Архив автора: admin

Сказка и ребёнок

Кто опубликовал: | 27.08.2017

Журналисты частенько ссылаются на эту брошюру, обычно для антикоммунистической пропаганды: вот, мол, как при Советской власти красные изверги сказки запрещали!

Сами статьи педологов, похоже, никто не читал, да и не очень-то они были доступны. Между тем, писались они в рамках серьёзной научной дискуссии, с привлечением богатого, в том числе, зарубежного материала. Многие их положения спорны, какие-то вступают в разногласие друг с другом, кроме того, следует иметь в виду исторический контекст — весь тот огромный объём работ по адаптации и переосмыслению народных сказок (весьма часто действительно чрезвычайно жестоких или скабрёзных), как и написанию современной литературной авторской сказки, в то время был представлен гораздо меньше, нежели сегодня. Пушкин, Кэррол, Киплинг и Грэм уже, правда, были, конечно, известны, как и довольно сомнительные в педагогическом отношении Гримм и Андерсен, но Милн, Биссет, Толкин, Лазар, Янссон, Линдгрен и многие-многие другие ещё принадлежали будущему.

Чтобы читатели могли судить сами, мы достали это раритетное издание, бережно оцифровали и теперь публикуем.

О. Торбасов, РМП

Предисловие

Можно очень по-разному относиться к сказке, различно оценивать её воспитательное значение. Но каково бы ни было это отношение,— нельзя пройти мимо сказки, говоря о детском чтении. Признаем ли мы за ней некоторое значение как ценного материала для детского чтения и рассказывания — тотчас возникает ряд вопросов об удельном весе этого фактора, обусловливающего некоторые формы детского поведения.

Если же допустить, что сказка является нежелательным воспитательным, материалом, то и здесь возникает ряд вопросов, которые могут быть решены лишь путём внимательного изучения как самой сказки, так и детских реакций на сказку. Если сказка не союзник, а враг воспитателя, то этот враг должен быть тщательно обследован, должна быть выяснена основная причина, почему сказка веками держала в своей власти интересы ребёнка, что в ней так нравилось ребёнку.

Изучение этих вопросов диктуется необходимостью заполнить пробел в средствах воздействия на ребёнка, который может оказаться налицо в случае ликвидации сказочного материала из репертуара детского чтения. Педология пока ещё слабо ориентирована в учёте тех влияний, которые сказка оказывает на поведение ребёнка. Недостаточно она осведомлена и в вопросе о фактическом отношении ребёнка к сказке. Все эти вопросы пока ещё очень мало изучены, педологический анализ сказки разработан очень слабо.

Но эти вопросы очень волнуют тех, кто имеет дело с вопросами детского чтения, с воспитанием ребят от 3 до 8 лет, когда интерес к сказке достигает — по словам Бюлера — своего кульминационного развития. Для дошкольных работников, работников детских библиотек, составителей книг для чтения, школьных работников, родителей — для всех них представляет несомненный интерес суммирование того, что добыто педологией и педагогикой в отношении сказки. Эту цель и ставит себе настоящий сборник, главным образом,— основная статья сборника, работа Г. А. Фортунатова «Сказка и ребёнок».

Статья В. М. Федяевской знакомит с условиями возникновения и отличительными чертами «экспериментальной сказки» Спрэг Митчель.

В статье С. Марголиной «Сказка и фантазия ребёнка» даётся подробное изложение и оценка работы Ш. Бюлер, основной работы, посвящённой вопросу о сказке.

Статья 3. Столицы описывает опыт экспериментального изучения детских реакций на определённую сказку.

В приложении даётся библиография главнейшей литературы о сказке.

Библиографический указатель литературы по сказке

(С аннотациями).

(По апрель 1928 г.)

Арнаутов В., Миронов Н., Соколянский И. и Яновская Э. Игра, сказка и романтика в работе с детьми. Сборн. статей. Гос. Изд. Укр. 1927.

Сказке посвящена статья Э. Яновской «Нужна ли сказка?». Статья даёт выдержку из книжки того же автора «Нужна ли сказка пролетарскому ребёнку?» Изд. «Книгоспилка». 1925. Харьков.

Арямов И. А., Одинцова Л. И. и Нечаева В. И. Дитя рабочего. М. 1926.

В гл. 7 есть характеристика читательских интересов современного подростка. Метод анкетный.

Bühler Scharlotte. Das Seelenleben des Jugendlichen. 4. Aufl. Jena. 1927.

Приведены результаты изучения читательских интересов детей и юношества в возрасте от 8 до 20 лет. Использованы данные 52 юношеских дневников.

Bühler Scharlotte. Das Märchen und die Fantasie des Kindes. Beihefte zur Zeitschr. für angewandte Psychologie. Leipzig. 1925. Бюлер К. Духовное развитие ребёнка. М. 1924.

Busse Hans. Die häusliche Lektüre der Volksschulkinder. Vierteljahrschrift für wissenschaftliche Pädagogik. Heft 3. 1927.

Результаты опроса 764 детей в возрасте 10—14 лет об их домашнем чтении.

Washburne Carleton and Vogel Mabel. Winnetka graded Booklist Chic Amer. Libr. Assoc. 1926.

Результаты обширного обследования винестских детей. Обследованием было охвачено 36 750 детей.

Вульф М. В., д-р. Фантазия и реальность в психике ребёнка. Одесса. 1926.

Даётся психоаналитическое толкование сказки. Согласно этому мнению ценность сказки заключается в том, что она даёт возможность изживать аффективно то, что недоступно ещё сознанию ребёнка. На примере анализа «Красной Шапочки» даётся иллюстрация подобного понимания сказки.

Выготский Л. С. Педагогическая психология. (Краткий курс.) М. 1926. Стр. 266—272.

Даётся психологический анализ сказки, вскрываются положительные стороны сказки, как оздоровляющего и целебного средства эмоциональной сферы ребёнка, как естественного воспитателя эстетических эмоций.

Гершензон М. А. Американская книга для дошкольного и младшего школьного возраста. Сборник «Какая книжка нужна дошкольнику», ред. Флериной и Шабад. 1928.

Излагается взгляд на сказку Американской Ассоциации по изучению детства, даётся критическая оценка этого взгляда.

Грин Д. Психоанализ в школе. М. 1924.

Гуг-Гельмут Р., д-р. Новые пути к познанию детского возраста. Перев. С немецкого д-ра А. А. Филипченко, с предисл. проф. Л. Г. Оршанского. 1926.

Глава Ⅷ «Детские фантазии» даёт психоаналитическую оценку сказки.

Дернова-Ярмоленко. Педологические основы воспитания. Орёл. 1924. Стр. 303.

Гл. Ⅷ посвящена «Фантазии и сказке». Даётся педологический анализ детской фантазии, выясняется роль сказки, как воспитательного воздействия.

Е. Л-рг. О добрых колдунах, волшебниках и мальчиках с пальчик. «Книга Детям», № 2. 1928.

Jordan Arthur. Children’s Interests in Reading. 1926.

Результаты обследования чтения 5100 детей северной Каролины.

Кагаров Е. Литературные вкусы в детском и юношеском возрасте. «Путь Проcв.». 1923 г., № 5. Стр. 167—74.

Изложение работы Вальтера Кваста о читательских интересах немецких детей.

Касаткина Н. Предел допустимости антропоморфизма в детской книге. «Книга Детям», № 2, 1923.

Gust Walter. Die literarischen Neigungen im Kindes- und Jugendalter.

Zeitschr. Für angewandte Psychologie. Bd. 21. Heft 3—4. 1924.

Обследовано 3600 детей в возрасте от 8 до 18 лет; проводится разница между городскими и деревенскими детьми, между читательскими интересами мальчиков и девочек.

Крупская Н. О «Крокодиле» К. Чуковского. «Книга Детям» № 2. 1928.

«Я думаю, „Крокодил“ ребятам нашим давать не надо не потому, что это сказка, а потому, что это буржуазная муть».

Митчель Л. С. Книга рассказов про здесь и теперь. Перев. С англ. В. М. Федяевской. 1925.

Покровская А. Значение антропоморфизма в литературе для детского чтения. «Книга Детям», № 2, 1928.

Прушицкая Р. Дошкольное воспитание и современность. 1925.

Рубцова П. А. Что читают дети. М. 1928.

Широко поставленное обследование читательских интересов по методу регистрации опроса. Возраст обследованных детей 7—15 лет. Обследован опрос 5000 детей, 54 библиотек. В работе имеются данные об интересах к сказке как мальчиков, так и девочек.

Rumpf A., D-r Kind und Buch. Zweite umgearbeitete und stark vermehrte Auflage. 1928.

Даёт характеристику читательских интересов на основе массового обследования детских библиотек. Наряду с другими видами читательских интересов даётся характеристика интересов к сказке, прослеживается влияние возраста, пола, социально-производственного окружения. Опыт был произведён в Германии в 1924 году. От 652 детских библиотек были собраны данные, касающиеся любимых книг 36 000 детей, в возрасте от 9—16 лет. Книга даёт сводку всех главнейших работ по изучению читательских интересов.

Румянцев Н. О рассказывании сказок.

Румянцев Н. Волшебная сказка в детской и школе.

Рыбников Н. Интересы современного школьника, 1926.

Последняя глава сборника, посвящённая анализу читательских интересов современного школьника, даёт некоторое представление об интересе к сказке. Метод — анкета. Данные относятся к 1912—25 годам.

Рыбников Н. (ред.). Массовый читатель и книга. М. 1925.

Анализ данных коллективного опыта над уяснением читательских интересов красноармейцев. Опыт был проведён в 1920 году. Охватил 12 000 человек.

Thar Hanns. Die Erziehung zur literarischen Genussfähigkeit. lugendschriften-Warte. 1926. H. 5.

Результаты опроса 512 детей в возрасте 9—14 лет об их любимых книгах. Даётся перечень любимых книг.

Terman Lewis M. und Limå Margaret. Children’s Reading. A guide for parents and teachers N G D. 1926.

Есть данные об интересах американских школьников к сказке.

«Учительская газета». 1927. Дискуссия о сказке.

Федяевская В. Любимые детские книги. Красный Библиотекарь, № 8, 1926. Стр. 86—91.

Результаты Виннетского обследования Каристон Вишбюрн. Охват 36 750 школьников.

Флерина Е. Антропоморфизм в литературе для дошкольника (тезисы). «Книга Детям», № 2, 1928.

Флерина и Шабад (ред.). Какая книжка нужна дошкольнику. 1928.

Чуковский К. Маленькие дети. 1928.

В главе «Лепые нелепицы» автор делает попытку оправдать выпускаемый им тип сказки («Крокодил», «Мойдодыр» и др.), ссылаясь на характер народного и детского творчества. Сказка, давая перевёрнутый мир, но только не наносит ущерба интеллектуальной работе ребёнка, но, напротив, способствует ей, ибо у ребёнка у самого есть стремление создать себе такой перевёрнутый мир.

Шабад Е. Живое детское слово, 1925.

Есть образцы сказовидного творчества ребят.

Schöcke, D-r. Märchen und Kind. Eine pädag. Studie.

Яновская Э. Нужна ли сказка пролетарскому ребёнку? Изд. «Книгоспилка» 1925. Харьков.

Яновская Э. Сказка, как фактор классового воспитания. Харьков. 1923.

Вскрывая идеологическую вредность дореволюционных сказок, автор говорит о необходимости создания классовой сказки. Эта сказка должна быть создана на основе коллективного творчества самих ребят.

Сказка и ребёнок

Кто опубликовал: | 26.08.2017

Ⅰ.

Постановка отдельных проблем педологии определяется требованиями практической педагогики. Педолог добровольно или невольно изучает те моменты детской жизни, на которые общество стремится организованно воздействовать. В этом теоретическом изучении ребёнка ради практических педагогических нужд заключается основной общественный смысл педологии. Одной из очередных проблем советской педагогики является вопрос о сказке: допустима ли сказка как материал для рассказывания и детского чтения, если допустима — то в каких формах и в каких пределах, а если нет — то чем можно заполнить пустое место, которое остаётся в детской жизни после «сокращения за штат» сказки — этой как будто бы устаревшей и не поддающейся переподготовке работницы соцвоса? Да и получится ли пустое место в жизни детей, если сказка будет изъята из их обихода? Эти педагогические вопросы неразрывно связаны с вопросами педологическими, относящимися к значению сказок для ребёнка, к анализу детских реакций на сказки, и современные педологи должны осветить сказку, как типичное сочетание раздражителей, определяющих в известной части ход развития наших детей. Какое-то суммирование того, что мы знаем в данной области, и того, о чем предполагаем, необходимо в настоящий момент, хотя бы эти знания и предположения и не соответствовали в нынешнем их состоянии всем требованиям объективно-научного, проверенного на массовом материале, исследования.

Решение вопроса о значении сказок с педологической точки зрения весьма затруднительно по многим причинам. Раньше всего, самый предмет изучения страдает неопределённостью, так как слову «сказка» разными лицами придаётся различное значение. Специалист по фольклору подразумевает под сказкой определённую форму прозаического устного анонимного творчества, первоначально развивающуюся параллельно с мусическим праискусством и отличающуюся известными приёмами оформления словесного материала, причём считает необходимым отграничить сказку от мифа, сказания, басни, анекдота и т. п. Педагог сплошь и рядом называет сказкой всякий словесный материал, где есть свободное отношение к реальности, наличие чудесной причинности (Zaubercausalität по Вундту), действие сверхъестественных сил, совершенно независимо от формы, приданной этому материалу. Так же относятся к понятию сказки и многие авторы, занимающиеся изготовлением детской литературы, которые пишут стихотворные поэмы и даже драматические произведения, называя их сказками. Вообще приходится отметить, что, в то время как для одних сказка является понятием формальным, относящимся к способу построения словесного произведения, для других понятие это относится исключительно к содержанию, причём и в том и в другом случае объём понятия может расширяться до невероятия или, наоборот, сжиматься и строго ограничиваться. Хуже всего то, что эти разногласия терминологического характера теснейшим образом переплетаются с общеидеологическими и педагогическими устремлениями спорящих, с наметившимися у них теориями, и поэтому, какое определение сказке ни дай,— всегда в большом количестве найдутся недовольные, которые будут протестовать против данного определения, перемешивая в своих возражениях то, что относится к словам, с тем, что относится к существу дела. В дальнейшем, не претендуя на создание общеобязательного определения сказки, я попробую дать описание наиболее характерных признаков того, что, по-моему, следует называть сказкой при педологическом рассмотрении затрагивающих её вопросов.

Другое затруднение, стоящее перед педологом, заключается в трудности применения надёжных методов исследования при разрешении данного вопроса. Интересуясь действием сказок на современных пролетарских и крестьянских детей, мы не только не имеем материала, достаточного для всестороннего рассмотрения поставленной проблемы, но почти не имеем возможности вести исследование точными, методами. Постановка экспериментального исследования в широких масштабах неосуществима, так как уже до всякой педологической объективной проверки мы субъективно осудили сказку и изгоняем её из педагогического употребления. Сказки за весьма немногими исключениями лишены прав гражданства в современных советских детских садах и детских домах. Существует мнение, что серьёзного экспериментального исследования по вопросу о влиянии сказок на детей мы даже не имеем права ставить по тем же основаниям, по которым не можем экспериментально изучать влияние на них алкоголя или кокаина.

Ряд сказок — и может быть самых типичных и сильно действующих — не может быть предложен ребятам по соображениям педагогическим, а если мы при экспериментировании будем ограничиваться предложением допущенных к детскому употреблению или даже сомнительных с нашей точки зрения сказок, то выводы наши не будут убедительны. Применить метод детального и длительного систематического наблюдения над теми детьми, которые по воле родителей или педагогов и теперь потребляют в большом количестве сказочный материал, возможно лишь в единичных случаях и почти исключительно в семьях интеллигенции, а нас интересуют дети широких трудовых масс.

Отсюда следует вывод о необходимости при собирании материалов, относящихся к современному ребёнку, пользоваться более грубым методом анкетных обследований, дающим возможность осветить лишь отдельные уголки интересующей нас области и оставляющим во мраке ряд исключительно важных пунктов: мы можем вскрыть читаемость сказок, отношение детей к ним, но не можем проследить влияние сказки на весь процесс формирования детской личности.

Наряду с теми исследованиями, которые производятся сейчас по методу анкеты, регистрации детского спроса в библиотеках, свободных рецензий на прочитанное, а отчасти и по методу суммарных наблюдений (правда, довольно поверхностного рода), мы можем, разумеется, и должны использовать тот материал, который имеется уже в педологической литературе, а также наблюдения и общие соображения педагогов, специалистов-рассказчиков и родителей.

Что касается педологической и педагогической литературы, то, к сожалению, приходится констатировать её противоречивость, ограниченность использованного материала и субъективно-психологическое освещение вопроса. Поскольку вопрос о сказке теснейшим образом вклинивается в педагогическую проблему воспитания определённых идеологических установок у детей, постольку даже и при теоретическом рассмотрении данного вопроса ясно выражаются классовые установки самих исследователей. Американский профессор психологии Партридж пытается обосновать значение сказок в жизни детей биогенетическим законом и, между прочим, подчёркивает, что «ценность сказки заключается, главным образом, в её религиозном значении… Её цель стимулировать веру в невидимый мир»… Советский педагог Э. Яновская рассматривает сказку как средство классового воспитания, дающее возможность привить детям те идеи, которые без неё оказались бы часто недоступными, непонятными, невоспринятыми. За спорами о педологическом и педагогическом значении сказок нередко скрывается спор по более общему вопросу: насколько нужна передача старых культурных ценностей, выросших на основе отживающих общественно-производственных отношений, детям, которых мы воспитываем как борцов за будущее? Если же мы возьмём даже чисто теоретические рассуждения о ребёнке и сказке, как, например, соответствующую главу из книги К. Бюлера «Духовное развитие ребёнка», то и там наряду с ценными и интересными указаниями мы принуждены будем констатировать у автора то, что и он не может отказаться от априорного признания известных общепринятых (для тех слоёв общества, к которым он принадлежит) педагогических воззрений, а, кроме того, субъективно-психологический подход Бюлера к поведению ребёнка позволяет нам сомневаться во многих выставляемых им положениях, тем более что говорит он почти исключительно о немецких детях и почти исключительно о гриммовских сказках. Интересный материал, но также нуждающийся в весьма критическом пересмотре, дают по разбираемому нами вопросу некоторые западные представители психоанализа, например, Дж. Грин в книге «Психоанализ в школе» и наш советский психоаналитик М. Вульф в брошюре «Фантазия и реальность в психике ребёнка», некоторые положения которой являются более чем спорными.

Во всяком случае, надо отметить, что при установлении значения сказок в жизни детей мы строим 1 не на пустом месте, хотя вместе с тем не имеем ни ясной проблематики, ни разработанной методики, ни прочно установленных выводов. Мы можем высказать ряд положений, обладающих большей или меньшей достоверностью, и отчасти осветить те вопросы, которые ставит перед педологией наша советская педагогика.

Ⅱ.

При постановке проблем, относящихся к интересующей нас области, мы раньше всего должны отметить, что нельзя говорить о влиянии на детей сказок вообще, а можно лишь в общих чертах наметить действие определённых типов сказок на детей определённых групп. Из-за стремления иных педагогов разрешить этот вопрос «единым духом» по отношению ко всем видам и разновидностям сказок и по отношению ко всем возрастным, социальным и характерологическим группам детей педагогический вопрос о сказках только запутывается. Входя в сложную и полную противоречий систему факторов, определяющих поведение ребёнка, сказки часто могут быть нейтрализованы другими моментами окружающей ребёнка среды, или же, наоборот, их действие может усиливаться теми условиями, в которые попал ребёнок. В среде, не дающей достаточного выхода для детской активности, в среде однообразной и почти лишённой материала, соответствующего потребностям того или иного возраста, сказка может оказать сильнейшее влияние на детей и даже наложить заметный отпечаток на самое формирование личности. В среде, обладающей противоположными признаками, действие той же сказки на основную массу детей будет значительно слабее. Сказка в соединении с религиозно-мистическими внушениями со стороны старших производит совершенно иной эффект, чем сказка, предложенная среди материала, укрепляющего реалистический подход к окружающему. В последнем случае мнимость, «нарочность» её содержания бывает для ребёнка гораздо яснее, и нередко он переживает сказку с известным юмористическим уклоном, относясь к ней так, как серьёзный взрослый человек относится порой к кинематографическим комедиям и трагедиям.

Устанавливая действие сказок на детей, особенно важно принимать во внимание возрастные особенности последних, так как отношение ребёнка к оформленному словесному материалу проходит несколько стадий. Бюлер различает следующие стадии, которые проходит ребёнок в этом отношении:

  1. до 3 —4 лет дети интересуются не сказками, а рассказами, имеющими ближайшую связь с их собственной особой или описывающими детские приключения, отражающие исполнение или нарушение того, что предписывают детям взрослые;
  2. с 3 лет до 8, а при неблагоприятных условиях развития даже до 12 и 13 лет, дети интересуются сказками в собственном смысле этого слова, содержание которых не связано непосредственно с личностью и бытом ребёнка так как ребёнок умеет переносить свой интерес вовне (типичным материалом в данном случае являются гриммовские сказки);
  3. следующий этап характеризуется интересом к более сложному сказочному материалу вроде «Тысячи и одной ночи» или сказок Андерсена;
  4. в отроческом возрасте детей увлекают рассказы о разбойниках и индейцах, и, наконец,
  5. несколько позднее интерес направляется в сторону литературы типа «Робинзон Крузо», для которой характерны правдоподобие, известного рода реализм, уклон в область точных наук и подчёркивание активного воздействия человека на природу.

