следующему. Друг Вигнера производит измерение квантовой системы, находящейся в состоянии квантовой суперпозиции. В результате этого измерения вектор состояния коллапсирует и получается определённый результат. Но сам Вигнер о нём не знает. Для него, поэтому, система по-прежнему находится в состоянии суперпозиции. Что же произошло на самом деле? Был коллапс, или нет? Если друзья не общаются между собой, то у каждого получается своя «объективная» реальность. Конечно, ситуация здесь преднамеренно сильно упрощена, но такое вступление имеет целью подготовить читателя к анализу довольно сложного эксперимента5.

Эксперимент, воспроизводящий парадокс друга Вигнера6

Пара запутанных по поляризации фотонов поступает к друзьям Алисы и Боба, каждый к своему в отдельную лабораторию. Сами же Алиса и Боб, также находящиеся в разных местах, имеют возможность невозмущающим образом либо получить тот же результат — значения A0 и B0 дихотомных переменных, равных +1 или −1 в зависимости от состояния поляризации зарегистрированных фотонов, либо осуществить, по утверждению авторов, невозмущающее измерение того, произошёл ли коллапс состояния суперпозиции запутанных фотонов. Для этого у Алисы, как и у и Боба, приготавливается ещё по паре запутанных фотонов для наблюдения двухфотонной интерференции. И на тех же детекторах при небольшой модернизации экспериментальной установки они получают также дихотомные значения A1 и B1, равные +1 или −1.

Итак, в каждом акте измерений существуют вполне определённые значения A0 и B0, т. е. объективно коллапс осуществился. Но Алиса и Боб видят при этом квантовую интерференцию, которая, якобы, свидетельствует об обратном. Как в этом предлагают убедиться авторы? Они из величин Ai и Bi составляют неравенство Белла типа Клаузера — Хорна — Шимони — Хольта (CHSH)7:

S=〈A1B1〉+〈A1B0〉+〈A0B1〉−〈A0B0〉≤2, (1)

и в эксперименте оно нарушается, что свидетельствует об отсутствии определённых значений этих величин, хотя A0 и В0 известны. Всё ли здесь корректно? Вряд ли нужно подчёркивать всю принципиальную значимость данного вопроса.

Особенности неравенства CHSH

Для выяснения следствий нарушения неравенства CHSH обратимся к простейшему его выводу8 9. Пусть каждая из четырёх величин Аi, Вi априорно имеет вполне определённые значения a0, a1, b0, b1, равные +1 или −1. Тогда из них можно составить следующие выражения:

a1b1 + a1b0 + a0b1a0b0 = a1(b1+b0) + a0(b1b0) = b1(a1+a0) + b0(a1a0) = ± 2,

откуда следует (1).

Но значит ли это, что (1) может нарушаться только при отсутствии всех определённых априорных значений Аi, Вi? Отнюдь нет. Достаточно лишь двух, например, А1 и В1, а А0 и В0 могут быть полностью определены. Неравенство (1) при этом может тоже нарушаться, как следует из (2), поскольку обе скобки могут быть ненулевыми, точнее неопределёнными.

Другое доказательство (1) использует элементарные четырёхмерные вероятности P(A0,A1,B0,B1)10. Оно также строится на априорном существовании всех элементарных вероятностей P(A0,A1,B0,B1). Но для нарушения (1) достаточно отсутствие существования лишь некоторых.

Итак, нарушение (1) вовсе не свидетельствует об отсутствии объективно реально существующих А0 и В0 и факта коллапса исходного вектора квантового состояния.

Некоторые общие соображения

Уже сам факт возможности невозмущающего измерения присутствия или отсутствия коллапса вектора состояния в удалённой локализованной системе вызывает ряд вряд ли разрешимых вопросов. Если коллапс происходит мгновенно (а этому существует и экспериментальное подтверждение, по крайней мере, скорость коллапса в11 12 превысила c на несколько порядков), то имея возможность такого измерения я могу моментально передавать информацию сверхсветовым телеграфом, поскольку присутствие и отсутствие коллапса закодирую дихотомными значениями, соответствующими 1 биту. Но этому препятствует ”no communication theorem”13, имеющая весьма общий характер, так что преодолеть её, как представляется, невозможно.

Действительно, предположим, что в эксперименте14 Алиса и Боб производят интерференционный эксперимент до регистрации их друзьями запутанной пары фотонов, т. е. до коллапса. Естественно, они получат интерференцию, которая подтверждает отсутствие коллапса. Но что, если коллапс происходит до измерения Алисы и Боба? В полном соответствии с ”no communication theorem” ничего не должно измениться, иначе у них с друзьями установится мгновенный сверхсветовой канал связи.

Итак, даже не вникая в тонкости эксперимента и особенности неравенства Белла типа CHSH, можно заключить, что отрицание существования объективной реальности не может быть доказано на основании парадокса друзей Вигнера.

Заключение

Какой вывод можно сделать из приведённой аргументации? Доказывает ли она несостоятельность информационной интерпретации квантовой механики? Вовсе нет. Но если бы удалось доказать отсутствие объективной реальности применительно к волновой функции и вектору состояния, то все остальные интерпретации следовало бы отправить в архив. Однако, как следует из всего вышеизложенного, это было бы преждевременно. Информационная интерпретация остаётся лишь одним из претендентов наряду с другими непротиворечивыми концепциями.

  1. Bohr N. // Phys. Rev. 1935 48 696.
  2. Brukner C. and Zeilinger A. // Acta Phys. Slovaca, 1999 49, 647.
  3. Brukner C. and Zeilinger A. // Phys. Rev. Lett., 1999 83 3354.
  4. M. Proietti, A. Pickston, F. Graffitti, et al. Experimental rejection of observer-independence in the quantum world.
  5. Там же.
  6. Там же.
  7. J. Clauser, M. Horne, A. Shimony, and R. Holt, Phys. Rev. Lett. 23, 880 (1969).
  8. А. В. Белинский, Д. Н. Клышко. Интерференция света и теорема Белла. // УФН 1993 163 № 8 с. 1—45. A.V. Belinskii, D.N. Klyshko “Interference of light and Bell’s theorem” 36 (8) 653–693 (1993).
  9. Belinsky A.V., Klyshko D.N. A modified N-particle Bell theorem, corresponding optical experiment and its classical model. // Physics Letters, Section A. 1993. 176 №6 Р. 415–420.
  10. А. В. Белинский. Парадоксы Белла без введения скрытых параметров. // УФН 1994. 164. № 4. С. 435—442. A.V. Belinskii “Bell’s paradoxes without the introduction of hidden variables” 37 413–419 (1994).
  11. Gisin N. Quantum Chance. Nonlocality, Teleportation and Other Quantum Marvels. Springer International Publishing Switzerland, 2014. Рус. перевод: Николя Жизан. Квантовая случайность. Нелокальность, телепортация и другие квантовые чудеса. М., Альпина нон-фикшн, 2016.
  12. D. Salart, A. Baas, C. Branciard, N. Gisin, and H. Zbinden. Testing the speed of ‘spooky action at a distance’. // Nature 454, 861–864 (14 August 2008) | doi:10.1038/nature07121.
  13. Peres A., Termo D.R. // Rev. Mod. Phys. 2004 76, 93.
  14. Bohr N. // Phys. Rev. 1935 48 696.

Высокий прыжок

Кто опубликовал: | 26.11.2022

FB2

Охренеть можно, думает старшина второй статьи Григорьев, глядя на гранату, которая только что (прям, блин, щас!) выкатилась к его лицу. Гранёная шишка, металлический шар в геометрически правильной фасовке каналов, лежит на расстоянии вытянутой руки — в принципе, можно дотянуться и прижать рычаг — только толку, увы, никакого. Насколько помнит старшина, а помнит он обшарпанный стенд с плакатом: граната ручная Ф‑1, вскрытая по оси симметрии; кольцо, пороховой заряд, рычаг, выдернуть и прижать, радиус поражения 200 метров, надпись химическим карандашом «Костя — дегенерат» и стрелка к запалу, похожему на зелёный член в разрезе,— у него осталось секунды три. Потом долбанёт так, что мало не покажется.

Два, считает старшина. В ту же секунду пол вздрагивает и слышен потусторонний жуткий скрежет. Это ещё не граната. Это означает, что железная коробка, по недоразумению именуемая подводной лодкой К‑3, опять задела край полыньи лёгким корпусом.

Правее Григорьева, в ожидании кровавой бани лежит «тарищ адмирал флота». Лицо у него белое, как простыня на просушке. Он выдыхает пар и смотрит. Видно, что перспектива превратиться в тонкий слой рубленого мяса, равномерно размазанный по отсеку, прельщает его не больше, чем простых матросов.

Судя по комплекции товарища адмирала — фарш будет с сальцом.

Григорьев ещё немного думает, потом подтягивает свои семьдесят килограмм на руках и укладывает животом на гранату. Ещё один способ почувствовать себя полным идиотом. Граната упирается в желудок; холодит брюшные мышцы — это действует как слабительное. Старшина сжимает задницу, чтобы не обделаться. Страшно до чёртиков. Почему-то как назло, ничего героического в голову не приходит, а из хорошего вспоминается только белый лифчик, обшитый гипюром. Дальше лифчика воображение не заглядывает, хотя явно есть куда. Обидно.

Один, считает старшина.

237 дней до

— Страшно, товарищ адмирал. У них лица живые.

До Васильева не сразу доходит.

— Что?

В трюме подлодки пляшут лучи фонарей. Маслянисто-чёрная жижа хлюпает под ногами — воды не так много, видимо, экипаж успел задраить повреждённые отсеки и умирал уже от удушья. Семь лет. Васильев идёт за лейтенантом, который говорил про лица. Пропавшая без вести С‑18. Лодка в открытом море получила отрицательную плавучесть и легла на дно — если бы не это, у моряков оставался бы шанс. Всплыть они не смогли; хотя насосы главных цистерн ещё работали, и электроэнергия была. Проклятое дно держало, как присоска.

— Товарищ адмирал!

Луч фонаря выхватывает из темноты надпись на столе. Царапины на мягком алюминии сделаны отвёрткой — она лежит рядом.

«Будь прокляты те, кто научил нас пользоваться ИДА»

Рядом сидит, прислонившись к койке, человек в чёрной робе. На нём аппарат искусственного дыхания. Теперь адмирал понимает, что означает надпись. Лодку нашли спустя семь лет после гибели — а неизвестный матрос до последнего ждал спасения. Они стучали в переборки, чтобы подать сигнал спасателям. Они пытались выйти через торпедные аппараты. Глубина почти триста метров — значит, шансов никаких. Но они продолжали надеяться — и продлевали агонию.

Если бы тогда, в пятьдесят втором, лодку удалось найти, думает Васильев. Чёрт.

Ничего. Не было тогда технических средств для спасения экипажа С‑18. Её и сейчас-то удалось поднять с огромным трудом, чуть ли не весь Северный флот подключили…

Под ногами плещется вода с дизтопливом и нечистотами. Адмирал прижимает платок к носу.

«Будь прокляты те…»

Лейтенант резко останавливается — Васильев едва не втыкается ему в спину.

— Что?

Лейтенант присаживается на корточки и переворачивает очередное тело. Светит фонарём. Потом лейтенант смотрит вверх, на Васильева и говорит:

— Видите, товарищ адмирал?

Васильев смотрит и невольно отшатывается.

Молодой безусый матрос — из какой-то русской глубинки. Русые волосы в мазуте. Адмирал чувствует дурноту: матрос уже семь лет, как мёртв, но у него розовое лицо с лёгким румянцем и никаких следов тления.

Он выглядит спящим.

146 дней до

Подводникам положены жратва от пуза и кино пять раз в неделю. А ещё им положено отвечать на идиотские вопросы начальства.

— Объясните мне, мать вашу, как можно погнуть перископ?!

— Легко,— отвечает командир.

Григорьев, наделённый сверхчеловеческим чутьём, делает шаг назад и оказывается за колонной. Это перископ в походном положении. Отсюда старшина всё видит и слышит — или ничего не видит и не слышит, в зависимости от того, как повернётся ситуация. Судя по напряжённым спинам акустика и радиста, они пришли к такому же решению.

— Так,— говорит Васильев и смотрит на капитана Меркулова. Старшину он не замечает.

— Я понимаю,— ядовито продолжает адмирал,— что вам перископ погнуть — нефиг делать, товарищ каперанг. Но мне всё же хотелось бы знать, как вы это провернули?

— Очень просто,— говорит Меркулов невозмутимо. Потом объясняет товарищу адмиралу, что наши конструкторы, как обычно, перестарались. Заложенные два реактора (вместо одного, как у американцев на «Наутилусе») дают избыточную мощность, и лодка вместо расчётных 25 узлов подводного хода, на мощности реактора 80 % выжимает все 321.

— Разве это плохо? — говорит Васильев.

— У вас есть автомобиль, товарищ адмирал?

Васильев выражает вежливое недоумение: почему у представителя штаба флота, заслуженного подводника, члена партии с 1939 года, не должно быть автомобиля?

— Представьте, товарищ адмирал флота,— говорит Меркулов,— стоите вы на переезде, и тут слева приближается гул, который переходит в рёв, свист и грохот, а потом мимо вас на скорости шестьдесят километров в час проносится чёрная «дура» длиной в стадион и массой под четыре тыщи тонн.

Старшина Григорьев стремительно опупевает, но изображает невидимку. Этот спектакль покруче любого кино, и ему не хотелось бы лишиться места в первых рядах.

— Представили, товарищ адмирал? — спрашивает каперанг Меркулов. Васильев молчит, видимо, у него не такое живое воображение. «Ночевала тучка золотая,— некстати вспоминает старшина,— на груди утёса-великана»2.

На чело утёса-великана наплывает что-то явно тяжелее тучки. Такой грозовой фронт, что адмирал выглядит чёрным, как угнетённые жители колониальной Африки.

— Имеете в виду вашу лодку? — говорит адмирал наконец. Он уже произвёл в уме нехитрые подсчёты, и всё складывается: скорость тридцать узлов3, длина больше ста метров и соответствующее водоизмещение. Не надо быть Эйнштейном, чтобы угадать в чёрной «дуре» лодку проекта 627.

— Имею в виду товарный поезд, товарищ адмирал флота. А теперь представьте, что ваша «победа» высунула морду на рельсы… Вот поэтому перископ и погнули,— заканчивает Меркулов.

Даже школьного образования Григорьева достаточно, чтобы понять — какой-то логической сцепки тут не хватает. И тем более понимает это адмирал Васильев, у которого за плечами военно-морская академия. И вообще, этот каперанг его достал.

— Не понял,— говорит адмирал сухо.

— Вода,— объясняет Меркулов.— Поверхность. Я приказал поднять перископ, чтобы не идти вслепую. А удар на скорости оказался очень сильным, его и согнуло… Потом еле выпрямили, чтобы погрузиться. Эх, надо было делать запасной, как у американцев.

Каперанг говорит про «Наутилус» — первую подводную лодку с атомным реактором. Американцы успели раньше, ещё в пятьдесят пятом. В том же году вышло постановление Правительства о создании советской субмарины с ядерным двигателем. Но только сейчас, спустя четыре года, К‑3 вышла на ходовые испытания. Первый советский атомоход.

Кстати, у «Наутилуса» действительно два перископа.

Зато можно сказать, что у Меркулова единственный профессиональный экипаж на весь Союз. Несколько лет подготовки — сначала на берегу, при Обнинской атомной станции, потом на макете лодки, а дальше на живой К‑3, на стапелях и в море. И никаких сменных призывов. Впервые на флоте весь экипаж набран по контракту — одни сверхсрочники и опытные матросы. Меркулов костьми лёг, но выбил.

Проблем, конечно, всё равно выше крыши.

Например, этот Васильев, больше известный как Дикий Адмирал. Приехал смотреть результаты ходовых испытаний.

Ну что ж, каперанг Меркулов может результаты предоставить.

На скорости выше пятнадцати узлов гидролокатор бесполезен.

На скоростях выше двадцати узлов от вибрации болят зубы и выкручиваются болты.

На скорости тридцать узлов4 появляется турбулентность, про которую раньше на подлодках и не слыхали. Зато американские противолодочные корабли теперь К‑3 не догонят — силёнок не хватит. Зато нас слышно на весь мировой океан.

И вот тут мы погнули перископ, говорит Меркулов.

— Ещё «бочки» эти дурацкие текут постоянно,— продолжает каперанг. Слушай, Дикий Адмирал, слушай.— На них уже живого места нет.

«Бочки» — это парогенераторы. Система трубопроводов первого и второго контура реактора. Под высоким давлением «бочки» дают течь, уровень радиации резко идёт вверх. Появляется аварийная команда и заваривает трубы. И так до следующего раза.

«Грязная» лодка, говорит Меркулов.

— А потом мы открываем переборки реакторного отсека, чтобы снизить в нём уровень радиации.

— Чёрт,— говорит адмирал. У него в глазах потрескивают миллирентгены. Васильев нервничает: — И получаете одинаковое загрязнение по всей лодке?

— Совершенно верно,— спокойно отвечает командир К‑3.— Ну, на то мы и советские моряки.

43 дня до

В кают-компании тепло и пахнет хорошим коньяком. Стены обшиты красным деревом, иллюминаторы в латунной окантовке. Мягкий свет плафонов ложится на стол, покрытый белой скатертью, и на мощный красивый лоб Главнокомандующего ВМФ.

Главнокомандующий хмурится и говорит:

— Я сам командовал кораблём и прекрасно знаю, что ни один командир не доложит об истинном положении вещей. Если ему ставят задачу, он будет выполнять её любыми правдами и неправдами. Поэтому ты, Меркулов, молчи! О готовности лодки послушаем твоих офицеров.

А что их слушать, думает командир К‑3, каперанг Меркулов. Мы тоже не дураки. На полюс идти надо, так что — пойдём. Лодку к походу готова. А говорить о неисправностях — только лишний раз подставляться… Выйдешь в море на нервах, да ещё и ни черта не сделав.

Меркулов выслушивает доклады своих офицеров — на диво оптимистичные. Лодка готова, готова, готова.

Главнокомандующий расцветает на глазах. Как розовый куст в свежем навозе.

15 дней до

В надводном положении лодка напоминает серого кита: шкура пятнистая от инея, морда уродливая, характер скверный. Чтобы волнением не болтало, лодка принайтована тросами. Вокруг лодки — суровая северная весна: лёд, ветер и чёрная гладь воды.

На китовой шкуре суетятся мелкие паразиты. Один из паразитов, тот, что повыше, вдруг открывает рот и поёт, выпуская клубы пара:

До встречи с тобою, под сенью заката
Был парень я просто ого‑онь.
Ты только одна‑а, одна виновата,
Что вдруг загрустила гармо‑онь.

У паразита — сильный наполненный баритон. С видимым удовольствием он повторяет припев:

Ты только одна‑а, одна виновата,
Что вдруг загрустила гармонь.

— Кто это? — спрашивает Меркулов. Они со старпомом стоят на пирсе, наблюдают за погрузкой и курят. Бледный дым, неотличимый от пара, улетает в серое небо.

— Не знаю, — говорит кап-два Осташко.— Эй, Григорьев! — Старшина оборачивается.— Кто это поёт, не знаешь?

Григорьев знает, но отвечать сразу — отдавать по дешёвке. Младший командный состав должен знать себе цену. Поэтому старшина прикладывает руку к глазам, долго смотрит (но не так долго, чтобы командир устал ждать), потом изрекает:

— А, понятно. Это каплей Забирка, из прикомандированных. Он вообще худущий, соплёй перешибить можно, но голосяра — во! Ну, вы сами слышали, товарищ капитан…

И продолжают слышать, кстати.

Весенние ветры умчались куда-то,
Но ты не спеши, подожди,
Ты только одна…

— Спасибо, старшина. Можете идти.

— Есть.

Они выпускают дым, снова затягиваются.

— Что-то «пассажиров» мало,— говорит командир задумчиво.— Всего один остался. Куда остальные делись, интересно?

— Саша, так тебя это радовать должно! — не выдерживает старпом. Он знает, как Меркулов относится к штабным бездельникам, которые идут в поход за орденами и званиями. Обычно таких бывает до десятка. Они первые у котла, у «козла», и у трапа на выход при всплытии. Остальное время «пассажиры» дохнут со скуки и режутся в карты.

— Должно, а не радует,— говорит Меркулов.— Пассажиры, Паш,— они как крысы, у них чутьё звериное. Значит, в опасное дело идём. Или какая-то херня в море случится. Тьфу-тьфу-тьфу, конечно. Так что, Паша, будь другом — проверь всё сам до последнего винтика. Что-то у меня на душе неспокойно.

— Сделаем, командир.

Ещё одна затяжка.

— Товарищ капитан, смотрите! — вдруг кричит Григорьев издалека и на что-то показывает. Командир со старпомом поворачиваются. Сперва ничего не понимают. Потом видят, как по дорожке к пирсу, торопясь и оскальзываясь, спускается офицер в чёрной флотской шинели. В свете дня его обшлага отсвечивают тусклым золотом. Что-то в офицере есть очень знакомое — и не очень приятное.

— Это Дикий Адмирал,— узнает старпом наконец.

Пауза.

— Накаркали,— говорит Меркулов с досадой и сплёвывает.

14 дней до

«Дикому» адмиралу никто особо не рад. Он это чувствует и начинает злиться. А когда начальство злится, оно ищет повод придраться, наорать, наказать и тем самым утвердить собственное эго.

— Что это было? — спрашивает Васильев мягко и зловеще.

Но, в общем-то, не на того нарвался. Командир электромеханической боевой части инженер-капитан второго ранга Волынцев Борис Подымович. Заменить его некем, поэтому «механик» откровенно наглеет:

— Внеплановая дифферентовка5, товарищ адмирал.

Врёт в глаза, сукин кот, думает Меркулов, но молчит. Сзади раздаются смешки, которые тут же стихают. Вообще-то, механик на самом деле дал маху, но адмиралу об этом знать не обязательно. Подумаешь, задрали корму и накренили лодку вправо. Внеплановая дифферентовка и пошёл ты нафиг.

Васильев молчит. Этот раунд он проиграл.

Адмирал ищет, на ком бы ещё сорвать злость. На глаза ему попадается вахтенный журнал, Васильев листает его в раздражении.

— Почему в вахтенном журнале бардак?! — спрашивает он наконец.— Старший помощник, это что, боевой корабль или богадельня?!

Офицеры лодки переглядываются.

— Бордель, товарищ адмирал! — отвечает старпом.

Старпому нельзя терять лицо перед экипажем. Поэтому он начинает дерзить.

— Так,— говорит Васильев зловеще.

К несчастью, кап-два Осташко забыл, что незаменимых старпомов не бывает. Сместить «механика» адмирал не может, потому что некому будет управлять механизмами и погружением, старпом же — другое дело.

Следует мгновенная и жестокая расправа.

— Записать в вахтенный журнал! — командует адмирал.— Приказываю отстранить старшего помощника Осташко от исполнения служебных обязанностей.— Адмирал очень хочет добавить «отстранить на хрен», но такое обычно не заносят в официальные документы.— Принимаю его пост на себя. Руководитель похода адмирал флота Васильев… Дай, подпишу.

Неуязвимый «механик» хмыкает. Васильев смотрит на него в упор, но ничего не говорит. Сейчас адмирал напоминает хищника моря, огромную белую акулу с кровью на челюстях.

С хрустом перекушенный, старпом бьётся в судорогах; потом, бледный как наволочка, уползает в угол и садится. Руки у него дрожат. Это, скорее всего, конвульсии умирающего. А ведь был хороший моряк, думает Меркулов с сожалением.

Потом открывает рот — неожиданно для себя.

— Товарищ адмирал, разрешите вопрос. Зачем нам ядерные торпеды?

13 дней до

Считается, что спиртное — лучшая защита от радиации. Поэтому лодка несёт громадный запас красного сухого вина. К «алиготе» прилагаются апельсины, ярко-оранжевые, как новый год в детском саду. На человека в день положено сто грамм — это немного. Поэтому офицеры скидываются и организуют «чёрную» кассу — и на эти деньги забивают холодильник в офицерской кают-компании. Чтобы водка была; и была холодная.

Меркулов смотрит на «Саранск» долгим взглядом. Потом пересиливает себя и идёт в центральный. Там его уже ожидает радист.

— Получена радиограмма, товарищ командир. От главного энергетика проекта Шаталова.

— И что? — говорит Меркулов.

— «Ознакомившись с техническим состоянием К‑3, категорически требую запретить выход лодки в море». Подпись, дата.

Меркулов усмехается.

— Поздно. Уже вышли,— Поворачивается к старпому, понижает голос.— Вот оно: высокое искусство прикрывать задницу — учись, Паша.

Через полчаса радист опять докладывает:

— Радиограмма из штаба флота. Товарищ командир, «Наутилус» вышел в море. По данным разведки: американцы готовились в дальний поход. Возможно, целью является…

Твою мать, думает Меркулов.

— Полюс? Они вроде там уже были?

— Так точно: полюс,— говорит радист.— Нам приказано: идти в боевой готовности, на провокации не поддаваться. В случае контакта с американцами действовать по обстановке. Подпись: Главком ВМФ, дата: сегодня.

Меркулов поворачивается и смотрит на Васильева. Тот нисколько не удивлён.

По обстановке значит, думает Меркулов. Что-то ты уж больно спокоен, адмирал. С нашими-то тремя торпедами.

Две обычных Т‑5 с атомными зарядами.

И одна Т‑15, чудовищная штука в 27 метров длиной, с водородной бомбой в четыреста килотонн. Эта штука проходит через три отсека и упирается в центральный пост. По замыслу конструкторов, такой торпедой можно поразить крупный военно-морской порт противника.

По данным разведки флота, таких портов во всём мире — два. Два! И ни один не имеет стратегического значения.

Тем не менее, сейчас подлодка идёт к полюсу с полным ядерным боезапасом. И туда же идёт штатовский «Наутилус».

Забавно, думает каперанг.

5 дней до

За бортом — белое крошево; чёрная вода, в которой плавают куски пенопласта. Это паковый лёд. Полынья напоминает суповую тарелку с широкими выщербленными краями. Григорьев ёжится — ему даже смотреть на это зябко. Старшину перевели в экипаж с Черноморского флота, поэтому на севере он банально мёрзнет. Хотя и родом с Урала.

Морозный воздух обжигает лёгкие.

Рядом стоит капитан-лейтенант Забирка — фамилия смешная, да и сам тоже, но парень хороший. И совсем не похож на «пассажира». Ребятам Забирка нравится.

Открыли люки, чтобы проветрить внутренние отсеки. Тёплый радиоактивный воздух поднимается вверх; вокруг лодки клубится белый туман.

Из дверей рубки, в облаке пара возникает Дикий Адмирал. Васильев нарочито медлит, хотя старшина видит, как в его глазах щелкают миллирентгены. Старшина вспоминает шутку времён начала службы. «А свинцовые трусы ты себе уже купил?» Некоторые ломались. Интересно, Васильев бы сломался? Адмирал отчаянно боится радиации — но пока держится и даже пьёт не больше других.

Забирка сдвигается; адмирал встаёт к ограждению, резко вдыхает, жадно оглядывается, словно пытается надышаться чистым, без альфа и бета-частиц, воздухом на год вперёд. Ну, по крайней мере, до следующей полыньи.

Налетает ветер и сносит туман в сторону. К‑3 покачивается под порывами.

Васильев рефлекторно вцепляется в леер.

Волнение слабое, но лодку бултыхает в полынье, как дерьмо в проруби.

— И якоря у нас тоже нет,— говорит Меркулов за спиной адмирала, и исчезает в люке, прежде чем тот успевает ответить. Васильев скрипит зубами и беззвучно матерится. За последние дни отношения между проверяющим из штаба и командиром К‑3 испортились окончательно. Старшина делает вид, что ничего не заметил.

Из-за туч выныривает солнце и освещает всё, как прожектором.

3 дня до

— Акустик, пассивный режим.

— Есть пассивный режим.

Командир часами лежит на полу, смотрит в перископ. Он выдвинут едва-едва, чтобы не задеть ледовый пласт, поэтому окуляр находится у самого пола. Меркулов ищет просвет для всплытия. Потом его сменяет старпом, каперанг выпрямляется, хрустит суставами, идёт курить. Адмирал появляется в центральном посту всё реже. Отсиживается в кормовом отсеке. Кто-то сказал Васильеву, что там радиация полегче. В принципе, это правда — кормовой отсек дальше всего от реакторного.

— Ну что?

— Ничего, товарищ капитан.