Прав ли Бюлер по отношению к широким детским массам или же его стадии являются порождением местных условий, окончательно сказать трудно,— это может решить лишь массовое обследование детей различного возраста, принадлежащих к различным классово-бытовым группам. Что касается московских детей, то интерес к сказкам у рабочих детей Краснопресненского района (по материалам обследования, произведённого Педологическим отделом Института методов школьной работы в феврале 1926 г.) можно нередко констатировать до 11—12 лет, хотя в данном возрасте значительно преобладают уже интересы, связанные с политической современностью и чужими странами. (См. книгу «Как и что читает современный школьник», ред. Рыбникова.) Так, пионерка 10 лет, дочь фабричной работницы, пишет: «Больше всего люблю читать сказки. Потому сдес больше написано детским языком. Мне больше всего понравилась книга „Огнево“. Мне понравилось, как собака унесла принцессу, и как она рассказывала свой сон. Мне нравилося как собака обмановала няньку и уносила принцессу». Как показывает предварительный просмотр материала, этот случай далеко не единичный. Следует, положим, указать, что ряд других детей того же возраста с глубоким пренебрежением говорит о сказках, где описываются «какие-то буржуазные феи» или где говорится о том, как «какие-то гномы жили в лесу, ничего не делали и только веселились», а главное, где пишется о том, чего по правде не было. Интерес к Робинзону у московских рабочих детей очень велик.

Что касается детей крестьянских, то я могу вспомнить свой опыт, относящийся к 1919 —20 годам, когда я жил под одной крышей с большим количеством крестьянских ребят от 6 до 10 лет в г. Ветлуге и легко наблюдал их реакции на сказки. Дети до 8—9 лет постоянно просили сказок, причём одни предпочитали сказки из детской жизни или даже реалистического характера мирные рассказы про детей и домашних животных (причём очень любили, чтобы герои носили те же имена, как и они сами), другие же упорно требовали сказок пострашнее с традиционными фантастическими персонажами. При этом многие в возрасте 7 лет и старше с удовольствием слушали вместо сказок рассказы про приключения маленьких детей в чужих странах, про диких зверей и в особенности про обезьян. Нужно заметить, что этот примитивно-приключенский материал воспринимался детьми почти совершенно так же, как фантастика: он для многих из них имел определённо ирреальное значение. Согласно с мнением большинства исследователей, я наблюдал, что к концу пребывания в Ⅰ школьной группе интерес к сказке у крестьянских детей слабел, быстро нарастал интерес к реальному рассказу в несказочной форме, и после 9 лет многие из них относились к сказкам как к чему-то неприличному, подходящему только для младших возрастов. Иные с удовольствием слушали и читали сказки и до 10 лет, но с явно выраженным смущением. На вопрос: «Что рассказать — сказку или то, что по правде было?» — подавляющее большинство отвечало: «Что по правде было». Можно отметить также и то, что дети старших возрастов часто брали для чтения сказки из-за красивых иллюстраций в Кнебелевских и других аналогичных изданиях. С фактами травматизирующего действия на детей страшных сказок, которые рассказываются в крестьянских семьях, мне приходилось сталкиваться тогда очень часто.

Во всяком случае, мы можем уже и сейчас предположить, что интерес детей к сказкам определяется не только возрастными, но в равной степени также и классово-бытовыми моментами. При этом приходится отметить, что в данном случае действует ещё один существенный фактор, учесть который нелегко, а именно конституционально-характерологические особенности детей. Действие сказок на детей различного склада оказывается совершенно различным, самый интерес к сказке у разных типов имеет различную природу. Наряду с детьми впечатлительными, с трепетом следящими за рассказом, нередко можно уже среди дошкольников наблюдать тип невозмутимого реалиста, который перебивает рассказчика и обезоруживает его замечаниями: «Так не бывает. Бабушка не может поместиться в животе у волка», или «Паровозы не разговаривают». Проблема типологии детей-слушателей настолько велика и сложна, что я не считаю целесообразным более подробно раскрывать её здесь, но напомнить о ней в данном случае всё же необходимо.

Я указывал выше, что под словом «сказка» можно подразумевать далеко не одинаковые явления. Но если даже сузить и точно отграничить это понятие, внутри его мы должны будем установить ряд разновидностей, оказывающих на детей совершенно различное действие: сказки о дураках или о лентяях по своему действию отличаются от сказок типа «волшебных» или сказок вроде «Трёх медведей», не говоря уже о производственных сказках.

В конечном счёте, можно сказать, что строго научное исследование должно было бы идти по пути ясного и детального анализа определённых сказок, как сложных раздражителей, описания объяснения вызванных ими реакций и влияний на процесс развития определённых детей со всеми их конкретными особенностями и точного учёта всех сложных условий, в которых ребёнок воспринимает сказку. Однако невозможность постановки подобного исследования не избавляет нас от необходимости и в настоящее время постараться учесть организующее или дезорганизующее действие сказок известного рода на поведение формирующихся личностей, чтобы затем перейти к оценке сказок с точки зрения целей и задач советской педагогики, поскольку организация личности всегда имеет определённую классово-идеологическую направленность.

Ⅲ.

Каковы же основные признаки сказки? Не давая определения сказки в виду указанной выше неопределённости предмета и вытекающей отсюда спорности и условности всех возможных определений, можно все же наметить некоторые особенности, в большей или меньшей мере присущие словесным произведениям, называемым обычно сказками.

  1. По своему происхождению, относящемуся к временам, когда никакой письменности не существовало, сказка является произведением, рассчитанным на слушание и произнесение вслух. В процессе своего долгого исторического развития сказка вышла из данных пределов, и в настоящее время существуют сказки, предназначаемые для чтения про себя, но всё же в своей структуре сказки всегда носят следы первоначального назначения (одни группы сказок в большей мере, другие — в меньшей).

  2. Характерной особенностью сказки является сильно выраженная переработка материала, полученного из опыта, позволяющая говорить о нереальности сказок, о фантастичности их или, точнее, о свободном отношении их к реальности. «Сказка чужда действительности, действия её происходят где-то и когда-то, и ей дела нет до того, соответствуют ли описанные происшествия законам природы или душевной жизни» — говорит по этому поводу Бюлер. В сказках мы постоянно отмечаем свободное отношение ко времени, месту и причинной связи явлений. Отдельные элементы опыта свободно сливаются друг с другом, многое выпадает, подвергается сокращению, упрощению, заменяется намёками, символами, части заменяют целое, противоположности подчёркиваются, связь между отдельными элементами часто носит внешне-ассоциативный характер (например, по созвучию названий).

  3. В зависимости от происхождения и от характера переработки реального опыта в сказках наблюдается ряд особенностей в оформлении словесного материала: а) краткость, позволяющая вложить целую фабулу иногда всего в 200—300 слов (особенность, важная при устной передаче); б) сжатость, выражающаяся в быстром переходе от одного момента к другому, в быстром развитии действия и ещё более быстром темпе при развязке; в) схематичность изложения (особенность, облегчающая и рассказывание, и слушание), ведущая к выделению у описываемых явлений лишь немногих существенных черт и к простому названию действий; г) отчётливая структура (архитектоничность построения), помогающая запоминанию и составлению сказок, с характерной симметрией отдельных элементов, с известной повторностью в композиции; д) наличность ритмических моментов в самой речи; е) более или менее выраженная звукопись; ж) употребление стереотипных выражений и др.

  4. Существенной особенностью сказки является динамичность — построение её на основе действия. Элементы описания выражены в ней обычно слабо, лирические моменты если и имеют место, то обычно бывают даны в сжатом виде, логические рассуждения или отсутствуют или выражены в форме кратких и конкретных изречений и нравоучений. Отдельные мотивы соединяются друг с другом быстро развивающимся действием. Типичные сказки отличаются драматизмом в широком смысле этого слова: они изображают борьбу противоположных сил,— преодоление препятствий составляет основу их действия.

Перечисленные мною признаки, являясь характерными для сказок, в тех или иных случаях могут отсутствовать в связи с длительной эволюцией, которую претерпела сказка, как форма словесного творчества и в связи с тем постепенным расширением границ самого понятия сказки, о котором я уже говорил. Это расширение границ ведёт к тому, что ряд сходных по своему происхождению и по формальным признакам видов словесного творчества (вроде сказаний, мифов, басен и т. д.) включается часто в число сказок и трактуется как сказочный материал.

Дать классификацию сказок и родственных им видов словесного творчества крайне трудно. С одной стороны, можно рассматривать их с точки зрения степени и характера переработки материала, устанавливая ряд последовательных типов от волшебной фантастической сказки до бытовой, сливающейся с реалистическим рассказом, с другой стороны, можно распределять сказки по их эмоциональной окраске (например, смешные, страшные и т. д.); кроме того, на принятых классификациях отражается также и самое содержание сказок (напр., сказки о животных, о дураках). Наконец, большое значение имеют приёмы оформления словесного материала (напр., сказки с повторением, с нарастанием и т. д.). В виду такого большого количества критериев для классификации на практике приходится не классифицировать сказки, а выделять на основе эмпирического материала типические жанры.

По своему происхождению сказки могут быть разбиты на три основных группы: сказки — продукты анонимного творчества, сказки литературного происхождения и сказки, созданные самими детьми.

  1. Сказки, являющиеся продуктом анонимного, так называемого народного творчества, представляют собой обширную группу словесных произведений различного жанра, обладающих в большей или меньшей мере перечисленными мною признаками, и могут быть названы сказками в наиболее точном смысле этого слова. При своём возникновении подавляющее большинство этих сказок не предназначалось для педагогического употребления: народных сказок, придуманных специально для детей, сравнительно мало, и те сказки, которые рассказываются детям, в большинстве случаев выражали когда-то потребности и интересы взрослых и сделались «достоянием» детей лишь постольку, поскольку общественное развитие ушло от более примитивных стадий к более сложным и более дифференцированным социально-экономическим структурам. При этом сказки, как словесная форма синкретическая (включающая в себя в первоначальном единстве элементы и объяснения и словесно-художественного оформления действительности), постепенно перестали отвечать своему назначению и превратились в культурно-бытовой пережиток. Положим, необходимо указать, что анонимные сказки и теперь создаются в большом количестве и при этом по-прежнему часто назначаются не для детей, а для рассказывания взрослым: остатки примитивных общественно-производственных отношений продолжают обрастать надстройками устарелого типа, а, кроме того, известное значение имеет в данном случае и традиция. Таким образом, мы в настоящее время наблюдаем появление многочисленных крестьянских сказок (например, циклы сказок о Ленине, из которых иные собраны и напечатаны), а также сказок рабочих и красноармейских.

    Анализируя богатый сказочный материал, можно наметить громадное разнообразие сказок в отношении формальных особенностей, конкретного содержания и идеологической направленности. В сказках хранятся идеологические остатки разнообразнейших социально-экономических структур, и на ряду с современными пролетарскими и красноармейскими сказками, а также сказками крестьянскими, среди сказок часто попадаются типичные продукты эпохи зарождения и развития торгового капитализма с её идеалами, а также порождения феодального строя и даже мифы и сказания, сложившиеся в древнейшие эпохи родового быта. Однако поскольку анонимное устное творчество представляет собой нечто подвергающееся постоянным изменениям, сказки — это наследие прежних эпох — носят следы значительной переработки и часто включают в себя одновременно элементы различной древности. Сказки, сложившиеся в далёком прошлом, приспособляются к новым требованиям и оживляются элементами современности, а новые сказки часто строятся из частей, представляющих осколки далёкого прошлого.

    Не вдаваясь в более детальный анализ необъятной области анонимных устных сказок, чтобы не уклониться от педологических и научно-педагогических целей данной статьи, я считаю необходимым отметить то обстоятельство, что идеология значительного большинства этих сказок, пронизанных отживающими культурно-бытовыми тенденциями, чужда требованиям современности, и это должно заставить педагога относиться к ним с большой осторожностью.

    Сказка, как было сказано,— синкретическая форма творчества, и это раньше всего относится к анонимной народной сказке: она в первоначальном единстве, в конкретной, простой и ясной форме соединяет (или точнее — заключает в себе) элементы как выражения и изображения, так и объяснения. Она сразу и показывает и учит, она — произведение, высказанное тем простым и живым языком, который предшествовал развитию литературного языка с его ответвлениями научным и художественным. Выражаясь при помощи абстрактно-психологической терминологии, можно сказать, что в сказке мышление, как разновидность комбинаторной деятельности, не отдифференцировалось от воображения. При этом надо помнить, что анонимная сказка затрагивает те биологические и примитивно-социальные потребности, которые ближе всего и сильней всего задевают всякого слушателя. Эти обстоятельства (простой и образный язык, конкретный и несложный характер переработки элементов опыта и тесная связь с основными биологическими и социальными потребностями в их примитивной форме) ведут к тому, что анонимные сказки так сильно влияют на детей. Многие дети понимают это и, называя сказки любимым материалом для чтения, объясняют: «потому что они написаны простым языком», «потому что в них все понятно» и т. д. Интересно отметить, что именно эти же качества заставляют иных педагогов горячо защищать народные сказки, спокойно отказываясь от значительной части сказок «искусственных».

    Однако если отвлечься от выразительности и образности языка, от стройности или изящества композиции, так же как от многих других достоинств анонимных сказок, и посмотреть на то, чему обычно эти сказки учат, какие мысли прививают они слушателям, приходится усомниться в их педагогической ценности.

    Анимизм, фетишизм, тотемизм, система таинственных и категорических запретов, пронизывающих жизнь человека, страх и тревога перед неизвестным, магическое, чудодейственное воздействие на мир и целый ряд других пережитков первобытных мировоззрений, господствовавших когда-то в разных странах и у разных народов,— вот что прививают детям сказки наиболее древнего происхождения. Национализм, верность устоявшимся бытовым формам и классовым разделениям; вера в неотвратимую судьбу — рок; ложь и обман, жестокость и убийство; нажива, власть и женитьба, как предел благополучия и счастья; золото, серебро, драгоценные камни, дорогие одежды — вот что увлекает детей в сказках, унаследованных нами от более поздних времён. Цари, царицы, царевны и царевичи, важные воеводы, богатые купцы занимают в сказках виднейшее место. Правда, звучат кое-где в сказках и бунтарские мотивы: цари, помещики и попы часто изображаются глупыми и нелепыми, мужики и мастеровые оказываются выше их в нравственном и в умственном отношении. Слабые и угнетённые отважно вступают в борьбу и выходят победителями. Обломки крестьянских революционных движений нашли себе место в этом архиве отживающих идеологий — анонимном сказочном творчестве. Но едва ли мелко-хозяйственные и нередко индивидуалистические или узко-общинные идеалы являются особенно нужным материалом для советской дошкольной педагогики. А, кроме того, значительная часть (и, как мне кажется, подавляющая часть) сказок, выражающих протест против социального гнёта, настолько пронизана непристойными выражениями и ситуациями, что о предложении этих сказок детям не приходится даже и говорить. Ведь не станем же мы рассказывать детям сказку «про попа и помещика», где акт дефекации занимает центральное место, или сказку про солдата, обольщающего генеральскую дочь. Даже сказки, выросшие целиком из современности, непригодны для педагогического употребления, так как бесцеремонно искажают действительность.

    Итак, анонимные народные сказки ценны и крайне интересны, но знакомство детей с подавляющим большинством их целесообразней отнести к тому времени, когда в школе будут прорабатываться моменты развития человечества, отразившиеся в этих сказках. Таким образом, дети смогут и любоваться своеобразными осколками былых времён, и понимать их сущность. Что же касается младших возрастов, то вдумчивая идеологическая оценка предлагаемых им сказок представляется совершенно необходимой. В этом отношении определённые пути намечены статьёй Э. Яновской «Сказка как фактор классового воспитания», брошюрой Д. Прушицкой «Дошкольное воспитание и современность», а также прениями, происходившими на Ⅲ съезде по дошкольному воспитанию.

  2. Детские сказки литературного происхождения, или так называемые искусственные сказки, представляют собой группу словесных произведений индивидуального творчества, написанных для чтения детям вслух и для чтения самими детьми (а отчасти для художественного рассказывания). Существуют, кроме того, литературные сказки, написанные не для детей, а для взрослых, представляющие собой своеобразную «инфантильную» стилизацию (как, например, многие сказки Оскара Уайльда) или же возможно более точное подражание народным образцам (сказки А. Ремизова), но они в данном случае нас не могут интересовать, и я буду говорить лишь о сказках для детей, написанных определёнными авторами. Эти искусственные сказки, пожалуй, в ещё большей степени, чем анонимные, являются материалом пёстрым и далеко не однородным в смысле формальных особенностей, классовой природы, художественной ценности и педагогической пригодности.

    Что касается формы, то среди сказок литературного происхождения встречаются и написанные близкой к реалистическим рассказам прозой, и написанные с использованием ритмических, фонетических и композиционных приёмов анонимного и устного творчества, и написанные стихами, то следующими правилам традиционного стихосложения, то носящими вольный характер и ведущими своё происхождение от балагурного рифмованного стиха, то, наконец, подражающими белому тоническому скоморошьему стиху. Действие формы литературных сказок на детей, поскольку мне известно, никем систематически не исследовалось, хотя общие предположения и соображения по данному вопросу и встречаются в специальной литературе (например, у американской рассказчицы Спрэг Митчель). О сказках, написанных стихами, можно, по-видимому, определённо сказать, что дети легко воспринимают и любят четырёхстопный хорей с парными рифмами (типа пушкинской «Сказки о царе Салтане»); с другой стороны, в сказках юмористического характера, написанных вольным балагурным стихом (вроде «Сказки о попе и его верном работнике Балде»), им доставляют большое удовольствие неожиданные акцентированные рифмы. Что касается композиции литературных сказок, то по отношению к ним можно сказать то же, что и по отношению к сказкам устного происхождения: детские вкусы в зависимости от возраста претерпевают в данной области известную эволюцию. Вначале детям нравится более примитивное расположение элементов: или линейное или строго симметрическое, с простым нанизыванием, с нарастанием и повторениями, затем они начинают предпочитать более сложную архитектонику (особенно с тройным делением, как в сказке «Три медведя», «Три поросёночка»). Позднее (по моим наблюдениям над крестьянскими ребятами — в возрасте около 6—7 лет) появляется интерес к весьма сложным и запутанным композициям. Для следующего возраста вопрос формы как-то отодвигается на задний план, быть может, в связи с повышенным интересом к изображению реального. Поскольку же дети этого возраста в массе уходят от сказок, нам нет смысла и высказывать свои предположения по данному вопросу.

    Со стороны художественной ценности сказки литературного происхождения представляют собой нечто в гораздо большей степени разнородное, чем народные сказки. Если в последних действует известного рода естественный художественный отбор и всё слабое в смысле выразительности отмирает и исчезает, то сказки, являющиеся плодом вдохновенья или упорной работы индивидуальных авторов, представляют собой целую градацию, начиная от произведений мирового значения и кончая бездарнейшими и пошлейшими выдумками людей, не знающих ни азбуки словесного искусства, ни детей. Интересную мысль высказывает по этому вопросу Позняков, один из плодовитых писателей для детей. Он прямо утверждает, что детская литература написана преимущественно авторами слабыми, попавшими в число детских писателей лишь за невозможностью подвизаться в других областях литературы, или писателями-ремесленниками.

    Подходя к вопросу об искусственной сказке с точки зрения советской педагогики, приходится отметить, что громадное большинство сказок, написанных западными и русскими дореволюционными авторами, оказывается чуждым для современных детей Советского Союза, и дети нередко указывают на их непонятность и нелепость. Это относится даже к тем авторам, которых мы привыкли уважать и ценить,— например, к Андерсену. Среди книг, которые не понравились детям, в анкетах, собранных Педологическим отделом, называются «Безобразный утёнок», «Соловей», «Крылья» и, между прочим, «Щастье голош» — произведение, которое было осуждено двенадцатилетней девочкой «потому что было трудно читать». Для большинства наших современных детей Андерсен — представитель иной, чуждой культуры со скучными стилистическими приёмами, с непонятным ходом мыслей и редко вызывающим отзвуки строем чувств. Что касается отвращения многих детей к волшебным сказкам, то об этом я уже говорил выше. Интересно отметить, что среди сказок литературного происхождения, нравящихся детям, очень часто встречаются сказки Пушкина. И действительно, даже отвергая сказочную литературу и занимая принципиально враждебную позицию по отношению к чертям, трудно всё же выбросить за борт пушкинские сказки, в особенности — «Балду».

    Переходя к сказкам новым, отражающим современность и появляющимся в связи со спросом в весьма большом количестве, надо заметить, что большинство их хромает или в художественно-литературном или в идеологическом отношении. Многие из них страдают скучной надуманностью и не захватывают детей, другие же насыщены ненужной фантастикой и не соответствуют требованиям советской педагогики. С одной стороны, незнание детей, упорное стремление давать им упрощённый материал с индустриальным уклоном, часто в совершенно искажённом виде изображающий производство, с другой стороны, установка на удовольствие детей от смешного и неожиданного (критерий, который отнюдь не может быть единственным) — все это заставляет крайне осторожно относиться к новейшей сказочной литературе.

    Наиболее вдумчивым работникам в данной области ясно, что для создания детской сказочной литературы необходимо опираться на собственное творчество детей, как это делает американка Спрэг Митчель. В дошкольных кругах довольно сильно распространено теперь составление материала для рассказывания, и в частности педагогически приемлемых сказок, самими практическими работницами. Нужно заметить, однако, что подобное составление — дело очень сложное, требующее, помимо известных литературных способностей и знания языка, также систематической работы по изучению известных отделов поэтики и по изучению явлений детского словесного творчества. Без выполнения этих условий результаты получаются по большей части плачевные.

  3. Сказки, создаваемые самими детьми, представляют собой интересную область, через которую, может быть, идут пути к пониманию детских литературных интересов. Эта группа произведений словесного творчества по характеру возникновения может быть разбита на две категории. С одной стороны, ребёнок создаёт сказки и похожие на сказки словесные построения по аналогии с теми сказками, легендами и рассказами, которые предлагаются ему взрослыми, причём заимствует из этого прочитанного или прослушанного материала и приёмы оформления, и отдельные образы, и мотивы, и сюжеты. Иной раз ребёнок при этом просто переделывает по собственному вкусу то, что он воспринял. С другой стороны, приходится постоянно наблюдать, как дети, почти не знающие сказок и даже вовсе незнакомые с ними (случай довольно редкий), сами создают сложные словесные построения, обладающие основными признаками сказки. В этом случае иные матери, воспитывающие детей в самом реалистическом духе и приучающие их всегда говорить правду, вдруг с ужасом замечают, что дети их начинают беззастенчиво врать, перерабатывая самостоятельно материал личного опыта и создавая из отдельных элементов этого опыта самые своеобразные комбинации.

    В подобных фантастических словесных нагромождениях, которыми часто занимаются ребята в возрасте около четырёх лет, можно со стороны содержания обнаружить следы разнообразных впечатлений, полученных из окружающей среды, обрывки подслушанных разговоров взрослых, намёки на затаённые желания, а со стороны формы — те же приёмы, которые употребляются в настоящих сказках. Иной раз кажется, что ребёнок, занятый подобным речетворчеством, наслаждается тем, как отважно разделывается он с законами действительности, комбинируя вещи, действия и отношения самым причудливым способом. Некоторые дети, особенно более старшие, говорят при этом очень тихо, шепча про себя свои фантазии, другие говорят громко и выразительно. Для иных — любимое место при этом постель или тайный угол, у иных же эта сложная речевая деятельность соединяется с игрой или рисованием. Попадаются дети смолкающие, если они замечают, что их слушают; попадаются и такие, которые с удовольствием рассказывают всё взрослым и обижаются на их невнимательность. Часто, наблюдая детей, занимающихся подобным рассказыванием, можно отметить у них значительное возбуждение: глаза блестят, щёки краснеют или бледнеют и т. д. У более старших возрастов мы встречаем гораздо чаще молчаливые грёзы наяву (иногда, впрочем, сопровождающиеся тихим шёпотом или лёгкими движениями речевого аппарата). Обширный материал с теоретическими выводами и обобщающими (иногда весьма спорными) гипотезами по данному вопросу мы имеем в книге Ф. Шнеерсон «Интимная жизнь ребёнка», ряд интересных данных даёт Е. Шабад в книжке «Живое детское слово» и Чуковский «Маленькие дети». Следует, конечно, упомянуть и труды В. Штерна: «Детский язык» и соответствующие главы из других его произведений. Всем исследователям данной области бросается в глаза своеобразное переплетение реального с совершенно нереальным, возможного с невозможным, иными словами — сходство самопроизвольных рассказов детей-дошкольников с анонимными сказками. Поэтому при учёте значения сказок в жизни ребёнка мы должны постоянно помнить о сказках и «сказковидных» словесных построениях, создаваемых самими детьми.

Ⅳ.

Чем определяется интерес детей к сказкам? Что прельщает их в сказках иной раз даже вопреки всем педагогическим мерам, которые применяются взрослыми? Общий обзор данной проблемы указывает на известные факторы, которые играют роль при увлечении детей сказками: возраст, социальную среду, характерологические особенности детей, но на ряду с этим хочется заглянуть поглубже в область детского поведения и вскрыть те движущие силы, которые влекут детей к сказочному материалу.

Раньше всего приходится констатировать, что интерес известного возраста к сказке определяется в значительной мере моментами формального порядка. По-видимому, способы оформления элементов опыта, характерные для многих анонимных сказок, соответствуют в известных отношениях возрастным особенностям поведения ребят, несмотря на все различия в содержании опыта и в характере поведения взрослых создателей старых сказок и современных детей. И именно это соответствие приводит к тому, что различные по сложности приёмов оформления группы сказок предпочитаются детьми различных возрастов.

Развитие поведения детей характеризуется постепенным переходом от сравнительно простых по своей структуре реакций, направленных на непосредственное удовлетворение их органических и социальных потребностей, к сложным плановым действиям, связанным с активным воздействием организма на среду, при которых удовлетворение потребности достигается лишь в результате ряда реакций, выполненных в известной последовательности. На пути этого развития от простого механизма безусловных и условных рефлексов, объединённых в довольно простую действующую систему, к механизму поведения социальной личности, активно и планомерно переделывающей среду, ребёнок проходит ряд стадий, причём объединение его реакций в единое целое вначале носит примитивный характер, а затем всё больше и больше усложняется. Конечно, на каждой ступени развития ребёнка мы встречаем поступки различной сложности, но можно всё же говорить о характерности той или иной структурной стадии поведения ребёнка для того или иного возраста. Иными словами, можно говорить о процессе «созревания» ребёнка в отношении поведения. При этом следует отметить, что между характерными стадиями поведения, свидетельствующими о «созревании» известных механизмов в области высшей нервной деятельности (разумеется, в зависимости от окружающих ребёнка условий) и повышенным интересом к сказкам с повторениями, с наращениями, со сложной архитектоникой, а позднее и с запутанными авантюрами, можно установить определённую связь.

Переработка детского опыта в различные виды двигательной деятельности, имеющая место, например, в детских играх, проходит в своём развитии ряд усложняющихся ступеней (сравните игры детей трёхлеток с играми детей восьми или девяти лет). Аналогичные стадии можно установить и в предпочтении детьми того или иного словесного материала. Примитивные комплексы условных рефлексов, выработавшихся на основе удовлетворения несложных органических и социальных потребностей, составляющие основу поведения в раннем детстве, соответствуют стадии, характеризующейся интересом к узнаванию и констатированию в выслушанном рассказе знакомых ребёнку лиц, вещей и действий: всего того, что ему хочется, что он сам делает или наблюдает. Подобное простое называние лиц, вещей и действий обычно удовлетворяет потребность ребёнка в комбинировании элементов его опыта и вызывает у него ясно выраженную положительную реакцию. Для этого возраста сказка (как литературная форма) ещё сложна и не нужна: ребёнок, слушая её, реагирует лишь на отдельные слова и словосочетания, как на раздражители, связанные с его прошлым опытом (собака лает, автомобиль едет, дети дерутся и т. д.). Не только общий смысл, но и мало-мальски сложная композиция сказки не имеют для ребёнка в данный период значения и проходят мимо него.

Позднее дети находят всё больше и больше удовлетворения в соединении отдельных элементов прошлого опыта: плановые действия, начиная с примитивных форм, где установка на результат тесно переплетается ещё с установкой на самое течение процесса деятельности, получают постепенно известное преобладание в поведении дошкольника. Ребёнок начинает интересоваться явлениями в их взаимной связи, он обращает внимание на сложные поступки лиц, на элементарные отношения между отдельными вещами и действиями, и сказка, как нечто целое, становится доступна для него. Мы знаем, что играющий дошкольник часто довольствуется стулом для изображения паровоза, метлой для изображения лошади, куском дерева для изображения человека и в процессе игры располагает эти предметы не так, как они расположены в действительности, а по иному принципу. Одинаковым образом и при слушании рассказов ребёнок этого возраста первоначально довольствуется словами, подчёркивающими лишь актуальные признаки вещей или действий и простыми — часто внешними и формальными — способами комбинирования их. Он наслаждается ясными и простыми образами (сливающимися для него с конкретными элементами собственного опыта), симметричным расположением отдельных моментов действия (так сильно напоминающим его собственную строительную деятельность), повторениями и аналогиями, потребность в которых связана с проторением разнообразных путей в высших отделах его нервной системы. Нереальность образов обычно мало смущает ребёнка в этом возрасте, хотя, по справедливому указанию Бюлера, он часто знает, что многое из того, о чём говорится в сказке, не существует в действительности. Соответствие действительности, просто-напросто, не существенно для детей, проходящих эту стадию, по сравнению с конкретностью получаемого материала, порядком расположения его и некоторыми особенностями содержания, о которых речь будет идти ниже.

К концу дошкольного возраста в поведении ребёнка всё большее значение получают сложные плановые действия, отличающиеся от примитивных плановых действий младших дошкольников. Результат деятельности, достижение цели путём ряда разнообразнейших последовательных действий, преодоление препятствий, а иногда даже целой системы препятствий, ради конечной победы занимают всё больше и больше места и в деятельности ребёнка, и в его «литературных» интересах. Фабула и сюжет для него становятся более важными элементами рассказа, чем отдельные мотивы и образы, внутренняя связь событий становится интересней, чем стройность чёткой композиции. Нередко этот интерес к запутанной фабуле, описывающей стремление героя к определённой цели и его конечное торжество, соединяется с потребностью в необычайном, удивительном, чем и объясняется пристрастие детей этого возраста к волшебным сказкам. Среда в этот период жизни может культивировать интерес к волшебному или может предложить ребёнку иной — уже реалистический материал, также подчёркивающий элементы борьбы, приключений и достижения поставленных целей. Ребёнок в этом возрасте начинает всё больше втягиваться в широкое социальное окружение: его всё сильнее влечёт к участию в труде взрослых, общественная жизнь открывает перед ним ряд новых своих сторон, приспособление к действительности и активное воздействие на неё захватывают ребёнка, и сказка становится для него чем-то в роде детской одежды, из которой он вырос.

Итак, можно в общих чертах наметить границы повышенного интереса детей к сказочным формам: появляется этот интерес тогда, когда дети начинают упражняться в сложном комбинировании элементов своего опыта и ритмическом распределении их, и тянется он до той поры, когда не учитывающие реальных взаимоотношений способы переработки опыта оттесняются нарастающей тягой к действительной жизни, активно участвовать в которой и понимать которую становится для подросшего ребёнка возможным. С этого момента связанные с непосредственным удовольствием от комбинирования «формальные» требования в распределении и обработке материала отступают на второй план перед требованиями логическими; образы всё больше и больше подчиняются смыслу, противоречия, несуразности и фантастичность начинают вызывать всё большие и большие протесты. Схематизм и краткость уже не удовлетворяют подрастающих ребят, они требуют точного и подробного описания. Они уже гораздо меньше радуются звуковой стороне словесных построений. Они перестают просто любоваться описываемыми событиями и начинают критически разбираться в них, всё чаще и чаще подходя к ним с критериями, заимствованными у взрослых. Сказочная форма, по своей структуре родственная свободным детским играм, отходит на задний план в детской жизни и для многих детей становится совершенно ненужной. Конечно, среди подростков и даже среди взрослых нередко можно встретить любителей сказочной формы, но в данном случае имеются всегда налицо определённые основания для возвращения к более примитивной стадии или для задержки на ней.

Из отмеченного выше сходства между словесными построениями детей известного возраста и сказками, являющимися созданием анонимного устного творчества былых времён, вовсе не вытекает необходимость признать приложимость биогенетического закона к данной области. Ребёнок не повторяет в этом случае опыта своих предков, не выявляет каких-то унаследованных сил и не изживает того, что ему необходимо изжить. Дело объясняется гораздо проще. Ребёнок проходит в переработке своего опыта ряд стадий различной сложности независимо от того, как именно протекало последовательное развитие его предков. Рассматривая произведения анонимного сказочного творчества, мы можем также установить различные степени сложности в переработке опытного материала. Наблюдаемое сходство есть сходство в отношении структурной сложности, и ни о каком другом сходстве или происхождении одних явлений из других говорить не приходится.

Вместе с тем, рассматривая переход от сравнительно простых способов оформления словесного материала к способам более сложным, как в словотворчестве детей, так и в процессе развития поэтических форм мы встречаем аналогичные комплексы приёмов оформления. Тяга детей известного возраста к словесным произведениям, построенным с применением данных приёмов,— произведениям, в известных отношениях напоминающим собственное творчество детей,— позволяет некоторым исследователям говорить о возрасте «сказок» или о стадии интереса к «сказковидному» материалу. При этом термин «сказковидность» характеризует лишь формальную сторону произведений словесного творчества, не касаясь реальности и фантастичности их содержания.

Интерес к сказкоподобному изложению вытекает, по-видимому, из особенностей отношения между растущим организмом и средой, когда растущий организм не может ещё планомерно изменять эту среду, или, точнее, когда он может изменять в ней лишь немногое, когда он сталкивается с неодолимыми силами и выходит из противоречий и конфликтов с окружающим при помощи символических действий игры или словесных построений, дающих возможность хоть на словах, хоть иллюзорно удовлетворить себя и изменить окружающее. При этом содержание словесных построений, материал, подвергающийся в них оформлению, оказывается взятым из среды. Самостоятельно ли создавая сказковидный рассказ, слушая ли то, что предлагают ему старшие или товарищи, ребёнок, собственно говоря, всегда комбинирует свой опыт, полученный им из взаимодействия с ближайшим окружением, т. е., иными словами,— всегда реагирует на среду. Слушание самых фантастических построений или придумывание необычайных нагромождённых друг на друга вымыслов всегда могут быть сведены к повторению пережитого ребёнком в его прошлом опыте, и весь вопрос лишь в том, почему ребёнок комбинирует элементы своего опыта именно таким образом, почему он перерабатывает и располагает раздражения, полученные от среды, в такой, а не иной последовательности. Пока ребёнок не сталкивается с окружающей его действительностью в процессе трудового воздействия на неё, он просто-напросто мало считается с её законами. Для него существуют лишь некоторые из законов природы и лишь некоторые требования общества. Железной необходимости в окружающих явлениях для него ещё нет, и поэтому для него несущественно, соответствует или не соответствует реальности то, что он создаёт путём комбинирования. Лишь постепенно в зависимости от разнообразных столкновений с реальным миром у ребёнка начинает происходить отграничение тех построений из элементов опыта, которые могут существовать «по-настоящему», от тех построений, которым в действительности ничего не соответствует. Я говорил уже выше, что у дошкольников, слушающих сказки, нередко можно констатировать понимание мнимости, нереальности того, что им рассказывается, но это понимание всё же отличается от понимания взрослых или детей более старшего возраста. Часто ребёнок сразу и верит и не верит тому, что он слушает, испытывая своеобразное колебание. Кроме того, при отнесении одних явлений к реальности, а других к миру фантастическому дети, не имея необходимых критериев, часто делают крупнейшие промахи. Разграничение словесных построений на соответствующие и несоответствующие реальности — менее важное для ребёнка, пока он не вступил в практическую жизнь,— иногда даётся ему с большим трудом, а иногда и совсем не даётся. В результате получается, например, что при проработке современности в детском саду ребёнок озабоченно спрашивает: «А буржуи — они едят детей?», или заявляет, что летом не надо ехать в загородную колонию, так как «Ленин хоть и умер, но живой: он летом встанет из мавзолея и мы его увидим».

В этом смешивании реального и нереального наряду с возрастными особенностями в способах переработки полученного опыта громадное значение имеет и окружающая среда, которая обычно не только не помогает ребёнку выбраться из непосильных затруднений, но ещё сильнее запутывает его, предлагая неподходящий материал. Под влиянием подобных воздействий среды у ребёнка наряду с тем, что действительно существует, и тем, что явно не соответствует действительности, появляется третья область, куда относятся явления, с одной стороны, не встречающиеся в жизни, с другой же стороны — обладающие каким-то особым существованием. В появлении этой третьей области — области «иных миров» — немалое значение имеет сказочный репертуар, предлагаемый детям. Вопрос о том, как не допустить ребёнка до того, чтобы у него наряду с миром реальным возникал и развивался какой-то второй мир фантастического характера, является исключительно важным и трудным вопросом советской педагогики.

Изъятие сказок из детского употребления многим представляется необходимым шагом на этом пути. Но надо помнить, что сказки сами по себе не являются причиной фантастической деятельности ребёнка, они — лишь стимул для неё, они лишь толчок, содействующий отщеплению от действительности «второй» мнимой действительности. Вопрос о силах, лежащих в основании построения этой «лжедействительности», подводит к оценке содержания сказок, к чему мы теперь и перейдём.

Что же касается сказки как формы, мы можем определённо высказаться, что сказочный, или сказковидный способ оформления словесного материала соответствует особенностям определённого возраста, и поэтому при рассказывании детям или создании для них специальной литературы мы можем, а в известных отношениях даже должны использовать приёмы сказочного творчества. Сказковидность формы при этом, разумеется, не предрешает вопроса о содержании, как было указано уже и выше, и если к форме словесных произведений мы подходим с точки зрения соответствия возрастным особенностям поведения, то содержание мы должны обязательно расценивать также и со стороны идеологической направленности.

Ⅴ.

Что даёт ребёнку сказка? Что в содержании сказок привлекает детей с такой исключительной силой? Как действует содержание сказок на детей? Разрешение этих вопросов особенно интересно и для педолога и для педагога. Выше было указано, что сказка даёт ребёнку возможность компенсировать себя при невозможности активного приспособления им среды для удовлетворения тех или иных биологических или социальных потребностей. Поведение ребёнка есть равнодействующая двух сложных сил — его органических потребностей и социальной среды. Нарушение равновесия между этими двумя силами вызывает разнообразнейшие виды деятельности, которые по мере возрастания ребёнка становятся всё сложней и сложней. Социальная среда со всеми сложившимися в ней отношениями тормозит многие реакции ребёнка, направленные на удовлетворение основных потребностей, или стимулирует их. Для удовлетворения, например, голода, так же как и для выполнения других актов, составляющих жизнедеятельность ребёнка, социальная среда (в лице родителей или воспитателей) устанавливает определённые обязательные формы и отводит определённое время независимо от потребностей и удобства маленького существа. Сложная деятельность ребёнка развивается в процессе постоянного взаимодействия со средой, причём ребёнок то покорно подчиняется давлению последней, то вступает в конфликты с нею. Невозможность реагировать на мир, следуя исключительно своим влечениям, заставляет ребёнка искать обходных путей. Если для взрослого при аналогичных конфликтах открыт путь систематической трудовой деятельности, при помощи которой он переделывает мир, то для ребёнка дошкольного возраста подобное активное приспособление доступно лишь в ограниченной мере: когда он не может удовлетворить свою потребность сразу или при помощи не особенно сложных последовательных действий, он ищет какого-либо пути наименьшего сопротивления и идёт по линии игры либо элементарной исследовательской деятельности.

Видя, например, как отец работает на токарном станке и не будучи в состоянии работать сам, несмотря на возникнувшую потребность в этом, ребёнок выявляет своё влечение в игре, отражающей или, точнее сказать, повторяющей трудовой процесс отца. С другой стороны, интерес к работе на токарном станке заставляет ребёнка рассматривать его, трогать и расспрашивать окружающих, задавая им относительно станка самые неожиданные вопросы. Неудовлетворённая потребность (в данном случае довольно сложного социального характера) может привести ребёнка к мнимому отожествлению себя с работающим отцом. Нередко ребёнок начинает в подобных случаях врать, утверждая, например, что это он работает на станке, что он выточил уже красивую столовую ножку, что он умеет править инструменты и т. д. Фантазии ребёнка, по поводу которых старшие нередко замечают: «что за сказки ты рассказываешь?» — являются выражением того, чего ему хотелось бы в жизни. Слушанье сказок, рассказывающих об удовлетворении известных биологических или социальных потребностей (так же как и самостоятельное выдумывание их), является для ребёнка способом мнимого удовлетворения этих потребностей наряду с игрой, исследованием и зачатками собственно трудовой деятельности. Интерес ребёнка к сказке с этой точки зрения — суррогат трудовой деятельности, возникающий на почве стремления заместить недостигнутое, а часто и недостижимое в жизни. Некоторые наблюдения показывают нам, что тяга к сказке падает при вовлечении детей в посильную и интересную для них трудовую деятельность и возрастает при отсутствии подобной деятельности.

Жизнь ребёнка полна конфликтов с окружающим миром: ему не позволяют есть того, что хочется, и заставляют есть то, чего не хочется (да ещё не в то время и не таким способом, как ему бы хотелось), удовлетворение физиологических потребностей также строго регламентировано обществом. Интереснейших и ценнейших вещей маленьким нельзя трогать. На свои вопросы ребёнок часто не получает ответа, часто он оказывается предметом пренебрежительного или насмешливого отношения со стороны взрослых, старшие братья и сестры постоянно проделывают над ним весьма жестокие опыты; его собственные попытки делать то же самое, что делают большие, нередко приводят к сомнительным или даже прямо плачевным результатам. Не зная нашей борьбы за существование, ребёнок всё же сталкивается уже с малых лет со своей собственной суровой действительностью. И если он не может быть активным, он начинает предаваться грёзам наяву, он начинает комбинировать элементы своего опыта так, чтобы получить удовлетворение хоть мнимого характера, чтобы насладиться недостижимым в жизни, чтобы поднять свою ценность в том коллективе, среди которого он растёт и действует.

Жизнедеятельность ребёнка, как и всякого человека, состоит из рефлексов, объединённых в комплексы, обслуживающие как основные биологические, так и развивающиеся в процессе социального приспособления более сложные потребности. Эти-то комплексы, представляющие собой как бы пружины человеческого поведения, и интересуют ребёнка в первую очередь: питание, сон, сексуальность, агрессивность, страх, любопытство, так же как общительность, дружба, соперничество, соревнование, гордость, стыд, захват власти или собственности, скитания и т. д.— всё это особенно привлекает ребёнка в сказках. Он переживал состояния аналогичные тем, которые описываются в сказках, и часто не получал при этом полного удовлетворения. Поэтому он с особым удовольствием слушает описание поступков и похождений различных героев, идентифицируя (отожествляя) себя с ними. Он обжирается вместе с Обжиралой и опивается вместе с Опивалой, он торжествует своё превосходство над братьями и сёстрами вместе с Мальчиком-с-пальчик, он превращается в Храброго Портняжку и поражает великанов, он нарушает требования старших, он дерётся и выходит из побоищ победителем, он заставляет считаться с собой, он проявляет необычайную доброту, находчивость, остроумие и т. д. Если мы присмотримся к любимым сказкам детей младшего возраста, то обычно найдём в них элементы агрессивных действий, обмана и изобретательность, нередко также удовлетворение пищевого инстинкта. Крайне типичной в этом отношении является «Сказка о трёх медведях», тогда как для более старшего возраста характерна любовь к «Золушке», где можно вскрыть компенсации уже иного характера.