Море безмолвствует. Конечно, море полно звуков, это любой акустик скажет — но нет звука чужих винтов. А это самое главное. Старпом перебрасывается фразами с заместителем.

— Теоретически, им нас не догнать,— говорит заместитель об американцах.

— А практически?

— А практически мы их не услышим.

— Шумы,— говорит акустик.— Слышу…

— Что? — выпрямляется старпом.— Что слышишь?

Лицо акустика в напряжении. На лбу выступает капля пота, бежит вниз.

— Блин,— говорит вдруг акустик.— Простите, товарищ капитан. Будто дышит кто.

— Что ещё? — старпом отбирает наушники, вслушивается в море. Сперва ничего не разбирает, кроме гула и отдалённого шума винтов — это собственный шум К‑3. Потом слышит далёкий смех. Потом — глубокий мужской голос на фоне гула океана.

Весенние ветры умчались куда-то,
Но ты не спеши, подожди‑и,
Ты только одна‑а, одна виновата,
Что так неспокойно в груди‑и.

— Блин,— говорит старпом. Потом командует: — Отставить песню! Дайте мне радио.

— Не надо.

Старпом оборачивается и видит Меркулова, который уже покурил, поел, выспался, и успел побриться. Подбородок каперанга сияет чистотой. Старпом мимоходом завидует свежести командира, потом смотрит вопросительно.

— Хорошая песня,— поясняет Меркулов.— Хорошо поёт. Акустик, активный режим.

— Есть активный.— акустик включает гидролокатор. Слышен тонкий импульс сигнала. Меркулов открывает люк в переборке, то же самое делают в остальных отсеках. Теперь голос слышен без всяких наушников.

Ты только одна‑а, одна виновата,
Что так неспокойно в груди‑и.

2 дня до

На краю суповой тарелки лежит, вмороженная в лёд, огромная атлантическая селёдка, густо посыпанная крупной белой солью.

— Блин,— говорит старпом. Похоже, словечко привязалось.

Характерная форма рубки и леерных ограждений. До боли знакомые обводы лёгкого корпуса. Такие очень… очень американские.

— «Наутилус»,— говорит Меркулов, сам себе не веря.— Что б меня, это же «Наутилус»!

Прибегает мичман-дозиметрист и докладывает:

— Фонит, тарищ командир. Почти как в активной зоне. Может, у них реактор вразнос пошёл? Они, наверное, вспыли по-быстрому, их как пробку выбросило — и на лёд!

Глаза у мичмана покрасневшие и гноятся. От радиации у половины экипажа — конъюнктивит и экзема. Несколько человек на грани слепоты. Грязная лодка, очень грязная, думает каперанг. Хотя у американцев дела не лучше. У них дела, если честно, совсем плохи.

— Как лодка называется? Опознали?

— Нет, товарищ командир. Там только бортовой номер: пять-семь-один.

Номер «Наутилуса». Значит, я не ошибся, думает каперанг. Но что, чёрт возьми, тогда с ними случилось?

— Сменить одежду,— приказывает Меркулов.— В лодку не заходить, вам сюда принесут — ничего, не замёрзнете. Потом отогреетесь. Личные дозиметры — на проверку. Молодцы, ребята. И получить двойную порцию водки. Всё, бегом.

— Есть!

Появляется Васильев. С минуту смотрит на тушу американской лодки, потом протирает глаза. У него зрение тоже садится — или адмирал очень удивлён.

Или всё разом.

— Блин,— говорит Дикий Адмирал. В этом Меркулов с ним солидарен.— Нашли кого-нибудь?

— Ещё нет. Пока не искали. Старпом!

Осташко о чём-то беседует с комиссаром лодки. В этот раз К‑3 поставили вплотную к кромке льда и опустили носовые рули глубины — как трапы. Несколько матросов выглядят на белом фоне, словно вороны на снегу.

— Старпом! — повышает голос Меркулов. Осташко оборачивается.— Паша, возьми людей, возьми автоматы из оружейки. Осмотритесь здесь вокруг. К «Наутилусу» не лезть. Давай, может, кого найдёте. Только дозу не забудь измерить. Ну, с богом.

— Понял,— отвечает старпом.

Меркулов поворачивается к Васильеву.

— На твоём месте,— говорит адмирал тихо,— я бы приказал стрелять в любого, кого они обнаружат.

Каперанг надменно вскидывает подбородок. Взгляд его становится тяжёлым, свинцовым. Слова чеканятся, как зубилом по металлу.

— Вы что-то знаете?

Адмирал поводит головой, словно воротник кителя натёр ему шею.

— Дело твоё,— говорит Васильев наконец. В его глазах — непрерывный треск сотен счётчиков Гейгера.— Твоё, каперанг. Только не пожалей потом, ладно?

Меркулов молчит.

Ты только одна‑а, одна виновата…

1 день до

— Ктулху,— говорит американец. Он уже должен был загнуться от лучевой болезни, но почему-то не загинается. Только глаза жутко слезятся; огромные язвы — лицо Рокуэлла выглядит пятнистым, как у леопарда. Ещё у него выпадают волосы — но при той дозе, что схватил американец, это вообще мелочи.

— Простите? — говорит Меркулов. Он плохо знает английский, но в составе экипажа есть Константин Забирка, который английский знает хорошо. Так что, в общем-то, все друг друга понимают. Кроме моментов, когда американец заводит разговор о Ктулху.

— Говард Лавкрафт,— продолжает американец.— Умер в тридцать седьмом. А мы ему не верили.

Ему самому тридцать два. Его зовут Сэм Рокуэлл. Он лейтенант военно-морского флота США. Ещё он совершенно лысый и слепой от радиации.

Близко подойти к «Наутилусу» Меркулов не разрешил. Дорого бы он дал за вахтенный журнал американцев, но… Но. Рассмотрели лодку со всех сторон из биноклей. На правом борту, рядом с рубкой, обнаружились странные повреждения — словно кто-то вырвал кусок лёгкого корпуса и повредил прочный. Пробоина. Видимо, столкновение? Или удар?

— Да, да,— говорит американец.— Мы закрыли отсек. Потом полный ход. Искали, где подняться наверх. Да, да.

— У вас есть на борту ядерное оружие? — спрашивает Меркулов.— Переведи ему.

Забирка переводит — странно слышать чужие слова, когда их произносит этот глубокий красивый голос.

Американец молчит, смотрит на каперанга. Через желтоватую кожу лица просвечивает кость.

— Дайте ему водки. И повторите вопрос.

— Да,— говорит Рокуэлл, лейтенант военно-морского флота США.— Мы собирались убить Ктулху. Вы слышали про операцию «Высокий прыжок»? Сорок седьмой год, адмирал Ричард Берд. С этого всё началось…

12 часов до

Ростом с гору. Так написал Лавкрафт. Ещё он описывает, как люди с повышенной чувствительностью — люди искусства, художники, поэты — видели во снах некое чудовище и сходили с ума. От таких снов можно чокнуться, мысленно соглашается Меркулов, вспоминая огромный, затянутый туманом город, от которого словно веяло потаённым ужасом. Невероятные, циклопические сооружения, сочащиеся зелёной слизью. И тени, бродящие где-то там, за туманом — угадываются их нечеловеческая природа и гигантские размеры. Ростом Ктулху «многие мили». Капитан автоматически пересчитывает морскую милю в километры и думает: очень высокий. Охрененно высокий.

Долбанутые американцы. Не было печали.

Меркулов с облегчением выглатывает водку и зажёвывает апельсином. Желудок обжигает — водка ледяная. Потом каперанг убирает бутылку в холодильник, идёт бриться и чистить зубы. Командир на лодке должен быть богом, не меньше — а от богов не пахнет перегаром.

— Слышу «трещотку»,— говорит акустик.— Какой-то странный рисунок, товарищ командир.

Меркулов прикладывает наушники, слушает. На фоне непрерывного скрежета, треска и гула — далёкий гипнотический ритм: тум-ту-ту-тум, ту-ду. И снова: тум-ту-ту-тум, ту-ду. Мало похоже на звуковой маяк, который выставляют полярники для подводных лодок. К тому же, насколько помнит каперанг, в этом районе никаких советских станций нет.

— Это не наши.

— Это мои,— говорит Васильев хриплым надсаженным голосом. Дикий Адмирал уже второй день пьёт по-чёрному, поэтому выглядит как дерьмо.— То есть, наши.

Но дерьмо, которое зачем-то выбрилось до синевы, отутюжилось и тщательно, волосок к волоску, причесалось. От Васильева волнами распространяется холодноватый запах хорошего одеколона. Интересно, на кой черт ему это нужно? — думает командир К‑3 про попытку адмирала выглядеть в форме.

— Что это значит? — Меркулов смотрит на адмирала.

— Это значит: дошли, каперанг. «Трещотка» обозначает нашу цель.

Цель? У командира К‑3 от бешенства сводит скулы.

— У меня приказ дойти до полюса,— голос звучит будто со стороны.

Адмирал улыбается. Это слащавая похмельная улыбка — Меркулову хочется врезать по ней, чтобы превратить улыбку в щербатый окровавленный оскал. В этот момент он ненавидит адмирала так, как никогда до этого.

Это мой экипаж, думает Меркулов. Моя лодка.

— На хрен полюс,— говорит Васильев добродушно.— У тебя, каперанг, другая задача.

8 часов до

Подводный ядерный взрыв, прикидывает Меркулов.

Надо уйти от гидроудара. Сложность в том, что у К‑3 только носовые торпедные аппараты. После выстрела мы получим аварийный дифферент; то есть, попросту говоря, масса воды в несколько тонн хлынет внутрь лодки, заполняя место, которое раньше занимала торпеда-гигант. Лодка встанет на попа. Придётся срочно продувать носовые балластные цистерны, чтобы выровнять её. Если чуть ошибёмся, К‑3 может выскочить на поверхность, как поплавок. А там лёд. Вот будет весело. Даже если всё пройдёт благополучно и мы выровняем лодку вовремя, то ещё нужно набрать ход, развернуться и уходить на полной скорости от ударной волны, вызванной подводным ядерным взрывом.

А там четыреста килотонн, думает Меркулов. Охрененная глубинная бомба.

— Акустик, слышишь «трещотку»? Дай точный пеленг.

Акустик даёт пеленг. Мичман-расчётчик вносит данные в «Торий». Это новейший вычислитель. Прибор гудит и щёлкает, старательно переваривая цифры и цифры. Лодка в это время меняет курс, чтобы дать новые пеленги на цели — их тоже внесут в «Торий». Координаты цели, координаты лодки и так далее. Подводная война — это прежде всего тригонометрия.

Цель неподвижна — поэтому штурман быстрее справляется с помощью логарифмической линейки.

— Готово, командир.

Меркулов глазами показывает: молодец.

Полная тишина. Лодка набирает скорость и выходит на позицию для стрельбы. Расчётная глубина сто метров.

Вдруг динамик оживает. Оттуда докладывают — голосом старшины Григорьева:

— Товарищ командир, греется подшипник электродвигателя главного циркуляционного насоса!

Блин, думает Меркулов. Вот и конец. Мы же подо льдом. Нам на одной турбине переться черт знает сколько. А ещё этот Ктулху, Птурху… хер его знает, кто.

4 часа до

— Разрешите, товарищ капитан?

Григорьев проходит в кают-компанию, садится на корточки и достаёт из-под дивана нечто, завёрнутое в промасленную тряпку. Осторожно разворачивает, словно там чешская хрустальная ваза.

На некоторое время у кап-три Осташко пропадает дар речи. Потому что это гораздо лучше любого, даже венецианского стекла. Всё золото мира не взял бы сейчас старпом вместо этого простого куска железа.

— Вот, товарищ капитан, он самый.

На ладонях у Григорьева лежит подшипник, который заменили на заводе. Запасливый старшина прибрал старую деталь и спрятал на всякий пожарный. Интересно, думает старпом, если я загляну под диван, сколько полезного там найду?

— Молодец, Григорьев,— говорит Осташко с чувством.

— Служу Советскому Союзу! — отчеканивает старшина. Затем — тоном ниже: — Разве что, товарищ капитан, одна закавыка…

— Что ещё? — выпрямляется старпом.

— Мы на этом подшипнике все ходовые отмотали.

— И?

Старшина думает немного и говорит:

— А если он вылетит нахрен?

Короткая пауза.

— Тогда нахрен и будем решать,— говорит Осташко.— Всё, работай.

1 час 13 минут до

— Товарищ командир,— слышится из динамика спокойный голос главного механика.— Работы закончены. Разрешите опробовать?

— Пробуй, Подымыч,— говорит командир. Не зря его экипаж дневал и ночевал на лодке всё время строительства. Сложнейший ремонт выполнен в открытом море и в подводном положении. Только бы получилось! Только бы. Меркулов скрещивает пальцы.

— Нормально, командир,— докладывает динамик.— Работает как зверь.

Командир объявляет новость по всем отсекам. Слышится тихое «ура». Всё, теперь ищем полынью, решает Меркулов.

22 минуты до

— Операция «Высокий прыжок» — в сорок седьмом году экспедиция адмирала Берда отправилась в Антарктиду. Целая флотилия, четырнадцать кораблей, даже авианосец был. На хера столько? — вот что интересно. С кем они воевать собирались? А ещё интереснее, кто их там встретил — так, что они фактически сбежали, сломя голову. А адмирал попал в сумасшедший дом… А теперь смотри, каперанг,— говорит Васильев и пробивает апельсин отвёрткой насквозь. Брызжет жёлтый сок. Остро пахнет Новым годом.— Всё очень просто,— продолжает адмирал.— Вот южный полюс, об который обломал зубы адмирал Берд, вот северный — рядом с которым пропадают наши и американские лодки. Короче, на этой спице, протыкающей земной шар, как кусок сыра, кто-то устроился, словно у себя дома. Нечто чудовищное.

Образ земного шара, проткнутого отвёрткой, отнюдь не внушает Меркулову оптимизма.

— За последние шесть лет пропало без вести восемь наших лодок, одна норвежская и три американских,— говорит адмирал. Он успел навестить холодильник, поэтому дикция у него смазанная.— Все в районе севернее семидесятой широты. Полярные воды.— Васильев замолкает, потом натужно откашливается. От него несёт перегаром и чем-то застарело кислым.— Недавно мы нашли и подняли со дна C‑18, исчезнувшую пять лет назад. Там… тебе интересно, каперанг?

— Да,— говорит Меркулов.

Васильев, преодолевая алкоголь в крови, рассказывает каперангу, что было там. Его слушает весь центральный пост. Тишина мёртвая.

Лодка сейчас на поверхности — они вернулись в ту же полынью, в которой всплывали днём раньше. Последняя проверка перед боем.

— У них лица живые, — заканчивает рассказ адмирал. Командир К‑3 молчит и думает. С‑18 получила повреждения, когда была на ходу в подводном положении. «Наутилус», по словам американца, заходил в атаку. Потом… что было потом?

Меркулов поворачивается к старпому.

— Ну-ка, Паша, тащи сюда американца.

17 минут до

— Уэл,— говорит американец тихо. Он сильно ослабел за последние часы.

— Хорошо,— переводит Забирка сильным красивым баритоном.

— Что ж, спасибо, лейтенант Рокуэлл. Спасибо. Все по местам! — Меркулов встаёт и поправляет обшлага на рукавах. В бой положено идти при параде.— Посмотрим, выдержит ли их империалистический Ктулху попадание советской ядерной торпеды.

Старпом и штурман дружно усмехаются.

— Нет,— говорит вдруг каплей Забирка.— Ничего не получится.

Сначала Меркулов думает, что это сказал американец, а Забирка просто перевёл своим звучным голосом. Поэтому каперанг смотрит на Рокуэлла — но губы американца неподвижны, лицо выражает удивление. Потом командир К‑3 видит, как Забирка делает шаг к матросу-охраннику, и, глядя тому в глаза, берётся за ствол «калаша». Рывок. Ничего не понимающий матрос тянет автомат на себя — и получает мгновенный удар в горло. Х‑харх! Матрос падает.

Забирка поворачивается, оскалив зубы.

Худой, страшный. На левом глазу — белая плёнка катаракты.

В жилистых руках, торчащих из чёрных рукавов, автомат кажется нелепым. Дурацкий розыгрыш, думает Меркулов. Как подводник, он настолько отвык от вида ручного оружия, что даже не верит, что эта штука может убивать.

Забирка улыбается. В этой улыбке есть что-то неправильное — каперанг не может понять, что именно, но ему становится не по себе. Движется Забирка очень мягко, по звериному.

Кап-три Осташко кидается ему наперерез.

Судя по звуку — кто-то с размаху вбивает в железную бочку несколько гвоздей подряд. Оглушённый, ослеплённый вспышками, Меркулов щурится.

Старпом медленно, как во сне, заваливается набок.

Всё сдвигается. Кто-то куда-то бежит. Топот. Ругань, Крики. Выстрелы. Один гвоздь вбили, второй.

— Паша! — Меркулов опускается на колени перед другом.— Что же ты, Паша…

Лицо у кап-три Осташко спокойное и немного удивлённое. В груди — аккуратные дырочки. На чёрной форме кровь не видна; только кажется, что ткань немного промокла.

13 минут до

— Водолазов ко мне! — приказывает Меркулов резко. Потом вспоминает: — Стоп, отставить.

Водолазы бесполезны. В обычной лодке их бы выпустили наверх через торпедные аппараты — но здесь, в К‑3, аппараты заряжены уже на базе. Конечно, можно было бы выстрелить одну торпеду в никуда. Но не с ядерной же боеголовкой!

Гром выстрела.

Пуля с визгом рикошетит по узкой трубе, ведущей в рубку. Все, кто в центральном посту, невольно пригибаются. Затем — грохот, словно по жестяному водостоку спустили металлическую гайку.

Матрос ссыпается вниз, держа автомат одной рукой. На левой щеке у него длинная кровавая царапина.

— Засел в рубке, сука,— докладывает матрос.— И в упор, гад, садит. Не пройти, тарищ командир. С этой дурой там не развернёшься.— показывает на «калаш». Потом матрос просит: — Дайте мне пистолет, тарищ комиссар, а? Я попробую его снять.

Комиссар лодки делает шаг вперёд, расстёгивая кобуру.

— У меня граната! — слышится голос сверху. Сильный и такой глубокий, что проходит через отсеки почти без искажений — только набирая по пути тёмную грохочущую мощь.

— Отставить! — приказывает Меркулов. Обводит взглядом всех, кто сейчас в центральном. Ситуация аховая. Сумасшедший Забирка (сумасшедший ли? диверсант?) держит под прицелом рубочный люк. Кто сунется, получит пулю в лоб. Скомандовать погружение, и пускай этот псих плавает в ледяной воде, думает командир К‑3. Эх, было бы здорово. Но нельзя, вот в чём проблема.

Не задраив люк, погрузиться невозможно, потому что затопит центральный пост. В итоге, понимает Меркулов, мы имеем следующее: один безумец держит в заложниках атомную лодку, гордость советского Военно-морского флота, и сто человек отборного экипажа. А ещё у него есть «калаш», два рожка патронов и граната, которую он может в любой момент спустить в центральный отсек. Особенно забавно это смотрится на фоне надвигающегося из подводной темноты американского Ктулху.

— Грёбаный Ктулху,— произносит Меркулов вслух.

— Аварийный люк, товарищ командир! — вскакивает матрос с автоматом. Громким шёпотом: — Разрешите!

Секунду капитан медлит.

— Молодец, матрос,— говорит Меркулов.— За мной!

4 минуты до

Восьмой отсек — жилой. Здесь как раз лежит на койке старшина Григорьев, когда раздаются выстрелы. Теперь матросы и старшины, собиравшиеся отдохнуть, с тревогой ждут, что будет дальше. Руки у старшины замотаны тряпками — раскалённые трубы парогенератора находились очень близко, ремонтники постоянно обжигались.

Но ничего. Лишь бы разобраться с выстрелами.

Появляется командир лодки с пятью матросами. Все с автоматами, у Меркулова в руке пистолет. За ними в отсек вваливается адмирал Васильев — с запахом перегара наперевес, мощным, как ручной гранатомёт.

— Раздраивай,— приказывает Меркулов.

Аварийный люк не поддаётся. Несмотря на ожоги, Григорьев лезет вперёд и помогает. Механизмы старшину любят — поэтому люк вздыхает, скрежещет и наконец сдаётся. В затхлый кондиционированный воздух отсека врывается холодная струя.

Один из матросов отстраняет Григорьева, лезет наружу, держа автомат наготове. Тут же ныряет обратно, выдыхает пар. Звучит короткая очередь — пули взвизгивают о металл корпуса.

Матросы ссыпаются вниз с руганью и грохотом.

Григорьев падает. Поворачивает голову и видит адмирала флота Васильева. У того лицо белое, как простыня.

— Я же предупреждал! — раздаётся знакомый голос. Звяк!

В следующее мгновение гранёная металлическая шишка выпадывает из люка сверху. Стукается об пол, отскакивает со звоном; катится, подпрыгивая и виляя, и останавливается перед Григорьевым прямо на расстоянии вытянутой руки.

Ещё через мгновение старшина ложится на гранату животом.

Момент 0

Один, считает старшина.

В следующее мгновение боль ломиком расхреначивает ему ребра — почему-то с левой стороны. Ещё через мгновение Григорьев понимает, что его пинают подкованным флотским ботинком.

— Слезь с гранаты, придурок! — орут сверху.

Ещё через мгновение семьдесят килограмм старшины оказываются в воздухе и врезаются в стену. Каждый сантиметр занят краниками и трубами, поэтому Григорьеву больно. Старшина падает вниз и кричит.

Пол снова вздрагивает. Только уже гораздо сильнее. Старшина открывает глаза — над ним склонился каперанг Меркулов с гранатой в руке. Кольцо в гранате, думает Григорьев, ах я дурак.

Через открытый аварийный люк восьмого отсека льётся дневной свет. Становится холодно.

— Ктулху фхтагн,— слышит старшина сверху. И не верит своим ушам. Ему невероятно знаком этот сильный красивый баритон — глубокий, как дно океана. Только в этом голосе сейчас звучит нечто звериное, тёмное. Этот голос пугает, словно говорит сама глубина.

— Пх′нглуи мглв′нафх Ктулху Р′льех вгах′нагл фхтагн. Но однажды он проснётся…

Автоматная очередь. Крики.

— Ктулху зовёт,— изрекает капитан-лейтенант Забирка. Его не видно, но голос разносится по всем отсекам. У Забирки автомат и гранаты, но он забыл, что нужно выдернуть кольцо. Капитан-лейтенант стремительно превращается в первобытное существо.

Адмирал Васильев встаёт на ноги и говорит Меркулову:

— Теперь ты понял, для чего нам ядерные торпеды?

Каперанг кивает. Потом выдёргивает чеку, размахивается и кидает гранату через люк вверх, как камешек в небо.

— Ложись,— говорит командир К‑3.— Три.— Меркулов падает, закрывая голову руками.

Два, считает старшина. В ту же секунду пол вздрагивает и слышен потусторонний жуткий скрежет.

Один, думает старшина.

Пять секунд после

По лодке словно долбанули погрузочным краном. От взрыва гранаты лодку прибивает к краю полыньи — скрежет становится невыносимым. Матросы зажимают уши. Каперанг вскакивает, делая знак матросам — вперёд, наверх! Если этот псих ещё жив — его нужно добить. Поднимает пистолет. «Черт, что тут нужно было отщёлкнуть?! А, предохранитель…»

Вдруг динамик оживает:

— Товарищ командир, рубочный люк задраен!

Сперва Меркулов не понимает. Потом думает, что это хитрость. Забирка каким-то образом пробрался в центральный и захватил лодку.

— Кто говорит?

— Говорит капитан-инженер Волынцев. Повторяю: рубочный люк задраен.

— Очень хорошо, центральный,— каперанг приходит в себя.— Всем по местам! — командует Меркулов.— Срочное погружение!

Пробегает в центральный пост. Там лежат два тела в чёрной форме: сердце колет ледяной иглой, Паша, что же ты… А кто второй?

Посреди поста стоит «механик» Волынцев с рукой на перевязи. Лицо у него странное, на лбу — огромный синяк.

Вторым лежит Рокуэлл, лейтенант Военно-Морского флота США, с лицом, похожим на шкуру пятнистого леопарда. Глаза закрыты. На чёрной робе кровь не видна; только кажется, что ткань немного промокла.

— Вот ведь, американец,— рассказывает «механик».— Забрался наверх и люк закрыл. Я ему кричу: слазь, гад, куда?! Думал, убежать штатовец хочет. А он меня — ногой по морде. И лезет вверх.— Волынцев замолкает, потом говорит: — Люк закрывать полез, как оказалось. Герой, мать вашу.

Топот ног, шум циркуляционных насосов. Лодка погружается без рулей — только на балластных цистернах.

— Осмотреться в отсеках!

— И ведь закрыл,— заканчивает Волынцев тихо, словно не веря.

— Слышу,— говорит акустик. Лицо у него побелевшее, но сосредоточенное.— Цель движется. Даю пеленг…

— Боевая тревога,— приказывает Меркулов спокойно.— Приготовиться к торпедной атаке. Второй торпедный аппарат — к бою.

Ладно, посмотрим, кто кого, думает каперанг. «Многие мили» ростом? Что же, на то мы и советские моряки…

В колхозном посёлке, в большом и богатом,
Есть много хороших девча‑ат,
Ты только одна‑а, одна виновата,
Что я до сих пор не жена‑ат.

Ты только одна‑а‑а, одна виновата,
Что я до сих пор не жена‑ат.

  1. Т. е. 59 км/ч вместо 46.— Маоизм.ру.
  2. М. Ю. Лермонтов. Утёс.— Маоизм.ру.
  3. Ок. 56 км/ч.— Маоизм.ру.
  4. Соответственно — 28, 37 и 56 км/ч.— Маоизм.ру.
  5. Дифферентовка подводной лодки — приведение к заданным значениям дифферента и плавучести (близким к нулевым) без крена. Производится путём приёма (удаления) воды из-за борта в уравнительную цистерну и перемещения воды между дифферентными цистернами с целью подготовки к погружению и плаванию под водой.— Маоизм.ру.

Крах Ⅱ интернационала

Кто опубликовал: | 25.11.2022

Статья «Крах Ⅱ Интернационала» была напечатана в журнале «Коммунист» № 1—2, вышедшем в свет в сентябре 1915 года.

Журнал «Коммунист» был организован Лениным и издавался редакцией газеты «Социал-Демократ» совместно с Г. Л. Пятаковым и Е. Б. Бош, финансировавшими его издание. В редакцию журнала входил также Н. И. Бухарин. Вышел всего один (двойной) номер. В нём были напечатаны, кроме статьи «Крах Ⅱ Интернационала», ещё две статьи Ленина: «Честный голос французского социалиста» и «Империализм и социализм в Италии».

План издания журнала был разработан Лениным ещё весной 1915 года. Под его руководством состоялось организационное собрание редакции журнала. Ленин рассчитывал сделать «Коммунист» органом левых социал-демократов. Но вскоре выявились серьёзные разногласия редакции «Социал-Демократа» с Бухариным — Пятаковым и Бош, которые обострились после выхода в свет № 1—2 журнала. Группа Бухарина — Пятакова и Бош заняла неправильную позицию по ряду принципиальных вопросов программы и тактики партии — о праве наций на самоопределение, о роли демократических требований и программы-минимум вообще и др.— и стремилась использовать журнал в своих фракционных целях. Внутри редакции журнала Ленин вёл борьбу против группы Бухарина — Пятакова и Бош, разоблачал их антибольшевистские взгляды и фракционные действия, резко критиковал примиренческую позицию Зиновьева и Шляпникова по отношению к этой группе.

Ввиду антипартийного поведения этой группы редакция газеты «Социал-Демократ» по предложению Ленина заявила, что дальнейшее продолжение журнала считает невозможным. Бюро ЦК в России, заслушав сообщение о разногласиях внутри редакции «Коммуниста», заявило о своей полной солидарности с редакцией ЦО «Социал-Демократ» и выразило пожелание, чтобы «все издания ЦК редактировались в строго выдержанном направлении, в полном соответствии с линией ЦК, занятой им от начала войны». С октября 1916 года редакция газеты «Социал-Демократ» стала выпускать «Сборник „Социал-Демократа“».

Под крахом Интернационала иногда разумеют просто формальную сторону дела, перерыв интернациональной связи между социалистическими партиями воюющих стран, невозможность собрать ни международной конференции, ни Международного социалистического бюро и т. п. На этой точке зрения стоят некоторые социалисты нейтральных, маленьких стран, вероятно, даже большинство официальных партий в них, затем оппортунисты и их защитники. В русской печати, с заслуживающей глубокой признательности откровенностью, выступил на защиту этой позиции г. Вл. Косовский в № 8 «Информационного Листка» Бунда, причём редакция «Листка» ни единым словом не оговорила своего несогласия с автором. Можно надеяться, что защита национализма г. Косовским, который договорился до оправдания немецких социал-демократов, голосовавших за военные кредиты, поможет многим рабочим окончательно убедиться в буржуазно-националистическом характере Бунда.

Для сознательных рабочих социализм — серьёзное убеждение, а не удобное прикрытие мещански-примирительных и националистически-оппозиционных стремлений. Под крахом Интернационала они разумеют вопиющую измену большинства официальных социал-демократических партий своим убеждениям, торжественнейшим заявлениям в речах на Штутгартском и Базельском международных конгрессах, в резолюциях этих конгрессов и т. д. Не видеть этой измены могут только те, кто не хочет видеть её, кому это невыгодно. Формулируя дело научным образом, т. е. с точки зрения отношения между классами современного общества, мы должны сказать, что большинство социал-демократических партий и во главе их, в первую очередь, самая большая и самая влиятельная партия Ⅱ Интернационала, германская, встали на сторону своего генерального штаба, своего правительства, своей буржуазии против пролетариата. Это — событие всемирно-исторической важности, и на возможно более всестороннем анализе его нельзя не остановиться. Давно признано, что войны, при всех ужасах и бедствиях, которые они влекут за собой, приносят более или менее крупную пользу, беспощадно вскрывая, разоблачая и разрушая многое гнилое, отжившее, омертвевшее в человеческих учреждениях. Несомненную пользу начала тоже приносить человечеству и европейская война 1914—1915 года, показав передовому классу цивилизованных стран, что в его партиях назрел какой-то отвратительный гнойный нарыв, и несётся откуда-то нестерпимый трупный запах.

Есть ли налицо измена главных социалистических партий Европы всем своим убеждениям и задачам? Об этом не любят говорить, разумеется, ни сами изменники, ни те, кто твёрдо знает — или смутно догадывается — что ему придётся дружить и мириться с ними. Но, как бы ни было это неприятно разным «авторитетам» Ⅱ Интернационала или их фракционным друзьям среди российских социал-демократов, мы должны прямо взглянуть на вещи, назвать их своими именами, сказать рабочим правду.

Есть ли фактические данные по вопросу о том, как перед настоящей войной и в предвидении её смотрели социалистические партии на свои задачи и на свою тактику? Бесспорно, есть. Это — резолюция Базельского международного социалистического конгресса в 1912 году, которую мы перепечатываем, вместе с резолюцией Хемницкого германского социал-демократического съезда того же года1 как напоминание о «забытых словах» социализма. Подводя итог громадной пропагандистской и агитационной литературе всех стран против войны, эта резолюция представляет собой самое точное и полное, самое торжественное и формальное изложение социалистических взглядов на войну и тактики по отношению к войне. Нельзя назвать иначе, как изменой, уже тот факт, что ни один из авторитетов вчерашнего Интернационала и сегодняшнего социал-шовинизма, ни Гайндман, ни Гед, ни Каутский, ни Плеханов, не решаются напомнить своим читателям эту резолюцию, а либо совершенно молчат о ней, либо цитируют (подобно Каутскому) второстепенные места её, обходя всё существенное. Самые «левые», архиреволюционные резолюции — и самое бесстыдное забвение их или отречение от них, вот одно из самых наглядных проявлений краха Интернационала,— а вместе с тем и одно из самых наглядных доказательств того, что верить в «исправление» социализма, в «выпрямление его линии» путём одних резолюций могут теперь лишь люди, у которых беспримерная наивность граничит с хитрым желанием увековечить прежнее лицемерие.

Гайндмана ещё вчера, можно сказать, когда он повернул перед войной к защите империализма, все «порядочные» социалисты считали свихнувшимся чудаком, и никто не говорил о нём иначе, как в тоне пренебрежения. А теперь к позиции Гайндмана целиком скатились,— отличаясь между собой только в оттенках и в темпераменте,— виднейшие социал-демократические вожди всех стран. И мы никак не в состоянии оценить и охарактеризовать сколько-нибудь парламентским выражением гражданского мужества таких людей, как, например, писатели «Нашего Слова», когда они пишут о «господине» Гайндмане в тоне презрения, а о «товарище» Каутском говорят — или молчат — с видом почтения (или подобострастия?). Разве можно примирить такое отношение с уважением к социализму и к своим убеждениям вообще? Если вы убеждены в лживости и гибельности шовинизма Гайндмана, то не следует ли направить критику и нападки на более влиятельного и более опасного защитника подобных взглядов, Каутского?

Взгляды Геда в последнее время выразил едва ли не всего подробнее гедист Шарль Дюма в своей брошюрке: «Какого мира мы желаем». Этот «начальник кабинета Жюля Геда», подписавшийся так на заглавном листе брошюры, разумеется, «цитирует» прежние заявления социалистов в патриотическом духе (как цитирует подобные же заявления и немецкий социал-шовинист Давид в своей последней брошюре о защите отечества)2, но Базельского манифеста он не цитирует! Об этом манифесте молчит и Плеханов, преподнося с необыкновенно самодовольным видом шовинистские пошлости. Каутский подобен Плеханову: цитируя Базельский манифест, он опускает все революционные места в нём (то есть всё его существенное содержание!) — вероятно, под предлогом цензурного запрещения… Полиция и военные власти, своими цензурными запретами говорить о классовой борьбе и о революции, пришли «кстати» на помощь изменникам социализма!

Но, может быть, Базельский манифест представляет из себя какое-нибудь бессодержательное воззвание, в котором нет никакого точного содержания, ни исторического, ни тактического, относящегося безусловно к данной конкретной войне?

Как раз наоборот. В Базельской резолюции меньше, чем в других, пустого декламаторства, больше конкретного содержания. Базельская резолюция говорит именно о той самой войне, которая и наступила, именно о тех самых империалистических конфликтах, которые разразились в 1914—1915 гг. Конфликты Австрии и Сербии из-за Балкан, Австрии и Италии из-за Албании и т. д., Англии и Германии из-за рынков и колоний вообще, России с Турцией и пр. из-за Армении и Константинополя — вот о чём говорит Базельская резолюция, предвидя именно теперешнюю войну. Как раз про теперешнюю войну между «великими державами Европы» говорит Базельская резолюция, что эта война «не может быть оправдана ни самомалейшим предлогом какого бы то ни было народного интереса»!

И если теперь Плеханов и Каутский — берём двоих самых типичных и самых близких для нас, пишущего по-русски или переводимого ликвидаторами на русский, авторитетных социалистов — подыскивают (при помощи Аксельрода) разные «народные (или, вернее, простонародные, взятые из уличной буржуазной прессы) оправдания» войне, если они с учёным видом и с запасом фальшивых цитат из Маркса ссылаются на «примеры», на войны 1813 и 1870 гг. (Плеханов) или 1854—1871, 1876—1877, 1897 годов (Каутский),— то, поистине, только люди без тени социалистических убеждений, без капельки социалистической совести могут брать «всерьёз» подобные доводы, могут не назвать их неслыханным иезуитизмом, лицемерием и проституированием социализма! Пусть немецкое правление партии («форштанд») предаёт проклятию новый журнал Меринга и Розы Люксембург («Интернационал») за правдивую оценку Каутского, пусть Вандервельде, Плеханов, Гайндман и Ко, при помощи полиции «тройственного согласия», так же третируют своих противников,— мы будем отвечать простой перепечаткой Базельского манифеста, изобличающего такой поворот вождей, для которого нет другого слова, кроме измены.

Базельская резолюция говорит не о национальной, не о народной войне, примеры которых в Европе бывали, которые даже типичны для эпохи 1789—1871 гг., не о революционной войне, от которых социал-демократы никогда не зарекались, а о теперешней войне, на почве «капиталистического империализма» и «династических интересов», на почве «завоевательной политики» обеих групп воюющих держав, и австро-германской и англо-франко-русской. Плеханов, Каутский и Ко прямо-таки обманывают рабочих, повторяя корыстную ложь буржуазии всех стран, стремящейся из всех сил эту империалистскую, колониальную, грабительскую войну изобразить народной, оборонительной (для кого бы то ни было) войной, и подыскивая оправдания для неё из области исторических примеров неимпериалистских войн.

Вопрос об империалистическом, грабительском, противопролетарском характере данной войны давно вышел из стадии чисто теоретического вопроса. Не только теоретически оценён уже, во всех своих главных чертах, империализм, как борьба гибнущей, одряхлевшей, сгнившей буржуазии за делёж мира и за порабощение «мелких» наций; не только повторялись тысячи раз эти выводы во всей необъятной газетной литературе социалистов всех стран; не только, например, представитель «союзной» по отношению к нам нации, француз Дэлэзи, в брошюре о «Грядущей войне» (1911 года!) популярно разъяснял грабительский характер настоящей войны и со стороны французской буржуазии. Этого мало. Представители пролетарских партий всех стран единогласно и формально выразили в Базеле своё непреклонное убеждение в том, что грядёт война именно империалистского характера, сделав из этого тактические выводы. Поэтому, между прочим, должны быть отвергнуты сразу, как софизмы, все ссылки на то, что отличие национальной и интернациональной тактики недостаточно обсуждено (сравни последнее интервью Аксельрода в №№ 87 и 90 «Нашего Слова»), и т. д. и т. п. Это — софизм, ибо одно дело — всестороннее научное исследование империализма; такое исследование только начинается, и оно, по сути своей, бесконечно, как бесконечна наука вообще. Другое дело — основы социалистической тактики против капиталистического империализма, изложенные в миллионах экземпляров социал-демократических газет и в решении Интернационала. Социалистические партии — не дискуссионные клубы, а организации борющегося пролетариата, и когда ряд батальонов перешёл на сторону неприятеля, их надо назвать и ославить изменниками, не давая себя «поймать» лицемерными речами о том, что «не все одинаково» понимают империализм, что вот шовинист Каутский и шовинист Кунов способны написать об этом томы, что вопрос «недостаточно обсуждён» и проч. и т. п. Капитализм во всех проявлениях своего грабительства и во всех мельчайших разветвлениях его исторического развития и его национальных особенностей никогда не будет изучен до конца; о частностях учёные (и педанты особенно) никогда не перестанут спорить. «На этом основании» отказываться от социалистической борьбы с капитализмом, от противопоставления себя тем, кто изменил этой борьбе, было бы смешно,— а что же другое предлагают нам Каутский, Кунов, Аксельрод и т. п.?

Никто даже и не попытался ведь разобрать теперь, после войны, Базельскую резолюцию и показать её неправильность!

Но, может быть, искренние социалисты стояли за Базельскую резолюцию в предвидении того, что война создаст революционную ситуацию, а события опровергли их, и революция оказалась невозможной?

Именно таким софизмом пытается оправдать свой переход в лагерь буржуазии Кунов (в брошюре «Крах партии?» и в ряде статей), а в виде намёков мы встречаем подобные «доводы» почти у всех социал-шовинистов с Каутским во главе. Надежды на революцию оказались иллюзией, а отстаивать иллюзии не дело марксиста, рассуждает Кунов, причём сей струвист ни единым словом не говорит об «иллюзии» всех подписавших Базельский манифест, а, как отменно-благородный человек, старается свалить дело на крайних левых, вроде Паннекука и Радека!

Рассмотрим, по существу, тот довод, что авторы Базельского манифеста искренне предполагали наступление революции, но события опровергли их. Базельский манифест говорит — 1) что война создаст экономический и политический кризис; 2) что рабочие будут считать своё участие в войне преступлением, преступной «стрельбой друг в друга ради прибылей капиталистов, ради честолюбия династий, ради выполнения тайных дипломатических договоров», что война вызовет среди рабочих «негодование и возмущение»; 3) что указанный кризис и указанное душевное состояние рабочих социалисты обязаны использовать для «возбуждения народа и для ускорения краха капитализма»; 4) что «правительства» — все без исключения — не могут начать войны «без опасности для себя»; 5) что правительства «боятся пролетарской революции»; 6) что правительствам «следует вспомнить» о Парижской Коммуне (т. е. о гражданской войне), о революции 1905 г. в России и т. д. Всё это — совершенно ясные мысли; в них нет ручательства, что революция будет; в них положено ударение на точную характеристику фактов и тенденций. Кто по поводу таких мыслей и рассуждений говорит, что ожидавшееся наступление революции оказалось иллюзией, тот обнаруживает не марксистское, а струвистское и полицейски-ренегатское отношение к революции.

Для марксиста не подлежит сомнению, что революция невозможна без революционной ситуации, причём не всякая революционная ситуация приводит к революции. Каковы, вообще говоря, признаки революционной ситуации? Мы наверное не ошибёмся, если укажем следующие три главные признака: 1) Невозможность для господствующих классов сохранить в неизменённом виде своё господство; тот или иной кризис «верхов», кризис политики господствующего класса, создающий трещину, в которую прорывается недовольство и возмущение угнетённых классов. Для наступления революции обычно бывает недостаточно, чтобы «низы не хотели», а требуется ещё, чтобы «верхи не могли» жить по-старому. 2) Обострение, выше обычного, нужды и бедствий угнетённых классов, 3) Значительное повышение, в силу указанных причин, активности масс, в «мирную» эпоху дающих себя грабить спокойно, а в бурные времена привлекаемых, как всей обстановкой кризиса, так и самими «верхами», к самостоятельному историческому выступлению.

Без этих объективных изменений, независимых от воли не только отдельных групп и партий, но и отдельных классов, революция — по общему правилу — невозможна. Совокупность этих объективных перемен и называется революционной ситуацией. Такая ситуация была в 1905 году в России и во все эпохи революций на Западе; но она была также и в 60‑х годах прошлого века в Германии, в 1859—1861, в 1879—1880 годах в России, хотя революций в этих случаях не было. Почему? Потому, что не из всякой революционной ситуации возникает революция, а лишь из такой ситуации, когда к перечисленным выше объективным переменам присоединяется субъективная, именно: присоединяется способность революционного класса на революционные массовые действия, достаточно сильные, чтобы сломить (или надломить) старое правительство, которое никогда, даже и в эпоху кризисов, не «упадёт», если его не «уронят».

Таковы марксистские взгляды на революцию, которые много, много раз развивались и признавались за бесспорные всеми марксистами и которые для нас, русских, особенно наглядно подтверждены опытом 1905 года. Спрашивается, что предполагалось в этом отношении Базельским манифестом в 1912 году и что наступило в 1914—1915 году?

Предполагалась революционная ситуация, кратко описанная выражением «экономический и политический кризис». Наступила ли она? Несомненно, да. Социал-шовинист Ленч (который прямее, откровеннее, честнее выступает с защитой шовинизма, чем лицемеры Кунов, Каутский, Плеханов и Ко) выразился даже так, что «мы переживаем своеобразную революцию» (стр. 6 его брошюры «Германская социал-демократия и война», Берлин, 1915). Политический кризис налицо: ни одно из правительств не уверено в завтрашнем дне, ни одно не свободно от опасности финансового краха, отнятия территории, изгнания из своей страны (как изгнали правительство из Бельгии). Все правительства живут на вулкане, все апеллируют сами к самодеятельности и героизму масс. Политический режим Европы весь потрясён, и никто, наверное, не станет отрицать, что мы вошли (и входим всё глубже — я пишу это в день объявления войны Италией) в эпоху величайших политических потрясений. Если Каутский, через два месяца после объявления войны, писал (2 октября 1914 в «Neue Zeit»), что «никогда правительство не бывает так сильно, никогда партии не бывают так слабы, как при начале войны», то это один из образчиков подделки исторической науки Каутским в угоду Зюдекумам и прочим оппортунистам. Никогда правительство не нуждается так в согласии всех партий господствующих классов и в «мирном» подчинении этому господству классов угнетённых, как во время войны. Это — во‑1‑х; а во‑2‑х, если «при начале войны», особенно в стране, ожидающей быстрой победы, правительство кажется всесильным, то никто никогда и нигде в мире не связывал ожиданий революционной ситуации исключительно с моментом «начала» войны, а тем более не отождествлял «кажущегося» с действительным.

Что европейская война будет тяжёлой не в пример другим, это все знали, видели и признавали. Опыт войны всё более подтверждает это. Война ширится. Политические устои Европы шатаются всё больше. Бедствия масс ужасны, и усилия правительств, буржуазии и оппортунистов замолчать эти бедствия терпят всё чаще крушение. Прибыли известных групп капиталистов от войны неслыханно, скандально велики. Обострение противоречий громадное. Глухое возмущение масс, смутное пожелание забитыми и тёмными слоями добренького («демократического») мира, начинающийся ропот в «низах» — всё это налицо. А чем дальше затягивается и обостряется война, тем сильнее сами правительства развивают и должны развивать активность масс, призывая их к сверхнормальному напряжению сил и самопожертвованию. Опыт войны, как и опыт всякого кризиса в истории, всякого великого бедствия и всякого перелома в жизни человека, отупляет и надламывает одних, но зато просвещает и закаляет других, причём в общем и целом, в истории всего мира, число и сила этих последних оказывались, за исключением отдельных случаев упадка и гибели того или иного государства, больше, чем первых.

Заключение мира не только не может «сразу» прекратить всех этих бедствий и всего этого обострения противоречий, а, напротив, во многих отношениях сделает эти бедствия ещё более ощутимыми и особенно наглядными для самых отсталых масс населения.

Одним словом, революционная ситуация в большинстве передовых стран и великих держав Европы — налицо. В этом отношении предвидение Базельского манифеста оправдалось вполне. Отрицать эту истину прямо или косвенно или замалчивать её, как делают Кунов, Плеханов, Каутский и Ко, значит говорить величайшую неправду, обманывать рабочий класс и услуживать буржуазии. В «Социал-Демократе» (№№ 34, 40 и 41) мы приводили данные, показывающие, что люди, боящиеся революции, христианские попы-мещане, генеральные штабы, газеты миллионеров вынуждены констатировать признаки революционной ситуации в Европе3.

Долго ли продержится и насколько ещё обострится эта ситуация? Приведёт ли она к революции? Этого мы не знаем, и никто не может знать этого. Это покажет только опыт развития революционных настроений и перехода к революционным действиям передового класса, пролетариата. Тут не может быть и речи ни вообще о каких-либо «иллюзиях», ни об их опровержении, ибо ни один социалист нигде и никогда не брал на себя ручательства за то, что революцию породит именно данная (а не следующая) война, именно теперешняя (а не завтрашняя) революционная ситуация. Тут идёт речь о самой бесспорной и самой основной обязанности всех социалистов: обязанности вскрывать перед массами наличность революционной ситуации, разъяснять её ширину и глубину, будить революционное сознание и революционную решимость пролетариата, помогать ему переходить к революционным действиям и создавать соответствующие революционной ситуации организации для работы в этом направлении.

Никогда ни один влиятельный и ответственный социалист не смел усомниться в том, что такова именно обязанность социалистических партий, и Базельский манифест, не распространяя и не питая ни малейших «иллюзий», именно об этой обязанности социалистов говорит: возбуждать, «встряхивать» народ (а не усыплять его шовинизмом, как делают Плеханов, Аксельрод, Каутский), «использовать» кризис для «ускорения» краха капитализма, руководствоваться примерами Коммуны и октября — декабря 1905 года. Неисполнение современными партиями этой своей обязанности и есть их измена, их политическая смерть, их отречение от своей роли, их переход на сторону буржуазии.

Но как могло быть, что виднейшие представители и вожди Ⅱ Интернационала изменили социализму? На этом вопросе мы остановимся подробно ниже, рассмотрев сначала попытки «теоретически» оправдать эту измену. Попробуем охарактеризовать главные теории социал-шовинизма, представителями которых можно считать Плеханова (он повторяет преимущественно доводы англо-французских шовинистов, Гайндмана и его новых сторонников) и Каутского (он выдвигает доводы гораздо более «тонкие», имеющие вид несравненно большей теоретической солидности).

Едва ли не всех примитивнее теория «зачинщика». На нас напали, мы защищаемся; интересы пролетариата требуют отпора нарушителям европейского мира. Это — перепев заявлений всех правительств и декламаций всей буржуазной и жёлтой печати всего мира. Плеханов даже и столь избитую пошлость прикрашивает обязательной у этого писателя иезуитской ссылкой на «диалектику»: во имя учёта конкретной ситуации надо-де прежде всего найти зачинщика и расправиться с ним, откладывая до другой ситуации все остальные вопросы (см. брошюру Плеханова «О войне», Париж, 1914, и повторение её рассуждений у Аксельрода в «Голосе» №№ 86 и 87). В благородном деле подмены диалектики софистикой Плеханов побил рекорд. Софист выхватывает один из «доводов», и ещё Гегель говорил справедливо, что «доводы» можно подыскать решительно для всего на свете. Диалектика требует всестороннего исследования данного общественного явления в его развитии и сведения внешнего, кажущегося к коренным движущим силам, к развитию производительных сил и к классовой борьбе. Плеханов выхватывает цитату из немецкой социал-демократической печати: сами немцы до войны признавали-де зачинщиком Австрию и Германию,— и баста. О том, что русские социалисты много раз разоблачали завоевательные планы царизма насчёт Галиции, Армении и т. д., Плеханов молчит. У него нет и тени попытки прикоснуться к экономической и дипломатической истории хотя бы трёх последних десятилетий, а эта история неопровержимо доказывает, что именно захват колоний, грабёж чужих земель, вытеснение и разорение более успешного конкурента были главной осью политики обеих воюющих ныне групп держав4.

В применении к войнам, основное положение диалектики, так бесстыдно извращаемой Плехановым в угоду буржуазии, состоит в том, что «война есть просто продолжение политики другими» (именно насильственными) «средствами». Такова формулировка Клаузевица5, одного из великих писателей по вопросам военной истории, идеи которого были оплодотворены Гегелем. И именно такова была всегда точка зрения Маркса и Энгельса, каждую войну рассматривавших как продолжение политики данных, заинтересованных держав — и разных классов внутри них — в данное время.

Грубый шовинизм Плеханова стоит совершенно на той же самой теоретической позиции, как более тонкий, примирительно-слащавый шовинизм Каутского, когда сей последний освящает переход социалистов всех стран на сторону «своих» капиталистов следующим рассуждением:

Все вправе и обязаны защищать своё отечество; истинный интернационализм состоит в признании этого права за социалистами всех наций, в том числе воюющих с моей нацией… (см. «Neue Zeit», 2 октября 1914, и другие сочинения того же автора).

Это бесподобное рассуждение есть такое безгранично-пошлое издевательство над социализмом, что лучшим ответом на него было бы заказать медаль с фигурами Вильгельма Ⅱ и Николая Ⅱ на одной стороне, Плеханова и Каутского на другой. Истинный интернационализм, видите ли, состоит в оправдании того, чтобы французские рабочие стреляли в немецких, а немецкие в французских во имя «защиты отечества»!

Но, если присмотреться к теоретическим предпосылкам рассуждений Каутского, мы получим именно тот взгляд, который высмеян Клаузевицем около 80 лет тому назад: с началом войны прекращаются исторически подготовленные политические отношения между народами и классами, наступает совершенно иное положение! «просто» нападающие и защищающиеся, «просто» отражение «врагов отечества»! Угнетение целого ряда наций, составляющих больше половины населения земного шара, великодержавными империалистскими народами, конкуренция между буржуазией этих стран ради дележа добычи, стремление капитала расколоть и подавить рабочее движение — это всё сразу исчезло из поля зрения Плеханова и Каутского, хотя именно такую «политику» обрисовывали они сами в течение десятилетий перед войной.

Облыжные ссылки на Маркса и Энгельса составляют при этом «козырный» довод обоих главарей социал-шовинизма: Плеханов вспоминает национальную войну Пруссии в 1813 г. и Германии в 1870 г., Каутский с учёнейшим видом доказывает, что Маркс решал вопрос о том, успех какой стороны (т. е. какой буржуазии) желательнее в войнах 1854—1855, 1859, 1870—1871, а марксисты также в войнах 1876—1877 и 1897 годов. Приём всех софистов во все времена: брать примеры, заведомо относящиеся к принципиально непохожим случаям. Прежние войны, на которые нам указывают, были «продолжением политики» многолетних национальных движений буржуазии, движений против чужого, инонационального, гнёта и против абсолютизма (турецкого и русского). Никакого иного вопроса, кроме вопроса о предпочтительности успеха той или другой буржуазии, тогда и быть не могло; к войнам подобного типа марксисты могли заранее звать народы, разжигая национальную ненависть, как звал Маркс в 1848 г. и позже к войне с Россией, как разжигал Энгельс в 1859 году национальную ненависть немцев к их угнетателям, Наполеону Ⅲ и к русскому царизму6.

Сравнивать «продолжение политики» борьбы с феодализмом и абсолютизмом, политики освобождающейся буржуазии, с «продолжением политики» одряхлевшей, то есть империалистской, то есть ограбившей весь мир и реакционной, в союзе с феодалами давящей пролетариат буржуазии — значит сравнивать аршины с пудами. Это похоже на сравнение «представителей буржуазии» Робеспьера, Гарибальди, Желябова с «представителями буржуазии» Мильераном, Саландрой, Гучковым. Нельзя быть марксистом, не питая глубочайшего уважения к великим буржуазным революционерам, которые имели всемирно-историческое право говорить от имени буржуазных «отечеств», поднимавших десятки миллионов новых наций к цивилизованной жизни в борьбе с феодализмом. И нельзя быть марксистом, не питая презрения к софистике Плеханова и Каутского, говорящих о «защите отечества» по поводу удушения немецкими империалистами Бельгии или по поводу сделки империалистов Англии, Франции, России и Италии о грабеже Австрии и Турции.

Ещё одна «марксистская» теория социал-шовинизма; социализм базируется на быстром развитии капитализма; победа моей страны ускорит в ней развитие капитализма, а значит, и наступление социализма; поражение моей страны задержит её экономическое развитие, а значит, и наступление социализма. Такую, струвистскую, теорию7 развивает у нас Плеханов, у немцев Ленч и другие. Каутский спорит против этой грубой теории, против прямо защищающего её Ленча, против прикрыто отстаивающего её Кунова, но спорит только для того, чтобы добиться примирения социал-шовинистов всех стран на основе более тонкой, более иезуитской шовинистской теории.

Нам не приходится долго останавливаться на разборе этой грубой теории. «Критические заметки» Струве вышли в 1894 году, и за 20 лет русские социал-демократы познакомились досконально с этой «манерой» образованных русских буржуа проводить свои взгляды и пожелания под прикрытием «марксизма»,— очищенного от революционности. Струвизм есть не только русское, а, как показывают особенно наглядно последние события, международное стремление теоретиков буржуазии убить марксизм «посредством мягкости», удушить посредством объятий, путём якобы признания «всех» «истинно научных» сторон и элементов марксизма, кроме «агитаторской», «демагогической», «бланкистски-утопической» стороны его. Другими словами: взять из марксизма всё, что приемлемо для либеральной буржуазии, вплоть до борьбы за реформы, вплоть до классовой борьбы (без диктатуры пролетариата), вплоть до «общего» признания «социалистических идеалов» и смены капитализма «новым строем», и отбросить «только» живую душу марксизма, «только» его революционность.

Марксизм есть теория освободительного движения пролетариата. Понятно поэтому, что сознательные рабочие должны уделять громадное внимание процессу подмены марксизма струвизмом. Двигательные силы этого процесса многочисленны и разнообразны. Мы отметим только главные три. 1) Развитие науки даёт всё больше материала, доказывающего правоту Маркса. Приходится бороться с ним лицемерно, не идя открыто против основ марксизма, а якобы признавая его, выхолащивая софизмами его содержание, превращая марксизм в безвредную для буржуазии, святую «икону». 2) Развитие оппортунизма среди социал-демократических партий поддерживает такую «переделку» марксизма, подгоняя его под оправдание всяческих уступок оппортунизму. 3) Период империализма есть раздел мира между «великими», привилегированными нациями, угнетающими все остальные. Крохи добычи от этих привилегий и этого угнетения перепадают, несомненно, известным слоям мелкой буржуазии и аристократии, а также бюрократии рабочего класса. Такие слои, будучи ничтожным меньшинством пролетариата и трудящихся масс, тяготеют к «струвизму», ибо он даёт им оправдание их союза со «своей» национальной буржуазией против угнетённых масс всех наций. Об этом нам придётся ещё говорить ниже в связи с вопросом о причинах краха Интернационала.