Одинокий ребёнок при помощи сказки оказывается членом интереснейшего общества верных товарищей или даже «помощных зверей»; обречённый в действительности на неподвижность — пускается в путешествия и необычайные приключения, запуганный старшими трусишка — творит чудеса храбрости. Особенно интересуются дети теми сказками, где маленькие оказываются сильней, умнее или удачливей взрослых. Этот мотив, знакомый нам по сказке «Мальчик-с-пальчик», привлекает детей не только в сказочной литературе: именно он у детей старшего возраста вызывает особое одобрение книги Неверова «Ташкент — город хлебный».

Наряду с отожествлением себя самого с героями сказок дети отожествляют окружающих с другими персонажами. Отношение к сёстрам-конкуренткам вызывает повышенный интерес к сказкам «о двух сёстрах». В иных случаях отожествление идёт гораздо более сложными путями, и одно и то же лицо из числа окружающих и центифицируется с двумя противоположными персонажами. Так двойственное отношение к матери, с одной стороны, заботливой, любящей и доставляющей ребёнку всевозможные удовольствия, а, с другой стороны, требовательной, раздражительной и несправедливой ведёт к повышению интереса к сказкам, где фигурируют мать и мачеха. Отец также нередко отожествляется одновременно с двумя противоположными по своим качествам персонажами сказки.

Поскольку ребёнок ищет в сказке то, чего он не может достигнуть, а иногда даже то, чего он не смеет явно пожелать в жизни, излюбленные детьми сказки полны всевозможных недопустимых поступков, которые к ужасу педагогов приводят детей в восторг. Разрезывание животов, выбивание глаз, избиения при помощи чудодейственных дубинок и без них, убийства, съедание, кусание, поджаривание живьём в печке, отрубание собакам хвоста и лап, беззастенчивая ложь, хитрые и жестокие обманы, не говоря о нарушении обещаний, о бездельи и лени,— все эти моменты составляют необходимую и неотъемлемую особенность большинства сказок, нравящихся детям. Количество вполне «добродетельных» сказок, пользующихся успехом у детей, весьма не велико. Это вполне понятно, если принять во внимание, что ребёнок обычно ищет в сказке возможность хоть мнимо нарушить те правила и требования, которые связывают и стесняют его в жизни. Даже среди реалистических рассказов, например, о детских приключениях, наибольшим успехом пользуются рассказы о шалунах, совершающих всевозможные запретные вещи и подстраивающих старшим каверзы (вспомните дикие и нелепые приключения Макса и Морица у Буша).

Нарушение правил и требований, установленных обществом, и грубое, бесцеремонное нарушение законов действительности (в данном случае — с полным пониманием того, что так по правде не бывает) составляют основу детского юмора Смешны и интересны детям сказки и рассказы, повествующие, например, о дураках, поступающих всегда не так, как следует, или рассказы о «Стёпке-Растрёпке», а с другой стороны — чистейшие небылицы вроде «Страны лентяев» или для более старших возрастов «Приключений барона Мюнхгаузена». Названными двумя основаниями детского юмора объясняется интерес детей к стихотворным сказкам Чуковского и к глупой и антихудожественной «Бабушке-Забавушке и собачке Бум».

С другой стороны, у многих детей мы наблюдаем интерес к сказкам, в которых они находят торжество справедливости, наказание злых, награды, получаемые добрыми, так как в действительной жизни этим детям приходится встречаться с обратными явлениями. Распространённое предпочтение иными ребятами страшных сказок может быть объяснено теснейшей связью между интересом и страхом. Уже и в детском возрасте «всё, всё, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья». Влечение к ужасающему, к отвратительному, к отвергнутому и осуждённому часто наблюдается у детей, особенно при известных характерологических предрасположениях (при шизоидных и эпилептоидных чертах характера). Черти, лешие, водяные, покойники и т. д. занимают в разговорах и рисунках некоторых детей весьма большое место (конечно, не без вины окружающих, знакомящих ребят с этими персонажами). Сказки дают подобным детям весьма обильный материал для удовлетворения их влечения к страшному. У здоровых детей это влечение почти всегда бывает соединено с любовью к счастливым, благополучным окончаниям. Предпочтение сказок с несчастной развязкой, кончающихся гибелью героев и торжеством тёмных сил, является, по-видимому, указанием на патологический компонент в характере ребёнка, если только последний не отожествляет самого себя с тёмной силой (как, например, с медведем в сказке «Теремок»).

Какие же могут быть сделаны педагогические выводы из того, что любимая сказка является компенсацией для ребёнка, не могущего активно воздействовать на мир и полноправно участвовать в жизни? Есть лица, которые, констатируя повышенный интерес детей к сказкам в том виде, как они существуют, считают, что мы не имеем права идти наперекор детским интересам, а для того, чтобы оправдать предложение детям материала, который может дезорганизовать детскую личность и привить ей нежелательную идеологию, ссылаются на то, что ребёнку необходимо изжить соответствующие эмоции, удовлетворить заложенные в нём интересы. Подобное рассуждение напоминает мне одного замоскворецкого рабочего, который, приехав к сыну дошкольнику в летнюю колонию и взяв его на прогулку, сообщил затем руководительнице: «А я ему дал маленечко портвейну. Ведь ему хочется. Мы пьём, и ему надо дать». Лица, любящие сказку и не имеющие силы воли отречься от неё, люди, сознательно или бессознательно предпочитающие иной, лучший, мнимый мир нашему обыкновенному реальному миру, не решаются закрыть перед детьми двери в область волшебного осуществления желаний, не могут не дать им «маленечко портвейну», и радуются тому интересу, который пробуждают в детях сказки.

Конечно, отказаться от фантастики, порвать с привычным прошлым, не всякому легко, но надо всё же помнить, что с педагогической точки зрения интерес детей к сказке отнюдь не может считаться доказательством её приемлемости, так как детские интересы нередко бывают направлены в сторону факторов вредных для ребёнка как в отношении общего формирования его личности (когда, например, ребёнок интересуется чертями, ведьмами-людоедками и т. д.), так и в отношении идеологии, когда ребёнок увлекается героями, стремящимися к обогащению, или восторгается какими-либо блестящими царевичами и добродетельными королями. Кроме того, пресловутый уход от действительности, который восхваляется иными педагогами, как просвет во мраке далеко не сладкого детского существования, заключает в себе очень мало хорошего.

Этот уход, являющийся для ребёнка движением по линии наименьшего сопротивления, понижает его способность активного приспособления к среде, отучает его производить усилие, преодолевать реальные препятствия. Созерцательное отношение к окружающему, замкнутая мечтательность, застенчивость и неумение постоять за себя и за товарищей нередко развиваются у детей в результате злоупотребления сказками или — во всяком случае — в связи с этим злоупотреблением. Поскольку понимание жизни вырабатывается у растущей личности в процессе активного участия в ней, мы можем наблюдать у многих детей, слишком часто уносящихся в волшебный мир сказок, определённое неумение ориентироваться в реальных отношениях окружающей среды. Если при стечении благоприятных условий из подобных созерцателей и мечтателей вырастают порой лица, успешно занимающиеся искусством или научной деятельностью, то всё же в большинстве случаев отрыв от действительности в годы детства неблагоприятно отражается на дальнейшем развитии ребёнка. Итак, многие из сказок, высоко расценивавшихся прежними педагогами за идеализм, за возвышающее и облагораживающие их действие, с точки зрения советской педагогики являются материалом вредным или излишним для детей, так как могут содействовать развитию у них нежелательных черт характера.

Ребёнок представляет собой формирующуюся, организующуюся личность, причём процесс этой организации, связывания всего поведения в единую стойкую и целенаправленную систему происходит под постоянным влиянием среды. Сказки могут явиться одним из актуальнейших факторов этой среды, поскольку стрежнем их содержания постоянно служат основные потребности и влечения, присущие в той или иной мере всем людям, и поскольку удовлетворение этих влечений изображается в сказках в простой и доступной форме. Сказка по своему содержанию близка к основным системам безусловных рефлексов, направляющим поведение человека, и в этом её сила, но в этом же и её опасность. Сказка не только уводит ребёнка в мир мнимой действительности,— она также предопределяет формы, в которые отливаются созревающие и постепенно выявляющиеся в жизни механизмы поведения. Сказка указывает ребёнку пути удовлетворения потребностей, связанных с этими механизмами, она придаёт конкретную форму детским интересам. Часто сказки являются раздражителями, вызывающими к деятельности унаследованные и ещё не созревшие влечения ребёнка. Влияние сказок, особенно некоторых жанров, на развитие детской сексуальности — несомненно. Прекрасные царевны и царевичи, чародейки-соблазнительницы, борьба за обладание женщиной, любовные сцены и т. д.— всё это нередко фиксирует внимание ребёнка на половых отношениях и, переплетаясь с его личным сексуальным опытом, служит материалом для грёз наяву. Развитие садистических черт характера у ребёнка часто получает заметную поддержку со стороны сказок. Не только «Синяя Борода», но даже «Гензель и Гретель» с изжаренной ведьминой дочкой и «Золушка» с подрубленными пальцами на ногах у девушек — могут быть включены в соответствующий список. Мазохизм — жажда сладкой боли и сладкого ужаса — также находит пищу во многих сказках.

Иной раз под влиянием сказок у ребёнка появляется резкое повышение общей нервной возбудимости, нередко сказки служат толчком к развитию невроза, и их элементы постоянно входят в состав болезненных комплексов. Всё это позволяет нам говорить о травматизирующем действии сказок на детей. Особенно это относится к сказкам страшным и содержащим в себе элементы таинственности. Громадное количество наших деревенских и даже рабочих ребят страдает разнообразными страхами, так или иначе связанными со сказками. Чердаки, подвалы, бани, тёмные и укромные уголки, лесные чащи, колодцы, речки населяются для ребёнка всевозможными чудищами, ведьмами, чертями, домовыми, таинственными и зловещими зверями. Разумеется, травматизирующее действие сказок определяется характерологическими особенностями детей. В то время как иных ребят все черти, бабы-яги, покойники, медведи на деревяшках и т. д. лишь приводят в изумление, а иной раз даже радуют своей необычайностью и выразительностью, для других они оказываются ужасом жизни, причиной бессонных ночей, боязни одиночества и т. д. В этом случае часто можно отмечать у детей появление угнетённого состояния, нерешительности, вялости, своеобразно чередующейся с тревогой и беспокойством. Итак, дезорганизующее влияние значительной части сказок на формирующуюся личность ребёнка — несомненно.

Роль сказочного материала в развитии тяжёлых психоневрозов выявлена между прочим в некоторых психоаналитических работах, и сам основатель психоанализа С. 2 Фрейд рассказывает о том, как «Сказка про семерых козлят» сыграла важную роль в заболевании ребёнка («Психоанализ детских неврозов»). Конечно, сказочный материал не является основной причиной этих заболеваний, но он нередко является непосредственным толчком для них, а и это уже много значит. Следует отметить попутно, что иные психоаналитики, например, М. Ф. Вульф в книжке «Фантазия и реальность в психике ребёнка», выступают на защиту сказок вообще и сказок страшных в частности. М. Ф. Вульф всецело примыкает к тем педагогам, которые считают, что сказка даёт ребёнку возможность «изжить недоступные его осознанию переживания, продиктованные первичными влечениями, его бессознательные желания и эффекты», т. е. что слушанье и переживание сказок имеет значение так называемого «катарсиса». М. Ф. Вульф констатирует факт убегания детей в область фантазии от реальной жизни и защищает право детей на это убегание, на создание нереальных идеалов, героев и фантастических образов, считая эти явления естественными и необходимыми, так же как и переживания удовольствия от страха. Ошибка М. Ф. Вульфа заключается, во-первых, в том, что он требует от педагогики, чтобы она была «абсолютно свободна от каких-либо сторонних целей, стремлений и интересов, лежащих вне ребёнка», и считает недопустимым для воспитателя старание выработать из ребёнка «нужный» для общества тип человека. Иными словами, М. Ф. Вульф, по-видимому, стоит на позиции наивной теории естественного и свободного воспитания, отжившей уже свой век. Во-вторых, он принимает все устанавливаемые им особенности и факты детской жизни как нечто непреложное и «навеки нерушимое». Мы должны, между тем, отдавая себе полный отчёт в том, что представляет собой обычно интимная жизнь ребёнка и в какие отношения и конфликты становится он с окружающей средой, стараться перестроить эту жизнь, активно воздействовать на неё, создавать условия для развития и организации общественно-ценной личности, охраняя эту личность от всего, что может дезорганизовать её. В настоящее время мы можем показать ребёнку пути более интересных и ценных компенсаций при неудовлетворении тех или иных потребностей, чем бесплодное фантазирование или слушание сказок. Ошибкой М. Ф. Вульфа является, наконец, и то, что он считает ребёнка-дошкольника совершенно неспособным проводить границы между реальным и нереальным. Если эта граница, как было указано выше, у дошкольника весьма неотчётлива и если он и путает существующее с несуществующим, то из этого вовсе не следует, что этой границы нет. Уже в 3—4 года ребёнок начинает отличать то, что есть по правде, от того, что говорится «нарочно», и это различение в речевом развитии ребёнка занимает важное место.

Подчеркнув то, что сказки (особенно фантастические и страшные) постоянно дезорганизуют формирующуюся личность ребёнка, мы можем спросить: а не содействуют ли некоторые сказки, наоборот, организации детской личности, не создают ли они у детей твёрдую целенаправленность в поведении, радостное, бодрое и активное настроение? Теоретически рассуждая, подобное действие сказок возможно. Если мы возьмём такую сказку, как «Репка», то, несмотря на её далеко не выдержанный реализм (так как мыши кошек за хвост не тянут), мы не станем протестовать против рассказывания её, так как сказка эта содействует социальному контакту, привлекая ребят вместе с тем признанием значения помощи, оказанной «маленькой» мышкой. Сказка не обязательно уводит ребёнка в область оторванной от жизни фантастики, она может благодаря мощному действию на эмоциональные установки стимулировать его активность и даже толкнуть на общественно-полезную деятельность. К сожалению, таких сказок мало.

Признавая возможность организующего действия сказок на поведение ребёнка, мы должны, однако, ввести и это признание в ещё более тесные рамки. Дело в том, что не всякая организация личности имеет одинаковую общественную направленность, а тем самым и одинаковую ценность с точки зрения советской педагогики. Здоровый и активный индивидуалист, победитель в жизненной борьбе, вполне отвечающий требованиям буржуазного общества, является, несомненно, личностью вполне организованной, но общественная направленность этой организованности чужда и враждебна делу коммунистического строительства. Сказки, входящие в репертуар рассказывания, могут иметь организующее значение с точки зрения буржуазной педагогики, создавая у детей определённым образом направленную и стойкую систему поведения, тогда как для советской педагогики они окажутся материалом чуждым и даже вредным. Сказанное относится, например, ко многим сказкам из животного эпоса, деятельность героев которого нередко слишком пропитана буржуазной и отчасти феодальной идеологией (вспомните сказки о лисице, о волке, о льве и др.). Конечно, в животном эпосе есть много общечеловеческих мотивов, ситуаций и сюжетов, за художественность формы мы можем простить ему антропоморфизм разговаривающих зверей, но всё же ясное понимание того, какие взгляды на жизнь вырабатываем мы у ребёнка, должно всегда иметь место при подборе материала для рассказывания.

Различные жанры сказок производят, как я уже указывал, совершенно разное организующее или дезорганизующее воздействие на поведение ребёнка в целом и на идеологическую направленность этого поведения в частности. Отсюда вытекает необходимость отдельной оценки тех или иных жанров. Больше всего споров вызывает вопрос о жанре, носящем название волшебных сказок, имеющих до сих пор большое распространение в домашнем быту и рассказываемых ещё и теперь в иных детских учреждениях. Относительно этих сказок приходится отметить, что под их влиянием (особенно при злоупотреблении ими) ребёнок легко отрывается от действительности и, погружаясь в мир чудес, утрачивает точное восприятие окружающего, задерживается в отношении интеллектуального развития, не переходя своевременно к причинному мышлению, и нередко отстаёт также и в смысле социального приспособления. Если мы возьмём другой жанр, например бытовые сказки, иной раз принимающие очертания гротеска, то увидим, что значительная часть их не дезорганизует формирующейся личности и даже часто обостряет у ребёнка умение видеть и анализировать действительность, но идеологическое содержание их, а также реалистическое описание таких сторон жизни, на которых ребёнку не следует сосредоточивать внимания, заставляет педагога относиться и к ним с большой осторожностью.

Производственные сказки, создаваемые на основе современной жизни, являются в настоящее время наиболее типичным жанром среди искусственных сказок. Отвечая или пытаясь отвечать требованиям современной педагогики, они, однако, как было отмечено выше, далеко не всегда соответствуют детским интересам. Часто мы видим, что в них нет того, что является основой всякой ценной сказки,— драматизма, что в них нет захватывающего детей нарастающего действия, что в них мало моментов, связанных с основными потребностями ребёнка, и ребёнок, слушая их, порою лишь просто обогащает свой опыт, а не компенсирует себя за что-либо недостигнутое в жизни: их эмоциональная значимость часто бывает недостаточна. С другой стороны, производственный процесс постоянно изображается в этих сказках неверно — в чрезмерно упрощённом или искажённом виде, и у ребёнка складывается неправильное представление о нём.

Стремясь заинтересовать детей, многие (и нередко обладающие литературным талантом) авторы производственных сказок обильно сдабривают свои произведения антропоморфизмом и анимизмом, считая с лёгкой руки Метерлинка, что детям свойственно относиться к окружающим вещам и машинам как к живым существам. Нужно признать, что во многих случаях это очеловечивание вещей, сделанное «под детей», педагогически совершенно не оправдывается. Если в животном эпосе мы имеем элементы антропоморфизма, органически сросшиеся со всем произволением, то, например, «Примус, желающий стать Фордом» и направляющийся к Михаилу Ивановичу Калинину, вызовет у детей в лучшем случае радостный смех по поводу того, какие несуразные вещи пишутся в книгах и рассказываются, а в худшем — хаос и неразбериху в представлениях об описываемых предметах. Кроме того, самое поведение животных имеет, как-никак, много общих черт с поведением человека, и некоторые аналогии между действиями тех и других являются более приемлемыми, чем метафоры, развёрнутые в причудливые, а порой неуклюжие образы, с которыми часто приходится встречаться в производственных сказках. Следует, между прочим, помнить, что ничто, пожалуй, в поэтике взрослых не является более недоступным для детей, чем метафоры и метонимии, которые воспринимаются ребятами непосредственно — в прямом значении. Авторы не должны забавляться этой особенностью детского речевого восприятия, а принимать её во внимание с уважением к маленькому слушателю или читателю. Понятно, сказанное относится не ко всем «сказковидным» произведениям данного жанра, а лишь к значительной части их.

Ⅵ.

Заканчивая этот далеко не полный педологический анализ роли сказки в жизни детей, следует сделать некоторые общие выводы.

Раньше всего приходится установить, что сказка (как анонимная, так и искусственная) не может служить в настоящее время основным материалом для рассказывания. Основания для этого следующие: идеологическое несоответствие содержания большинства сказок требованиям современности, отрыв детей от жизни и уход в себя под влиянием увлечения сказками, и задержка детей на более низких ступенях интеллектуального приспособления к действительности. Между прочим, можно отметить, что даже помимо педагогических мероприятий роль сказок в жизни советских детей, хотя и медленно, но сокращается. Однако в содержании сказок имеется нечто, что делает их жизнеспособными: связь с основными потребностями и создание компенсаций при неудовлетворении разнообразных влечений ребёнка. Эти моменты должны быть учтены при создании нового материала для рассказывания, вытесняющего постепенно сказку.

Форма, т. е. совокупность приёмов обработки словесного материала, обладает у анонимных (народных) сказок чрезвычайно большой силой действия на детей, проходящих определённые стадии развития (приблизительно между 3 и 9 годами). Поэтому новый материал, создаваемый для рассказывания и чтения детям дошкольного возраста, должен быть в известном отношении «сказкоподобным», если мы желаем, чтобы он успешно конкурировал с устаревшими по своему содержанию сказками. «Сказкоподобность» должна при этом заключаться не в свободном обращении с действительностью, а в применении определённых приёмов композиции, эвфонии, словесной ритмики, в построении и динамическом разворачивании действия и т. д. Изучение приёмов, применяющихся в сказках, на ряду с изучением детского словесного творчества, должно иметь место даже при создании несказковидного материала для детей.

Несмотря на уменьшение значения сказок в жизни детей, они продолжают в некоторых случаях занимать в детской жизни место большее, чем это целесообразно с точки зрения советской педагогики: при этом успехом у детей пользуются нередко сказки, со стороны своего содержания мало приемлемые. Наиболее верное средство против этого увлечения заключается в улучшении всей обстановки, в которой живут дети, в том, чтобы ребёнок переживал меньше конфликтов с окружающей средой, и в том, чтобы, сталкиваясь с действительной жизнью, он получал бы максимальную возможность активно участвовать в ней, а при необходимости компенсировать себя выбирал бы более активные пути, чем грёзы и слушанье сказок. В борьбе с излишним влиянием сказок на детей, так же как и при полном изъятии всякого сказочного материала из детской жизни, педагог должен подумать, каким материалом заменит он сказку: иначе дети могут быть обречены на то «педагогическое голодание», которое, к сожалению, иногда наблюдается в дошкольных учреждениях.

Сказковидный материал для рассказывания должен иметь место в работе дошкольного учреждения, но не может никак доминировать над материалами, непосредственно связанными с трудом, игрой или исследовательской деятельностью детей. Материал этот должен быть вполне согласован с остальными моментами педагогической работы и не должен отрывать ребёнка от действительности, не должен уводить его к мечтам о чём-то несуществующем, от реальной деятельности. Материал для слушания, хотя бы и облечённый в сказковидную форму, должен организовать и обогащать детский опыт, подготовляя ребёнка к активному пересозданию окружающего, к борьбе за новые формы жизни. Само собою разумеется, что этот материал не является единственным материалом, предлагаемым при работе по живому слову: разговоры, беседы, общие собрания являются не менее важными элементами дошкольной работы.

Как я уже говорил, при предложении детям соответствующего материала для слушания, его необходимо подвергать предварительному анализу. Анализ этот можно проводить примерно по следующему плану.