Самой тонкой, наиболее искусно подделанной под научность и под международность, теорией социал-шовинизма является выдвинутая Каутским теория «ультраимпериализма». Вот самое ясное, самое точное и самое новое изложение её самим автором:

«Ослабление протекционистского движения в Англии, понижение пошлин в Америке, стремление к разоружению, быстрое уменьшение, за последние годы перед войной, вывоза капитала из Франции и из Германии, наконец, усиливающееся международное переплетение различных клик финансового капитала — всё это побудило меня взвесить, не может ли теперешняя империалистская политика быть вытеснена новою, ультраимпериалистскою, которая поставит на место борьбы национальных финансовых капиталов между собою общую эксплуатацию мира интернационально-объединённым финансовым капиталом. Подобная новая фаза капитализма во всяком случае мыслима. Осуществима ли она, для решения этого нет ещё достаточных предпосылок» («Neue Zeit» № 5, 30.Ⅳ.1915, стр. 144).

«…Решающим в этом отношении может оказаться ход и исход теперешней войны. Она может совершенно раздавить слабые зачатки ультраимпериализма, разжигая до высшей степени национальную ненависть также и между финансовыми капиталистами, усиливая вооружения и стремление обогнать в этом друг друга, делая неизбежной вторую всемирную войну. Тогда то предвидение, которое я формулировал в своей брошюре: „Путь к власти“, осуществится в ужасных размерах, увеличится обострение классовых противоречий, а вместе с тем и моральное отмирание (буквально: „отхозяйничание, Abwirtschaftung“, крах) капитализма»… (Надо заметить, что под этим вычурным словечком Каутский разумеет просто-напросто «вражду» к капитализму со стороны «промежуточных слоёв между пролетариатом и финансовым капиталом», именно: «интеллигенции, мелких буржуа, даже мелких капиталистов»)… «Но война может кончиться иначе. Она может привести к усилению слабых зачатков ультраимпериализма. Её уроки» (это заметьте!) «могут ускорить такое развитие, которого долго пришлось бы ждать во время мира. Если дело дойдёт до этого, до соглашения наций, до разоружения, до длительного мира, тогда худшие из причин, ведших до войны всё сильнее к моральному отмиранию капитализма, могут исчезнуть». Новая фаза, разумеется, принесёт с собой «новые бедствия» для пролетариата, «может быть ещё более худшие», но «на время» «ультраимпериализм» «мог бы создать эру новых надежд и ожиданий в пределах капитализма» (стр. 145).

Каким образом выводится из этой «теории» оправдание социал-шовинизма? Довольно странным — для «теоретика» — именно следующим образом: Левые социал-демократы в Германии говорят, что империализм и порождаемые им войны не случайность, а необходимый продукт капитализма, приведшего к господству финансового капитала. Поэтому необходим переход к революционной борьбе масс, ибо эпоха сравнительно мирного развития изжита. «Правые» социал-демократы грубо заявляют: раз империализм «необходим», надо быть империалистами и нам. Каутский, в роли «центра», примиряет:

«Крайние левые»,— пишет он в своей брошюре: «Национальное государство, империалистическое государство и союз государств» (Нюрнберг, 1915),— хотят «противопоставить» неизбежному империализму социализм, т. е. «не только пропаганду его, которую мы в течение полувека противопоставляем всем формам капиталистического господства, а немедленное осуществление социализма. Это кажется очень радикальным, но способно лишь оттолкнуть всякого, кто не верит в немедленное практическое осуществление социализма, в лагерь империализма» (стр. 17, курсив наш).

Говоря о немедленном осуществлении социализма, Каутский «осуществляет» передержку, пользуясь тем, что в Германии, при военной цензуре особенно, нельзя говорить о революционных действиях. Каутский прекрасно знает, что левые требуют от партии немедленной пропаганды и подготовки революционных действий, а вовсе не «немедленного практического осуществления социализма».

Из необходимости империализма левые выводят необходимость революционных действий. «Теория ультраимпериализма» служит Каутскому для оправдания оппортунистов, для изображения дела в таком свете, что они вовсе не перешли на сторону буржуазии, а просто «не верят» в немедленный социализм, ожидая, что перед нами «может быть» новая «эра» разоружения и длительного мира. «Теория» сводится к тому и только к тому, что надеждой на новую мирную эру капитализма Каутский оправдывает присоединение оппортунистов и официальных социал-демократических партий к буржуазии и их отказ от революционной (то есть пролетарской) тактики во время настоящей бурной эры, вопреки торжественным заявлениям Базельской резолюции!

Заметьте, что Каутский при этом не только не заявляет: новая фаза вытекает и должна получиться из таких-то обстоятельств и условий,— а, напротив, заявляет прямо: даже вопроса об «осуществимости» новой фазы я ещё не могу решить. Да и в самом деле, взгляните на те «тенденции» к новой эре, которые Каутский указал. Поразительно, что к числу экономических фактов автор относит «стремления к разоружению»! Это значит: от несомненных фактов, которые совсем не мирятся с теорией притупления противоречий, прятаться под сень невинных мещанских разговоров и мечтаний. «Ультраимпериализм» Каутского,— это слово, кстати сказать, совсем не выражает того, что автор хочет сказать,— означает громадное притупление противоречий капитализма. «Ослабление протекционизма в Англии и Америке» — говорят нам. Где же тут хотя бы малейшая тенденция к новой эре? Доведённый до крайности протекционизм Америки ослаблен, но протекционизм остался, как остались и привилегии, предпочтительные тарифы английских колоний в пользу Англии. Вспомним, на чём основана смена предыдущей, «мирной», эпохи капитализма современною, империалистической: на том, что свободная конкуренция уступила место монополистическим союзам капиталистов, и на том, что весь земной шар поделён. Ясно, что оба эти факта (и фактора) имеют действительно мировое значение: свободная торговля и мирная конкуренция были возможны и необходимы, пока капитал мог беспрепятственно увеличивать колонии и захватывать в Африке и т. п. незанятые земли, причём концентрация капитала была ещё слаба, монополистических предприятий, т. е. столь громадных, что они господствуют во всей данной отрасли промышленности, ещё не было. Возникновение и рост таких монополистических предприятий (вероятно, этот процесс ни в Англии, ни в Америке не приостановился? едва ли даже Каутский решится отрицать, что война ускорила и обострила его) делает невозможной прежнюю свободную конкуренцию, вырывает почву из-под ног у неё, а раздел земного шара заставляет от мирного расширения перейти к вооружённой борьбе за передел колоний и сфер влияния. Смешно и думать, что ослабление протекционизма в двух странах может изменить тут что-либо.

Далее, уменьшение вывоза капитала в двух странах за несколько лет. Эти две страны, Франция и Германия, по статистике, например, Хармса в 1912 году, имели капиталов за границей приблизительно на 35 миллиардов марок (около 17 миллиардов рублей) каждая, а Англия одна вдвое больше8. Рост вывоза капитала никогда не был и не мог быть при капитализме равномерным. О том, чтобы накопление капитала ослабело, или чтобы ёмкость внутреннего рынка серьёзно изменилась, например, крупным улучшением в положении масс, Каутский не может и заикнуться. При таких условиях из уменьшения вывоза капитала за несколько лет в двух странах выводить наступление новой эры никак не приходится.

«Усиливающееся международное переплетение клик финансового капитала». Это — единственная действительно всеобщая и несомненная тенденция не нескольких лет, не двух стран, а всего мира, всего капитализма. Но почему из неё должно вытекать стремление к разоружению, а не к вооружениям, как до сих пор? Возьмём любую из всемирных «пушечных» (и вообще производящих предметы военного снаряжения) фирм, например, Армстронга. Недавно английский «Экономист» (от 1 мая 1915) сообщал, что прибыли этой фирмы с 606 тысяч фунтов стерлингов (около 6 миллионов рублей) в 1905/6 г. поднялись до 856 в 1913 г. и до 940 (9 миллионов рублей) в 1914 году. Переплетённость финансового капитала здесь очень велика и всё возрастает; немецкие капиталисты «участвуют» в делах английской фирмы; английские фирмы строят подводные лодки для Австрии и т. д. Международно-переплетённый капитал делает великолепные дела на вооружениях и войнах. Из соединения и переплетения разных национальных капиталов в единое интернациональное целое выводить экономическую тенденцию к разоружению — значит подставлять добренькие мещанские пожелания о притуплении классовых противоречий на место действительного обострения их.

Каутский говорит об «уроках» войны в совершенно филистерском духе, представляя эти уроки в смысле какого-то морального ужаса перед бедствиями войны. Вот, например, его рассуждение в брошюре «Национальное государство» и проч.:

«Не подлежит сомнению и не требует доказательств, что есть слои, заинтересованные самым настоятельным образом в всемирном мире и разоружении. Мелкие буржуа и мелкие крестьяне, даже многие капиталисты и интеллигенты не привязаны к империализму такими интересами, которые бы были сильнее вреда, испытываемого этими слоями от войны и вооружений» (стр. 21).

Это написано в феврале 1915 года! Факты говорят о повальном присоединении к империалистам всех имущих классов вплоть до мелких буржуа и «интеллигенции», а Каутский, точно человек в футляре, с необыкновенно самодовольным видом отмахивается от фактов посредством слащавых слов. Он судит об интересах мелкой буржуазии не по её поведению, а по словам некоторых мелких буржуа, хотя эти слова на каждом шагу опровергаются их делами. Это совершенно то же самое, как если бы об «интересах» буржуазии вообще мы судили не по её делам, а по любвеобильным речам буржуазных попов, которые клянутся и божатся, что современный строй пропитан идеалами христианства. Каутский применяет марксизм таким образом, что всякое содержание из него выветривается, и остаётся лишь словечко «интерес» в каком-то сверхъестественном, спиритуалистическом значении, ибо имеется в виду не реальная экономика, а невинные пожелания об общем благе.

Марксизм судит об «интересах» на основании классовых противоречий и классовой борьбы, проявляющихся в миллионах фактов повседневной жизни. Мелкая буржуазия мечтает и болтает о притуплении противоречий, выставляя «доводы», что обострение их влечёт «вредные последствия». Империализм есть подчинение всех слоёв имущих классов финансовому капиталу и раздел мира между 5—6 «великими» державами, из которых большинство участвует теперь в войне. Раздел мира великими державами означает то, что все имущие слои их заинтересованы в обладании колониями, сферами влияния, в угнетении чужих наций, в более или менее доходных местечках и привилегиях, связанных с принадлежностью к «великой» державе и к угнетающей нации9.

Нельзя жить по-старому в сравнительно спокойной культурной, мирной обстановке плавно эволюционирующего и расширяющегося постепенно на новые страны капитализма, ибо наступила другая эпоха. Финансовый капитал вытесняет и вытеснит данную страну из ряда великих держав, отнимет её колонии и её сферы влияния (как грозит сделать Германия, пошедшая войной на Англию), отнимет у мелкой буржуазии её «великодержавные» привилегии и побочные доходы. Это факт, доказываемый войной. К этому привело на деле то обострение противоречий, которое всеми давно признано и в том числе тем же Каутским в брошюре «Путь к власти».

И вот, когда вооружённая борьба за великодержавные привилегии стала фактом, Каутский начинает уговаривать капиталистов и мелкую буржуазию, что война вещь ужасная, а разоружение вещь хорошая, совершенно так же и с совершенно такими же результатами, как христианский поп с кафедры уговаривает капиталистов, что человеколюбие есть завет бога и влечение души и моральный закон цивилизации. То, что Каутский называет экономическими тенденциями к «ультраимпериализму», на самом деле есть именно мелкобуржуазное уговаривание финансистов не делать зла.

Вывоз капитала? Но капитала вывозится больше в самостоятельные страны, например, в Соединённые Штаты Америки, чем в колонии. Захват колоний? Но они уже все захвачены и почти все стремятся к освобождению: «Индия может перестать быть английским владением, но она никогда не достанется, как цельная империя, другому чужому господству» (стр. 49 цитированной брошюры). «Всякое стремление какого-либо промышленного капиталистического государства приобрести себе колониальную империю, достаточную для того, чтобы быть независимым от заграницы в получении сырья, должно было бы объединить против него все другие капиталистические государства, запутать его в бесконечные, истощающие войны, не приводя его ближе к своей цели. Эта политика была бы вернейшим путём к банкротству всей хозяйственной жизни государства» (стр. 72— 73).

Разве это не филистерское уговаривание финансистов отказаться от империализма? Пугать капиталистов банкротством это всё равно, что советовать биржевикам не играть на бирже, ибо «многие теряют так всё своё состояние». От банкротства конкурирующего капиталиста и конкурирующей нации капитал выигрывает, концентрируясь ещё сильнее; поэтому, чем обострённее и «теснее» экономическая конкуренция, т. е. экономическое подталкивание к банкротству, тем сильнее стремление капиталистов добавить к этому военное подталкивание соперника к банкротству. Чем меньше осталось стран, в которые можно вывозить капитал так выгодно, как в колонии и в зависимые государства, вроде Турции,— ибо в этих случаях финансист берет тройную прибыль по сравнению с вывозом капитала в свободную, самостоятельную и цивилизованную страну, как Соединённые Штаты Америки,— тем ожесточённее борьба за подчинение и за раздел Турции, Китая и проч. Так говорит экономическая теория об эпохе финансового капитала и империализма. Так говорят факты. А Каутский превращает всё в пошлую мещанскую «мораль»: не стоит-де особенно горячиться, а тем более воевать за раздел Турции или за захват Индии, ибо «всё равно не надолго», да и лучше бы развивать капитализм по-мирному… Разумеется, ещё лучше было бы развивать капитализм и расширять рынок путём увеличения заработной платы: это вполне «мыслимо», и усовещевать финансистов в этом духе — самая подходящая тема для проповеди попа… Добрый Каутский почти совсем убедил и уговорил немецких финансистов, что не стоит воевать с Англией из-за колоний, ибо эти колонии всё равно очень скоро освободятся!..

Вывоз и ввоз Англии из Египта рос с 1872 по 1912 г. слабее, чем общий вывоз и ввоз Англии. Мораль «марксиста» Каутского: «мы не имеем никаких оснований полагать, что без военного занятия Египта торговля с ним выросла бы меньше под влиянием простого веса экономических факторов» (72). «Стремления капитала к расширению» «лучше всего могут быть достигнуты не насильственными методами империализма, а мирной демократией» (70).

Какой замечательно серьёзный, научный, «марксистский» анализ! Каутский великолепно «поправил» эту неразумную историю, «доказал», что англичанам вовсе не надо было отнимать у французов Египта, а немецким финансистам решительно не стоило начинать войны и организовывать турецкий поход, вместе с другими мероприятиями, для того, чтобы выгнать англичан из Египта! Всё это недоразумение, не более того,— не смекнули ещё англичане, что «лучше всего» отказаться от насилия над Египтом и перейти (в интересах расширения вывоза капитала по Каутскому!) к «мирной демократии»…

«Разумеется, это была иллюзия буржуазных фритредеров, если они думали, что свобода торговли совсем устраняет порождаемые капитализмом экономические противоречия. Ни свободная торговля, ни демократия устранить их не могут. Но мы во всех отношениях заинтересованы в том, чтобы эти противоречия изживались борьбой в таких формах, которые налагают на трудящиеся массы меньше всего страданий и жертв» (73)…

Подай, господи! Господи, помилуй! Что такое филистер? — спрашивал Лассаль — и отвечал известным изречением поэта: «филистер есть пустая кишка, полная страха и надежды, что бог сжалится»10.

Каутский довёл марксизм до неслыханного проституирования и превратился в настоящего попа. Поп уговаривает капиталистов перейти к мирной демократии — и называет это диалектикой: если вначале была свободная торговля, а потом монополии и империализм, то отчего бы не быть «ультраимпериализму» и опять свободной торговле? Поп утешает угнетённые массы, разрисовывая блага этого «ультраимпериализма», хотя этот поп не берётся даже сказать, «осуществим» ли таковой! Справедливо указывал Фейербах защищавшим религию тем доводом, что она утешает человека, на реакционное значение утешений: кто утешает раба, вместо того, чтобы поднимать его на восстание против рабства, тот помогает рабовладельцам.

Все и всякие угнетающие классы нуждаются для охраны своего господства в двух социальных функциях: в функции палача и в функции попа. Палач должен подавлять протест и возмущение угнетённых. Поп должен утешать угнетённых, рисовать им перспективы (это особенно удобно делать без ручательства за «осуществимость» таких перспектив…) смягчения бедствий и жертв при сохранении классового господства, а тем самым примирять их с этим господством, отваживать их от революционных действий, подрывать их революционное настроение, разрушать их революционную решимость. Каутский превратил марксизм в самую отвратительную и тупоумную контрреволюционную теорию, в самую грязную поповщину.

В 1909 году, в брошюре «Путь к власти» он признаёт — никем не опровергнутое и неопровержимое — обострение противоречий капитализма, приближение эпохи войн и революций, нового «революционного периода». Не может быть,— заявляет он,— «преждевременной» революции и объявляет «прямой изменой нашему делу» отказ считаться с возможностью победы при восстании, хотя перед борьбой нельзя отрицать и возможного поражения.

Пришла война. Ещё более обострились противоречия. Бедствия масс достигли гигантских размеров. Война затягивается и поле её всё расширяется. Каутский пишет брошюру за брошюрой, покорно следует велениям цензора, не приводит данных о грабеже земель и ужасах войны, о скандальных прибылях военных поставщиков, о дороговизне, о «военном рабстве» мобилизованных рабочих, но зато утешает и утешает пролетариат — утешает примерами тех войн, когда буржуазия была революционна или прогрессивна, когда «сам Маркс» желал победы той или другой буржуазии, утешает рядами и столбцами цифр, доказывающих «возможность» капитализма без колоний и без грабежа, без войн и вооружений, доказывающих предпочтительность «мирной демократии». Не смея отрицать обострения бедствий масс и наступления на деле, перед нашими глазами, революционной ситуации (говорить об этом нельзя! цензура не разрешает…), Каутский лакействует перед буржуазией и перед оппортунистами, рисуя «перспективу» (за «осуществимость» её он не ручается) таких форм борьбы в новой фазе, когда будет «меньше жертв и страданий»… Вполне правы Фр. Меринг и Роза Люксембург, называющие Каутского за это проституткой (Mädchen für alle).


В августе 1905 г. в России была налицо революционная ситуация. Царь обещал булыгинскую Думу, чтобы «утешить» волнующиеся массы11. Булыгинский законосовещательный режим можно бы назвать «ультрасамодержавием», если можно называть «ультраимпериализмом» отказ финансистов от вооружений и соглашение между ними о «длительном мире». Допустим на минуту, что завтра сотня крупнейших финансистов мира, «переплетённых» в сотнях колоссальных предприятий, обещают народам стоять за разоружение после войны (мы делаем на минуту такое допущение, чтобы проследить политические выводы из глупенькой теории Каутского). Даже тогда было бы прямой изменой пролетариату отсоветовать ему революционные действия, без которых все посулы, все добрые перспективы один мираж.

Война принесла классу капиталистов не только гигантские прибыли и великолепные перспективы новых грабежей (Турция, Китай и проч.), новых миллиардных заказов, новых займов на условии повышения процентов. Мало того. Она принесла классу капиталистов ещё большие политические выгоды, расколов и развратив пролетариат. Каутский помогает этому развращению, освящает этот интернациональный раскол борющихся пролетариев во имя единства с оппортунистами «своей» нации, Зюдекумами! И находятся люди, которые не понимают, что лозунг единства старых партий означает «единство» национального пролетариата с своей национальной буржуазией и раскол пролетариата разных наций…

Предыдущие строки были уже написаны, когда вышел в свет № «Neue Zeit» от 28 мая (№ 9) с заключительным рассуждением Каутского о «крахе социал-демократии» (§ 7 его возражения Кунову). Все старые и один новый софизм в защиту социал-шовинизма Каутский свёл и подытожил сам следующим образом:

«Это просто неправда, будто война чисто империалистская, будто альтернатива при наступлении войны стояла так: империализм или социализм, будто социалистические партии и пролетарские массы Германии, Франции, во многих отношениях также Англии без размышления, по одному только призыву горстки парламентариев бросились в объятия империализма, предали социализм и вызвали таким образом беспримернейший во всей истории крах».

Новый софизм и новый обман рабочих: война, изволите видеть, не «чисто» империалистская!

По вопросу о характере и значении современной войны Каутский колеблется поразительно, причём всё время точные и формальные заявления Базельского и хемницкого съездов обходятся сим партийным вождём так же осторожно, как вор обходит место своей последней кражи. В брошюре о «Национальном государстве и т. д.», писанной в феврале 1915 г., Каутский утверждал, что война «всё же в последнем счёте империалистская» (стр. 64). Теперь вносится новая оговорочка: не чисто империалистская — а какая же ещё?

Оказывается, ещё — национальная! Каутский договорился до этой вопиющей вещи посредством вот какой «плехановской» тоже-диалектики:

«Теперешняя война — детище не только империализма, но и русской революции». Он, Каутский, ещё в 1904 году предвидел, что русская революция возродит панславизм в новой форме, что «демократическая Россия неизбежно должна сильно разжечь стремление австрийских и турецких славян к достижению национальной независимости… Тогда и польский вопрос станет острым… Австрия тогда развалится, ибо с крахом царизма распадётся тот железный обруч, который связывает ныне стремящиеся прочь друг от друга элементы» (последняя цитата приводится теперь самим Каутским из его статьи 1904 года)… «Русская революция… дала новый могучий толчок национальным стремлениям Востока, прибавила к европейским проблемам азиатские. Все эти проблемы во время теперешней войны бурно заявляют о себе и приобретают сугубо решающее значение для настроения народных масс, в том числе и пролетарских, тогда как в господствующих классах преобладают империалистские тенденции» (стр. 273; курсив наш).

Вот вам ещё образчик проституирования марксизма! Так как «демократическая Россия» разожгла бы стремление наций на востоке Европы к свободе (это неоспоримо), поэтому теперешняя война, которая ни одной нации не освобождает, а при всяком исходе многие нации порабощает, не есть «чисто» империалистская война. Так как «крах царизма» означал бы распад Австрии в силу недемократичности её национального строения, поэтому временно окрепший контрреволюционный царизм, грабя Австрию и неся ещё большее угнетение нациям Австрии, придал «теперешней войне» не чисто империалистский, а в известной мере национальный характер. Так как «господствующие классы» надувают тупых мещан и забитых крестьян сказками о национальных целях империалистской войны, поэтому человек науки, авторитет «марксизма», представитель Ⅱ Интернационала вправе примирять массы с этим надувательством посредством «формулы»: у господствующих классов империалистские тенденции, а у «народа» и у пролетарских масс «национальные» стремления.

Диалектика превращается в самую подлую, самую низменную софистику!

Национальный элемент в теперешней войне представлен только войной Сербии против Австрии (что отмечено, между прочим, резолюцией Бернского совещания нашей партии)12. Только в Сербии и среди сербов мы имеем многолетнее и миллионы «народных масс» охватывающее национально-освободительное движение, «продолжением» которого является война Сербии против Австрии. Будь эта война изолирована, т. е. не связана с общеевропейской войной, с корыстными и грабительскими целями Англии, России и проч., тогда все социалисты обязаны были бы желать успеха сербской буржуазии — это единственно правильный и абсолютно необходимый вывод из национального момента в теперешней войне. Но софист Каутский, находящийся ныне в услужении у австрийских буржуа, клерикалов и генералов, этого вывода как раз не делает!

Далее. Диалектика Маркса, будучи последним словом научно-эволюционного метода, запрещает именно изолированное, то есть однобокое и уродливо искажённое, рассмотрение предмета. Национальный момент сербско-австрийской войны никакого серьёзного значения в общеевропейской войне не имеет и не может иметь. Если победит Германия, она задушит Бельгию, ещё часть Польши, может быть часть Франции и пр. Если победит Россия, она задушит Галицию, ещё часть Польши, Армению и т. д. Если будет «ничья», останется старое национальное угнетение. Для Сербии, то есть какой-нибудь сотой доли участников теперешней войны, война является «продолжением политики» буржуазно-освободительного движения. Для 99/100 война есть продолжение политики империалистской, т. е. одряхлевшей буржуазии, способной на растление, но не на освобождение наций. Тройственное согласие, «освобождая» Сербию, продаёт интересы сербской свободы итальянскому империализму за помощь в грабеже Австрии.

Всё это общеизвестно, и всё это бессовестно извращено Каутским ради оправдания оппортунистов. «Чистых» явлений ни в природе, ни в обществе нет и быть не может — об этом учит именно диалектика Маркса, показывающая нам, что самое понятие чистоты есть некоторая узость, однобокость человеческого познания, не охватывающего предмет до конца во всей его сложности.

На свете нет и быть не может «чистого» капитализма, а всегда есть примеси то феодализма, то мещанства, то ещё чего-нибудь. Поэтому вспоминать о том, что война не «чисто» империалистическая, когда речь идёт о вопиющем обмане «народных масс» империалистами, заведомо прикрывающими цели голого грабежа «национальной» фразеологией,— значит быть бесконечно тупым педантом или крючкотвором и обманщиком. Вся суть дела именно в том, что Каутский поддерживает обман народа империалистами, когда говорит, что «для народных масс, и пролетарских в том числе, решающее значение имели» национальные проблемы, а для господствующих классов «империалистические тенденции» (стр. 273), и когда «подкрепляет» это якобы диалектической ссылкой на «бесконечно разнообразную действительность» (стр. 274). Несомненно, действительность бесконечно разнообразна, это — святая истина! Но так же несомненно, что в этом бесконечном разнообразии две главные и коренные струи: объективное содержание войны есть «продолжение политики» империализма, то есть грабежа одряхлевшею буржуазией «великих держав» (и их правительствами) чужих наций, «субъективная» же преобладающая идеология есть «национальные» фразы, распространяемые для одурачения масс.

Старый софизм Каутского, повторяемый им снова и снова, будто «левые» изображали дело так, что альтернатива стояла «при наступлении войны»: империализм или социализм, мы уже разбирали. Это бесстыдная передержка, ибо Каутский прекрасно знает, что левые ставили иную альтернативу: присоединение партии к империалистскому грабежу и обману или проповедь и подготовка революционных действий. Каутский знает также, что только цензура защищает его от разоблачения «левыми» в Германии вздорной сказки, распространяемой им из лакейства перед Зюдекумами.

Что же касается до отношения между «пролетарскими массами» и «горсткой парламентариев», то здесь Каутский выдвигает одно из самых избитых возражений:

«Оставим в стороне немцев, чтобы не защищать самих себя; но кто захотел бы серьёзно утверждать, что такие люди, как Вальян и Гед, Гайндман и Плеханов, в один день сделались империалистами и предали социализм? Оставим в стороне парламентариев и „инстанции“…» (Каутский намекает явно на журнал Розы Люксембург и Фр. Меринга «Интернационал», где осыпают заслуженным презрением политику инстанций, т. е. официальных верхов германской социал-демократической партии, её ЦК — «форштанда», её парламентской фракции и т. д.) — «…но кто решится утверждать, что для 4‑х миллионов сознательных немецких пролетариев достаточно одного приказа горстки парламентариев, чтобы в 24 часа повернуть направо кругом, прямо против своих прежних целей? Если бы это было верно, тогда это свидетельствовало бы, конечно, об ужасном крахе, но не только нашей партии, а и массы (курсив Каутского). Если бы масса была таким бесхарактерным стадом овец, тогда мы могли бы дать себя похоронить» (стр. 274).

Политически и научно авторитетнейший Карл Каутский уже похоронил себя своим поведением и подбором жалких увёрток. Кто не понимает или, по крайней мере, не чувствует этого, тот безнадёжен в отношении социализма, и именно поэтому единственно правильный тон взяли в «Интернационале» Меринг, Роза Люксембург и их сторонники, третируя Каутского и Ко, как самых презренных субъектов.

Подумайте только: об отношении к войне могли высказаться сколько-нибудь свободно (т. е. не будучи прямо схвачены и отведены в казарму, не стоя пред непосредственнейшей угрозой расстрела) исключительно «горстка парламентариев» (они голосовали свободно, по праву, они вполне могли голосовать против — за это даже в России не били, не громили, даже не арестовывали), горстка чиновников, журналистов и т. д. Теперь Каутский благородно сваливает на массы измену и бесхарактерность этого общественного слоя, о связи которого с тактикой и идеологией оппортунизма тот же самый Каутский писал десятки раз в течение ряда лет! Самое первое и основное правило научного исследования вообще, Марксовой диалектики в особенности, требует от писателя рассмотрения связи теперешней борьбы направлений в социализме — того направления, которое говорит и кричит об измене, бьёт в набат по поводу неё, и того, которое измены не видит,— с той борьбой, которая шла перед этим целые десятилетия. Каутский и не заикается об этом, не хочет даже поставить вопроса о направлениях и течениях. До сих пор были течения, теперь их более нет! Теперь есть только громкие имена «авторитетов», которыми всегда и козыряют лакейские души. Особенно удобно при этом ссылаться друг на друга и приятельски покрывать свои «грешки» по правилу: рука руку моет. Ну, какой же это оппортунизм,— восклицал Л. Мартов на реферате в Берне (см. № 36 «Социал-Демократа»), когда… Гед, Плеханов, Каутский! Надо быть поосторожнее с обвинением в оппортунизме таких людей, как Гед,— писал Аксельрод («Голос» № 86 и 87). Не буду защищать себя,— вторит в Берлине Каутский,— но… Вальян и Гед, Гайндман и Плеханов! Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку.

В пылу лакейского усердия Каутский дописался до того, что даже у Гайндмана поцеловал ручку, изобразив его только день тому назад ставшим на сторону империализма. А в том же «Neue Zeit» и в десятках социал-демократических газет всего мира об империализме Гайндмана писали уже много лет! Если бы Каутский интересовался добросовестно политической биографией названных им лиц, он должен бы припомнить, не было ли в этой биографии таких чёрточек и событий, которые не «в один день», а в десяток лет подготовляли переход к империализму, не бывали ли Вальян в плену у жоресистов13, а Плеханов у меньшевиков и ликвидаторов? не умирало ли у всех на глазах направление Геда14 в образцово безжизненном, бездарном, не способном занять самостоятельную позицию ни по одному важному вопросу гедистском журнале «Социализм»15? не проявлял ли Каутский (добавим для тех, кто и его ставит — вполне справедливо — рядом с Гайндманом и Плехановым) бесхарактерности в вопросе о мильеранизме, в начале борьбы с бернштейниадой и т. д.?

Но ни малейшей даже тени интереса к научному исследованию биографии данных вождей мы не видим. Нет и попытки рассмотреть, своими ли доводами защищают теперь себя эти вожди или повторением доводов оппортунистов и буржуа? Приобрели ли серьёзное политическое значение поступки этих вождей вследствие их особой влиятельности или вследствие того, что они присоединились к чужому, действительно «влиятельному» и поддержанному военной организацией течению, именно буржуазному? У Каутского нет даже приступа к исследованию вопроса; он заботится только о том, чтобы пустить пыль в глаза массам, оглушить их звоном авторитетных имён, помешать им ясно поставить спорный вопрос и всесторонне разобрать его16.

«…4‑миллионная масса по приказу горстки парламентариев повернула направо кругом…»

Тут что ни слово, то неправда. В партийной организации у немцев было не 4, а 1 миллион, причём единую волю этой организации масс (как и всякой организации) выражал только её единый политический центр, «горстка», которая предала социализм. Эту горстку спрашивали, призывали голосовать, она могла голосовать, могла писать статьи и т. д. Массы же не были опрошены. Им не только не позволяли голосовать, их разъединяли и гнали «по приказу» вовсе не горстки парламентариев, а по приказу военных властей. Военная организация была налицо, в ней измены вождей не было, она призывала «массу» поодиночке, ставя ультиматум: иди в войско (по совету твоих вождей) или расстрел. Масса не могла поступить организованно, ибо организация её, созданная заранее, организация, воплощённая в «горстке» Легинов, Каутских, Шейдеманов, предала массу, а для создания новой организации нужно время, нужна решимость выбросить вон старую, гнилую, отжившую организацию.

Каутский старается побить своих противников, левых, приписывая им бессмыслицу: будто бы они ставят вопрос так, что «в ответ» на войну «массы» должны были «в 24 часа» сделать революцию, ввести «социализм» против империализма, иначе «массы» проявили бы «бесхарактерность и измену». Ведь это же просто вздор, которым до сих пор «побивали» революционеров составители безграмотных буржуазных и полицейских книжонок и которым теперь щеголяет Каутский. Левые противники Каутского отлично знают, что революцию нельзя «сделать», что революции вырастают из объективно (независимо от воли партий и классов) назревших кризисов и переломов истории, что массы без организации лишены единой воли, что борьба с сильной, террористической, военной организацией централизованных государств — трудное и длительное дело. Массы не могли при измене их вождей в критическую минуту сделать ничего; а «горстки» этих вождей вполне могли и должны были голосовать против кредитов, выступать против «гражданского мира» и оправдания войны, высказываться за поражение своих правительств, налаживать международный аппарат для пропаганды братанья в траншеях, организовывать нелегальную литературу17, проповедующую необходимость перехода к революционным действиям, и т. д.

Каутский превосходно знает, что «левые» в Германии имеют в виду именно такие или, вернее, подобные действия и что прямо, открыто говорить о них они при военной цензуре не в состоянии. Желание во что бы то ни стало защитить оппортунистов доводит Каутского до беспримерной подлости, когда, прячась за спину военных цензоров, он приписывает левым явный вздор в уверенности, что цензоры защитят его от разоблачения.

Серьёзный научный и политический вопрос, который Каутский сознательно, путём всяческих уловок, обходил, доставляя этим громадное удовольствие оппортунистам, состоит в том, как могли виднейшие представители Ⅱ Интернационала изменить социализму?

Вопрос этот мы должны ставить, разумеется, не в смысле личной биографии таких-то авторитетов. Будущие их биографы должны будут разобрать дело и с этой стороны, но социалистическое движение заинтересовано сейчас вовсе не в этом, а в изучении исторического происхождения, условий, значения и силы социал-шовинистского течения. 1) Откуда взялся социал-шовинизм? 2) что дало ему силу? 3) как с ним бороться? Только такая постановка вопроса серьёзна, а перенесение дела на «личности» означает на практике простую увёртку, уловку софиста.

Для ответа на первый вопрос надо рассмотреть, во‑1‑х, не стоит ли идейно-политическое содержание социал-шовинизма в связи с каким-либо прежним течением в социализме? во‑2‑х, в каком отношении находится, с точки зрения фактических политических делений, теперешнее деление социалистов на противников и защитников социал-шовинизма к прежним, исторически предшествующим, делениям?

Под социал-шовинизмом мы разумеем признание идеи защиты отечества в теперешней империалистской войне, оправдание союза социалистов с буржуазией и правительствами «своих» стран в этой войне, отказ от проповеди и поддержки пролетарски-революционных действий против «своей» буржуазии и т. д. Совершенно очевидно, что основное идейно-политическое содержание социал-шовинизма вполне совпадает с основами оппортунизма. Это — одно и то же течение. Оппортунизм в обстановке войны 1914—1915 года и даёт социал-шовинизм. Главное в оппортунизме есть идея сотрудничества классов. Война доводит до конца эту идею, присоединяя притом к обычным факторам и стимулам её целый ряд экстраординарных, принуждая обывательскую и раздробленную массу к сотрудничеству с буржуазией особыми угрозами и насилием: это обстоятельство, естественно, увеличивает круг сторонников оппортунизма, вполне объясняя перемётывание многих вчерашних радикалов в этот лагерь.

Оппортунизм есть принесение в жертву временным интересам ничтожного меньшинства рабочих коренных интересов массы или, иначе, союз части рабочих с буржуазией против массы пролетариата. Война делает такой союз особенно наглядным и принудительным. Оппортунизм порождался в течение десятилетий особенностями такой эпохи развития капитализма, когда сравнительно мирное и культурное существование слоя привилегированных рабочих «обуржуазивало» их, давало им крохи от прибылей своего, национального капитала, отрывало их от бедствий, страданий и революционных настроений разоряемой и нищей массы. Империалистская война есть прямое продолжение и завершение такого положения вещей, ибо это есть война за привилегии великодержавных наций, за передел колоний между ними, за господство их над другими нациями. Отстоять и упрочить своё привилегированное положение «высшего слоя» мещан или аристократии (и бюрократии) рабочего класса — вот естественное продолжение мелкобуржуазно-оппортунистических надежд и соответственной тактики во время войны, вот экономическая основа социал-империализма наших дней18.

И, разумеется, сила привычки, рутина сравнительно «мирной» эволюции, национальные предрассудки, боязнь резких переломов и неверие в них — всё это играло роль добавочных обстоятельств, усиливающих и оппортунизм и лицемерное и трусливое примирение с ним, якобы только на время, якобы только по особым причинам и поводам. Война видоизменила десятилетиями выращенный оппортунизм, подняла его на высшую ступень, увеличила число и разнообразие его оттенков, умножила ряды его сторонников, обогатила их доводы кучей новых софизмов, слила, так сказать, с основным потоком оппортунизма много новых ручейков и струй, но основной поток не исчез. Напротив.

Социал-шовинизм есть оппортунизм, созревший до такой степени, что существование этого буржуазного нарыва по-прежнему внутри социалистических партий стало невозможным.

Люди, не хотящие видеть самой тесной и неразрывной связи социал-шовинизма с оппортунизмом, ловят отдельные случаи и «казусы» — такой-то-де оппортунист стал интернационалистом, а такой-то радикал — шовинистом. Но это — прямо-таки не серьёзный довод в вопросе о развитии течений. Во‑1‑х, экономическая основа шовинизма и оппортунизма в рабочем движении одна и та же: союз немногочисленных верхних слоёв пролетариата и мещанства, пользующихся крохами от привилегий «своего» национального капитала, против массы пролетариев, массы трудящихся и угнетённых вообще. Во‑2‑х, идейно-политическое содержание обоих течений одно и то же. В‑3‑х, в общем и целом старое, свойственное эпохе Ⅱ Интернационала (1889—1914), деление социалистов на течение оппортунистическое и революционное соответствует новому делению на шовинистов и интернационалистов.

Чтобы убедиться в верности этого последнего положения, надо помнить правило, что в общественной науке (как и в науке вообще) дело идёт о массовых явлениях, а не об единичных случаях. Возьмите 10 европейских стран: Германию, Англию, Россию, Италию, Голландию, Швецию, Болгарию, Швейцарию, Францию, Бельгию. В 8 первых странах новое деление социалистов (по интернационализму) соответствует старому (по оппортунизму): в Германии крепость оппортунизма, журнал «Социалистический Ежемесячник» («Sozialistische Monatshefte») стал крепостью шовинизма. Идеи интернационализма поддержаны крайними левыми. В Англии в Британской социалистической партии около 3/7 интернационалистов (66 голосов за интернациональную резолюцию против 84, по последним подсчётам), а в блоке оппортунистов (Рабочая партия + Фабианцы + Независимая рабочая партия) менее 1/7 интернационалистов19. В России основное ядро оппортунистов, ликвидаторская «Наша Заря», стало основным ядром шовинистов. Плеханов с Алексинским более шумят, но мы знаем хотя бы по опыту пятилетия 1910—1914, что они неспособны вести систематическую пропаганду в массах в России. Основное ядро интернационалистов в России — «правдизм» и Российская социал-демократическая рабочая фракция, как представитель передовых рабочих, воссоздавших партию в январе 1912 года. В Италии партия Биссолати и Ко, чисто оппортунистическая, стала шовинистской. Интернационализм представлен рабочей партией. Массы рабочих за эту партию; оппортунисты, парламентарии, мелкие буржуа за шовинизм. В Италии можно было в течение ряда месяцев свободно делать выбор, и выбор сделан был не случайно, а сообразно с различием классового положения массовика-пролетария и мелкобуржуазных слоёв.

В Голландии оппортунистическая партия Трульстры мирится с шовинизмом вообще (не надо давать себя в обман тем, что в Голландии мелкие буржуа, как и крупные, особенно ненавидят Германию, способную скорее всего «проглотить» их). Последовательных, искренних, горячих, убеждённых интернационалистов дала марксистская партия с Гортером и Паннекуком во главе. В Швеции оппортунистский вождь Брантинг возмущается обвинением немецких социалистов в измене, а вождь левых Хёглунд заявляет, что среди его сторонников есть люди, которые именно так смотрят (см. «Социал-Демократ» № 36). В Болгарии противники оппортунизма, «тесняки», печатно обвиняют германских социал-демократов в своём органе («Новом Времени»20) в «сотворении пакости». В Швейцарии сторонники оппортуниста Грейлиха склонны оправдывать немецких социал-демократов (см. их орган, цюрихское «Народное Право»), а сторонники гораздо более радикального Р. Гримма создали из бернской газеты («Berner Tagwacht») орган немецких левых. Исключением являются только две страны из 10, Франция и Бельгия, причём и здесь мы наблюдаем, собственно, не отсутствие интернационалистов, а чрезмерную (отчасти по причинам вполне понятным) слабость и придавленность их; не забудем, что сам Вальян признавался в «L’Humanité» в получении им от своих читателей писем интернационалистского направления, из коих он ни одного не напечатал полностью!

В общем и целом, если брать течения и направления, нельзя не признать, что именно оппортунистское крыло европейского социализма предало социализм и ушло к шовинизму. Откуда взялась его сила, его кажущееся всесилие в официальных партиях? Каутский, который очень хорошо умеет ставить исторические вопросы, особенно когда речь идёт о древнем Риме и тому подобных, не слишком близких к живой жизни материях,— теперь, когда дело коснулось его самого, лицемерно прикидывается, будто не понимает этого. Но дело яснее ясного. Гигантскую силу оппортунистам и шовинистам дал их союз с буржуазией, правительствами и генеральными штабами. У нас в России очень часто забывают об этом и смотрят на дело так, что оппортунисты — часть социалистических партий, что всегда были и будут два крайние крыла в этих партиях, что все дело в избежании «крайностей» и т. д. и т. п., как пишут во всех филистерских прописях.

В действительности формальная принадлежность оппортунистов к рабочим партиям нисколько не устраняет того, что они являются — объективно — политическим отрядом буржуазии, проводниками её влияния, агентами её в рабочем движении. Когда геростратовски знаменитый оппортунист Зюдекум наглядно продемонстрировал эту социальную, классовую истину, многие добрые люди ахнули. Французские социалисты и Плеханов стали показывать пальцами на Зюдекума,— хотя стоило бы Вандервельде, Самба и Плеханову взглянуть в зеркало, чтобы увидать именно Зюдекума, с чуточку иным национальным обличьем. Немецкие цекисты («форштанд»), которые хвалят Каутского и которых хвалит Каутский, поспешили осторожно, скромно и вежливо заявить (не называя Зюдекума), что они «несогласны» с линией Зюдекума.

Это смешно, ибо на деле в практической политике германской социал-демократической партии один Зюдекум оказался в решающий момент сильнее сотни Гаазе и Каутских (как одна «Наша Заря» сильнее всех течений брюссельского блока, боящихся раскола с нею).

Почему? Да именно потому, что за спиной Зюдекума стоит буржуазия, правительство и генеральный штаб великой державы. Политику Зюдекума они поддерживают тысячами способов, а политику его противников пресекают всеми средствами вплоть до тюрьмы и расстрела. Голос Зюдекума разносится буржуазной печатью в миллионах экземпляров газет (как и голос Вандервельде, Самба, Плеханова), а голоса его противников нельзя услышать в легальной печати, ибо на свете есть военная цензура!

Все соглашаются, что оппортунизм — не случайность, не грех, не оплошность, не измена отдельных лиц, а социальный продукт целой исторической эпохи. Но не все вдумываются в значение этой истины. Оппортунизм выращен легализмом. Рабочие партии эпохи 1889—1914 годов должны были использовать буржуазную легальность. Когда наступил кризис, надо было перейти к нелегальной работе (а такой переход невозможно сделать иначе, как с величайшей энергией и решительностью, соединёнными с целым рядом военных хитростей). Чтобы помешать этому переходу, достаточно одного Зюдекума, ибо за него весь «старый мир», говоря историко-философски,— ибо он, Зюдекум, всегда выдавал и всегда выдаст буржуазии все военные планы её классового врага, говоря практически-политически.

Это — факт, что вся немецкая социал-демократическая партия (и то же относится к французам и т. д.) делает только то, что приятно Зюдекуму, или что может быть терпимо Зюдекумом. Ничего иного нельзя делать легально. Всё, что делается честного, действительно социалистического, в германской социал-демократической партии, делается против её центров, в обход её ЦК и её ЦО, делается с нарушением организационной дисциплины, делается фракционно от имени анонимных новых центров новой партии, как анонимно, например, воззвание немецких «левых», напечатанное в «Berner Tagwacht» от 31 мая т. г.21 Фактически растёт, крепнет, организуется новая партия, действительно рабочая, действительно революционно-социал-демократическая, а не старая, гнилая, национал-либеральная партия Легина — Зюдекума — Каутского — Гаазе — Шейдемана и Ко22.

Поэтому такую глубокую историческую правду выболтал нечаянно оппортунист Monitor в консервативном «Прусском Ежегоднике»23, когда заявил, что оппортунистам (читай: буржуазии) вредно было бы, если бы теперешняя социал-демократия поправела,— ибо тогда рабочие ушли бы от неё. Оппортунистам (и буржуазии) нужна именно теперешняя партия, соединяющая правое и левое крыло, официально представляемая Каутским, который всё на свете сумеет примирить гладкими и «совсем марксистскими» фразами. На словах социализм и революционность — для народа, для массы, для рабочих; на деле — зюдекумовщина, т. е. присоединение к буржуазии в момент всякого серьёзного кризиса. Мы говорим: всякого кризиса, ибо не только по случаю войны, но и по случаю всякой серьёзной политической стачки и «феодальная» Германия, и «свободно-парламентарная» Англия или Франция немедленно введут, под тем или иным названием, военные положения. В этом не может сомневаться ни один человек, находящийся в здравом уме и твёрдой памяти.

Отсюда вытекает ответ на поставленный выше вопрос: как бороться с социал-шовинизмом? Социал-шовинизм есть оппортунизм, настолько созревший, настолько окрепнувший и обнаглевший за длинную эпоху сравнительно «мирного» капитализма, настолько определившийся идейно-политически, настолько тесно сблизившийся с буржуазией и правительствами, что нельзя мириться с нахождением такого течения внутри социал-демократических рабочих партий. Если можно ещё мириться с тонкими и слабыми подошвами, когда ходить приходится по культурным тротуарам маленького провинциального города, то нельзя обойтись без толстых и подбитых гвоздями подошв, идя в горы. Социализм в Европе вышел из стадии сравнительно мирной и ограниченной тесными национальными пределами. Он вошёл с войной 1914—1915 гг. в стадию революционных действий, и полный разрыв с оппортунизмом, изгнание его из рабочих партий назрели безусловно.

Разумеется, из этого определения задач, которые ставит перед социализмом новая эпоха его мирового развития, не вытекает ещё непосредственно, с какой именно быстротой и в каких именно формах пойдёт в отдельных странах процесс отделения рабочих революционно-социал-демократических партий от мелкобуржуазно-оппортунистических. Но отсюда вытекает необходимость ясно сознать, что такое отделение неизбежно, и именно под этим углом зрения направлять всю политику рабочих партий. Война 1914—1915 гг. есть такой великий перелом истории, что отношение к оппортунизму не может остаться старым. Нельзя сделать небывшим того, что было, нельзя вычеркнуть ни из сознания рабочих, ни из опыта буржуазии, ни из политических приобретений нашей эпохи вообще, того факта, что оппортунисты в момент кризиса оказались ядром тех элементов внутри рабочих партий, которые перешли на сторону буржуазии. Оппортунизм — если говорить в общеевропейском масштабе — был, так сказать, в юношеском состоянии до войны. С войной он окончательно возмужал, и его нельзя сделать опять «невинным» и юным. Созрел целый общественный слой парламентариев, журналистов, чиновников рабочего движения, привилегированных служащих и некоторых прослоек пролетариата, который сросся со своей национальной буржуазией и которого вполне сумела оценить и «приспособить» эта буржуазия. Ни повернуть назад, ни остановить колеса истории нельзя — можно и должно безбоязненно идти вперёд, от приготовительных, легальных, пленённых оппортунизмом, организаций рабочего класса к революционным, умеющим не ограничиваться легальностью, способным обезопасить себя от оппортунистской измены, организациям пролетариата, вступающего в «борьбу за власть», в борьбу за свержение буржуазии.

Отсюда видно, между прочим, как неправильно смотрят на дело те, кто ослепляет своё сознание и сознание рабочих вопросом, как быть с такими-то виднейшими авторитетами Ⅱ Интернационала, с Гедом, Плехановым, Каутским и т. д. В действительности тут нет никакого вопроса: если эти лица не поймут новых задач, им придётся остаться в стороне или пребывать в плену у оппортунистов, в каком они находятся в данное время. Если эти лица освободятся из «плена», едва ли встретятся политические препятствия к их возвращению в лагерь революционеров. Во всяком случае нелепо заменять вопрос о борьбе течений и смене эпох рабочего движения вопросом о роли отдельных лиц.

Легальные массовые организации рабочего класса являются едва ли не важнейшим отличительным признаком социалистических партий эпохи Ⅱ Интернационала. В германской партии они были всего сильнее, и здесь война 1914—1915 гг. создала перелом всего более острый, поставила вопрос всего более ребром. Ясно, что переход к революционным действиям означал роспуск легальных организаций полицией, и старая партия, от Легина до Каутского включительно, принесла в жертву революционные цели пролетариата сохранению теперешних легальных организаций. Сколько бы ни отрицали этого, факт налицо. За чечевичную похлёбку теперешним полицейским законом разрешённых организаций продали право пролетариата на революцию.

Возьмите брошюру Карла Легина, вождя социал-демократических профессиональных союзов Германии: «Почему чиновники профессиональных союзов должны принимать больше участия во внутренней жизни партии?» (Берлин, 1915). Это — доклад, прочтённый автором 27 января 1915 г. перед собранием чиновников профессионального движения. Легин прочитал в своём докладе и перепечатал в брошюре один интереснейший документ, который иначе никогда не пропустила бы военная цензура. Этот документ — так называемый «материал для референтов округа Нидербарним» (предместья Берлина) — есть изложение взглядов левых немецких социал-демократов, их протест против партии. Революционные социал-демократы — говорится в этом документе — не предвидели и не могли предвидеть одного фактора, именно:

«Что вся организованная сила германской социал-демократической партии и профессиональных союзов встала на сторону ведущего войну правительства, вся эта сила была употреблена в целях подавления революционной энергии масс» (стр. 34 брошюры Легина).

Это — безусловная правда. Правда и следующее утверждение того же документа:

«Голосование социал-демократической фракции 4‑го августа означало, что другой взгляд, даже если бы он глубоко коренился в массах, мог бы проложить себе дорогу только не под руководством испытанной партии, а лишь против воли партийных инстанций, лишь под условием преодоления сопротивления партии и профессиональных союзов» (там же).

Это — безусловная истина.

«Если бы социал-демократическая фракция 4‑го августа выполнила свой долг, тогда, вероятно, внешняя форма организации была бы уничтожена, но дух остался бы, тот дух, который одушевлял партию во время исключительного закона и помог ей преодолеть все трудности» (там же).

В брошюре Легина отмечается, что та компания «вождей», которую он собрал слушать свой доклад и которая называется руководителями, чиновниками профессиональных союзов, хохотала, слушая это. Им смешна мысль о том, что можно и должно создать нелегальные (как при исключительном законе) революционные организации в момент кризиса. А Легин, как вернейший сторожевой пёс буржуазии, бил себя в грудь и восклицал:

«Это — явно анархическая мысль: взорвать организации, чтобы вызвать решение вопроса массами. Для меня нет никакого сомнения, что эта идея анархическая».

«Верно!» кричали хором (там же, стр. 37) лакеи буржуазии, именующие себя вождями социал-демократических организаций рабочего класса.

Поучительная картина. Люди развращены и отуплены буржуазной легальностью до того, что не могут даже понять мысли о необходимости других организаций, нелегальных, для руководства революционной борьбой. Люди дошли до того, что вообразили себе, будто легальные союзы, по полицейским разрешениям существующие, есть предел, его же не прейдеши,— будто мыслимо вообще сохранение таких союзов в эпоху кризиса, как руководящих союзов! Вот вам живая диалектика оппортунизма: простой рост легальных союзов, простая привычка туповатых, но добросовестных филистеров ограничиваться ведением конторских книг, привели к тому, что в момент кризиса эти добросовестные мещане оказались предателями, изменниками, душителями революционной энергии масс. И это не случайность. Перейти к революционной организации необходимо, этого требует изменившаяся историческая ситуация, этого требует эпоха революционных действий пролетариата,— но переход этот возможен только через головы старых вождей, душителей революционной энергии, через голову старой партии, путём разрушения её.

А контрреволюционные мещане, разумеется, вопят: «анархизм!» — как оппортунист Эд. Давид вопил об «анархизме», разнося Карла Либкнехта. Честными социалистами остались, видимо, в Германии лишь те вожди, которых оппортунисты бранят за анархизм…

Возьмём современное войско. Вот — один из хороших образчиков организации. И хороша эта организация только потому, что она — гибка, умея вместе с тем миллионам людей давать единую волю. Сегодня эти миллионы сидят у себя по домам, в разных концах страны. Завтра приказ о мобилизации — и они собрались в назначенные пункты. Сегодня они лежат в траншеях, лежат иногда месяцами. Завтра они в другом порядке идут на штурм. Сегодня они проявляют чудеса, прячась от пуль и от шрапнели. Завтра они проявляют чудеса в открытом бою. Сегодня их передовые отряды кладут мины под землёй, завтра они передвигаются на десятки вёрст по указаниям лётчиков над землёй. Вот это называется организацией, когда во имя одной цели, одушевлённые одной волей, миллионы людей меняют форму своего общения и своего действия, меняют место и приёмы деятельности, меняют орудия и оружия сообразно изменяющимся обстоятельствам и запросам борьбы.

То же самое относится к борьбе рабочего класса против буржуазии. Сегодня нет налицо революционной ситуации, нет условий для брожения в массах, для повышения их активности, сегодня тебе дают в руки избирательный бюллетень — бери его, умей организоваться для того, чтобы бить им своих врагов, а не для того, чтобы проводить в парламент на тёплые местечки людей, цепляющихся за кресло из боязни тюрьмы. Завтра у тебя отняли избирательный бюллетень, тебе дали в руки ружье и великолепную, по последнему слову машинной техники оборудованную скорострельную пушку,— бери эти орудия смерти и разрушения, не слушай сентиментальных нытиков, боящихся войны; на свете ещё слишком много осталось такого, что должно быть уничтожено огнём и железом для освобождения рабочего класса, и, если в массах нарастает злоба и отчаяние, если налицо революционная ситуация, готовься создать новые организации и пустить в ход столь полезные орудия смерти и разрушения против своего правительства и своей буржуазии.

Это не легко, слов нет. Это потребует трудных подготовительных действий. Это потребует тяжёлых жертв. Это — новый вид организации и борьбы, которому тоже надо научиться, а наука не даётся без ошибок и поражений. Этот вид классовой борьбы относится к участию в выборах, как штурм относится к манёврам, маршам или к лежанию в траншеях. Этот вид борьбы становится в истории на очередь дня очень не часто,— зато его значение и его последствия простираются на десятилетия. Те дни, когда можно и должно поставить в порядок борьбы такие приёмы её, равняются 20‑летиям других исторических эпох.

…Сопоставьте с К. Легином К. Каутского:

«Пока партия была мала,— пишет он,— всякий протест против войны действовал в пропагандистском отношении, как мужественный поступок… поведение русских и сербских товарищей в последнее время встретило всеобщее признание. Чем сильнее становится партия, тем больше переплетаются в мотивах её решений пропагандистские соображения с учётом практических последствий, тем труднее становится отдать должное в равной мере мотивам обоего рода, а между тем нельзя пренебрегать ни теми ни другими. Поэтому, чем сильнее мы становимся, тем легче возникают разногласия между нами при всякой новой, сложной ситуации» («Интернациональность и война», стр. 30).

От легиновских рассуждений эти рассуждения Каутского отличаются только лицемерием и трусостью. Каутский, по сути дела, поддерживает и оправдывает подлое отречение Легинов от революционной деятельности, но делает это исподтишка, не высказываясь определённо, отделываясь намёками, ограничиваясь поклонами и в сторону Легина и в сторону революционного поведения русских. Такое отношение к революционерам мы, русские, привыкли встречать только у либералов: либералы всегда готовы признать «мужество» революционеров, но вместе с тем ни за что не откажутся они от своей архиоппортунистической тактики. Революционеры, уважающие себя, не примут «выражения признательности» от Каутского, а отвергнут с негодованием подобную постановку вопроса. Если налицо не было революционной ситуации, если не обязательно было проповедовать революционные действия, тогда поведение русских и сербов неверно, тогда их тактика неправильна. Пусть же такие рыцари, как Легин и Каутский, имеют хоть мужество своего мнения, пусть скажут это прямо.