  1. Установить, соответствует ли язык сказки или рассказа в словарном, смысловом и синтаксическом отношениях особенностям развития речи того возраста и той социальной группы детей, для которой сказка или рассказ предназначены.

  2. Установить, соответствуют ли приёмы оформления словесного материала (композиция, ритм, звукопись, развитие мотивов, образы, сравнения, эпитеты и т. д.) возрастным особенностям поведения детей в целом и особенностям, данного возраста в переработке элементов опыта в частности. Для этой цели полезно сравнить данную сказку или рассказ с продуктами словесного творчества детей соответствующего возраста.

  3. Составить общую схему (сюжетный скелет) сказки или рассказа и попытаться наметить последовательно, что именно будет интересно для детей соответствующего возраста и социальной группы, какого рода компенсации может доставить содержание рассказа и какое организующее или дезорганизующее действие окажут на детей отдельные моменты этого содержания. При этом важно учесть, какую эмоциональную установку создаёт у ребят слушание данной сказки или рассказа, не скрыта ли в данном материале возможность побочных действий и возникновения психотравм.

  4. Оценить сказку или рассказ с точки зрения образовательной: пополняет ли она детский опыт, оформляет ли его, помогает ли пониманию действительности или запутывает и сбивает с толку ребёнка? Если материал включает в себя что-нибудь нереальное, то важно учесть, понятно ли будет детям то, что «так по правде не бывает», или они будут приведены в состояние тревожного и мучительного беспокойства. (Не отрицая возможности предложения детям материала, несоответствующего действительности, следует заметить, что давать его можно лишь тогда, когда детям ясна «мнимость», «внереальность» данного материала, когда они «нарочно выдуманное» легко могут противопоставить тому, что существует «по-настоящему».)

  5. Установить идеологическую направленность сказки или рассказа — то, какие моменты мировоззрения и миро-отношения пронизывают содержание данного произведения, и проанализировать возможность тех или иных идеологических влияний на детей.

  6. Учтя сравнительную ценность перечисленных моментов, характеризующих форму и содержание сказки или рассказа, с точки зрения целей и задач советской педагогики, в случае педагогической приемлемости предложить данное произведение детям и проверить опытным путём характер детских реакций и степень заинтересованности детей. При подобном предложении материала детям важно установить зависимость отношения к сказкам от возрастных, классовых, половых, национальных и конституционально-характерологических особенностей детей.

Немного, пожалуй, останется после такого просеивания от распространённых в настоящее время сказок: значительная часть художественного репертуара наших рассказчиков будет сдана в архив, но зато педагог будет знать и понимать, что и зачем предлагает он детям. Для сказок, несмотря на их очаровательность и тесную связь со скрытыми глубинами человеческой личности, не может делаться в педагогической работе каких-то исключений. Мы можем оценивать сказку лишь на общем фоне всего поведения детей в их возрастном и социальном развитии и в тесной связи с оценкой всех других материалов, предлагаемых в педагогической практике. Данная статья является лишь исканием путей в этом направлении,— путей, по которым нам предстоит идти дальше.

Примечания:

  1. Так в тексте.— прим. Маоизм.Ру.
  2. Так в тексте; вероятно, потому что он Сигизмунд Шломо Фрейд.— прим. Маоизм.Ру.

Экспериментальная сказка Спрэг Митчель

Кто опубликовал: | 25.08.2017

Джон Дьюи утверждает, что в педагогике произошла революция, подобная той, которую когда-то произвёл Коперник; в науке мироздания центр перенёсся с земли на солнце, в педагогике — ребёнок стал центром, вокруг которого вращаются все методы и формы воспитания. Отсюда вывод: признание необходимости изучать ребёнка, его биосоциальные особенности, его рост, его развитие, его поведение, его жизнь во всех разнообразных её проявлениях. Мы видим, какой интерес возбуждают и в учёных и в практических рядовых работниках нормы питания ребёнка, его игра, его труд, его речь и т. д.

В частности, в Северо-Американских Соединённых Штатах существуют Бюро воспитательных экспериментов, которое ведёт свою педагогическую и исследовательскую работу в Нью-Йоркской школе-саду и в младенческом учреждении (The city and country School and the Nursery School of the Bureau of Educational Experiments). Во главе учреждения находится Каролина Прэтт (Carolin Pratt), а одной из ближайших её сотрудниц является Люси Спрэг Митчель (Lucy Sprague Mitchell). Работа этой школы расценивается американской прессой как «наиболее значительный и жизненный воспитательный эксперимент современных Соединённых Штатов, в котором группа специалистов стремится создать правильные условия для роста ребёнка, причём свою работу они не строят исходя из какой-либо системы обучения, а основывают обучение на жажде жизненных опытов, от которых зависит умственное и физическое здоровье малого ребёнка от дошкольного возраста до двенадцати лет».

Вот в этой-то школе, на фоне общей воспитательно-исследовательской работы возникла и работа по детскому языку и по рассказу для ребёнка Люси Спрэг Митчель. Она не явилась чем-то оторванным, а, наоборот, естественно выросла на почве общей направленности всей школы. Вот что по этому поводу говорит сама Люси Спрэг Митчель:

«Я следую общему направлению той школы, для которой они (рассказы про „здесь и теперь“) написаны. Школа даёт детям возможность изучать раньше всего окружающее их, а затем последовательно расширять это окружающее по линии их собственных интересов».

Основной труд Спрэг Митчель «Книга рассказов про здесь и теперь» переведён на русский язык 1, теоретическая часть полностью, рассказы — в значительной части. Кроме того, некоторые рассказы изданы отдельно Госиздатом для детей, а также вошли в некоторые сборники, например в сборник «Октябрята» и др. Её новое произведение — «Первая книжка для чтения» — также переведена и, надо думать, скоро увидит свет. Таким образом, книги Спрэг Митчель имеются на книжном рынке, и в мою задачу отнюдь не входит ознакомление с ними. Точно также и вопрос о пригодности её рассказов для русской детской аудитории был проработан путём опыта в отделе детского чтения, и с результатами этого опыта интересующиеся могут ознакомиться по моей статье «Рассказы про здесь и теперь в русской аудитории», напечатанной в журнале «На путях к новой школе», № 10—12 за 1924 год.

Моя цель иная. Я хочу по возможности вскрыть, как образовалась экспериментальная сказка Спрэг Митчель и какие отличительные черты её характеризуют. Среди произведений Спрэг Митчель, входящих в «Книгу рассказов про здесь и теперь», имеются стихи, например: «Месяц, месяц», «Локомотив», «Гнедко, моя лошадь»; имеются стихотворения в прозе, например: «Ветер», «Рассказ листьев», имеются вполне реалистические рассказы, например: «Марни едет кататься в коляске», «Как Марни одевается утром», но их я не буду касаться. Я останавливаюсь исключительно на экспериментальной сказке Спрэг Митчель, сказке, допускающей нереальное, разговор предметов и животных, анимизм, антропоморфизм. Вот главные из них: «Петух и куры», «Рябка», «Песенка нового паровоза», «Перекликающиеся пароходы», «Удивительная корова, которой никогда не было», «Новые детские платья», «Кто быстрее?», «Силли Уиль».

С какими требованиями подходит к сказке для ребёнка Спрэг Митчель? При составлении дошкольных рассказов, в том числе и сказок, а также и при выборе их, Спрэг Митчель берёт исходным пунктом изучение детей: во-первых, особенностей их психологии, их интересов и, во-вторых, в частности, изучение их литературного творчества. Это — метод приближения к литературе маленьких детей. И содержание, и форма должны быть внушены детьми и соответствовать их интересам. Это «попытка взрослого говорить с ребёнком на языке самого ребёнка».

Точкой отправления детских интересов является непосредственно окружающее ребёнка во времени и в пространстве — «здесь и теперь». «Я,— говорит Спрэг Митчель,— не искала материала вне того, что обычно окружает детей. Напротив того, я утверждаю, что в рассказах, так же как и в прочих педагогических воздействиях, точкой отправления должно служить то, до чего дошёл ребёнок. Это начало, от которого надо идти дальше. Для малых детей — это „здесь и теперь“». С ребёнком надо говорить о непосредственно окружающем; обыденное, близкое — интересно ребёнку. «Только для слепых глаз взрослого обыденное не интересно. Стремление забавлять ребёнка, странным, удивительным, нереальным — несчастное последствие этой слепоты взрослых. Для ребёнка нет прелести в необычном, пока он не ознакомится твёрдо с обычным. Нелепое ему не смешно до тех пор, пока он не знает обычного порядка. Чуждая обстановка его не привлекает, пока он не освоился со своей. Исходя из опыта ребёнка, мы должны упорядочивать и расширять этот опыт».

Каков же этот первоначальный опыт? В чём центр интересов малого ребёнка? В 2—3 года этим центром является он сам. А потому первые рассказы должны быть индивидуальными рассказами. Это рассказы про данного ребёнка в его обычном окружении. Индивидуальный рассказ возможен и желателен не только для отдельного ребёнка, но и для отдельной группы детей. Но в наше рассмотрение сейчас он не входит.

Дальше опыт ребёнка расширяется, а с тем вместе расширяются и его интересы. По мнению Спрэг Митчель, в 4 года ребёнка привлекает движение вещей (лошадь, трамвай, автомобиль), в 5 лет — употребление вещей: для чего существует данный предмет. Даже определения ребёнка связаны с понятиями об употреблении: «стол — для того, чтобы на нём есть», «тарелка — чтобы из неё есть», как отмечает Уэдль в своём «Введении в психологию ребёнка». В 6 лет — пробуждается социальный интерес, интерес к человеческим взаимоотношениям. В 7 лет ребёнок сознает себя раздельно от окружающего, интересуется предметами и жизнью вне зависимости от связи с ним. Интересы его от «здесь и теперь» переходят к «там и тогда».

Таким образом, кирпичами, из которых строится экспериментальная сказка, являются реальные предметы, реальные взаимоотношения — сначала непосредственно окружающие ребёнка, а затем расширяющиеся последовательными кругами во времени и в пространстве. Значит, основа такой сказки реалистична, она не выводит ребёнка из действительности, а лишь углубляет и упорядочивает понимание этой действительности. Следовательно, сказка экспериментальна в том смысле, что она зиждется на опыте, на эксперименте самого ребёнка. Но, как мы увидим далее, она экспериментальна не в одном только этом отношении.

Ребёнка интересует всё двигающееся, всё живущее, всё звучащее. «Чтобы занять ребёнка неодушевлённым, неподвижным предметом, мы должны придать предмету жизнь и движение, как это делает сам ребёнок». Отсюда следует, что «не надо бояться олицетворений. Это возраст расцвета антропоморфизма», но «мы должны быть уверены, что наши олицетворения построены на взаимоотношениях, которые ребёнок может понять и которые имеют объективное основание. Мы можем наделить волка и машину речью, но они должны оставаться волком и машиной».

И мы видим, что в «Петухе и курах» птицы разговаривают между собою, в «Кто быстрее» машины соперничают друг с другом, в «Песенке нового паровоза» говорит паровоз, поёт свою песенку уголь, вода, фонарь, песок. И это не случайность; экспериментальная сказка наделяет предметы и животных речью, даёт олицетворения, вообще идёт навстречу антропоморфизму ребёнка потому, что изучение ребёнка приводит к признанию в ребёнке определённых особенностей, требующих известного удовлетворения. Следовательно, сказка экспериментальна и в другом отношении, она основывается на экспериментальной работе над ребёнком.

Эта экспериментальная работа приводит, кроме упомянутого, и к другим выводам. Одним из этих выводов является признание моторности и активности ребёнка. Ребёнок воспринимает предмет внешними чувствами и выражает его своими мускулами. Он как бы «мыслит своими мышцами». Поэтому сказка должна касаться действий и быть передана в моторной форме. Кроме того, она должна давать исход активности ребёнка.

Мой опыт проведения сказок Спрэг Митчель в ряде детских аудиторий показал, что её сказки удовлетворяют этому требованию: во время слушания дети то вовлекаются в деятельное дополнение рассказа, то подхватывают припевы и звукоподражания сказки, а при собственной передаче сказки усердно дополняют её своими движениями.

Переходим к форме экспериментальной сказки. Тут опять-таки исходной точкой является экспериментальная работа над ребёнком, изучение его интересов и его собственного творчества.

С целью уяснить, какова любимая форма ребёнка в словесном творчестве, Спрэг Митчель рассматривает, во-первых, наиболее широко распространённые произведения для детей, их самые любимые сказки, такие, как «Пряничный человек» (английский «Колобок»), «Три поросёночка», «Бременские музыканты», и подобные им, и, во-вторых, произведения самих детей от 2 до 7 лет.

Кстати о сказках, об обыкновенных сказках. Спрэг Митчель определённо заявляет: «Я не хочу, чтобы меня поняли так, будто я считаю, что все волшебные сказки вредны. Такие безвредные вещи, как „Пряничный человек“ или „Старушка и её поросёнок“ — образцовые вещи, и их следует давать даже самым маленьким. Кроме того, когда ребёнок уже несколько научился ориентироваться в физическом и социальном мире, то есть в шесть-семь лет, я считаю, что ему можно давать и многие прямо волшебные сказки. Они увлекут его. Он насладится полётом фантазии, но не потеряет почву под ногами. Несомненно, нельзя волшебные сказки выкинуть en masse. Я только не хочу их принимать en masse». Таким образом, мы видим, что сама Спрэг Митчель не стремится к тому, чтобы экспериментальная сказка вытеснила обыкновенную сказку. Своей экспериментальной сказкой она дополняет пробел, существовавший в детской литературе.

Итак, к каким же выводам приходит Спрэг Митчель относительно желательной формы сказки на основании рассмотрения любимых сказок детей и их собственных произведений? Оба источника приводят к одним и тем же выводам. Форма должна быть несложна, проста, как просты и несложны произведения малых детей.

Вот пример этой несложности — сочинение ребёнка года и 10 месяцев:

Где корова?
Где ослик?
Где маленький Аа? 2
Корова ушла.
Ослик ушёл.
Маленький Аа ушёл.
Люблю корову.
Люблю ослика.
Люблю маленького Аа.
Вернись, корова.
Вернись, ослик.
Вернись, маленький Аа.

А вот сочинение двухлетнего ребёнка:

Тик-ток.
Марнин носик,
Тик-ток.
Марнины глазки,
Тик-ток.
Марнин ротик,
Тик-ток.
Марнины зубки, и т. д.

Форма проста, фразы кратки, характерной особенностью является повторение. Во втором произведении у нас налицо имеется и припев; народная сказка, обладая теми же особенностями, к простому повторению добавляет повторение с нарастанием, которое мы зовём кумуляцией.

А вот сочинение пятилетней:

«Я вам расскажу, как мы с мамой ездили в Фальмут; нам надо было целую ночь ехать по железной дороге, вот как она стучит: чу-чу-чу-чу-чу-чу-чу-чу-чу-чу — Нью-Йорк! чу-чу-чу-чу-чу-чу-чу-чу-чу — Фальмут! Тогда мы сошли и взяли извощика, а извощик поехал: топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ», и т. д.

Тут мы имеем дело с звукоподражаниями, которые нередко входят элементом и в излюбленную детскую сказку. В известный возраст, когда ребёнок нуждается в упражнении своих вокальных мускулов, он жаждет производить звуки и слушать звуки. У него своеобразная оценка мира путём слушания. И эта любовь к звукам удовлетворяется звукоподражаниями и припевами.

Экспериментальная сказка в отношении формы старается заимствовать отличительные черты народной сказки и детского творчества, перечисленные выше.

Итак, и по форме сказка Спрэг Митчель заслуживает названия экспериментальной. Но есть и ещё одна сторона вопроса, благодаря которой её можно назвать экспериментальной,— она является опытом совместного творчества взрослого и ребёнка.

Все рассказы, все сказки Спрэг Митчель выросли, как она сама указывает, «из определённых расспросов какого-либо ребёнка. Они стремятся дать ответы на эти расспросы и пробудить новые вопросы». Больше того: иногда непосредственный рассказ ребёнка являлся как бы первообразом сказки Спрэг Митчель. Так, рассказ пятилетней девочки, отрывок из которого, насыщенный звукоподражаниями, приведён выше, несомненно, натолкнул Спрэг Митчель на создание её «Путешествия по железной дороге».

Интересно проследить, как схема, даваемая детским рассказом, претворяется у Спрэг Митчель в художественное произведение.

Вот рассказ четырёхлетнего ребенка, из которого, несомненно, создалась одна из лучших сказок Спрэг Митчель «Песенка нового паровоза»:

«Была новая машина, но на ней не горело фонаря с рефлектором; свет не был зажжён в этом фонаре; пришёл тогда её машинист, положил немного огня в проволоки, и зажёг свет. Тут он увидал множество других машин, стоящих на путях перед ней. Ей захотелось пустить дым и быстро двигаться, и она сказала это своему машинисту, а он положил немного угля в её тендер. А тогда и другие машины стали просить своих машинистов положить и им угля в тендер. И тогда они все смогли двигаться».

В этом примитивном детском рассказе мы уже видим основную тему «Песенки нового паровоза»: новая машина хочет научиться двигаться, а машинист ей в этом помогает. Как педагог, Спрэг Митчель подхватывает интерес ребёнка и идёт навстречу ему. Но она развивает тему во всей её сложности. Ребёнок упоминает лишь зажигание фонаря и нагрузку углём. Спрэг Митчель последовательно снабжает машину всем ей необходимым: водой, углём, маслом, песком, зажжённым фонарём. Таким образом знания ребёнка о паровозе упорядочиваются, дополняются и углубляются. Ребёнок дал лишь канву, лишь скелет рассказа. Спрэг Митчель на основе этой канвы дала ряд картин, плотью и кровью облекла этот скелет. Она же наделила каждую часть рассказа соответствующими припевами.

Я останавливаюсь на этой совместной работе детально потому, что наши руководительницы сплошь да рядом понимают эту совместную словесную работу с детьми лишь как сглаживание шероховатости детской речи. Нередко даже в хрестоматии и буквари помещают теперь необработанные детские рассказы, очень интересные как документы детского творчества, но далеко не совершенные как образцы. А мне кажется, что взрослый человек, работая на пути, указанном интересом ребёнка, может, имеет право и должен углублять эту работу. Мы с этим вопросом постоянно сталкиваемся в игре ребёнка, в его словесном творчестве, во всей его жизни; мы вечно из одной крайности впадаем в другую. То мы толкаем ребёнка в несвойственном ему направлении, нагружаем его нашей взрослой премудростью, то рабски следуем по его пятам, не смея что-либо внести от себя. И мне хотелось указать, как Спрэг Митчель, зовущая «следовать по стопам маленьких детей», предлагающая, чтобы дети «нами руководили» в создании детской литературы, как именно она разумно понимает это следование и это руководство, понимает лишь как согласование с интересами детей и с детской формой их выражения, а отнюдь не как подделку под несвязный лепет младенца. За взрослым человеком остаётся его руководящая роль, которая на него накладывает определённую ответственность перед ребёнком. Конечно, помимо педагогического понимания, превращение рассказа четырёхлетки в «Песенку нового паровоза» потребовало от Спрэг Митчель и художественного дарования. Но это conditio sine qua non. Искорка дарования может быть больше или меньше, но если человек совсем её лишён, то он не имеет права браться за рассказ для ребёнка.

Заканчивая разбор экспериментальной сказки Спрэг Миттель, мне хочется подчеркнуть два вывода.

Экспериментальная сказка есть новое интересное явление в детской литературе. Она основывается на опыте ребёнка и главным образом упорядочивает этот опыт. Другими словами, она в значительной мере обращается к рассудочной стороне ребёнка и благотворно воздействует на интеллектуальный рост ребёнка. Но она не вытесняет и не заменяет тех произведений, которые имеют в виду главным образом эмоциональную его сторону.

Второй вывод касается самой экспериментальной сказки Спрэг Митчель. Она заслуживает своего названия экспериментальной как потому, что материалом ей служат опыты самих детей, так и потому, что и своё направление и свою форму она выводит из экспериментальной работы над детьми, в значительной мере из изучения их творчества и, наконец, потому, что она является опытом совместного творчества взрослого и ребёнка. Экспериментальная сказка выросла на почве современного интереса к ребёнку и экспериментального изучения его. Она характерна для педагогической мысли наших дней.

Примечания:

  1. Л. С. Митчель. Книга рассказов про здесь и теперь. Перевод с английского В. М. Федяевской. Госиздат, 1925 г.
  2. «Аа» было имя, которое ребёнок давал своему брату.

Сказка и фантазия ребёнка

Кто опубликовал: | 23.08.2017

(Анализ книги Шарлотты Бюлер — Charlotte Büler, «Das Märchen und die Phantasie des Kindes». Beihefte zur Zeitschrift für angewandte Psychologie, herausg. Von William Stern u. Otto Lippmann. Verlag von J. A. Barth. Leipzig, 1925, S. 84. Zweite Auflage.)

Из всех современных работ, посвящённых вопросу о сказке, исследование Шарлотты Бюлер представляет несомненно наибольший интерес. Бюлер принадлежит к числу первых исследователей, которые сделали попытку вывести вопрос о сказке из области субъективных толкований и мнений и подвергнуть её тщательному объективному исследованию не с точки зрения её содержания, а с точки зрения её функционального значения, тех реакций, которые она вызывает и мобилизует в ребёнке. Поэтому, независимо от окончательных выводов и окончательной оценки, которую автор даёт сказке, книга её представляет значительный интерес как по новизне своего метода, так и по той картине внутренней жизни ребёнка, которую автору удаётся вскрыть путём анализа сказочных средств и приёмов.