Если же заслуживает «признания» тактика русских и сербских социалистов, тогда непозволительно, преступно оправдывать противоположную тактику «сильных» партий, немецкой и французской и т. д. Посредством намеренно неясного выражения: «практические последствия», Каутский прикрыл ту простую истину, что большие и сильные партии испугались роспуска их организаций, захвата их касс, ареста их вождей правительством. Это значит, что Каутский оправдывает измену социализму соображением о неприятных «практических последствиях» революционной тактики. Разве это не проституирование марксизма?

Нас арестовали бы — заявил, говорят, на рабочем собрании в Берлине один из голосовавших 4‑го августа за кредиты социал-демократических депутатов. А рабочие кричали ему в ответ: «ну, что же тут было бы дурного?».

Если нет другого сигнала для передачи рабочим массам и Германии и Франции революционного настроения и мысли о необходимости готовить революционные действия, то арест депутата за смелую речь сыграл бы полезную роль, как призывный клич для объединения в революционной работе пролетариев разных стран. Такое объединение нелегко: тем обязательнее было именно стоящим наверху, видящим всю политику, депутатам взять на себя почин.

Не только при войне, но, безусловно, при всяком обострении политического положения, не говоря уже о каких-либо революционных действиях масс, правительство самой свободной буржуазной страны всегда будет грозить распущением легальных организаций, захватом касс, арестом вождей и прочими такого же рода «практическими последствиями». Как же быть? Оправдывать ли на этом основании оппортунистов, как делает Каутский? Но это значит освящать превращение социал-демократических партий в национал-либеральные рабочие партии.

Для социалиста вывод может быть только один: чистый легализм, только-легализм «европейских» партий изжил себя и превратился, в силу развития капитализма доимпериалистической стадии, в основу буржуазной рабочей политики. Необходимо дополнить его созданием нелегальной базы, нелегальной организации, нелегальной социал-демократической работы, не сдавая при этом ни единой легальной позиции. Как именно это сделать,— покажет опыт, была бы охота вступить на этот путь, было бы сознание необходимости его. Революционные социал-демократы России в 1912—1914 гг. показали, что эта задача разрешима. Рабочий депутат Муранов, лучше других державшийся на суде и отправленный царизмом в Сибирь, показал наглядно, что кроме парламентаризма министериабельного (от Гендерсона, Самба, Вандервельде до Зюдекума и Шейдемана, которые тоже «министериабельны» вполне и вполне, их только дальше передней не пускают!) есть ещё парламентаризм нелегальный и революционный. Пусть Косовские и Потресовы восхищаются «европейским» парламентаризмом лакеев или мирятся с ним,— мы не устанем твердить рабочим, что такой легализм, такая социал-демократия Легинов, Каутских, Шейдеманов заслуживает лишь презрения.

Подведём итоги.

Крах Ⅱ Интернационала выразился всего рельефнее в вопиющей измене большинства официальных социал-демократических партий Европы своим убеждениям и своим торжественным резолюциям в Штутгарте и Базеле. Но этот крах, означающий полную победу оппортунизма, превращение социал-демократических партий в национал-либеральные рабочие партии, есть лишь результат всей исторической эпохи Ⅱ Интернационала, конца ⅩⅨ и начала ⅩⅩ века. Объективные условия этой эпохи — переходной от завершения в Западной Европе буржуазных и национальных революций к началу социалистических революций — порождали и питали оппортунизм. В одних странах Европы мы наблюдаем за это время раскол в рабочем и социалистическом движении, идущий — в общем и целом — именно по линии оппортунизма (Англия, Италия, Голландия, Болгария, Россия), в других длительную и упорную борьбу течений по той же линии (Германия, Франция, Бельгия, Швеция, Швейцария). Кризис, созданный великой войной, сорвал покровы, отмёл условности, вскрыл нарыв, давно уже назревший, и показал оппортунизм в его истинной роли, как союзника буржуазии. Полное, организационное, отделение от рабочих партий этого элемента стало необходимым. Империалистская эпоха не мирится с сосуществованием в одной партии передовиков революционного пролетариата и полумещанской аристократии рабочего класса, пользующейся крохами от привилегий «великодержавного» положения «своей» нации. Старая теория об оппортунизме, как «законном оттенке» единой, чуждой «крайностей», партии превратилась теперь в величайший обман рабочих и величайшую помеху рабочему движению. Не так страшен и вреден открытый оппортунизм, отталкивающий от себя сразу рабочую массу, как эта теория золотой середины, оправдывающая марксистскими словечками оппортунистическую практику, доказывающая рядом софизмов несвоевременность революционных действий и проч. Виднейший представитель этой теории и вместе с тем виднейший авторитет Ⅱ Интернационала, Каутский, проявил себя первоклассным лицемером и виртуозом в деле проституирования марксизма. В миллионной немецкой партии не осталось сколько-нибудь честных и сознательных и революционных социал-демократов, которые бы не отворачивались с негодованием от такого «авторитета», пылко защищаемого Зюдекумами и Шейдеманами.

Пролетарские массы, от которых, вероятно, около 9/10 старого руководительского слоя отошло к буржуазии, оказались раздробленными и беспомощными перед разгулом шовинизма, перед гнётом военных положений и военной цензуры. Но объективная революционная ситуация, созданная войной и всё расширяющаяся, всё углубляющаяся, неизбежно порождает революционные настроения, закаляет и просвещает всех лучших и наиболее сознательных пролетариев. В настроении масс не только возможна, но становится всё более и более вероятной быстрая перемена, подобная той, которая связана была в России начала 1905 года с «гапонадой»24, когда из отсталых пролетарских слоёв в несколько месяцев, а иногда и недель, выросла миллионная армия, идущая за революционным авангардом пролетариата. Нельзя знать, разовьётся ли могучее революционное движение вскоре после этой войны, во время неё и т. п., но во всяком случае только работа в этом направлении заслуживает названия социалистической работы. Лозунгом, обобщающим и направляющим эту работу, помогающим объединению и сплочению тех, кто хочет помогать революционной борьбе пролетариата против своего правительства и своей буржуазии, является лозунг гражданской войны.

В России полное отделение революционно-социал-демократических пролетарских элементов от мелкобуржуазно-оппортунистических подготовлено всей историей рабочего движения. Самую плохую услугу ему оказывают те, кто отмахивается от этой истории и, декламируя против «фракционности», лишает себя возможности понять действительный процесс образования пролетарской партии в России, складывающейся в многолетней борьбе с различными видами оппортунизма. Из всех «великих» держав, участвующих в теперешней войне, Россия одна только в последнее время пережила революцию: её буржуазное содержание, при решающей роли пролетариата, не могло не породить раскола буржуазных и пролетарских течений в рабочем движении. В течение всего, приблизительно двадцатилетнего (1894—1914) периода, который российская социал-демократия просуществовала, как организация, связанная с массовым рабочим движением (а не только в виде идейного течения 1883—1894 гг.), шла борьба пролетарски-революционных и мелкобуржуазно-оппортунистических течений. «Экономизм» эпохи 1894—1902 годов был, несомненно, течением последнего рода25. Целый ряд аргументов и черт его идеологии — «струвистское» извращение марксизма, ссылки на «массу» в оправдание оппортунизма и т. д.— поразительно напоминают теперешний, опошленный, марксизм Каутского, Кунова, Плеханова и проч. Было бы очень благодарной задачей напомнить теперешнему поколению социал-демократии старую «Рабочую Мысль» и «Рабочее Дело»26 в параллель с теперешним Каутским.

«Меньшевизм» следующего (1903—1908) периода был непосредственным, не только идейным, но и организационным преемником «экономизма». Во время русской революции он проводил тактику, объективно означавшую зависимость пролетариата от либеральной буржуазии и выражавшую мелкобуржуазные оппортунистические тенденции. Когда в следующий за тем период (1908—1914) главный поток меньшевистского течения породил ликвидаторство,— это классовое значение данного течения стало настолько очевидным, что лучшие представители меньшевизма всё время протестовали против политики группы «Нашей Зари». А эта группа,— единственная, которая вела против революционно-марксистской партии рабочего класса систематическую работу в массах за последние 5—6 лет,— оказалась в войне 1914—1915 гг. социал-шовинистскою! И это в стране, где живо самодержавие, где не завершена далеко ещё буржуазная революция, где 43 % населения угнетают большинство «инородческих» наций. «Европейский» тип развития, когда известные слои мелкой буржуазии, особенно интеллигенция, и ничтожная доля рабочей аристократии могут «попользоваться» привилегиями «великодержавного» положения «своей» нации, не мог не сказаться и в России.

К «интернационалистской», т. е. действительно революционной и последовательно революционной, тактике рабочий класс и рабочая социал-демократическая партия России подготовлены всей своей историей.

Η. Ленин

P. S. Эта статья была уже набрана, когда в газетах появился «манифест» Каутского и Гаазе, вкупе с Бернштейном, которые увидали, что массы левеют, и готовы теперь «помириться» с левыми — конечно, ценой сохранения «мира» с Зюдекумами27. Поистине, Mädchen für alle!

  1. Имеется в виду резолюция Хемницкого съезда германской социал-демократии по вопросу об империализме и отношении социалистов к войне, принятая 20 сентября 1912 года. В резолюции осуждалась империалистическая политика и подчёркивалась важность борьбы за мир: «Партейтаг объявляет свою решительную волю сделать всё, чтобы установить взаимопонимание между нациями и охранить мир. Партейтаг требует, чтобы путём международных соглашений был положен конец бешеному состязанию в вооружениях, угрожающему миру и быстрыми шагами ведущему человечество к ужаснейшей катастрофе… Партейтаг ожидает, что члены партии будут неустанно прилагать все свои силы… для того, чтобы с усиленной энергией бороться против империализма до тех пор, пока он не будет низвергнут» («Handbuch der sozialdemokratischen Parteitage von 1910 bis 1913», München, 1917, S. 243—244).
  2. Имеется в виду брошюра Э. Давида «Die Sozialdemokratie und Vaterlandsverteidigung» («Социал-демократия и защита отечества»), Берлин, 1915 г.
  3. См. настоящий том, стр. 94—95, 180—181, 192—194. Ред.
  4. Крайне поучительна книга английского пацифиста Брэйлсфорда, который не прочь даже корчить из себя социалиста: «Война стали и золота» (Лондон, 1914; книга помечена мартом 1914 г.!). Автор совершенно ясно сознает, что вопросы национальные, в общем, стоят позади, уже решены (35), что дело теперь не в этом, что «типичный вопрос современной дипломатии» (36) — Багдадская дорога, поставка рельсов для неё, рудники в Марокко и т. п. Одним из «поучительнейших инцидентов в новейшей истории европейской дипломатии» автор справедливо считает борьбу французских патриотов и английских империалистов против попыток Кайо (в 1911 и 1913 гг.) помириться с Германией на основе соглашения о разделе колониальных сфер влияния и о допущении германских бумаг на парижскую биржу. Английская и французская буржуазия сорвала такое соглашение (38—40). Цель империализма — вывоз капитала в более слабые страны (74). Прибыль от такого капитала в Англии была 90—100 млн ф. ст. в 1899 г. (Джиффен), 140 млн. в 1909 г. (Пэйш), а Ллойд Джордж в недавней речи считал её, добавим от себя, в 200 млн ф. ст., почти 2 миллиарда рублей.— Грязные проделки и подкупы турецкой знати, местечки для сынков в Индии и Египте — вот в чём суть (85—87). Ничтожное меньшинство выигрывает от вооружений и войн, но за него общество и финансисты, а за сторонниками мира раздробленное население (93). Пацифист, ныне толкующий о мире и разоружении, завтра оказывается членом партии, вполне зависимой от военных подрядчиков (161). Окажется сильнее тройственное согласие, оно возьмёт Марокко и разделит Персию,— тройственный союз возьмёт Триполи, укрепится в Боснии, подчинит себе Турцию (167). Лондон и Париж дали миллиарды России в марте 1906 г., помогая царизму задавить освободительное движение (225—228); Англия помогает теперь России душить Персию (229). Россия разожгла балканскую войну (230).— Всё это не ново, не правда ли? Всё это общеизвестно и 1000 раз повторялось в социал-демократических газетах всего мира? Накануне войны англичанин-буржуа яснее ясного видит это. Но каким неприличным вздором, каким не переносным лицемерием, какой слащавой ложью оказываются перед лицом этих простых и общеизвестных фактов теории Плеханова и Потресова о виновности Германии или Каутского о «перспективах» разоружения и длительного мира при капитализме!
  5. Karl von Clausewitz: «Vom Kriege», Werke, Ⅰ Bd., S. 28. Ср. т. Ⅲ, стр. 139—140: «Все знают, что войны вызываются лишь политическими отношениями между правительствами и между народами; но обыкновенно представляют себе дело таким образом, как будто с началом войны эти отношения прекращаются и наступает совершенно иное положение, подчинённое только своим особым законам. Мы утверждаем наоборот: война есть не что иное, как продолжение политических отношений при вмешательстве иных средств».
  6. Кстати, г. Гарденин в «Жизни» называет «революционным шовинизмом», но всё же шовинизмом со стороны Маркса, что он стоял в 1848 г. за революционную войну против показавших себя на деле контрреволюционными народов Европы, именно: «славян и русских особенно». Такой упрёк Марксу доказывает только лишний раз оппортунизм (или — а вернее и — полную несерьёзность) сего «левого» социал-революционера. Мы, марксисты, всегда стояли и стоим за революционную войну против контрреволюционных народов. Например, если социализм победит в Америке или в Европе в 1920 году, а Япония с Китаем, допустим, двинут тогда против нас — сначала хотя бы дипломатически — своих Бисмарков, мы будем за наступательную, революционную войну с ними. Вам это странно, г. Гарденин? Революционер-то вы вроде Ропшина!
  7. «Струвистская теория», струвизм — либерально-буржуазное извращение марксизма, получившее своё название по имени главного представителя «легального марксизма» в России П. Б. Струве. «Легальный марксизм» возник как общественно-политическое течение среди либерально-буржуазной интеллигенции России в 90‑х годах ⅩⅨ века. «Легальные марксисты» во главе со Струве пытались использовать марксизм в интересах буржуазии. Ленин указывал, что струвизм берет из марксизма всё, что приемлемо для либеральной буржуазии, и отбрасывает живую душу марксизма — его революционность, учение о неизбежной гибели капитализма, о пролетарской революции и диктатуре пролетариата. Струве восхвалял капиталистические порядки, призывал «пойти на выучку капитализму».
    В работе «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве» Ленин подверг резкой критике «легальный марксизм», назвав его отражением марксизма в буржуазной литературе, разоблачил «легальных марксистов» как идеологов либеральной буржуазии. Ленинская характеристика «легальных марксистов» впоследствии целиком подтвердилась: многие из них стали видными кадетами, а потом ярыми белогвардейцами.
    Решительная борьба Ленина против «легального марксизма» в России была вместе с тем борьбой против международного ревизионизма и являлась примером идейной непримиримости к искажениям марксистской теории.
  8. См. Bernhard Harms. «Probleme der Weltwirtschaft». Jena, 1912 (Бернгард Хармс. «Проблемы мирового хозяйства». Иена, 1912. Ред.). George Paish. «Great Britains Capital Investments in Colonies etc.» в «Journal of the Royal Statist. Soc», vol. ⅬⅩⅩⅣ, 1910/11, p. 167 (Джордж Пэйш. «Вложения английского капитала в колониях» в «Журнале Королевского Статистического Общества», том ⅬⅩⅩⅣ, 1910/11, стр. 167. Ред.). Ллойд Джордж в речи в начале 1915 г. считал английские капиталы за границей в 4 млрд ф. ст., т. е. около 80 млрд марок.
  9. Э. Шульце сообщает, что к 1915 году считали сумму ценных бумаг во всём мире в 732 миллиарда франков, считая и государственные и коммунальные займы, и закладные, и акции торгово-промышленных обществ и т. д. Из этой суммы на Англию падало 130 млрд фр., на Соединённые Штаты Америки — 115, на Францию — 100 и на Германию — 75,— следовательно, на все эти четыре великие державы 420 млрд фр., т. е. больше половины всей суммы. Можно судить по этому, как велики выгоды и привилегии передовых, великодержавных наций, обогнавших другие народы, угнетающих и грабящих их (Dr. Ernst Schnitze. «Das französische Kapital in Russland» в «Finanz-Archiv». Berlin, 1915, Jahrg 32, S. 127) (Д‑р Эрнст Шульце. «Французский капитал в России» в «Финансовом Архиве». Берлин, 1915, 32 год издания, стр. 127. Ред.). «Защита отечества» великодержавных наций есть защита права на добычу от грабежа чужих наций. В России, как известно, слабее капиталистический, но зато сильнее военно-феодальный империализм.
  10. Это изречение принадлежит великому немецкому поэту И.‑В. Гёте.
  11. Имеется в виду царский манифест — закон об учреждении Государственной думы и положение о выборах в неё, опубликованные 6 (19) августа 1905 года. Дума получила название булыгинской по имени министра внутренних дел А. Г. Булыгина, которому царь поручил составить проект Думы. Избирательные права для выборов в Думу были предоставлены только помещикам, капиталистам и небольшому количеству крестьян-домохозяев. Большинство населения — рабочие, крестьяне-бедняки, батраки, демократическая интеллигенция — было лишено избирательных прав; от участия в выборах устранялись женщины, военнослужащие, учащиеся, лица, не достигшие двадцатилетнего возраста, и ряд угнетённых национальностей царской России. Государственная дума не имела права принимать никаких законов, а могла лишь обсуждать некоторые вопросы в качестве совещательного органа при царе. Характеризуя булыгинскую Думу, Ленин писал, что она представляла собой «самое наглое издевательство над „народным представительством“» (Сочинения, 5 изд., том 11, стр. 182).
    Большевики призвали рабочих и крестьян к активному бойкоту булыгинской Думы, сосредоточив всю агитационную кампанию вокруг лозунгов: вооружённое восстание, революционная армия, временное революционное правительство. Кампания бойкота булыгинской Думы была использована большевиками для мобилизации всех революционных сил, для проведения массовых политических стачек и подготовки вооружённого восстания.
    Выборы в булыгинскую Думу не производились, и правительству не удалось созвать её; нараставший подъём революции и Всероссийская октябрьская политическая стачка 1905 года смели Думу.
    О булыгинской Думе см. статьи В. И. Ленина: «Конституционный базар», «Бойкот булыгинской Думы и восстание», «„Единение царя с народом и народа с царём“», «В хвосте у монархической буржуазии или во главе революционного пролетариата и крестьянства?» и др. (Сочинения, 5 изд., том 10, стр. 67—71; том 11, стр. 166—174, 179—188, 196—208).
  12. См. настоящий том, стр. 162. Ред.
  13. Жоресисты — сторонники французского социалиста Ж. Жореса, выступившие с ревизией основных положений марксизма и проповедовавшие классовое сотрудничество пролетариата с буржуазией. В 1902 году жоресисты образовали Французскую социалистическую партию, стоявшую на реформистских позициях. В 1905 году эта партия объединилась с гедистской Социалистической партией Франции в одну партию — Французскую социалистическую партию.
    Во время мировой империалистической войны (1914—1918) жоресисты, преобладавшие в руководстве Французской социалистической партии, открыто выступили в поддержку империалистической войны и заняли позиции социал-шовинизма.
  14. Направление Геда — гедисты, гедистское течение — революционное марксистское течение во французском социалистическом движении конца ⅩⅨ — начала ⅩⅩ века, возглавлявшееся Ж. Гедом. В 1901 году сторонники революционной классовой борьбы во главе с Ж. Гедом образовали Социалистическую партию Франции. В 1905 году гедисты объединились с реформистской Французской социалистической партией. Внутри Французской социалистической партии гедисты занимали центристские позиции. В годы мировой империалистической войны они встали на сторону социал-шовинизма. Ж. Гед, М. Самба вошли в империалистическое правительство Франции.
  15. «Социализм» («Le Socialisme») — журнал; выходил с 1907 по июнь 1914 года в Париже; издавался и редактировался французским социалистом Ж. Гедом.
  16. Ссылка Каутского на Вальяна и Геда, Гайндмана и Плеханова характерна ещё в одном отношении. Откровенные империалисты, вроде Ленча и Гениша (не говоря уже об оппортунистах), ссылаются именно на Гайндмана и Плеханова в оправдание своей политики. И они вправе ссылаться на них, они говорят правду в том отношении, что это действительно одна и та же политика. Каутский же с пренебрежением говорит о Ленче и Генише, этих радикалах, повернувших к империализму, Каутский благодарит бога, что он не похож на этих мытарей, что он не согласен с ними, что он остался революционером — не шутите! А на деле позиция Каутского такая же. Лицемерный шовинист Каутский, с слащавыми фразами, гораздо омерзительнее простоватых шовинистов Давида и Гейне, Ленча и Гениша.
  17. Между прочим. Для этого вовсе не обязательно было закрыть все социал-демократические газеты в ответ на запрещение писать о классовой ненависти и классовой борьбе. Согласиться на условие не писать об этом, как сделал «Vorwärts», было подлостью и трусостью. «Vorwärts» политически умер, сделав это. Л. Мартов был прав, когда заявил это. Но можно бы сохранить легальные газеты, заявив, что они не партийные и не социал-демократические, а просто обслуживающие технические нужды части рабочих, т. е. не политические газеты. Нелегальная социал-демократическая литература с оценкой войны и легальная рабочая без такой оценки, не говорящая неправды, но молчащая о правде,— почему бы это было невозможно?
  18. Несколько примеров того, как империалисты и буржуа высоко ценят значение «великодержавных» и национальных привилегий для раскалывания рабочих и отвлечения их от социализма. Английский империалист Люкас в сочинении «Великий Рим и Великая Британия» (Оксфорд, 1912) признаёт неполноправие краснокожих в современной Британской империи (стр. 96—97) и замечает: «В нашей Империи, когда белые рабочие работают рядом с краснокожими, они работают не как товарищи, а белый рабочий является скорее надсмотрщиком краснокожего» (98).— Эрвин Бельгер, бывший секретарь имперского союза против социал-демократов, в брошюре «Социал-демократия после войны» (1915) хвалит поведение социал-демократов, заявляя, что они должны стать «чисто рабочей партией» (43), «национальной», «немецкой рабочей партией» (45), без «интернациональных, утопических», «революционных» идей (44).— Немецкий империалист Сарториус фон Вальтерсхаузен в сочинении о помещении капитала за границей (1907) (Имеется в виду книга А. Sartorius von Waltershausen. «Das Volkswirtschaftliche System der Kapitalanlage im Auslande». Berlin, 1907 (А. Сарториус фон Вальтерсхаузен. «Народнохозяйственная система вложений капитала за границей», Берлин, 1907 г.).) порицает немецких социал-демократов за игнорирование «национального блага» (438) — состоящего в захвате колоний — и хвалит английских рабочих за их «реализм», например, за их борьбу против иммиграции,— Немецкий дипломат Рюдорфер в книге об основах мировой политики (Речь идёт о книге Рюдорфера (Riezler, К.) «Grandzüge der Weltpolitik in der Gegenwart» («Основные черты современной мировой политики»). Книга вышла в Берлине в 1913 году.) подчёркивает общеизвестный факт, что интернационализация капитала нисколько не устраняет обострённой борьбы национальных капиталов за власть, влияние, за «большинство акций» (161), и отмечает, что эта обострённая борьба втягивает рабочих (175). Книга помечена октябрём 1913 г., и автор с полнейшей ясностью говорит об «интересах капитала» (157), как причине современных войн, о том, что вопрос о «национальной тенденции» становится «гвоздём» социализма (176), что правительствам нечего бояться интернационалистских манифестаций социал-демократов (177), которые на деле становятся всё национальнее (103, 110, 176). Международный социализм победит, если вырвет рабочих из-под влияния национальности, ибо одним насилием ничего не сделаешь, но он потерпит поражение, если национальное чувство возьмёт верх (173—174).
  19. Обычно сравнивают одну «Независимую рабочую партию» с «Британской социалистической партией». Это неправильно. Надо брать не организационные формы, а суть дела. Возьмите ежедневные газеты: их было две — одна («Daily Herald») у Британской социалистической партии, другая («Daily Citizen») у блока оппортунистов. Ежедневные газеты выражают фактическую работу пропаганды, агитации, организации.
  20. «Новое Время» («Ново Време») — журнал, научно-теоретический орган революционного крыла болгарской социал-демократии («тесняков»); основан Д. Благоевым в 1897 году в Пловдиве; в дальнейшем издание было перенесено в Софию. С 1903 года журнал стал органом Болгарской рабочей с.‑д. партии («тесняков»); выходил до февраля 1916 года. Затем издание журнала возобновилось в 1919 году. Журнал редактировался Д. Благоевым, в нём сотрудничали Г. Георгиев, Г. Кирков, X. Кабакчиев, В. Коларов, Т. Петров и другие. В 1923 году журнал был закрыт болгарским реакционным правительством. С 1947 года «Ново Време» — ежемесячный теоретический орган ЦК Болгарской коммунистической партии.
  21. Имеется в виду написанное К. Либкнехтом воззвание «Der Hauptfeind steht im eigenem Land!» («Главный враг в собственной стране!»). Воззвание было напечатано в газете «Berner Tagwacht» № 123 от 31 мая 1915 года под заглавием «Ein kräftiger Mahnruf».
  22. Крайне характерно то, что произошло перед историческим голосованием 4‑го августа. Официальная партия набросила на это покрывало казённого лицемерия: большинство решило и все голосовали, как один человек, за. Но Штребель в журнале «Die Internationale» разоблачил лицемерие и рассказал правду. В социал-демократической фракции было две группы, пришедшие с готовым ультиматумом, т. е. с фракционным, т. е. с раскольническим решением. Одна группа, оппортунистов, около 30 человек, решила — во всяком случае голосовать за; другая, левая, около 15 человек, решила — менее твёрдо — голосовать против. Когда не имеющий никакой твёрдой позиции «центр» или «болото» голоснул с оппортунистами, левые оказались разбитыми наголову и… подчинились! «Единство» германской социал-демократии есть сплошное лицемерие, прикрывающее фактически неизбежное подчинение ультиматумам оппортунистов.
  23. «Прусский Ежегодник» («Preußische Jahrbücher») — немецкий консервативный ежемесячник по вопросам политики, истории и литературы; выходил в Берлине с 1858 по 1935 год.
  24. «Гапонада» — по имени священника Гапона. Накануне первой русской революции Гапон по заданию охранки в целях отвлечения рабочих от революционной борьбы создал организацию зубатовского типа «Русское общество фабрично-заводских рабочих». 9 (22) января 1905 года Гапон спровоцировал рабочих устроить к Зимнему дворцу манифестацию, чтобы вручить царю петицию. Манифестация по приказу царя была расстреляна. Но вместе с этим была расстреляна и наивная вера отсталых рабочих в царя. События 9 января, послужившие началом первой русской революции, явились толчком к политическому пробуждению пролетарских масс России; по всей стране прокатилась волна стачек протеста.
  25. «Экономизм» — оппортунистическое течение в российской социал-демократии конца ⅩⅨ — начала ⅩⅩ века, разновидность международного оппортунизма. «Экономисты» ограничивали задачи рабочего класса экономической борьбой за повышение заработной платы, улучшение условий труда и т. д., утверждали, что политическая борьба является делом либеральной буржуазии, отрицали руководящую роль партии рабочего класса. Преклоняясь перед стихийностью рабочего движения, «экономисты» принижали значение революционной теории, отрицали необходимость внесения в рабочее движение социалистического сознания извне — марксистской партией и тем самым расчищали дорогу буржуазной идеологии. «Экономисты» защищали разрозненность и кустарничество в социал-демократическом движении, выступали против необходимости создания централизованной партии рабочего класса.
    Развёрнутой критике взглядов «экономистов» посвящены произведения Ленина: «Протест российских социал-демократов», «Попятное направление в русской социал-демократии», «По поводу „Profession de foi“», «Беседа с защитниками экономизма» (см. Сочинения, 5 изд., том 4, стр. 163—176, 240—273, 310—321; том 5, стр. 360—367). Идейный разгром «экономизма» Ленин завершил в книге «Что делать?» (см. Сочинения, 5 изд., том 6, стр. 1—192). Большую роль в борьбе с «экономизмом» сыграла ленинская «Искра».
  26. «Рабочая Мысль» — газета, издавалась группой «экономистов» в России; выходила с октября 1897 по декабрь 1902 года, редактировалась К. М. Тахтаревым и др.
    «Рабочее Дело» — журнал, орган «Союза русских социал-демократов за границей». Выходил в Женеве с апреля 1899 по февраль 1902 года под редакцией Б. Н. Кричевского, П. Ф. Теплова (Сибиряка), В. П. Иваншина, а затем и А. С. Мартынова; вышло 12 номеров (девять книг). Редакция «Рабочего Дела» являлась заграничным центром «экономистов». «Рабочее Дело» поддерживало бернштейнианский лозунг «свободы критики» марксизма, стояло на оппортунистических позициях в вопросах тактики и организационных задач русской, социал-демократии.
  27. В. И. Ленин имеет в виду статью-манифест «Против аннексий», напечатанную за подписью Э. Бернштейна, Г. Гаазе, К. Каутского. На русском языке манифест был напечатан в газете «Наше Слово», № 123 от 25 июня 1915 года. В. И. Ленин подверг критике этот манифест в своих статьях и письмах (см. Сочинения, 4 изд., том 35, стр. 146).

О тибетском вопросе и тайваньском вопросе

Кто опубликовал: | 20.11.2022

Это основная часть беседы Мао Цзэдуна с делегацией Народной Палаты ГДР. Опубликовано в восьмом томе восьмитомника «Мао Цзэдун вэньцзи» в 1999 г. на основе стенограмм бесед, хранящихся в Центральном архиве.

У нас есть два нерешённых вопроса: вопрос Тибета и вопрос Тайваня.

1

Рассмотрим тибетский вопрос. Площадь Тибета — 1,2 млн кв. км, в 12 раз больше ГДР, но его население — всего 1,2 млн человек.

Кое-кто спрашивает, почему Компартия Китая так долго не решает тибетский вопрос,— главным образом потому, что наша партия ранее редко имела дело с тибетцами, и мы намеренно откладывали социальные реформы в Тибете. Достигнутая нами с Далай-ламой в прошлом устная договорённость заключалась в том, что демократические реформы в Тибете будут проведены после 1962 года. Незрелость условий связана, в частности, с крепостным правом в Тибете. Там 95 процентов трудящихся и 5 процентов эксплуататоров, то есть 60 тысяч эксплуататоров. Мы должны разделить их и завоевать часть на свою сторону.

Теперь условия созрели и незачем ждать до 1963 года, за что спасибо Неру и тибетским мятежникам. Их вооружённый мятеж даёт нам основания немедленно развернуть реформы в Тибете. Мятежники подняли против нас оружие, так что мы ясно увидели, кто на нашей стороне, а кто на стороне мятежа.

Всего тибетское население составляет не 1,2 миллиона, а 3 миллиона. 1,2 миллиона проживает в Тибете, а 1,8 миллиона — в западной части Сычуани, в южной части Ганьсу, Юньнани и северной части Цинхая. Среди этих 1,8 миллиона человек тоже были волнения, мы их утихомирили, и теперь вопрос уже в основном улажен. Иностранцы вооружали тибетских реакционных правителей, а многие ламаистские храмы были опорными пунктами мятежей. Сейчас в этих районах, где всего проживает 1,8 миллиона тибетцев, созданы партийные организации, проведена земельная реформа, освобождены крепостные, созданы сельскохозяйственные производственные кооперативы. Раньше ламы не участвовали в производстве, а сейчас 90 процентов лам занимается производительным трудом. Народ организовал отряды вооружённой самообороны.

Теперь, когда тибетский вопрос решён, первым шагом является демократическая революция, распределение крепостной земли между крестьянами, а вторым шагом является организация кооперативов. Примерно 10 000 из 60 000 крепостников бежало в Индию, а остальных можно разделить на левую, центристскую и правую фракции, и мы будем относиться к ним по-разному в зависимости от их различающихся политических взглядов. В отношении некоторых нужно ещё тщательно исследовать, как с ними поступить, мы можем и бороться и наблюдать за ними. Короче говоря, нам нужно завоевать большинство и склонить его поддержать реформу.

Мы создали партийные организации в сельских и городских районах Тибета. Тибетцы хороший народ, очень трудолюбивый, вместе с Народно-освободительной армией они борются против вооружённых мятежников, и способны к быстрой организации. Мы уже подготовили около десяти тысяч тибетских кадров. За последние десять лет мы подготовили молодые тибетские кадры, освоившие китайский язык. Ханьские кадры, работающие в Тибете, также выучили тибетский язык. В Тибете марксисты-ленинцы и рабочие могут сотрудничать и притом отлично.

2

Теперь о тайваньском вопросе.

Вопрос Тайваня пока не может быть решён; проблема в том, что его оккупировали США.

Тайваньцы не очень любят американцев и не любят Цзян Цзеши. Но будет ли сейчас лучше или нет, чтобы был Цзян Цзеши? Сейчас лучше пусть будет он, Цзян Цзеши тоже относится к проамериканской фракции, но всё же хочет править сам. А другая группа также настроена проамерикански, но намерена полностью покориться США.

Конкретный вопрос сейчас заключается в том, будет ли Цзян Цзеши ещё президентом в следующем году1. США не хочет ему этого позволить, а мы думаем, что он должен остаться на посту. Он хочет, чтобы у него была своя армию. Как вы знаете, 24 мая 1957 года тайваньцы разгромили «посольство» США2. Американцы подозревают, что это устроил Цзян Цзинго, сын Цзяна Цзеши, и думают, что ему нельзя доверять, поскольку он прожил в Советском Союзе более десяти лет и женился на советской женщине3.

В прошлом году на острове Цзиньмэнь4 не было войск США, только рабочая группа, человек десять. У этого острова нет договорных отношений с США, а у Тайваня есть5. Наши действия в отношении Цзинмэня — это вопрос гражданской войны. Политика Даллеса6 заключалась в том, чтобы побудить нас не воевать с Цзян Цзеши. Мы сказали, что это не ваше дело, это наша, китайская территория, воевать или нет — это наше дело, так что и не суйте свой нос. У нас с вами тут только одно дело, а именно добиться, чтобы вы вывели с Тайваня свои войска. Только за этим мы и вели переговоры с США в Женеве и Варшаве7. Они хотели, чтобы была подписана декларация, чтобы Цзян Цзеши не нападал на нас, а мы — на него. Мы сказали: нет, вопрос Цзинь[мэня], Ма[цзу], Тай[ваня] и Пэн[ху] — это наше внутреннее дело, вас оно не касается, единственный вопрос тут к вам — удалитесь оттуда, пожалуйста.

Похоже, нам нужно продолжать мирные переговоры с США. Они нас не одобряют, мы тоже их не одобряем, и мы не знаем, как долго продлится этот диалог. Он тянется уже три с половиной года, и я боюсь, что переговоры продлятся ещё многие года, это уже самые долгие переговоры в мире. Не нужно бояться, что мы нападём на Тайвань. Мы нападаем на Цзинь[мэнь] и Ма[цзу], чтобы помочь Цзян Цзеши, ведь США хотели бы уступить нам Цзинь[мэнь] и Ма[цзу], а сами — оккупировать Тайвань. Мы отказались от Цзинь[мэнь] и Ма[цзу] и отдали их Цзян Цзеши. Как только Цзян Цзеши попадёт в затруднительное положение, мы нападём на Цзинь[мэнь] и Ма[цзу], и США придётся позволить Цзян Цзеши остаться президентом.

США «балансируют на грани войны»8, в основном в связи с тайваньским вопросом. В прошлом году мы также прибегли к политике «балансирования на грани войны». Мы напали на Цзинь[мэнь] и Ма[цзу], удерживаемые кораблями Цзян Цзеши, и он обратился за помощью к США. Американцы прибыли, но оставались за пределами двенадцати морских миль9. Мы нападали только на корабли Цзян Цзеши, но не нападали на корабли США. Корабли США подняли государственные флаги, и мы не нападали на них. США не сделали в нас ни одного выстрела, и мы не сделали в них ни одного выстрела.

Так что все мы балансируем на грани войны.

ВВС США очень дисциплинированы, они всегда держат определённую дистанцию от наших берегов. Однажды мы сбили американский самолёт, потому что он пересёк границу, а США промолчали и не захотели от нас возмещения.10 США — великая держава, но она захватила на слишком обширные регионы, десятью пальцами они прижали десять блох и уже не могут поймать больше ни одной. Когда силы рассредоточены, действовать становится трудно.

  1. Цзян Цзеши, известный у нас как Чан Кайши, оставался президентом Тайваня до своей кончины в 1975 г.— Маоизм.ру.
  2. 20 мая 1957 года американский солдат Рейнольдс, дислоцированный на Тайване, застрелил китайца Лю Цзыжаня, проходившего мимо военной резиденции США. 23 мая Рейнольдс был оправдан военным судом военной консультативной группы США. 24 мая десятки тысяч человек в Тайбэе и других местах провели антиамериканские демонстрации, требуя наказания убийцы. Демонстранты штурмовали и разрушили «посольство» и пресс-службу США на Тайване, окружили штаб американской военной консультативной группы и полицейское управление города Тайбэй.
  3. Цзян Цзинго жил, учился и работал в СССР в 1925—1937 гг. В 1935 г. он женился на беларуске Фаине Вахревой, которая уехала с ним на Тайвань и была известна там как Цзян Фанлян.— Маоизм.ру.
  4. Речь о т. н. втором кризисе в Тайваньском проливе. Тут соль в том, что договор Тайваня с США, о котором далее говорит Мао, не распространялся на спорные архипелаги Цзиньмэнь и Мацзу.— Маоизм.ру.
  5. Речь о заключенном властями США и Тайваня «Договора о взаимной обороне». После начала Корейской войны в июне 1950 г. президент США Трумэн, публично объявив о вооружённом вмешательстве в Корейскую гражданскую войну, приказал своему Седьмому флоту вторгнуться в Тайваньский пролив. Чтобы «узаконить» свою агрессию против территории Китая, 2 декабря 1954 г. США подписали с тайваньскими властями Договор о взаимной обороне. Договор предусматривал: США помогут властям Тайваня содержать и развивать вооружённые силы; если Тайвань подвергается «вооружённому нападению», «США будут принимать меры» для устранения «общей угрозы»; права США на развёртывание сухопутных, морских и военно-воздушных сил также могут быть распространены на «другие территории», определяемые по взаимному согласию. Договор вступил в силу 3 марта 1955 г. 15 декабря 1978 г. правительство США выступило с заявлением об установлении дипломатических отношений между Соединёнными Штатами Америки и Китайской Народной Республикой, объявив о прекращении действия американо-тайваньского договора о взаимной обороне. Договор был официально отменён 1 января 1980 г.
  6. Даллес — госсекретарь США с января 1953 г. по апрель 1959 г.
  7. Речь о китайско-американских посольских переговорах. 23 апреля 1955 года премьер-министр Чжоу Эньлай заявил на встрече глав делегаций восьми стран Азиатско-африканской конференции: «Китайское правительство готово к переговорам с правительством США для обсуждения вопроса о разрядке напряжённости на Дальнем Востоке, особенно в Тайваньском регионе». 25 июля того же года Китай и США достигли договорённости о проведении переговоров на уровне послов, и первая встреча состоялась 1 августа в Женеве (Швейцария). После этого переговоры были прерваны из-за неискренности американской стороны. После начала обстрела Цзиньмэня в августе 1958 г. правительство США публично заявило, что готово возобновить переговоры, и 15 сентября стороны возобновили переговоры в Варшаве (Польша). По состоянию на 20 февраля 1977 г. было проведено в общей сложности 136 китайско-американских посольских переговоров. Поскольку США настаивали на вмешательстве во внутренние дела Китая, переговоры по вопросу разрядки напряжённости в Тайваньском регионе не продвинулись вперёд.
  8. Это отсылка к выражению «балансирование на грани войны», введённого написанной под влиянием Джона Даллеса статьёй в журнале «Лайф» от 16 января 1956 г.: «Необходимым умением является способность подойти к самому краю войны, не начиная её. Тот, кто избегает этой грани, боится её — проигрывает».— Маоизм.ру.
  9. Вероятно, имеется в виду, что за пределами территориальных вод, 12 морских миль ≈ 22,2 км.— Маоизм.ру.
  10. Возможно, речь о разведчике «Нептун», сбитом в январе 1953 г. у о. Намоа китайскими зенитчиками.— Маоизм.ру.

Чёрная книга Арды. Предисловие

Кто опубликовал: | 19.11.2022

Стихи русской харьковчанки Ани Долгаревой — пусть уж она извинит — меня не трогают. Но ещё двадцать лет назад я заслушивался песнями Ниэннах, автора «Чёрной книги Арды». Саму книгу я прочитал ещё в первом издании в 1990‑х, практически в том же возрасте, что и Аня.

Сейчас она (военкор Аня) христианка. Я не берусь критиковать это смещение, на войне, где теряешь друзей и любимых — уж какие могут быть экзамены по рациональному мышлению? Не место и не время для таких споров. Только здесь я должен упомянуть, что не вполне согласен с той (христианской) трактовкой, которую она даёт произведению (даже если вдруг сама Ниэннах её поддержит). Я понимаю, что Аня хочет оборонить любимую книгу от подозрений в сатанизме, которые неизбежно будут возникать из-за подаваемых ею эстетических форм. И я согласен, что это, конечно же, никакой не сатанизм. Трудно представить, что может иметь меньшее отношение к истязаниям чёрных кошек на Хэллоуин или культу себялюбия и потребления, чем эта книга.

Но я полагаю, что ошибкой является отмазывать эту книгу от подозрений в люцеферианстве — культе истинно благого оппонента Творца, такого как Прометей, или гностицизме — учении о злом Творце. О, я знаю, что люцеферианство и гностицизм для христиан как красная тряпка, но от разумных людей жду понимания. Это внутрихристианская проблематика, для меня как атеиста она имеет исключительно эстетическое значение.

Но особенное моральное значение у книги есть. И оно — тут я соглашусь с Аней — чрезвычайно положительно. Два десятилетия назад я охарактеризовал Наталью Васильеву (Ниэннах) как «современную российскую писательницу и певицу в жанре посттолкинистского фэнтези, представляющая альтернативный „чёрный“ взгляд на Средиземье с явными революционно-демократическими аллюзиями». Я увидел тут не христианское, а как раз постхристианское, либеральное в хорошем смысле слова моральное значение.

Я не написал про «буржуазно-демократические аллюзии» авансом. Я бы не удивился (хотя и расстроился бы), если бы сейчас увидел Ниэннах в рядах манкуртов. Но нет: я неожиданно увидел упоминание о ней в ТГ-канале Ани, потом она сама мне написала (вам писала лично культовая певица вашей юности? а Толкин с вами не переписывался? вот то-то же), а потом я получил эксклюзивное (это, конечно, позор для нашей публики, что тираж не в сто раз больше, по меньшей мере) переиздание «Чёрной книги Арды», и там, внезапно, Анино предисловие.

Так вот, братья орки1 и сёстры орчихи, Ниэннах с нами!2

О. Торбасов

ЧКА-2022Мне было страшно писать это предисловие. Всё-таки «Чёрная книга Арды» была или есть в разное время культовой для огромного числа толкиенистов. И для меня в том числе. В семнадцать лет я прочитала — и, не будучи оригинальной, заболела нездешними пейзажами и цветами, причудливыми ледяными узорами дворцов, морозными туманами гор, пыльным серебром полынных дорог.

Я, конечно, была не единственная, кому впечатались в изнанку век визуальные образы «Чёрной книги», и вскоре я поняла, что последователи так часто живописуют полынь и маки, что цвета их и запахи стёрлись и поблёкли.

Прошло много лет. Я уехала на войну на Донбассе и там перечитала эту книгу.

Потом привезла её командиру батальона «Призрак» Алексею Маркову, ныне покойному.

Она была про нас, вынесенных за скобки социальной приемлемости. Про нас, которых так и называли — орки.

Визуальная эстетика занимает огромное место в «Чёрной книге Арды», и я не ошибусь, если скажу, что добрая половина тех бесчисленных юных ролевиков, что называют себя эллери ахэ, или «тёмными менестрелями», вдохновились именно ею. Нет ничего удивительного в том, что эти образы потом приходят непрошеными, в самое неожиданное время, и потому кажутся обрывками прошлой жизни. Яркие, запоминающиеся иномирные образы в «Чёрной книге Арды» настолько сильны, что благодаря им про книгу можно говорить не как про фанфик, не как про жанровую литературу, а как про так называемую «боллитру» — большую литературу, явление в русском литпроцессе. К сожалению, этого не происходит: видимо, потому, что технически произведение, во-первых, написано «по мотивам», то есть вторично, во-вторых, и первоисточник-то — фэнтези, которого так боятся «высокие» литераторы. Почему — вопрос отдельный; смешение жанров в ближайшем будущем неизбежно, но на момент выхода «Чёрной книги Арды» об этом никто не говорил. Впрочем, популярности её это не помешало.

Но всё же книга — не только и не столько про визуальную эстетику. Её называют манифестом люциферианства: действительно, начало сюжета очень узнаваемо напоминает историю падшего ангела. Но это внешнее сходство, которым не стоит обманываться, ключ в другом.

Книга эта совершенно христианская, и ключ её — любовь. Любовь к сирым и убогим, любовь к грязным оркам, в которых авторы рассмотрели разумный и добрый народ, пусть и отличающийся от блистательных эльфов. Любовь к гонимым и презираемым. Любовь к малым сим.

Это книга о том, что понять можно любого. И того, кого задолго до твоего рождения назначили врагом. И того, с кем ты воюешь. И того, кто в неведении своём творит смерть и боль, будучи уверенным, что наносит добро и причиняет справедливость.

Слезть с табуретки, снять белое пальто, рассмотреть живое и светящееся в том, что привык считать пылью под ногами,— таков путь, который показывает нам «Чёрная книга Арды».

Анна Долгарева, поэт, военный корреспондент

  1. Напомню, что мы с основателем Российской маоистской партии Даром Жутаевым прошли в своё время посвящение в толкинистской среде: я как назгул, он — как орк.
  2. И уже семь лет назад на контрпримере я ощутил, что так оно и должно быть.

Споткнуться на пути к коммунизму

Кто опубликовал: | 18.11.2022

Этот материал я посвящаю столетию Советского Союза, посвящаю великой коммуне, которая бросила вызов всему буржуазному миру, которая смогла колоссально поднять благосостояние человека труда, которая заставила богатства служить всему обществу, которая смогла разгромить фашизм и мировой империализм.

Однако про достижения страны Советов за эти полтора месяца напишут ещё очень много. Я же предлагаю проанализировать субъективные ошибки российского пролетариата, вызванные объективными материальными предпосылками, громадными промахами в культурной работе и неизбежными историческими событиями, которые привели к временному поражению системы социализма и реставрации в СССР государственного капитализма диктаторского типа.

ⅩⅬ лет диктатуры пролетариата — это невероятно интересная эпоха. Исследовать её победы — крайне важно. Исследовать её поражения и её кончину — также остро нужно, если мы хотим, чтобы следующая Российская Коммуна просуществовала не чуть меньше полвека, а вечность.

Если же кто не согласен с моей трактовкой советского опыта, то предлагаю ему вступить в публичную полемику, а не говорить об этом за спиной или в узких кружках и беседах. Так мы гораздо скорее вместе сможем выработать истину.

Путь от капитализма к коммунизму невероятно тяжёл и труден. История доказала, что его невозможно организовать через реализацию взаимных уступок и соглашений между буржуазией и пролетариатом, через проведение постепенных и планомерных социальных реформ, обеспечивающих врастание более передового механизма в умирающий. Невозможно построить «царство свободы» и путём убеждения правящих классов использовать более гуманные формы управления. Нельзя осуществить смену экономической формации и через победу на парламентских выборах, через большинство на всеобщем плебисците.

Не работают в нашу эпоху и компромиссные «славные революции»1, и государственные перевороты, совершенные узкой группой заговорщиков, и радикальные попытки обеспечить преобразование страны сверху, и идеи тайных обществ, и прочие разнообразные ухищрения. На протяжении нескольких столетий мысль человеческая, прибегавшая к подобным решениям, всегда терпела крах.

Если буржуазный строй и мог заключить какое-то соглашение с силами феодализма, подкупить его и мирно перетянуть на свою сторону, то коммунистические силы так сделать никогда не смогут. Если рабовладельческая формация проиграла на Руси боярскому землевладению в довольно-таки мирном соревновании, то рабочие и капиталисты подобной честной гонки организовать никогда не смогут.

Но почему наша эпоха столь резко отличается от других переходных эпох? Почему практически все способы сломать старое, придуманные человеческим гением, в ⅩⅨ—ⅩⅩⅠ веках перестали работать?

Ответ заключается в том, что структурные изменения в обществе прошлого приводили к тому, что один эксплуататорский класс сменялся другим — рабовладельцы и латифундисты сменялись баронами и герцогами, бароны и герцоги сменялись банкирами и заводовладельцами. Ныне задача поменялась. Вопрос стоит не о замене одной более дикой системы угнетения на более гуманную — вопрос стоит о ликвидации на земле всяческих форм эксплуатации и организации нового коллективного строя, где каждый мог бы с гордостью сказать: «во власти всех своей зрю долю, свою творю, творя всех волю»2.

Коммунизм представляет собой общество человеческого всеединства, в котором свободное индивидуальное развитие каждого есть условие свободного развития всех. Коммунизм — это отсутствие классовых противоречий и государства, исторически возникающего на почве первых социально-экономических конфликтов. Коммунизм — это общественная собственность на средства производства, которые больше никто не использует ради того, чтобы обогащаться на других. Коммунизм — это ликвидация противоречия между физическим и умственным трудом в пользу последнего, поскольку вся грязная и отвратительная работа будет свалена на плечи бесправных механических машин, безропотных исполнителей любого приказа человека. Коммунизм — это освобождение человека из-под гнёта необходимости и его переход в царство свободы, в котором он сможет в полной мере развить все свои таланты и задатки, беспрепятственно упражняясь в спорте, науке и искусстве.

Однако коммунизм — это не какой-то вечный рай, рисуемый религиозными проповедниками, это социум, в котором господствует вечная борьба человека с природой, в ходе которой гражданин этой великой коммуны обуздывает с помощью открытия и применения новых законов всю вселенную, заставляя её служить человеку. В этой гармоничной битве и обретает наш индивид подлинное счастье, находит истинный смысл жизни — её максимальное расширение.

Уже из этого описания становится понятно, что одним щелчком пальца из капитализма, питающегося личной наживой, эгоизмом, жадностью, аморальностью и культурным варварством, в этот прекрасный строй будущего перейти не получится. Путь к коммунизму победившему лежит через коммунизм борющийся.

Но даже саму возможность вступить в борьбу ещё надо заслужить. Переход от одной формы экономики к другой невозможен без создания в недрах старого общества определённых материальных предпосылок, на базисе которых и только и может возникнуть что-то более прогрессивное. Такие предпосылки есть и у коммунизма, правда, появились они очень поздно: лишь в ⅩⅨ веке вместе с возникновением крупной машинной промышленности, позволившей сконцентрировать производство в настолько огромных масштабах, что стало возможным полноценное удовлетворение всех потребностей общества. В этом же веке на историческую сцену выходит и тот самый общественный класс, который в силу своей коллективности и сознательности, единственный может обеспечить переход в это самое общество подлинной свободы, в котором он, став единственным классом на земле, перестанет существовать как класс и объемлет всю планету как сплочённое человечество.

Исходя из изложенного, можно было бы предположить, что первым свой путь к коммунизму должна была начать страна, являющиеся наиболее промышленно-развитым государством. Но случилось всё иначе. Первой на путь строительства коммунизма в 1917 году встала крестьянская, довольно тёмная и варварская Россия, в которой был очень слабый пролетариат и отсутствовало крупное промышленное производство. Случилось так, что политическая революция, произведённая буквально за несколько дней, создала политическую надстройку пролетарского государства, которая серьёзно опережала соответствующий этой надстройке социально-экономический базис. Малокультурная Россия стала первой страной, в которой началась борьба за коммунизм.

Россия вступила в этап коммунизма борющегося, который довольно-таки резко отличается от коммунизма победившего. Сломить сопротивление господствующих классов в условиях гражданской войны, неизбежно возникающей после любой социалистической революции, можно только путём установления жесточайшей сверхцентрализованной власти пролетарского авангарда, который с помощью террора, цензуры, полицейщины, всяческого подавления даже мыслей о возврате к старому, будет пробивать дорогу к свободному и справедливому обществу будущего. Без крайнего усиления рабочего государства на некоторый промежуток времени добиться отмены государства невозможно. Невозможно и сразу привлечь все массы к управлению государством, изначально таким сверхсильным аппаратом будет управлять лишь меньшинство, лишь наиболее передовая часть авангарда, которая порой будет иногда даже вынуждена принуждать наиболее отсталые слои собственного класса действовать так, как они из-за своего тёмного сознания не хотят.

Это довольно жестоко и отвратительно! — воскликнут защитники абстрактной демократии. Мы согласимся и признаём: винтовка, танк, бомба, ВЧК, НКВД, ОГПУ, Главлит, Главрепертком — это очень жестокие и отвратительные вещи, которые в руках капиталистов служат борьбе против рабочего движения. Но в наших руках — это священное оружие за освобождение, с помощью которого мы прокладываем себе дорогу к повсеместному уничтожению этих кровавых пережитков прошлого. Чтобы уничтожить автомат — нужно за него взяться!

И это не какие-то садистские мысли сталинистов — это общая истина для всех людей, которые именуют себя марксистами. Вспомните, что Лев Троцкий писал в своей лучшей работе «Терроризм и коммунизм»: «государство — это лампа: перед потуханием она переживает самую большую вспышку света». Вспомните, что Георгий Плеханов призывал каждого «научиться владеть оружием». Вспомните, что Анатолий Луначарский считал, что «на первых порах необходимо усилить в обществе дух дисциплины, милитаризма и диктатуры государственной власти». Каждый революционер понимает эту тяжёлую истину, каждый солдат революции со скорбью на сердце вынужденно принимает эту тяжёлую мораль о том, что на пути к прекрасному идеалу от него необходимо отступать, иначе твои враги, противоположные этому идеалу, перережут тебе глотку.

Этого не понимают лишь обыватели, всякие сознательные мещане из мира социализма, которые кричат, что «средства должны быть достойны величия цели». Они не могут допустить коммунизм борющийся, они хотят постепенно перейти из капиталистической стабильности в стабильность коммунистическую. Такие люди обречены историей на вечное прозябание в потоке своих мечтаний. На реальность такими методами они воздействовать никогда не смогут. Они своей пассивностью и сопротивлением всякому злу будут только отталкивать приход нового и прогрессивного. Они, веря в величие средств, будут врагами великой цели.

Во время Гражданской войны такие люди — истинные социалисты — оказывались в белых армиях и белых министерствах. Эти европейские социал-демократы посылали целые армии, чтобы загубить большевизм, посмевший идти к коммунизму через террор и подавление контрреволюционных элементов в интересах (пусть ещё и не совсем осознанных) подавляющего большинства общества. Правые социал-демократы своим милитаризмом во время империалистической войны и своим агрессивным пацифизмом во время гражданской войны навеки пригвоздили себя к позорному столбу истории, от которого их не смогут оттащить ни одна книга, ни одна молитва.

Гораздо в более интересную полемику с большевиками вступило левое крыло Второго Интернационала. Сторонники Юлия Мартова и Карла Каутского соглашались с тем утверждением Маркса, что «насилие является повивальной бабкой всякого старого общества». Однако они задавали встреченный вопрос: «хороша ли будет та акушерка, которая начнёт доставать ребёнка на седьмом месяце беременности?». Намёк понятен: в отсталой и дикой стране, в которой ещё не созрели материальные предпосылки социализма, в которой ещё слабо развиты пролетариат и средства производства, в которой у рабочего класса отсутствует культура, может родиться только недоношенный (так говорили самые левые из социал-демократов) или даже мертворождённый ребёнок. Большинство меньшевиков и немецких независимцев были уверены именно во втором исходе, поэтому с самого начала объявили Октябрьскую революцию вредной и провальной, поэтому с самого начала они отказались от любых попыток помочь ей победить врагов народа.