Собственно сказочный возраст Бюлер относит к возрасту между 4 и 6 годами. Более ранний возраст характеризуется автором как возраст Стёпки-Растрёпки (Strumelpeteralter), более поздний — как возраст робинзониады. В возрасте Стёпки-Растрёпки ребёнка интересует лишь то, что непосредственно связано с процессом его собственной жизни и со всеми теми повседневными отправлениями еды, питья, прогулки и сна, которые ещё заполняют всё его существование. Ребёнок принимает в этом возрасте лишь то, что даёт ему возможность внутренне повторить и вторично пережить этот хорошо знакомый, привычный и всегда приятный для него процесс его собственной жизни. Во всех героях рассказов ребёнок этого возраста видит лишь себя самого и принимает их лишь постольку, поскольку они делают и чувствуют всё то, что делает и чувствует он сам. Матери и опытные рассказчики интуитивно вносят в свои рассказы для детей этого возраста соответствующие вставки вроде «такой же, как ты», «такая же, как у тебя» и т. д. 1

В возрасте робинзониады ребёнок настолько овладевает объективным миром, что может уже представить его себе не как повторение своей собственной жизни, а как объект своего воздействия, и в героической приключенческой литературе его интересует прежде всего самый реальный процесс, все те средства изобретательности, труда и борьбы, с помощью которых герой достигает своей цели. Между субъективизмом возраста Стёпки-Растрёпки и объективизмом возраста робинзониады включается, по мнению автора, сказочный возраст, когда ребёнок, с одной стороны, уже освобождается от полной поглощённости процессом своей собственной жизни и может представить себе окружающую действительность независимо от этого процесса, как самостоятельный мир, а с другой стороны — ещё слишком слаб, чтобы воздействовать на неё путём анализа и абстракции. Этому психическому состоянию лучше всего соответствует сказка. Психологически этот возраст отличается, во-первых, преобладанием эмоциональной жизни над жизнью интеллектуальной, а во-вторых — в пределах интеллектуальной жизни — чрезвычайно слабым развитием комбинационного, аналитического и отвлечённого мышления и преобладанием ассоциативного мышления и мышления по аналогии. Это аналогистическое мышление ребёнка находит себе лучшее выражение в игре представлениями. Ребёнок испытывает радость в подражании и мнимом толковании действительности (Scheindeutung). Он переносит различные поступки, имена и свойства на совершенно несообразные вещи и радуется этой несуразности, этому несоответствию между действием и действующим лицом. Ребёнок сознает это несоответствие и всё же продолжает радоваться этому сознательному самообману и наделять жизнью окружающие предметы ещё долго после того, как он из собственного опыта убедился в неодушевлённости этих предметов. Этому психическому состоянию лучше всего соответствует, по мнению автора, сказка.

С этой точки зрения Бюлер рассматривает в сказке четыре момента: персонаж, среду, действие и построение и способы изображения.

А. Персонаж сказки

Действующими лицами в сказке обыкновенно бывают либо сами дети, либо взрослые, действия и поступки которых ничем не отличаются по своей мотивировке от действий и поступков ребёнка. Все они живут такою же элементарной, непосредственной и импульсивной жизнью, как и ребёнок. Наряду с главным действующим лицом, фигурируют ещё животные и сказочные существа, которым отводится в сказке особая роль помощников или врагов героя. Все остальные действующие лица, выступающие в сказке: родители, родственники, братья и сестры, крёстные, короли, королевы, мельники, лавочники, портные и т. д.— играют роль чистых статистов и лишены всякой характеристики, за исключением разве мужика и солдата, которых сказка наделяет некоторыми бытовыми чертами.

По большей части сказка знает только одного героя: поскольку в ней фигурирует второй герой, он вводится как полная противоположность первому: доброй падчерице противопоставляется злая дочь, прилежной — ленивица, простодушию и доверчивости — коварство и хитрость. Такая поляризация вполне отвечает степени развития ребёнка, который ещё не в силах понять сложной характеристики и может схватить различия между людьми лишь в ярких и прямых противоположениях. Поэтому все герои сказки до чрезвычайности просты и типичны: они лишены всякой индивидуальности и по большей части даже не наделены именами; их характеристика исчерпывается одним или, максимум, двумя-тремя качествами, доведёнными до крайней степени и взятыми из круга детского опыта: добрый, прилежный, правдивый или, наоборот, злой, лживый, коварный и т. д. В этой своей квалификации герой сказки остаётся неизменным от начала до конца сказки: никакого развития характера, никаких душевных изменений сказка не знает: установка внимания, раз взятая в начале сказки, ни разу не требует перемещения. Именно только в такой типичной, схематизированной, застывшей форме ребёнок и может понять характеристику человека. Изображение индивидуальности требовало бы введения целого комплекса разнородных, комбинированных качеств, которые недостаточно было бы только назвать, а надо развернуть в действии. Ребёнок же не обладает даже простым знанием всех тех качеств, которые могут входить в состав индивидуальности человека; во всяком случае, комбинаторские способности его ещё слишком слабы для того, чтобы охватить человека, как комплекс разнородных качеств; наконец, он не в состоянии следовать за сложным течением действий, вытекающих из разнообразных свойств человека, а может следовать лишь за прямою линией, вытекающей из одной какой-нибудь черты человека.

В таком же соответствии с особенностями сказочного возраста находятся и так называемые сказочные существа: волшебницы, феи, колдуны, бабы-яги, великаны, карлики и т. д. Сказочные существа представляют собою полную противоположность мифическим существам, которые созданы были более зрелою фантазией для объяснения более сложных проблем взрослого человека. Мифические существа, как, например, сфинкс, пегас, нимфа,— создаются путём сочетания самых разнообразных качеств и являются как бы новыми комбинациями действительности, новообразованиями, совершенно не похожими на то, что мы видим в обыденной жизни. Сказочные существа являются не новообразованиями, а преобразованиями; они создаются не путём построения не встречающихся в действительности комбинаций, а путём простой аналогии с действительными людьми, при помощи одного только перемещения пропорций. Как и люди, эти сказочные существа характеризуются по большей части одной какой-нибудь чертой, которая доводится, однако, до небывалой степени: небывалой добротой, злостью, величиной, миниатюрностью и т. п. В пределах этого масштаба они делают всё то, что делают обыкновенные люди: едят, пьют, торгуют, женятся, ссорятся и т. д. Это опять-таки вполне соответствует развитию ребёнка, который неспособен к отвлечённому мышлению и может мыслить незнакомые явления жизни лишь путём прямого перенесения на эти явления свойств и качеств уже знакомых предметов.

Совершенно иначе изображаются в сказке животные. Здесь сказка имеет дело с хорошо знакомыми ребёнку предметами, и потому сказка не прибегает ни к каким исключительным средствам, чтобы вызвать интерес ребёнка. Они радуют ребёнка сами по себе, в самом своём реализме, в их повседневной жизни. Здесь впервые встречаются слабые, ещё бессознательные и непреднамеренные попытки некоторой сложной характеристики, из которой вытекает потом и более или менее неожиданная развязка: ласковая кошка оказывается в конце концов коварной и хитрой, сварливая коза — отважной и смелой. Хорошее знакомство ребёнка с предметом создаёт здесь с самого начала нужную установку, и неожиданность исхода не требует поэтому большого перемещения внимания.

Б. Среда в сказке

Среда сказки представляет собою те же особенности, как и её персонаж. В общем вся среда характеризуется одним-двумя штрихами, а иногда и совсем не даётся. Действующие лица происходят или из королевской или из очень бедной семьи,— этим намечается вся обстановка; нигде мы не находим описания деталей; в некоторых случаях мы вообще ничего не узнаем об обстановке жизни героев, и действующие лица сразу вступают в действие, вне всякой среды. Но и там, где эта среда намечается в обычной поляризации — богатый и бедный, нищий и король,— путь от одного полюса к другому до крайности упрощается: царевны становятся нищими, а крестьянские сыновья королями. Сказка не знает никаких социальных дистанций, никаких различий; быт королей ничем не отличается от быта обыкновенных людей; их жизненные пути скрещиваются на каждом шагу. Среда характеризует не человека, а лишь эмоциональный тон его жизни.

Реквизит сказки тоже ограничивается двумя-тремя предметами, доступными опыту ребёнка: колодец, дворец, хижина, лес, которые опять-таки характеризуются при помощи двух-трёх достаточно ярких и эмоционально-окрашенных признаков: глубокий, тёмный, убогий, злой и т. д. В сказке нет ни точной локализации места и времени, ни детального описания вещей, и ребёнок обычно локализирует сказку по собственному желанию, вводит её в обычную и знакомую обстановку своей жизни и далее может вообразить себя самого на месте героев. Из этого не следует, однако, заключать, что ребёнок дополняет из собственного опыта то, что сказка даёт лишь в виде общей схемы: для такой работы у ребёнка не хватает ни опыта, ни фантазии; это видно из того, что ребёнок не допускает, чтобы при повторении сказки в неё вносились какие бы то ни было изменения. Ребёнка просто вполне удовлетворяют те немногие данные, которые даёт ему сказка, ибо он с совершенно иной интенсивностью воспринимает общие признаки, чем взрослый, у которого они уже не вызывают никакого эмоционального тона, и если он вводит сказку в знакомую обстановку, то он делает это не путём внесения в сказку новых черт и предметов, а лишь путём включения данного, совершенно нетронутого содержания сказки в индивидуально окрашенную схему времени и пространства.

Там, где требуется более разнообразная декорация, сказка разлагает ситуацию на последовательный ряд положений; описания переносятся из пространства во время и даются постепенно, по минимальнейшим порциям, в процессе самого действия. Ребёнок как бы совершает путешествие по представлениям; он знакомится с вещами, странствуя среди них. Рассказчик как бы берет ребёнка за руку и ведёт его из комнаты в комнату, из одной местности в другую. Как и во время путешествия, цель здесь заключается не в том, чтобы как можно детальнее, полнее и пристальнее рассмотреть отдельные вещи, а в том, чтобы всё время двигаться вперёд и успеть как можно больше увидеть. Это опять-таки находится в полном соответствии с большой моторностью ребёнка и его любовью к игре представлениями.

Текучесть и динамичность описаний сказки тесно связаны с их непрерывностью. В романе или в повести для взрослых описание может оборваться в любой момент и перенестись в совершенно новый временный пространственный план. Сказка же всегда остаётся в курсе событий. Действие непрерывно и наглядно продвигается вперёд; поскольку место действия меняется, оно меняется постепенно и незаметно в процессе странствований и приключений героя. Там, где требуется внезапная перемена места, сказка прибегает к приёму волшебства, который даёт возможность сохранить непрерывность действия, не прибегая к детальному и непонятному для ребёнка описанию самого процесса изменения.

В. Действие сказки

Подобно тому как в изображении обстановки действия сказка исходит не из требования детальной точности и полноты, а из стремления к возможно большему обогащению представлений,— точно так же и изображение самого действия вытекает не из единства темы, не из внутреннего развития сюжета, не из выявления мотивов и побуждений героев, а единственно из стремления к обогащению переживаний. Даже симпатия сказки к герою основана не на его личном обаянии, а на богатстве его приключений. Действия развёртываются одно за другим чисто ассоциативно в чисто временной последовательности, без всякой внутренней связи: события могут нанизываться без конца или, наоборот, завершаться в любом пункте. Взрослого читателя каждое событие рассказа интересует лишь как звено общего комплекса, в связи с общим ходом рассказа; ребёнка же каждое событие интересует само по себе без всякого отношения к тому, как оно произошло и что из него вытекает. Здесь опять-таки происходит чистая игра представлениями, без всякой, недоступной ребёнку, комбинационной деятельности мысли.

Число сказочных сюжетов весьма ограничено. Главное место среди них занимают чудесные дела и волшебные превращения. Введение элемента волшебства опять-таки вполне соответствует той же любви ребёнка к игре представлениями, и притом игре беспрепятственной и не затруднённой сложностью жизни. Кроме того, элемент волшебства имеет, по мнению автора, и положительное значение, ибо, при бедности опыта ребёнка и его способности находить величие и значительность в повседневных явлениях жизни, волшебство является единственным возбудителем, который может создать в ребёнке душевный подъём и чувство значительности жизни.

Дела и поступки героя являются не столько героическими делами, сколько выполнением трудных заданий, которые он разрешает обычно не благодаря каким-нибудь исключительным свойствам, а лишь благодаря своевременной помощи, приходящей со стороны. Задания эти часто связаны с добыванием невесты, но добывание невесты с самого начала является вовсе не целью и побудительной причиною всех приключений героя, а лишь высшей удачей на пути этих приключений. Ребёнка радует при этом не благополучное достижение цели, а лишь обилие новых событий.

Мотивировка поступков героев весьма проста и несложна. Они действуют, как и дети, под влиянием аффектов и инстинктов, или же по указаниям авторитетов, которые оплетают жизнь сказочных героев заветами, советами и запретами подобно тому, как и жизнь маленьких детей постоянно оплетена заботами и предусмотрительностью взрослых.

Не менее проста и самая квалификация поступков героя. Поступки эти очень редко квалифицируются с точки зрения их интеллектуального значения. Столь обычные в сказке загадки построены так, что для разрешения их требуется вовсе не острота логической мысли, а просто лишь счастливый случай. Здесь, как и у ребёнка, эмоциональная жизнь преобладает над интеллектуальной. Обычно герои поступают или абсолютно хорошо или же абсолютно плохо, причём награда и наказания немедленно же следуют по пятам за тем или иным поступком. Внутренняя награда удовлетворённой совести непонятна ребёнку: ему всегда нужна внешняя осязательная манифестация нравственного одобрения.

Несмотря на этот интерес ребёнка к действию, форма драматического произведения является наиболее неудачной для ребёнка. Драма даёт инсценировку и диалог, т. е. отдельные, выхваченные из жизни моменты, которые должны быть дополнены зрителем или читателем; диалог даёт только намёки на отношения и события, которые происходят за сценой.

У ребёнка не хватает достаточно комбинаторных способностей, чтобы раскрыть смысл этих намёков,— все действия должны быть развёрнуты и досказаны до конца.

Г. Построение сказки и её изобразительные средства

В построении и изобразительных средствах сказки мы замечаем ту же, характерную для сказки, последовательность и наглядность. В построении сказки никогда не обнажается мысль; она никогда не говорит нам о планах и намерениях, которые предшествуют действию; она сразу вводит нас в самый процесс действия; вся идея разлагается в видимые события, которые вытекают из этой идеи. Даже душевные состояния героев изображаются лишь в видимых действенных проявлениях, в смехе и в плаче, а не во внутренних переживаниях. Сказка всегда идёт вперёд, не оглядываясь в прошлое, не заглядывая преждевременно в будущее; ребёнка не интересует то, как жил и что делал герой до того, как он встретился с ним, и что с ним будет когда-нибудь позже; но зато с того момента, как появляется на сцену герой, ребёнок ни на минуту не хочет с ним расставаться; всё время не спускает с него глаз, всюду следует за ним и всегда хочет знать, что он делает и что с ним происходит в каждый отдельный момент. Долгие промежутки времени, в течение которых герой не переживает никаких выдающихся событий, просто перебегаются в сказке годы проходят бесследно, все моменты, на которых держится нить повествования, всегда полны событий. Волшебство и здесь также служит стилистическим приёмом, который даёт сказке возможность перескакивать через длинные промежутки времени, в течение которых не происходит никаких событий, избегать скуки буден и сохранять непрерывную напряжённость рассказа.

Эта непрерывная напряжённость действия уравновешивается в сказке другим стилистическим приёмом: приёмом повтора. Приём повтора применяется в самых разнообразнейших формах: в постепенном нагромождении кумулятивной сказки, где на каждом новом этапе снова повторяется весь пройдённый путь; в так называемой двойной сказке, где второй герой повторяет под обратным знаком все действия первого; в прорицаниях й предостережениях, предвещающих возможность событий, которые затем повторяются и реализуются в действительности, и т. д. Таким образом создаётся общая установка внимания: общее течение событий заранее располагается в определённом порядке: общая диспозиция развёртывается в виде отдельных, заранее предусмотренных актов; никакие непредвиденные осложнения не нарушают этого заранее данного плана. Ребёнок любит повторы, во-первых, потому, что он испытывает радость при встрече с уже знакомым содержанием, а во-вторых, они дают ему возможность догадываться о дальнейших событиях и таким образом проявлять активность в рассказе. Несомненно, приём повторов имеет огромное значение для общей душевной гигиены ребёнка, как приём замедления действия, который уравновешивает постоянное стремление ребёнка к сенсации и новизне. С одной стороны, ребёнок всегда ищет нового и необычайного; с другой стороны, он не в состоянии много переработать за раз,— и вместо безграничного развёртывания во вне, сказка даёт только повторение уже испытанного переживания с небольшим вариантом, который сохраняет свежесть этого переживания и даёт возможность продвигать вперёд действие.

Повторение есть приём стилизации, а стилизация обозначает, что материал располагается не по законам жизни, а по желаниям рассказчика. Желания же эти вполне отвечают желаниям ребёнка, для которого прекрасно только то, что доставляет ему удовольствие, что радует его. Поэтому сказка всегда должна завершиться счастливым концом. Победа идеи при гибели её носителя непонятна ребёнку; только в видимой и реально ощутимой победе награждённого и увенчанного счастьем героя ребёнок может понять и победу идейных ценностей. Таким образом, герой сказки, при всей его безличности и простоте, все же несёт центральную нить рассказа и объединяет все бесчисленные и бессвязные события сказки: личность героя вдвигается в центр рассказа не как исходная точка для мышления, объясняющего и толкующего факты, а как опорная точка для чувства, вокруг которой собираются все эмоции и симпатии ребёнка.

Отсюда вытекает и то, что мы называем обыкновенно безыскусственностью и бесхитростностью сказки. Сказка действует одним только содержанием и не нуждается в большой орнаментике; поэтому изобразительные средства её до крайности скупы. Во всех сказках Гримма Бюлер нашла только две метафоры и двенадцать сравнений. Метафоры и сравнения предполагают способность одновременно удержать в сознании несколько сравниваемых предметов; каждый из этих предметов сохраняет свою полную самостоятельность, и из всей массы их признаков выделяется только один признак, который, не смешиваясь с другими признаками, выделяется как общий признак обоих предметов. Когда мы говорим «серебристый снег»,— мы приписываем снегу только один признак серебра, блеск; во всех остальных признаках снег сохраняет полную свою самостоятельность, не смешиваясь ни с какими другими признаками серебра: ковкостью, звонкостью, твёрдостью, ценностью и т. д. Ребёнок к такому отвлечённому и аналитическому мышлению неспособен, и в каждой метафоре он переносит на определяемый метафорой предмет все признаки сравниваемого предмета. 2 Во всех сравнениях ребёнок просто опускает частицу «как» и прямо ставит один предмет на место другого. Этим приёмом перенесения часто пользуется и сказка. Так, атрибутом «золотой», который должен подчеркнуть признак высшей ценности какого-нибудь предмета, наделяются самые различные и не сообразные с золотом вещи: рыбки, птицы, листья, волосы людей, лилии, жеребята и дети: все они не только прекрасны, как золото, но и целиком являются золотыми. Братец, который выпил из козлиного копытца, не только уподобился козлёнку, но и сам весь целиком превратился в козлёнка; девочка, которая расчистила снег у калитки, не только уничтожила в этом месте один из признаков зимы, но и находит уже на оголённой земле все признаки лета, вплоть до ярко-красной земляники; пух, который сыплется из перины фрау Голле, не только похож на снег, но и становится настоящим снегом, падающим на землю. Люди не только каменеют от страха, но превращаются в настоящие камни. Здесь мы видим опять-таки те же образцы аналогистического мышления ребёнка, какие мы замечаем и в играх ребёнка, в его анимизме, в перемешении пропорций и т. д.

Аналогистической форме мышления ребёнка соответствует и другой приём сказочной орнаментики, приём квантификации, когда качество того или иного явления выделяется не путём анализа и дифференциации, а путём повторной демонстрации одного и того же признака в постоянно усиливающейся степени. (Квантификация трудности поставленных перед героем задач; квантификация великолепия различных находок героя и т. д.). Предмет уподобляется не другому предмету, на который он может быть непохож в целом ряде других отношений, а самому себе на различной степени своих основных признаков. Приём квантификации даёт новую опорную точку для аналогистического мышления ребёнка, который приобретает возможность узнавать признаки предмета по сравнению с другими такими же признаками таких же предметов.

Таким образом, значение сказки сводится, по мнению Бюлер, к её наглядности, которая ведёт ребёнка от конкретной демонстрации действий к постепенному пониманию их скрытой цели и, стало быть, их обобщённого смысла; к тому, что сказка даёт питание единственной доступной ребёнку форме мышления — мышлению по аналогии; развивает механизм представления и понимание пропорций и, наконец, даёт богатое и живое содержание для эмоциональной жизни ребёнка.

Что же мы можем использовать из этого анализа сказки для нашей советской педагогики?

Прежде всего, чисто формальный анализ сказочных средств и приёмов может быть с успехом использован и для построения формальных принципов всей, вообще, детской литературы. Принцип наглядности, принцип динамичности, наглядного развёртывания действия, принцип единства времени, места и действующего лица, приёмы квантификаций и повторов и целый ряд других принципов, установленных Бюлер как основные принципы формального построения сказки, могут быть с успехом использованы и при построении реалистической детской литературы, в частности, даже наиболее современных форм её, революционной и производственной литературы. 3

Совершенно особо стоит при этом вопрос об использовании приёмов волшебства и чуда, как стилистических приёмов сказки. Для Бюлер, как мы видели, волшебные превращения сказки являются не искажённым изображением действительности, а лишь стилистическим приёмом, который даёт возможность перебегать через непонятные и скучные ребёнку описания к основным этапам действия. Именно вокруг этого вопроса о волшебных элементах сказки и ведётся теперь спор, разгоревшийся в последнее время под влиянием полемики, открывшейся в «Учительской Газете», и нашедший своё отражение и в общей прессе. Противники сказки полагают, что волшебство является не стилистическим приёмом, а определённым искажённым толкованием действительности, которое заставляет ребёнка жить в мире фантастических построений и возлагать свои надежды на чудеса и волшебства, а не на труд и борьбу. Сторонники же сказки полагают, что введение элементов в волшебство вовсе не отрывает ребёнка от реальной действительности, а только даёт ребёнку возможность глубже почувствовать значительность этой действительности в таком возрасте, когда мыслительная деятельность ребёнка ещё слишком слаба для того, чтобы смысл жизни мог быть ему вскрыт путём логических доводов и логических убеждений. Вопрос этот всё ещё не выходит из стадии споров и ждёт дальнейшей исследовательской разработки.

Но и сторонники сказки, поскольку они остаются на точке зрения марксистской педагогики, сходятся в том, что оценка сказки ни в коем случае не может исчерпываться анализом её формальных приёмов, и что сказка действует не только своей формою, но и своим содержанием. Содержание же сказки всегда определялось не столько формальными требованиями восприятия ребёнка, сколько определённою идеологией, которую старшее поколение стремится привить детям. Этот вопрос совершенно обходится автором. Бюлер не замечает даже, что именно те особенности сказки, на которых она больше всего останавливается,— типичность и схематизм,— придают ей исключительную пластичность, которая даёт ей возможность, в пределах одной и той же формы, вкладывать различное содержание. Это видно хотя бы из многочисленных вариантов, которым подвергалось большинство сказок и которые, при одинаковых принципах формального построения, вводили в тот или иной мотив сказки совершенно иное толкование в зависимости от идеологии эпохи. Поэтому даже самые живейшие сторонники сказки, оставаясь на платформе советской педагогики, не могут принять сказку целиком, такой как она есть, со всей её идеологией, со всем отражением чуждого нам жизненного уклада.

Другой вопрос, мимо которого прошла Бюлер, это вопрос о дозировке, о той роли, какую сказка может занимать в жизни ребёнка. У автора не хватает диалектики: все вскрытые ею психические особенности ребёнка она оставляет в неподвижной статике на протяжении всех четырёх лет «сказочного возраста» и нигде не делает попытки показать их в процессе их развития, их перехода в более зрелые формы. Таким образом, остаётся не вскрытым вопрос, до каких пределов сказка может явиться прогрессивным явлением жизни ребёнка, укрепляющим доступные ему формы ассоциативного и аналогистического мышления» и когда она может стать задерживающим фактором в развитии ребёнка, затрудняющим его переход к более зрелым и совершенным формам понимания действительности. Вопрос этот требует большой исследовательской проработки.

Примечания:

  1. Наблюдения над моим собственным ребёнком показали мне, что из всего репертуара сказок трёхлетка принимает только те сказки, которые отражают его собственный быт. Поскольку данная сказка даёт неполное и неточное отражение этого быта, он вносит в неё соответствующие поправки. Несмотря на неоднократные попытки преподнести моему трёхлетнему мальчику такие сказки, как «Ваня и Маша», «Золушка», «Братец и сестрица», и другие сказки, рассчитанные на сочувственное отношение к чужим страданиям,— ребёнок до 4  лет решительно отвергал эти сказки. В сказках «Красная Шапочка» и «Волк и семеро козлят» его радовало главным образом перечисление всех предметов и отношений, которые составляли круг его повседневного обихода (уход и возвращение матери, молочко, сон козлят, предметы домашнего обихода, за которыми прятались от волка козлята, корзиночка Красной Шапочки и т. д.). Любимою его сказкою долгое время оставалась «Три медведя», где он в новой обстановке встречал всё то, что было у него дома: маму, папу, ребёнка, стульчики, мисочки, кашку, кроватки, обед, сон и т. д Так как мы жили тогда с матерью, то он настойчиво требовал внесения нового персонажа, Миши-бабушки, и энергичнейшим образом напоминал о нём при всякой попытке вернуться к первоначальному тексту.
  2. См. ряд примеров в статье Флериной «Живое слово в жизни ребёнка». Примеры эти можно дополнить несколькими примерами из моего собственного наблюдения. Вольной ребёнок, которому приносят шиповник и называют его дикою розой, говорит: «Ах, мама, убери её, а то она меня растерзает». Ребёнок, который смотрит через красный шар в окно трамвая и замечает, что всё окрашивается в розовый тон, говорит: «Когда смотришь на красное, то становится похожим на лето». Другой ребёнок, который увидел вдруг в передней маленького толстенького человека и поражён был его сходством с огурцом, с волнением крикнул матери: «Мама, мама, маленький огурчик пришёл».
  3. См. вышеназванную статью Флериной, а также мои статьи «Революционная литература» и «Производственная литература» в том же сборнике дошкольной секции ГУС’а «Живое слово в жизни дошкольника». Гиз. 1928.

Элементы сказки в сочинении К. Чуковского «Приключения Крокодила Крокодиловича» и реакции дошкольников

Кто опубликовал: | 22.08.2017

В переживаемое нами время, с его запросами, исканиями, бесспорно велика потребность в такого рода изданиях, как, например, «Библиотека Собирателя», выпущенная в 1925 г. Этнологической Секцией Русского Географического Общества в Иркутске, давшей нам в 3-м выпуске «Детский фольклор и быт» с соответствующей программой наблюдений. 1

Часто мы проходим мимо явления, не замечая его или не отдавая себе в нём отчёта. Между тем, определённая установка и известная техника позволяют воспринять то, что иначе осталось бы скрытым, особенно для неопытного наблюдателя.

Без определённой установки и без соответствующей техники, мы затруднились бы ответить на вопрос: что создаёт исключительный успех детских книжек К. Чуковского, особенно — его «Приключений Крокодила Крокодиловича».

Эта поэма для маленьких детей — слишком громоздка вследствие сложности самого сюжета. Чего только в ней нет! Тут и приключения главного героя крокодила, и выступления другого героя — Вани Васильчикова, и приключения девочки Ляли. Тут и уличная сутолока Петрограда, и неведомая страна Африка, семья крокодила, неведомые заморские звери, их поход на Петроград и предваряющая этот поход утомительная повесть о зверинце. Тут и подлаживание под детскую психику (изобилие лакомств, полёт аэроплана, шалости Тотошеньки, Лелешеньки, Кокошеньки).

К тому же, в поэму вплетены чуждые современности мотивы: царь и повелитель зверей, рождественская ёлка, городовой…

Несомненно, поэма эта антипедагогична 2, а между тем её звучный стих, её юмор и какие-то другие достоинства пленяют ребят, находят сторонников среди педагогов и дают некоторое объяснение тому, что отдельные места наперерыв цитируются наизусть, отдельные эпизоды вызывают взрывы смеха и восторженные восклицания.

Разобраться в получающемся противоречии можно было только с помощью обстоятельного исследования, ставящего во главу угла конкретное обследование.

Правда, пока нам не удалось собрать большого материала, но и произведённая единолично небольшая работа достаточно продуктивна как в смысле усовершенствования методики подобного изучения, так и по существу полученных данных.

Эти данные получают свою оценку, прежде всего, в зависимости от методики, с помощью которой они собраны. Вот одно из оснований, чтобы познакомить читателя с произведённой работой.

Второе же основание заключается в том, что упомянутая методика имеет значение не только ad hoc, для данного случая, но может быть применима вообще к изучению реакций ребят на рассказывание и чтение.

Наряду с различными методами изучения читательских интересов, каковы, например, методы собирания библиотечных записей, детских отзывов и рецензий и проч., заслуживают бесспорного внимания методы фиксирования наиболее непосредственных и объективно выраженных реакций слушателей во время чтения и после него.

Произведённое обследование исходило из наблюдений во время чтения, коллективно протоколируемых наблюдателями непосредственно вслед за чтением (на основании черновых записей).

В процессе постановки опытов момент этот получил особенно тщательную разработку, и центр тяжести обследования передвинулся с обработки протокола на фиксацию записей.

К ней предъявлены следующие требования:

  1. На каждого наблюдателя должно приходиться не более 6—9 ребят или объектов наблюдения, а потому необходимо распределить слушателей между наблюдателями небольшими группами; слушатели сидят во время чтения в одном и том же месте, и их регистрируют до начала чтения в заранее заготовленной ведомости.

  2. Подмеченные во время чтения реакции — в виде замечаний, возгласов, мимики — фиксируются условными знаками в определённом месте регистрационной клеточки, соответствующей реагирующему ребёнку и объекту читаемого произведения, вызвавшему реакцию.

  3. Для этой цели регистрационная ведомость, разграфлённая на клеточки, должна быть снабжена, в вертикальном направлении, списком объектов, последовательно выдвигаемых читаемым произведением, или же перечнем эпизодов, составляющих произведение, а в горизонтальном направлении — списком слушателей, чтобы можно было учесть реакции на любой объект каждого из слушателей.

  4. Привожу включённый в ведомость список объектов из «Приключений Крокодила Крокодиловича».

    1. Крокодил
    2. Народ
    3. Малыш
    4. Барбос
    5. Трамвай
    6. Городовой
    7. Ваня
    8. Торжество
    9. Сласти
    10. Аэроплан
    11. Нил, Африка
    12. Жена Крокодила
    13. Дети Крокодила
    14. Звери
    15. Ёлка
    16. Плясовая
    17. Царь-гиппопотам
    18. Повесть о зверинце
    19. Поход зверей
    20. Лялечка
    21. Обезьяна
    22. Мир.

    Регистрируемые во время чтения реакции отмечаются обыкновенным чёрным карандашом в левом верхнем углу индивидуальной клеточки. Положительные реакции — выражающие удовольствие — фиксируются знаком плюс, отрицательные — выражающие скуку, утомление, отсутствие интереса — знаком минус; выражающие негодование и постольку свидетельствующие, тем не менее, об интересе — вертикальной чертой.

  5. Во время чтения, по возможности, делаются на отдельном листке беглые заметки о характере и содержании реакций.

  6. Реакции — сопровождающие введённое в процессе постановки опытов последовательное показывание непосредственно вслед за чтением всех картинок книги — фиксируются также в верхней части той же клеточки красным карандашом.

  7. Все повторные реакции на тот же объект, в обоих случаях (и при чтении и при показывании картинок), отмечаются одной добавочной чёрточкой (горизонтальной или вертикальной — безразлично: />,  = 3 реакциям на тот же объект).

После чтения рекомендуется зарегистрировать в клетках, оставленных для этой цели на той же ведомости: пол, возраст, социальное происхождение, прежнее знакомство с произведением, одарённость, степень эмоциональности (в смысле обычного количества и обычной интенсивности реакций), а также уменье владеть карандашом (которое важно учесть в целях последующей оценки реакций в виде графического изображения, рисунка). Высшую степень последних из перечисленных свойств рекомендуется отметить плюсом, низшую — минусом, среднюю — оставить без отметки. Важно также отметить индивидуальный опыт (если таковой имеется) по объектам, вызвавшим реакции, и зафиксировать его чернильным знаком плюса в правом верхнем углу клетки.

Высокая степень одарённости и эмоциональности должна до некоторой степени подрывать объективное значение регистрируемых реакций. Низшая степень того и другого и особенно эмоциональности — должна повышать объективное значение наблюдаемых реакций.

(В произведённом обследовании эти данные не были собраны повсеместно.)

Перехожу ко второму моменту обследования — коллективной обработке наблюдателями протокола как чтения так, равным образом, и показывания картинок. В произведённом обследовании этот момент непосредственно примыкал к 1-му.

В протоколе давались ответы на следующие вопросы:

  1. Освещался вопрос об опыте, имеющемся применительно к отдельным объектам и ко всей области, затрагиваемой произведением, у всего детского коллектива (экскурсии, беседы, чтения на эту тему).

  2. Детализировалась обстановка опыта (как именно он ставился, как шло чтение и сколько продолжалось времени, как изменялось внимание, не было ли отклонений и побочных происшествий.

  3. Обобщались сделанные во время чтения заметки.

3-й момент обследования происходил на другой день и заключался 1) в индивидуальной фиксации каждым членом детского коллектива полученных впечатлений от чтения; 2) в индивидуальном опросе об этих впечатлениях каждого дошкольника, сдававшего исполненный им рисунок, и называвшего каждый из зарисованных объектов.

Опрос производился по следующей программе:

  1. Знал ли ты раньше книжку, которую вчера читали?

  2. Откуда?

  3. Понравилась ли тебе эта книжка или нет?

  4. Почему?

  5. Что в этой книжке тебе понравилось больше всего?

  6. Почему именно это?

  7. А что тебе не нравится в этой книжке?

  8. Почему не нравится?

  9. А картинки тебе понравились или нет?

  10. Почему?

  11. Какая картинка тебе больше всего понравилась?

  12. Почему именно эта?

4-й момент обследования, как переходный к стадии обработки материала, заключается в объединении всех полученных данных.

  1. Регистрационные ведомости всех наблюдателей по одному детскому коллективу склеивались вместе, давая одну общую картину реакций.

  2. В нижней части клетки фиксировались, в виде плюса, красным карандашом реакции, выраженные в рисунке (иначе говоря — изображения тех или других объектов), и чёрным карандашом — реакции применительно к отдельным объектам произведения, вызванные опросом.

  3. В правом нижнем углу ставился синим карандашом знак минус в том случае, если символизируемая им реакция на соответствующий клетке объект носила при опросе отрицательный характер (т. е. объект не понравился по заявлению опрашиваемого).

  4. В графу против имени дошкольника, давшего в своём заявлении отрицательную реакцию, вносилось ещё разъяснение — почему именно объект ему не понравился (например, Крокодил — глотает людей; обезьяна — злая, Лялю утащила, и т. д.).

  5. На объединённой ведомости производился подсчёт всех реакций, по каждому виду в отдельности (черных и красных крестиков — верхних и нижних и т. д.) на каждый объект — для выяснения общего количества реакций в коллективе. Кроме того, выяснялось количество объектов, на которые реагировал каждый отдельный член коллектива, и количество всех зарегистрированных у него реакций, включая повторные.

Таким образом, объединённая ведомость представляла довольно богатый сырой материал, подлежавший обработке.

Таких ведомостей по чтению «Приключения Крокодила Крокодиловича» заполнено 6 (от 6 старших групп 5 дошкольных учреждений).

Опыту подверглись 100 дошкольников обоего пола (43 мальчика и 57 девочек) в возрасте от 6 до 8 лет включительно.

Постановка опыта должна быть признана удачной и более или менее одинаковой во всех учреждениях. Везде чтение доведено до конца. Везде имело успех. Выли, правда, 2—3 побочных эпизода, не нарушивших, однако, впечатления от чтения, а лишь несколько повлиявших на него. Так, например, полёт аэроплана в действительности, перед глазами ребят, во время чтения, по-видимому, усилил их интерес к тому аэроплану, на котором Крокодил совершает свой перелёт в Африку, и увеличил число реакций.

Другой эпизод — один из дошкольников младшей группы упал со скамейки — привлёк к себе внимание доброй половины слушателей. Они побежали к пострадавшему и больше не возвращались. Зато оставшиеся 13 человек обнаружили до конца чтения сосредоточенное внимание и глубокий интерес. Эпизод этот произвёл естественный отбор между слушателями: менее серьёзные отпали, более квалифицированные оставались до конца.

Группа эта дала:

  1. очень большое персональное воспроизведение объектов в рисунке (количеством до 10), в то время как другие коллективы представили в среднем на человека по 5, 4, 3, и даже 2 объекта в рисунке. В этом случае влияли, по-видимому, большая зрелость и возраст. Наименьшее количество объектов в рисунке дала группа 6-леток.

  2. Данная группа из 13 более квалифицированных слушателей дала наиболее равномерное распределение реакций на объекты, а именно зафиксировала в рисунке 5—6 реакций на каждый из объектов, помещённых в списке. Другие же группы выделяли одни объекты преимущественно перед другими. Так, например, одна из групп, незадолго до опыта побывавшая в зоологическом саду, особенно сильно реагировала на повесть о «зверинце», другие — на «народ», на украшение города и «торжество», на «ёлочку».

Кроме возраста и среды, окружающей каждую данную группу, на количестве реакций и выборе объектов реагирования сказался и пол: группа, в которой было особенно много девочек, сильнее других реагировала на девочку Лялю и направленные против неё происки обезьяны.

Таковы выводы, которые наметились из беглого сопоставления собранных данных ещё до детальной обработки этих последних.

В качестве центрального вопроса обработки мной поставлено выяснение количества реакций, как критерий для педологической оценки произведения, и градация реакций с количественной точки зрения, в целях определения доминирующих интересов дошкольника в отношении к данному произведению.

В обрабатываемом материале мной различались две группы реакций: 1) единичные реакции, т. е. принадлежащие к какому-нибудь одному моменту обследования (чтению, показыванию картинок, рисунку, опросу); 2) удвоенные реакции, утроенные и т. д., т. е. вызванные одним и тем же объектом и в чтении, и в показывании картинок или при опросе и т. д.

Единичные реакции были, конечно, лишены той убедительности, которая отличала учетверённые и даже утроенные и удвоенные реакции. Можно было всегда допустить, что единичная реакция обязана своим возникновением каким-нибудь случайным обстоятельствам и влияниям, а также действию заразительного примера реагирующих товарищей.

Ещё менее доказательно отсутствие реакции. Например, в отношении рисунка, может оказаться, что это отсутствие должно быть поставлено за счёт простого неумения рисовать; в других случаях объясняется случайным невниманием, и т. д.

Если же объект вызывает реакции последовательно в разные моменты обследования,— этот факт указывает, что объект привлекает внимание и интерес обследуемого.

Вместе с тем, количество единичных реакций в соединении с группой бесспорных реакций всё-таки очень показательно своей численностью.

На основании вышеизложенного, подсчёт применён к двум указанным группам совместно и к каждой из них в отдельности.

Кроме центрального вопроса о количестве реакций и их градации, вскрыты половые различия и поставлен вопрос о влиянии социального происхождения и одарённости.

Получилась нижеследующая таблица процентных соотношений.

В процентах:
Бесспорные реакции (удвоенные и пр.) Спорные реакции (единичные) Оба вида реакций (вместе)
Мальч. Дев. Мальч. Дев. Мальч. Дев. Оба пола
Крокодил 56 63 34,65 29,8 90,15 92,8 92
Ваня 44 33 18,6 19,29 62,6 52,23 57
Дети Крокодила 9,3 35 14 12 23,3 4.7 37
Ляля 2,3 36,8 18,5 12 20,8 48,8 37
Звери 25,5 17,5 37 38,5 62,5 56 59
Обезьяна 9,3 24,5 14 12 23,3 36,5 31
Торжество и мир 9,3 17,5 14 8,77 23,3 26,27 25
Аэроплан 23,25 3,5 23,25 35 46,5 38,5 42
Народ 11,6 10,5 16,27 14 27,87 24,5 26

Привожу градацию бесспорных реакций в виде диаграммы, в которой одновременно выявлены половые различия.

Таблица и диаграмма явились результатом сводки всего материала.

Количество бесспорных реакций (в процентах)у мальчиков и девочек102030405060%123456789КрокодилВаняДетиКрок.ЛяляЗвериОбезьянаМир иторжествоАэропланНарод60%38%24%22%21%18%14%12%11%м.д.

Кроме этой общей сводки произведена более детальная сводка материала — с учётом не только пола и возраста, но также ещё и следующих данных: происхождения, предварительного знакомства с произведением, интенсивности реагирования и общей одарённости.

На основании этого учёта выяснилось, что социальное происхождение не отразилось на количестве реакций; предварительное знакомство с произведением отразилось лишь отчасти (в положительную сторону — усиления реакций). Главным же образом отразились: одарённость и обычная повышенность реагирования (также в сторону усиления реакций) и особенно — пол. Мальчики оказались менее эмоциональными, дающими меньшее количество реакций, вызванных к тому же определённым подбором объектов (см. таблицу: бесспорные реакции).

И мальчики и девочки сильно (т. е. много) реагируют на выступления Крокодила. Мальчики, преимущественно перед девочками, реагируют на появление зверей и подвиги Вани Васильчикова. Подавляющее же количество реакций, сравнительно с девочками, мальчики дают на аэроплан. Зато девочки значительно превосходят мальчиков в реакциях на детей Крокодила, девочку Лялю и утащившую её обезьяну.

Очень интересен иллюстративный материал к реакциям в рисунке. Как применение чисто объективного метода исследования, он содержит ценные данные для интересующего нас вывода о причине успеха «Крокодила» у обследованных дошкольников.

Успех вне всякого сомнения: о нём свидетельствуют обилие и повторность реакций, говорящие о заинтересованности ребят. Как показывает вышеприведённая таблица, получено более 50 % бесспорных реакций на главного героя произведения, как раздражителя, и почти 100 % реакций обоего вида на тот же раздражитель.

Перехожу к произведённой мною обработке реакций, полученных в рисунке.

Кроме включения их в общую ведомость, на основании которой составлены вышеуказанные таблицы и диаграмма,— мной произведена группировка этих реакций по объектам, их выявившим, независимо от пола, возраста, одарённости, социального происхождения и принадлежности реагирующих ребят к тому или другому дошкольному учреждению.

По числу вообще вызванных реакций и в частности реакций в рисунке — на первом месте стоит Крокодил. Посмотрим, каковы моменты, в которых он нашёл своё отражение.

Ребятами изображены в рисунке

  1. те моменты, в которые Крокодил ведёт человеческое существование;
  2. эпизоды, возбуждающие страх и трепет.

В подтверждение первой из высказанных мной мыслей я сошлюсь на изображение Крокодила. Менее искусные рисовальщики — шестилетки — не проводят разницы между человеком и Крокодилом и изображают последнего такими же схематическими штрихами. 7- и 8-летки уже рисуют его зверем, с его характерной вытянутой мордой и непременно с хвостом — но в человеческом одеянии, в человеческой обстановке и с человеческими действиями.

Вот перечень изображений на эту тему:

  1. Крокодил нарядно одет в брюки, пиджак, из-под которого торчит кверху загнутый хвост, с элегантной мужской шляпой — котелком на голове.

  2. Для обслуживания Крокодила в его передвижениях имеется аэроплан, и Крокодил летит на нём к себе, в жаркую страну.

  3. Садясь в аэроплан, Крокодил тащит с собой в руках и на хвосте сундуки с гостинцами.

  4. Крокодил курит папироску: так и клубится дым вокруг него.

Наряду с этими изображениями, радужного характера, есть и другие, говорящие о некотором страхе:

  1. Народ выскакивает из трамвая и бежит от Крокодила, так как Крокодил проглотил барбоса.