Но почему большинство из левого крыла меньшевистского марксизма примкнуло именно к такой пассивной точки зрения, что пациент скорее мёртв, что спасать не нужно? Потому что такова сущность меньшевистского марксизма, который в центр своего мироздания ставит глухую и прямую зависимость политической и культурной надстройки от общественно-экономического базиса, забывая про письма Фридриха Энгельса об историческом материализме, в которых прямо говорилось о возможности обратного влияния. Меньшевистский детерминизм отвергал творческое начало, возможность внести изменения в ситуацию путём активного участия в общественном движении. «Силы истории всё сделают за нас — их опережать нельзя, ибо история за это отомстит» — таков их лозунг. Такими были Плеханов и Каутский все свои последние годы.

Однако самые левые из меньшевиков всё-таки сказали правильно: Октябрьская революция родила действительно недоношенного ребёнка. Слабый пролетариат прорвал корку в том месте, где она была наиболее тонкой и завладел огромной крестьянской и мелкобуржуазной страной, в которой социально-экономический базис не совпадал с политической надстройкой, выраженной в Советской Социалистической республике, в диктатуре пролетариата и в руководящей роли Коммунистической партии. Ещё более не соответствовал коммунизму крайне слабый уровень культурных знаний народа, без которых никакое свободное общество невозможно. В своей огромной сельской массе народ не понимал на подлинно научном и осмысленном уровне, чего же всё-таки хочет добиться партия большевиков, не хотел сам активно участвовать в построении этого нового мира и очень часто делал это только по указанию сверху. Естественно, что это не отменяет наличия передового актива в деревне, который действительно все наши цели осознал и понял, но вспомните сами любую свою родную деревню — такой актив там составлял максимум 10—20 % от всего населения.

Однако такое явление было следствием именно недоношенности, а не изначальной мертвенности советского общества, всё это можно было исправить, особенно при помощи партии большевиков, которая тем и отличалась ото всех остальных политических сил, что в центр своего миросозерцания ставила творческую активность масс. Чтобы достичь осуществлённого социализма — первой фазы коммунизма, РСФСР (а с 1922 года СССР) нужно было выполнить три задачи: во-первых, отбиться от белых и от вооружённых интервентов, во-вторых, подвести социально-экономический базис под требования политической надстройки, в-третьих, на базе построенной социалистической экономики колоссально поднять культуру масс, которая бы зацементировала политическую надстройку и позволила бы широчайшим слоям населения влиться в неё и, как следствие этого, позволила бы достичь полного социализма, в котором более нет классов, а государство нужно только для защиты границ от капиталистического окружения. На третьем этапе и был бы возможен уже полноценный переход из коммунизма борющегося в коммунизм победивший, где более не нужны были бы цензура, насилие, репрессии и прочие омерзительные гадости старого общества.

И партия коммунистов начала эти задачи решать, начала лечить и лелеять своего недоношенного ребёнка, дабы вырастить его очень сильным и здоровым. За пять лет была с лихвой выполнена первая задача — одержана победа в Гражданской войне. Предстояло решить вторую задачу — построить крупную машинную промышленность (провести индустриализацию) и организовать создание крестьянских кооперативов (колхозных хозяйств). И вот тут-то в середине 1920‑х годов многие проницательные большевики (в их числе был и товарищ Сталин) заметили, что без широкого давления со стороны образованных культурных масс, без развитого в обществе духа культуры, науки, искусства (имеющегося у всех, а не только у больших городов и узкой группы пролетарской интеллигенции), небольшая группа пролетарского авангарда, работающего в сфере политической надстройки (государственного, хозяйственного, партийного аппаратов) имеет определённую тенденцию к обуржиазиванию и вырождению. Узкий характер политической надстройки, которая не включала в себя 90 % населения (ещё довольно безграмотного), формировала у этих чиновников в головах мелкобуржуазную и буржуазную психологию, враждебную рабочему классу. Постепенно часть таких людей старалась вообще обособиться от масс в своих кабинетах и начинала наживать себе состояние. Постепенно они стали находить для себя вполне приемлемым тот довольно шероховатый и скрипучий строй коммунизма борющегося и в ответ на тенденцию к его ликвидации выдвинули противоположную тенденцию его консервации и бюрократизации, стали замыкаться в себе и отрываться от масс.

Одним из первых такую тенденцию увидел в 1921 году народный комиссар просвещения Анатолий Луначарский. Давайте дадим ему высказаться в нашем материале:

«Человек, который скажет: „долой все эти предрассудки о свободе слова, нашему коммунистическому строю соответствует государственное руководство литературой, цензура есть не ужасная черта переходного времени, а нечто присущее упорядоченной, социализированной социалистической жизни“,— тот, кто сделает из этого вывод, что самая критика должна превратиться в своего рода донос или в пригонку художественных произведений на примитивно революционные колодки, тот покажет только, что под коммунистом у него, если его немного потереть, в сущности, сидит Держиморда и что, сколько-нибудь подойдя к власти, он ничего другого из неё не взял, как удовольствие куражиться, самодурствовать и в особенности тащить и не пущать…

Эти симптомы, конечно, есть у нас, не может их не быть,— слишком мы мало культурный народ.

Угроза превращения сильной пролетарской власти в младших агентах и случайных выразителях в полицейщину, в аракчеевщину имеется налицо, и надо её всячески избегать.

Народный комиссариат по просвещению будет на страже принципиального отношения к искусству, он будет бороться против некоторых медведей, которые тоже берутся гнуть дуги, против некоторых обезьян, которые тоже надевают очки для того, чтобы рассмотреть контрреволюцию, иногда надевая их на хвост.

Переходное время есть переходное время. Не надо нетерпеливо отмахиваться от тех его сторон, которые в нём неизбежны, которые являются путями к лучшему будущему, но не надо эти стороны, часто горькие, превращать чуть не в источник удовольствия, чуть не в самоцель».

К подобной же мысли очень часто приходил и Иосиф Сталин. Прочитайте, что он сказал в своей речи на Ⅷ съезде ВЛКСМ в 1928 году:

«Одним из жесточайших врагов нашего продвижения вперёд является бюрократизм. Он живёт во всех наших организациях — и в партийных, и в комсомольских, и в профессиональных, и в хозяйственных. Когда говорят о бюрократах, обычно указывают пальцем на старых беспартийных чиновников, изображаемых у нас обычно в карикатурах в виде людей в очках. Это не вполне правильно, товарищи. Если бы дело шло только о старых бюрократах, борьба с бюрократизмом была бы самым лёгким делом. Беда в том, что дело не в старых бюрократах. Дело, товарищи, в новых бюрократах, дело в бюрократах, сочувствующих Советской власти, наконец, дело в бюрократах из коммунистов. Коммунист-бюрократ — самый опасный тип бюрократа. Почему? Потому, что он маскирует свой бюрократизм званием члена партии. А таких коммунистических бюрократов у нас, к сожалению, немало».

В чём заключалась проблема? В том, что абсолютно неизбежная и необходимая очень сильная и очень централизованная пролетарская власть переходного периода, принадлежащая маленькому авангарду людей в силу отсутствия у широких масс развитой политической и духовной культуры, в силу слабости их классового сознания имела тенденцию от этих масс отрываться и стремиться к установлению своей собственной узкой диктатуры над массами, стремилась сохранить от строящегося социализма только его временные инструменты вроде цензуры и полицейщины. Всё остальное человеческое им было чуждо. У этих людей выражались явные капиталистические замашки, и всё это явление тоже было своеобразным следствием той болезни, которая возникла у недоношенного ребёнка. И если товарищ Сталин не шёл в своих выводах до конца (его большая ошибка), что подобные тенденции могут возобладать полностью и превратить социализм в абсолютно диктаторский государственный капитализм, то Анатолий Луначарский в своей статье «Свобода книги и революция» такой вывод делает прямо.

А в чём было спасение? Ответ дал ещё Владимир Ильич, сказавший, что «каждая домохозяйка должна научиться управлять государством», что широкие народные массы должны войти в государственный аппарат и сломить его узость. Одним словом, он говорил о крайней важности решить третью задачу, которая и смогла бы сохранить политическая надстройку в руках пролетариата. Но проблема заключалась в том, что без развитой экономики, без крупной машинной промышленности, без решения второй задачи — третью задачу решить тоже было нельзя. Нельзя выделить огромное количество ресурсов на развитие культуры, если у тебя этих ресурсов нет. Именно поэтому в конце 1920‑х годов все временно забыли про эту главную задачу и бросились решать вопрос о развитии в стране промышленности.

Этому же серьёзно способствовала надвигающееся угроза мировой войны, которая требовала от государства Советов пробежать за десять лет тот путь, который иные страны прошли за столетия. Ради спасения пролетарского государства нужно было бросить все силы именно в максимальное поднятие производительных сил, в создание новых средств производства, в постройку абсолютно ненужных при коммунизме танков и винтовок. Ради этого спасения требовалась такая же жестокая консолидация и централизация власти в узких руках, как и во время Гражданской войны. Пролетарское государство усилилось ещё сильнее, ещё мощнее напрягало свои титанические рабочие мускулы, ещё жёстче карало спекулянтов, провокаторов и поджигателей. Вместе с тем культурным вопросам уделялось второстепенное внимание, поднятие политического самосознания масс происходило крайне медленно, по-прежнему только небольшой передовой актив реально осознавал то, что происходит в стране, понимал конечную цель борьбы партии большевиков. Такая ситуация прекрасно содействовала тому, что в мозгу государства советов, в его хозяйственном аппарате бюрократическая опухоль стала расти ещё быстрее. Оторванность многих наркоматов, многих промышленных комитетов от масс стала достигать колоссальных размеров. Но иначе было нельзя — впереди была самая страшная (пока что) мировая война в истории человечества. Медленный и спокойный курс, предложенный Николаем Бухариным, конечно был более целесообразным с точки зрения препятствования бюрократическому и капиталистическому перерождению крохотного аппарата, но в условиях надвигающийся войны он совершенно никуда не годился. А не было бы угрозы новой интервенции, была бы Европа красной — я уверен, что партия поддержала бы план Николая Ивановича (в части промышленности, а не сельского хозяйства, где с его кулачеством мы согласиться никак не можем).

К 1936 году героическому советскому народу удалось выполнить и вторую задачу — построить крупную машинную промышленность, создать соответствующий материальный базис для социализма. Две задачи из трёх были успешно решены (как у вас там дела, господин-товарищ Мартов?). Ребёнок стремительно шёл на полное выздоровление. Самое время было теперь приступить к реализации третьей задачи по формированию у масс широкой культуры участия в жизни советского государства. Самое время было вышибить всех выродившихся бюрократов из кремлёвских и министерских кабинетов. Но всё же опасность войны давала о себе знать — и все силы на культурный фронт бросать не стали, руководство страны продолжило ставить в качестве своего приоритета вторую задачу — по расширению и укреплению материального базиса. Культура трудящихся поднималась очень-очень медленно. Во многих сёлах и деревнях положение по-прежнему оставалось катастрофическим. А вот число новой буржуазии продолжало стремительно расти из-за вот такой вот сверхцентрализации без сдержек со стороны пролетариата. Ситуация становилась критической, надо было что-то делать и возвращаться к вопросу, постановленному в 1920‑х, к вопросу о борьбе с этими сторонниками диктатуры ради диктатуры, цензуры ради цензуры, власти ради власти.

Партия, руководимая моральным авторитетом Иосифа Сталина, тоже прекрасно понимала опасность подобных врагов внутри армейского, государственного, хозяйственного секторов. С ними нужно было бороться, их нужно было вычищать, сажать, расстреливать. Понимание проблемы было — испортила все реализация. Партия большевиков сделала огромную глупость, доверив проведение операции против контрреволюции в партии, государстве, армии и хозяйстве — самой забюрократизированной и контрреволюционной структуре советского государства — Народному Комиссариату Внутренних Дел, органу, в котором сидело наибольшее число сторонников идеи диктатуры ради личного обогащения, сторонников государственного капитализма. Репрессии сверху, со стороны аппарата, возглавляемого сначала Ягодой, а потом и Ежовым, посыпались совершенно вразнобой — доставалось и откровенным врагам революции, и честным коммунистам, и мещанам, и даже рабочим. Вместо того чтобы вовлечь широкие народные массы в борьбу с буржуазной бюрократией, вместо того чтобы развернуть широчайший контроль и репрессии снизу, партия бросила в «последний и решительный бой» на борьбу против перерожденцев их самое любимое осиное гнездо. Вместо того, чтобы скорее направить все силы на поднятие сознательности масс, решено было направить энергию на ложный путь развития эволюции. Получилось всё отвратительно: бюрократизацию не только не остановили, а местами усилили, часть людей даже испугали, а исправить ничего не успели, ибо на пороге уже была Вторая мировая война. Хотя можно было признать хотя бы ошибки и реабилитировать настоящих коммунистов. Перед нами наглядный пример того, что делать нельзя.

Великая Отечественная Война в нашей истории трижды сыграла отрицательную роль, ибо, во-первых, продолжила процесс сверхцентрализации пролетарского авангарда (в этом нет ничего плохого при правильном подходе!) без всякого контроля со стороны широких масс, во-вторых, заставила нашу страну вновь (в 1941—1945) сконцентрироваться на решении первой задачи (отбиться от врагов) и (в 1945—1955) на решении второй задачи (привести средства производства в соответствие с политической надстройкой), в-третьих, привела к гибели огромного количества пламенных коммунистов и комсомольцев, которые могли бы возглавить процессы борьбы с дальнейшим усилением капиталистических тенденций в руководстве страны.

Все эти факты очень сильно помогли тому, что контрреволюция одержала свою пиррову победу в 1956 году (хотя сам процесс длился с 1953 по 1961) и вместо социализма установить кровавый режим государственного капитализма, который принял ужаснейшие инструменты борьбы за коммунизм не в качестве своего метода, а в качестве своей самоцели. Проблема социалистического строя заключалась в том, что он слишком долго тянул с решением культурного вопроса, с вовлечением всех масс в политику, науку и искусство. Он тянул с этим настолько долго, что без воздействия со стороны образованного пролетариата представители политической надстройки просто окончательно выродились и установили власть своей узкой клики (оставив однако для обмана народа саму внешнюю красивую красную политическую оболочку). Единственная возможность, когда у страны Советов был реальный шанс хоть как-то исправить ситуацию на культурном фронте — это был конец 1930‑х годов, но тогда была совершена совершенно непозволительно глупая ошибка, и всё движение вперёд остановилось. Это очень обидный, но в тоже время очень важный урок для нас. Даже если мы выполним две из трёх задач, всё равно всё может рухнуть. Надо отрабатывать до конца: на одном крыле, на одной промышленности вперёд не улетишь, нужно заниматься и вторым крылом — образованием, культурой, этикой, эстетикой, словом, колоссальным подъёмом масс наверх из гнёта нищеты, темноты, косности, религии и прочих гадостей прошлого. Социализм немыслим без высшего образования у каждого его строителя.

Карл Каутский когда-то говорил про эволюцию взглядов Карла Маркса на диктатуру пролетариата: сначала у него был более якобинский подход, который подразумевал революционную диктатуру меньшинства при пассивной поддержке большинства, но затем Маркс пришёл к выводу, что с самого начала должна быть диктатура абсолютного большинства, которая практически сразу станет полным большинством и от того перестанет быть диктатурой. С этим противопоставлением раннего Маркса позднему Марксу можно долго и упорно спорить, но одно тут верно: большевики должны были пройти такую же эволюцию, должны были превратить своего слабого, рождённого на седьмом месяце, ребёнка в сильного и полноценного эллинского атлета. Атлет скончался в 39 лет на пороге самого расцвета сил. О том, как он умирал,— об этом можно прочитать у Вилли Дикхута в книге «Реставрация капитализма в СССР».

Недоношенность не означает мертворождённость. Это означает, что нам нужно найти лишь определённые рецепты лечения человека и превращения его в сильную и гармоничную личность. Пока что такие методы лечения не были найдены в полной мере. Попытка пролетарской Албании полностью копировать советский путь со всеми его ошибками (в том числе и в вопросе о культуре и бюрократизации) привели к тому, что в 1978 году её система выродилась окончательно. Попытки рабочего класса Китая нам импонируют в гораздо большей степени. Великая Пролетарская культурная революция постаралась исправить ту ошибку борьбы с бюрократией сверху путём широчайшего вовлечения трудящихся масс в бой с капиталистической реставрацией. Вместо контроля сверху со стороны силовых министерств — настоящая и живая народная энергия, сбивающая всех врагов нового строя с тронов в партии и государстве. Это соответствует духу коммунизма в гораздо большей степени, это есть подлинный путь (или предтеча подлинного пути) к решению третьей задачи — к вливанию масс в государство, которое, став выражение воли всех масс, отомрёт и откроет путь к блистательному обществу победившего коммунизма.

И хотя ВПКР также потерпела неудачу, и хотя в КНР в 1978 году также к власти пришло правое крыло, культурная революция потерпела поражение не по стратегическим причинам, а в силу ряда тактических ошибок (она, например, не затронула армию), которые обязательно будут исправлены в будущем, в той замечательной стране, рабочий класс которой совершит в ⅩⅩⅠ веке — самую грандиозную революцию в мировой истории.

Эта революция вберёт в себя и передовой опыт Советского Союза, который прекрасно показал, как решать задачи победы в войне и в строительстве, но не смог достичь успеха в повышении политической культуры масс (а рабочий класс Китая, наоборот, допустил ряд ошибок в промышленном строительстве). Однако никакие ошибки СССР не позволят реакционерам обмануть рабочих и облить грязью весь период диктатуры пролетариата. Рабочие будут любить его всем сердцем и изо всех сил стараться превзойти достижения той грандиозной эпохи.

Пусть буржуазные историки-метафизики, пусть школы и университеты, СМИ и телевиденье выставляют нам тёмные стороны коммунизма борющегося как истинный коммунизм победивший, пусть они возносят на пьедесталы и сами используют в своём белом терроре ошибки нашего любимого государства, пусть они игнорируют его грандиозные достижения в интересах трудящихся, пусть они игнорируют, что всю свою жизнь и Ленин, и Сталин, и Луначарский, и Молотов, и Калинин, и Каганович, и Дзержинский, и Менжинский боролись за победу коммунизма настоящего — боролись за победу бесклассового общества, в котором свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех. Надвигающееся столетие Советского Союза нанесёт смертельный удар по подобной реакционной пропаганде всех твердолобых сторонников капитализма.

Столетие Советского Союза — это прекрасный повод донести до масс, страдающих под гнётом нищеты и бесправия, все достижения, но также и все критически (марксистски) усвоенные ошибки СССР. Мы должны быть свободны не только от буржуазных, но и от ревизионистских мифов. Мы должны говорить правду о том, что было и о том, что будет. Только тогда пролетарий нас поддержит и с оружием в руках завоюет весь мир.

  1. Вероятно, отсылка к перевороту 1688 года в Англии.— Маоизм.ру.
  2. А. Радищев. Вольность.— Маоизм.ру.

Как казаки поляков в заложники брали

Кто опубликовал: | 17.11.2022

(В Польше падает ракета. Есть жертвы.)

Польша: Россия, что за дела? Да я… Да мы!..

Эстония и Латвия1: Ату Россию, ату!2

Турция: Вы чего городите? Вы кто такие вообще? Я вас не звала. Идите отсюда.3

Эстония и Латвия: Мы — НАТО! Мы сейчас России за Польшу пасть порвём и моргалы выколем!

Украина: Давайте уже вломим кацапам мзды всем миром?4

(Китай закатывает глаза. Южная Корея тихо радуется, что её сосед — КНДР.)

Россия: Да не я это.

Польша (принюхиваясь): Погодите… Это не Россия…

Германия: Ну какая разница, кто?5

Польша: Да, но… Украина, твоя же ракета?

Украина (истерично): Не моя!6

НАТО: Украина, никто тебя не обвиняет, успокойся. Но это же ты, верно?7

Украина: Нет!!8 Но если не хотите, чтобы Польше ещё прилетело…9 (Подмигивает обоими глазами и в ожидании смотрит на запад.)

Трамп: Слушайте, ну её уже, эту бешеную. Мы её спонсируем, а она нашу Польшу бьёт?10

Байден: Ты изверг!11 Германия?

Германия (торопливо): Поняла! Эй, Украина, на тебе миллион.12 Ты же не будешь обижать Польшу?

Украина: Я подумаю…

  1. Что характерно, марионеточные и апартеидные режимы в ещё большей степени, чем нынешняя Украина.— Маоизм.ру.
  2. «МИД Эстонии сообщает, что в случае чего, Таллин готов помочь полякам вломить мзды кацапским дуболомам» (тут). Министр обороны Латвии Пабрикс: «Моей первой реакцией после того, как россияне ударили по территории Польши, была бы 4 статья: закрытие и оборона воздушного пространства над Украиной» (тут).
  3. «Президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган заявил, что США и другие страны говорят о том, что ракета, упавшая в Польше, не была выпущена Россией… „В то время как мы пытаемся собрать Россию и Украину за одним столом, нет необходимости искать третьего участника этой войны“,— отметил Эрдоган» (тут).
  4. Дословно тут. Также вот тут: «Интересно, убийство двух человек на территории страны НАТО руснявыми ракетами уже можно считать вооружённым нападением? Мы просто напомним, что согласно статье 5 НАТО, в случае, если любое из государств-членов Альянса становится жертвой вооружённого нападения…».
  5. Канцлер Германии Олаф Шольц: «Не имеет значения, чья ракета упала в Польше, в любом случае виновата Россия, потому что она напала на Украину» (тут).
  6. Секретарь СНБО Данилов: «Украина не согласна с выводами западных стран об украинском происхождении упавшей в Польше ракеты и просит допустить её представителей к месту происшествия» (тут).
  7. «Генсек НАТО заявил, что предварительные данные указывают на то, что инцидент произошел из-за использования украинских ПВО против российских ракетных атак 15 ноября. „Но я хочу четко заявить, что это не вина Украины. Россия несёт полную ответственность, поскольку продолжает незаконную войну против Украины“,— сказал он» (тут)
  8. Зеленский: «Я не сомневаюсь, что это была не наша ракета или не наш ракетный удар» (тут).
  9. Михаил Подоляк: «За війну в Україні відповідає лише Росія. За масовані ракетні удари — також лише Росія. За стрімко зростаючі ризики для прикордонних країн — знову лише Росія» (тут).
  10. «Since it was Ukraine’s missile that hit our NATO ally Poland, can we at least stop spending billions to arm them now?» (тут).
  11. «В своём Twitter Байден опубликовал короткий видеоролик, в котором припомнил „достижения“ своего предшественника. Среди перечисленных „достижений“ Трампа — ориентирование экономики на богатых, рекордная безработица, атака на систему здравоохранения, заигрывание с экстремистами, атака на права женщин и так далее» (тут). (Как бы и правда, но не кровавому поджигателю войн Байдену от этом говорить.— Маоизм.ру.)
  12. «Федеральне міністерство закордонних справ Німеччини виділяє 1 млн євро як невідкладну допомогу у відповідь на численні атаки росії на цивільну енергетичну інфраструктуру України» (тут).

Дискуссия о чучхе: о чучхе, сонгун, теанской системе работы и методе чхонсанри

Кто опубликовал: | 14.11.2022

Здесь представлено обсуждение статьи «Чучхе, или гениальное в спайке с перегибами».

Чучхе, или гениальное в спайке с перегибамиОлег Торбасов (Российская маоистская партия): «Согласно чучхе роль человека — решающая. Для всех реакционных философий — вторична и унизительно подчинительна. Исходя из этого положения…»

Что означает «решающая роль»?

Роман Пятницкий («Русская Пустошь»): Человек преобразует под себя всё, что видит, по своему желанию. Понятное дело, что не всё в мире идёт по его велению, но возможности человека постоянно расширяются.

О. Т.: Вообще не оригинально и не ново. Даже не спрашиваю, чем это отличается от Маркса и Энгельса, потому что непонятно, что тут нового по сравнению с Просвещением.

Что означает «вторичная и унизительно подчинительная роль», от кого и как она претерпевает унижение?

Р. П.: Ну, реакционеры говорят, что человек раб божий, обстоятельств, воли рынка и т. д. Ну от буржуёв и их холуев.

О. Т.: Нет, пардон, текст полемизирует не с христианскими и рыночными реакционерами, а с Марксом и Энгельсом. Что у них за «унизительно подчинённая роль»?

Как можно исходить из — и подгонять под него имеющиеся теории — положения, которое само сперва должно быть доказано?

Р. П.: Зачем доказывать то, что лимоны кислые? То, что я выше написал, разве не очевидно?

О. Т.: Разумеется, нет. Или это очевидно или это было прорывом и новацией — что-то одно. Если это прорыв и новация, то она требует научной работы, если это очевидно, почему этого не было у Маркса, Энгельса и Ленина?

«…Необходимо было пересмотреть ошибочный постулат марксизма о том, что развитие человечества определяют внешние по отношению к нему и сугубо ему подконтрольные производительные силы».

Где и кем в марксизме выдвинуто утверждение, что производительные силы являются «внешними» по отношению к человечеству? И разве в марксизме вообще утверждается, что производительные силы являются единственным историческим фактором? Что означает «сугубая подконтрольность производительных сил» человечеству и что с ней не так? Они подконтрольны не только человечеству? Кому ещё? А марксизм что думал на этот счёт?

«Таким образом, человек — это единственное общественное существо, обладающее потребностью к творчеству, самостоятельностью и сознательностью»

Нам известны какие-то другие общественные существа?

«Хорошо, мы разобрались с тем, что историю движут народные массы сообразно со своей волей и чаяниями…»

В самом деле рабство было выражением чаяний народных масс?

«Первым основополагающим положением идей чучхе является опора на собственные силы, которое Ким Ир Сен вывел, анализируя капиталистическое перерождение стран СЭВ вслед за Советским Союзом»

А кстати: что конкретно и когда Ким Ир Сен говорил про «капиталистическое перерождение стран СЭВ вслед за Советским Союзом»?

И ничего, что «первая чучхейская организация», как тут недавно категорично утверждалось, была основана (в 1926‑м) за тридцать лет до реставрации капитализма в Советском Союзе, а значит до того, как на основе её анализа могло возникнуть это «первое основополагающее положение идей чучхе»?

Извините, но сами просили критики.

Это по крупному, без шлифовки.

Р. П.: Так, а что по поводу теанской системы работы и метода чхонсанри думаете?

О. Т.: Чхонсанри и тэанская система работы сильно напоминает то, что практиковалось в соседнем Китае и позже и раньше, только за рядом существенных изъятий:

Собственно, почти всего, кроме коллегиальности и низовой инициативы.

То есть, насколько я вижу, чучхе — это не «своего рода маоизм с апгрейдом», а маоизм с даунгрейдом, маоизм урезанный, без красного перца и маотая 😜

Ким Ир Сен и Мао Цзэдун

«Концепция политики сонгун гласит, что революционная борьба за осуществление дела рабочего класса, не опираясь на оружие, т. е. на могучие революционные вооружённые силы, не может ни возникнуть, ни завершиться победой, не может ни отстоять победившую революцию, ни развивать, ни завершить её».

Это уже было и давно выражено афористично: «Винтовка рождает власть»1.

А сонгун? 1960‑й? Впрочем, само по себе это ещё не сонгун.

Сонгун — это когда армия была поставлена на первое место, это аж 1990‑е. И это, мягко говоря, сомнительная новация. «В мирное время армия является ударной строительно-производственной ячейкой, которую бросают на решение тяжелейших задач» — это фактически дешёвый способ экстренного затыкания дырок, способ сэкономить на планировании, с одной стороны, и на политической работе, с другой. В Китае эта тенденция тоже была сильна, но связывается с отвергнутым линьбяоизмом, милитаристским упрощением маоцзэдунъидей.

А, вот ещё. Предшественником сонгун можно рассматривать Троцкого: «Рабочая масса не может быть бесформенно-текучей массой, бродячей Русью. Она должна быть прикрепляема, перебрасываема, назначаема, командируема»2.

«…Точка перехода, как оптический фокус, от галлюцинаций к возможности адекватно проиллюстрировать образы внешними явлениями»

Не понял ничего. Что за галлюцинации? Ленинизм, что ли? Что за «точка», которая по факту растянулась от 1926‑го до 1999‑го? Какие образы тут иллюстрируются? Какими внешними явлениями и почему внешними?

  1. Мао Цзэдун. Война и вопросы стратегии.— Мао Цзэ-дун. Избранные произведения, т. 2.— М.: Издательство иностранной литературы, 1953.— с. 388.
  2. Лев Троцкий. Организация труда.