  2. Крокодил глотает человека.

  3. Малыш показал ему шиш, и Крокодил глотает малыша (фантазия автора рисунка).

На втором месте по количеству и выразительности стоит Ваня Васильчиков:

  1. 6-летки отмечают его значение в рассказе тем, что просто изображают его рядом с Крокодилом.

  2. 7- и 8-летки снабжают уже Ваню пистолетом, выстрелами из которого он разгоняет зверей.

  3. Дают ему в руки меч и ставят перед Крокодилом, которого он побеждает.

  4. Наконец, Ваня является героем, освобождающим зверей из клеток, дающим им волю.

На третьем месте в реакциях — дети Крокодила. 6-летки удовлетворяются тем, что просто изображают их в образе человеческом и стараются, по-видимому, никого не пропустить: ни Кокошеньку, ни Лелёшеньку, ни Тотошеньку. 7- и 8-летки уже придают им звериный образ «крокодильчиков» и изощряются в изображении шалости Кокоши, глотающего самовар, и последствий этой шалости. Сильное впечатление произвела на ребят лягушка, положенная ему аптекарем на живот (несколько изображений).

Ляля, занимающая четвёртое место, изображена, главным образом, вместе с хватающей её обезьяной (получившей шестое место).

На пятом месте — звери. Тут и поход их на Петроград, и их томление в тюрьмах, т. е. клетках, и весёлые «прибежали обезьяны — что забили в барабаны».

Седьмое место занимают реакции на последствия произведённых по рассказу действий широкого общественного значения. Эти реакции вызваны:

  1. торжеством в Петрограде, украшенном флагами после победы над Крокодилом Вани Васильчикова, и
  2. миром, водворившимся под влиянием Вани между людьми и животными. Картина мира получила очень яркое конкретное воплощение: неуклюжий, косолапый Мишка раздаёт деткам конфеты.

Аэроплан, занимающий восьмое место, а отдельно в реакциях мальчиков — четвёртое, видимо с любовью изображён ребятами, о чем свидетельствует тщательность отделки, причём изображение не только повторяется в рисунке одного автора, но у другого даже утраивается.

Изображения народа (на 9-м месте) очень разнообразны и во многих случаях состоят из 3—4, а у некоторых шестилеток — даже 2 лиц (установить, что это народ,— можно только благодаря надписи к рисунку, сделанной при опросе), но у старших дошкольников встречается и сложная композиция «народа» — в виде толпы. Во всех рисунках с народом, как непременное условие, фигурирует и Крокодил.

В девятую группу реакций в рисунке мной собраны те объекты, которые не собрали большинства и встречаются или в единичном виде, или в очень незначительном количестве. Таковы: крокодилица, ёлочка, сласти, барбос, трамвай, малыш, городовой.

Теперь, проследив градации в группировках реакций, посмотрим,— что именно обеспечивает наибольшую численность первым по счету группировкам.

Думаю, что не ошибусь, если выдвину в качестве причины элементы сказки в данном сочинении Чуковского. Делаю это на основании произведённого анализа детских реакций в рисунке.

В самом деле, разве не сказочные герои — и Крокодил, и Ваня Васильчиков?

В сказках мы обыкновенно видим очеловечение зверей, и то, что Крокодил ведёт человеческий образ жизни — разгуливает с папироской по улицам, одевается щёголем, пьёт из самовара чай, летит на аэроплане — это-то и нравится ребятам.

В этой поэме встречаются и другие сказочные чудеса: Крокодил глотает барбоса и человека, а потом по требованию Вани, возвращает их из своей утробы невредимыми. К тому же, многим сказкам свойственно возбуждать чувство страха развитием своей фабулы или введением каких-нибудь страшных образов-чудовищ, и ребята любят переживать возбуждаемое в них всем этим волнение.

Такое лёгкое волнение или замирание испытывают они при чтении данного произведения: недаром этот момент запечатлелся в их нервной системе и нашёл своё отражение в рисунке.

Крокодил, глотающий людей, и особенно — обезьяна, схватившая Лялю, являются для них теми таинственными чудищами, которыми так изобилует сказка и которые оставляют в слушателях неизгладимый след. Вот почему девочки так усиленно реагируют на приключения Ляли, схваченной чудищем-обезьяной.

Остаётся указать на благоприятный исход этих приключений, тоже маловероятного, сказочного характера.

Второй, по количеству вызванных реакций, герой поэмы — Ваня Васильчиков — уже настоящий герой сказки, «добрый молодец».

В своих отзывах о нем ребята подчёркивают его храбрость. Иллюстрации всюду отводят ему место, как мы видели, рядом с Крокодилом. Авторы иллюстраций не видят несообразности в победе маленького Вани с игрушечной саблей над грозным неприятелем — Крокодилом. Они дают ему в руки меч, вооружают пистолетом, верят в его несокрушимую силу. Окружают его, далее, ореолом освободителя угнетённых узников, томящихся в тюрьмах. Поистине, это — сказочный добрый молодец, спасающий население от какого-нибудь Змея-Горыныча.

Ляля, похищаемая обезьяной, тоже сказочная героиня, и её приключения дают слушателям пережить сильные ощущения — ужаса и страха за её судьбу.

Следующие по порядку объекты, собравшие в иллюстративных и пр. реакциях большинство, обязаны этим уже не элементам сказки, а другим стимулам, тоже оказавшимся в высшей степени привлекательными для ребят.

Здесь приходится упомянуть о восторге, вызываемом в ребятах шалостями Тотошеньки, Кокошеньки, Лелёшеньки, как одним из видов активности, вполне понятным и более или менее доступным самим слушателям.

Таково же значение активности, борьбы, победы, носителем которых является Ваня Васильчиков.

Остаётся ещё вспомнить о нежности ребят к друзьям — животным (особенно таким занимательным, как обезьяна); об интересе не только к близкому, но и дальнему (к заморским зверям); о пристрастии к технике (аэроплан); о достаточном развитии у наших ребят общественности (поскольку она сказалась и в реакциях на народ, и в реакциях на мир и торжество).

Но первое место всё-таки осталось за элементами сказки.

Таковы выводы, к которым привело меня обследование реакций дошкольников на «Приключения Крокодила Крокодиловича» К. Чуковского.

Примечания:

  1. Георгий Виноградов. Детский фольклор и быт, 1925 г. (Библиотека Собирателя, вып. 3.)
  2. Крупская, Н. К. О «Крокодиле» Чуковского / «Книга детям», № 2, 1928.

Полвека вместе с Китаем

Кто опубликовал: | 18.08.2017

Об авторе.

Федотов В. П. Полвека вместе с Китаем.

‹…›

Я вспоминаю в этой связи Ивана Васильевича Архипова, который в 1950 г. был назначен руководителем группы советских специалистов в Китае, проявил себя крупным организатором и установил тесные деловые контакты со многими высшими руководителями КНР. В дальнейшем он работал первым заместителем Председателя Правительства СССР, а по выходе на пенсию вновь посещал Китай, и мне довелось не раз сопровождать его при встречах с его «старыми знакомыми» из числа китайских руководителей. И. В. Архипов был горячо предан делу советско-китайского единства и сотрудничества, настоящим рыцарем дружбы двух стран и народов. Как-то во время беседы с группой стажёров об экономическом сотрудничестве между СССР и Китаем он, увлёкшись, бросил незабываемую для меня фразу: «Да за подрыв советско-китайской дружбы любому голову оторвать мало!».

Да что говорить! Идеи дружбы и сотрудничества между СССР и КНР овладевали сердцами и умами всех советских людей, настолько глубоко проникли в их сознание, что впоследствии, когда по мере разрастания советско-китайского конфликта началась широкая лекционная пропаганда на тему «попрания китайскими руководителями принципов марксизма-ленинизма», находилось немало скептиков в аудиториях, откровенно сомневавшихся в достоверности лекционных материалов. Помнится, один из них, полковник Советской Армии, после такой лекции не побоялся прямо сказать: Я никогда не поверю, что китайцы, совершившие такую революцию и прошедшие такие испытания, могут встать на путь предательства в отношении нас. 1

‹…›

Повторю: многое тогда нам было далеко не ясно. Так было, например, с нашумевшим в 1954—1955 гг. «делом Гао Гана — Жао Шуши». Гао Ган был крупным и очень видным деятелем КПК, возглавлял её Северо-Восточное бюро, был, как говорили, «хозяином Маньчжурии». Гао Ган считался большим другом Советского Союза, и когда советско-китайские отношения обострились, особенно во времена «культурной революции», в СССР появилось немало спекуляций на тему о судьбе Гао Гана. Говорили, что он пал жертвой маоистского террора как борец за «чистоту марксизма-ленинизма», что его подвергли мучительной смерти за верность делу дружбы Китая с СССР и пр. Но в 90-е годы наши дипломаты-ветераны (М. С. Капица, Б. Н. Верещагин) рассказали, что Гао Ган на заседании политбюро ЦК ВКП(б) в присутствии И. В. Сталина выступил с предложением включить Маньчжурию в состав СССР в качестве «17-й республики». И спрашивается: как должны были Мао Цзэдун и другие руководители КПК отнестись к подобному «соратнику» в их рядах? Насколько я понимаю, даже И. В. Сталин отнёсся насторожённо к подобной верности Гао Гана Советскому Союзу за счёт интересов собственной партии и государства. Естественно, он был снят со всех постов и исключён из КПК. А россказни насчёт его мучительной казни являются данью пропаганде в разгар советско-китайской полемики. Гао Ган действительно покончил жизнь самоубийством. 2

‹…›

Хорошо известно заявление Лю Шаоци в 1950 г. на одной из профсоюзных конференций о том, что революционные движения в Азии должны идти по пути китайской революции, по пути Мао Цзэдуна. 3

‹…›

…КПСС и СССР ничего не проиграли бы, а, наоборот, в какой-то мере упрочили бы свои отношения с китайцами, если сразу безоговорочно согласились бы на выдвинутую Лю Шаоци в 1950 г. формулу о китайском пути для революций в Азии, тем более что КПСС так и не смогла установить своего влияния на многие компартии азиатских стран, а революций по-маоистски нигде не получилось. У И. В. Сталина хватило тактической мудрости сказать в 1950 г. о том, что у него нет расхождений с высказыванием Лю Шаоци. А у Н. С. Хрущёва умения подняться на необходимый тактический уровень уже не было. 4

‹…›

…Проводившаяся в Китае критика ряда устоявшихся в СССР научных воззрений была правильной. Так, в августе 1956 г. в г. Циндао состоялась дискуссия по вопросам генетики, на которой не присутствовал ни один советский специалист. И не случайно. На этом форуме подверглась довольно резкой критике «теория Лысенко» и выявилась прочность позиций в Китае так называемых «морганистов-менделистов». «Мичуринцы» оказались в сложном положении. Характерно, что в газете «Жэньминь жибао» 6 сентября 1956 г. была опубликована статья, в которой отмечалось, что мичуринское учение отличается от общепринятого международного учения о генах. Аналогичная ситуация сложилась на конгрессе физиологов в июле-августе 1956 года. В итоге дискуссий развитие физиологии в Китае предстало как поворот от одностороннего изучения учения Павлова, высшей нервной деятельности к работе в других областях, к созданию комплексной физиологии, хотя принципы учения Павлова были признаны неоспоримыми. 5

‹…›

Кроме того, Н. С. Хрущёв, несмотря на позитивные тенденции в советско-китайских отношениях в первые годы его правления, с самого начала серьёзно дискредитировал себя в глазах китайского руководства. Его политика на китайском направлении была подвержена непонятным импульсам своеволия и порой приобретала балаганный характер. Примером может служить его заявление К. Аденауэру в 1954 г. о «жёлтой опасности» наряду с призывом к совместной борьбе против неё. Это нелепое подыгрывание настроениям боннского старца породило у китайцев устойчивое представление о Хрущёве как скрытом неприятеле и «ревизионисте».

Многих советских дипломатов ставили в тупик антикитайская неприязнь и даже ожесточённость Хрущёва. Мой хороший приятель В. М. Баскаков, долго работавший во Франции, рассказывал, что ему довелось присутствовать на одной из бесед Хрущёва с французами, в ходе которой советский руководитель поносил китайцев на чём свет стоит, не стесняясь прибегать к отборным ругательствам. Хрущёв буквально впал в неистовство, высказывался чуть ли не с пеной у рта, «и у меня глаза на лоб полезли»,— говорил В. М. Баскаков.

Как выше уже отмечалось, к серьёзной трещине в отношениях между двумя партиями привёл ⅩⅩ съезд КПСС, состоявшийся в феврале 1956 года. Во-первых, Хрущёв поступил бестактно по отношению к КПК и другим коммунистическим партиям, не предупредив их о своём намерении выступить на съезде с докладом о Сталине (этот «секретный доклад» через несколько дней продавался на чёрном рынке в Варшаве по 100 долларов за экземпляр). Как ни оправдывался потом Хрущёв, заявляя, что культ личности Сталина является советским феноменом и советские коммунисты вправе были его развенчать, остаётся бесспорным факт, что Сталин был вождём международного коммунистического движения (после него такого вождя уже не было), и нельзя было взрывать эту идеологическую бомбу без предварительных консультаций с зарубежными коммунистами, особенно китайцами. Китайцы всегда были убеждены, что все дела между партиями должны решаться путём консультаций и согласований, но Хрущёв не очень-то щепетильно, а порой и наплевательски относился к таким процедурам. 6

‹…›

В китайских публикациях была информация о том, что Мао Цзэдун не исключал борьбы против Н. С. Хрущёва внутри КПСС, и какое-то время такие его расчёты, видимо, были не так уж безосновательны. Я, например, отлично помню, что многие коммунисты у нас в Посольстве были недовольны исключением В. М. Молотова из партии, заявляли, что «великий человек опорочен» и что справедливо было бы предоставить им стенограмму выступлений Молотова, а они сами решили бы, кто прав — Молотов или Хрущёв (разумеется, такие мнения высказывались в частных беседах). Как бы то ни было, июльский (1957 г.) пленум ЦК КПСС привёл к устранению В. М. Молотова, Л. М. Кагановича и других, и партия пошла за Н. С. Хрущёвым, его положение заметно укрепилось. 7

‹…›

Для всех нас, работавших в Китае, 1959 год был тяжёлым и неуютным временем, прежде всего психологически, из-за не всегда ясно понимаемого, но неизменно испытываемого ощущения, что дела наши с Китаем дают огромные сбои и вползают в полосу разлада.

Резко сократились и фактически стали минимальными наши служебные контакты с китайцами. Мы нередко ощущали холодок и неприязнь со стороны обслуживающего персонала при посещении китайских ресторанов и магазинов. В разговорах руководящего состава Посольства, когда речь заходила о китайцах, звучали нотки раздражения, недоумения, иронии или недовольства. Знакомые в дипкорпусе интересовались в основном уже «трещинами» в наших отношениях с Китаем и тем, насколько эти «трещины» глубоки.

Запомнился случай на отдыхе в Бэйдайхэ, на берегу Жёлтого моря. Я и корреспондент «Известий» Борис Андрианов, человек, побывавший на войне и потерявший на ней свою руку (он всё время носил кожаный протез) отправились в местный клуб с баром, чтобы «отвести душу», как это любят русские люди. Заказали себе по стопке, затем по второй, по третьей. Борис, видимо, до этого «прикладывался» ещё дома, и вскоре его заметно «развезло». Я уговаривал его вернуться домой, но он потребовал ещё выпивки. И вдруг случилось невероятное. К нему подошёл китайский официант и заявил, что ему больше нельзя пить. Я подумал сначала, что это поможет мне увести товарища домой, но Борис, человек горячий по природе, вошёл вдруг в раж и на повышенных тонах стал говорить китайцу примерно так: «Эх вы! Мы вам оказываем такую помощь, страна наша ничего для Китая не жалеет, а ты вдруг пожалел рюмку вашей паршивой водки!».

Дело принимало крутой оборот. Китаец стоял и только улыбался. Я уже фактически силой подхватил массивного Бориса за талию и потащил его домой. На другое утро я пошёл с визитом к администратору курорта, надеясь уговорить его не раздувать это дело и простить некоторую неуравновешенность бывшего фронтовика. Но я даже не успел ещё раскрыть рот, как администратор чётко выпалил: вчера официант такой-то повёл себя недопустимым образом и за это будет наказан. Решение о нём уже принято. Инцидент исчерпан. Мне осталось только поблагодарить собеседника.

Этот случай, если поразмыслить, говорит о многом. Китайцы фактически «не жаждали крови», не пытались использовать на пользу себе любой наш промах, ошибочное поведение советских людей. Они не собирались раздувать из мухи слона. Они готовы были не обращать внимания на бытовые и другие мелочи, чтобы не осложнять этим взаимных отношений. И процесс ухудшения советско-китайских отношений определялся, конечно, не мелочами и недоразумениями. Его направляли сверху, причём направляли легковесно и непродуманно. 8

‹…›

Но вот однажды состоялся большой дипломатический обед, среди присутствовавших на котором мне запомнились посол Индии Г. Партасарати, посол Швеции Клас Бек, временный поверенный в делах Нидерландов Беренд Ян Слингенберг. Присутствовал на нём и С. Ф. Антонов, которого мне пришлось обслуживать в качестве переводчика. Разговор за столом быстро принял критический характер в отношении внешней политики КНР. Больше всех разошёлся Слингенберг, который разразился настоящей филиппикой по адресу китайцев: они, дескать, нагнетают международную напряжённость, устраивают пальбу в Тайваньском проливе, творят бесчинства в Тибете, ведут воинственную пропаганду и т. д. Было ясно, что всё это произносилось, чтобы услышать в ответ С. Ф. Антонова. И вдруг С. Ф. Антонов этак спокойненько, невозмутимо протягивает руку Слингенбергу и говорит ему: «Так вот, давайте вместе осаживать китайцев, влиять на них». Я всё это переводил, а про себя возмущённо думал: «Что ты несёшь, паршивец? Ты что, вместе вот с этим лощёным Слингенбергом готов давить на китайцев?». И тут же я понял, что, возможно, в силу своего положения недопонимаю какой-то новой сложной игры. «Ведь не сам же он придумал брататься со слингенбергами,— мелькнула в голове тяжёлая мысль.— Видимо, получил и выучил какие-то инструкции сверху».

С этого времени у меня зародилась неприязнь к руководству моей страны. Прежде я был твёрдо уверен, что наши отношения с Китаем портятся потому, что китайцы делают что-то неправильно, что-то не так, а руководители СССР всячески стараются вновь повернуть их на правильные позиции, сохранить единство, но их усилия не дают полного эффекта из-за упорства и упрямства китайцев. И вдруг оказывается, что советские руководители сами готовы сговариваться с правителями Запада потому, что их не устраивает многое в позициях и подходах Пекина к международным делам. Так с союзником не поступают, думалось мне. Позднее неприязнь распространилась и на китайцев, особенно когда пришлось ознакомиться с материалами полемики. Китайцы одно время особенно не нравились и даже раздражали, поскольку они действительно выступали против разрядки и мирного сосуществования, что представлялось мне тогда необходимым условием поиска нового мироустройства. Но уже ничто и никогда не могло сбить меня на однобокую точку зрения о том, что вина и ответственность за развал наших двусторонних отношений падает только на китайскую сторону. Участвуя в дальнейшем по долгу службы в идеологической борьбе с китайцами, критикуя «маоистов» и их политику, внутренне я был убеждён, что семена непомерного раздора посеяны обеими сторонами. 9

‹…›

Но тут грянул гром, которого никто не ожидал. 20 июня 1959 г. ЦК КПСС прислал ЦК КПК письмо, извещавшее китайцев, что Советский Союз прекращает поставку Китаю образцов атомной бомбы и технического оборудования, необходимого для производства атомной бомбы. Тем самым Советский Союз в одностороннем порядке нарушил двустороннее соглашение, подписанное между двумя государствами в октябре 1957 года.

В ту пору об этом факте и связанных с ним обстоятельствах мало кто знал. Информация о советском решении доходила до дипломатов нашего уровня постепенно и вдруг обрела взрывной характер на каком-то из этапов «культурной революции». Судя по мемуарам М. С. Капицы, проект письма готовил он с выходом на министра А. А. Громыко, то есть прямо на ЦК КПСС. В Посольстве о нём знали, вероятно, посол и пара советников. Китайцы долгое время хранили молчание о полученном ими документе.

В изложении М. С. Капицы отказ СССР от своих обязательств увязан с «вознёй», затеянной Мао Цзэдуном в Тайваньском проливе. (Капица М. С. Цит. соч. 10 С. 62—63.) Дескать, выяснилось, что эта «возня» была устроена, чтобы помешать наметившемуся улучшению в отношениях между СССР и США. И «советское руководство решило, что нельзя давать ядерное оружие в руки столь безответственных людей».

Это объяснение смахивает на лукавство, хотя и виртуозное. Сам М. С. Капица несколькими строками ниже указывает, что первым аргументом в советском письме был следующий: «1) ведутся международные переговоры о запрещении ядерного оружия, и создание его в Китае может сорвать их». Не вызывает сомнения, что советское руководство решило помешать созданию атомной бомбы Китаем, расчищая путь для переговоров по договору о частичном запрете ядерных испытаний, который появился на свет в 1963 г. (что не помешало китайцам уже в следующем 1964 г. взорвать своего ядерного первенца). Главным же мотивом действий советской стороны было стремление Н. С. Хрущёва создать «наилучшую атмосферу» для своей встречи с Д. Эйзенхауэром, поехать в Вашингтон с таким «козырем» в руках, как прекращение сотрудничества с Китаем в ядерной области.

В письме ЦК КПСС говорилось далее о «дороговизне» производства атомного оружия, которое «будет непосильным бременем для китайской экономики» (а что, в 1957 г. это не было ясно?). Убийственно обидным для китайцев был третий пункт письма: «Советский Союз обладает достаточным количеством ядерного оружия, чтобы обеспечить свою безопасность и защитить братские страны». Советский Союз как бы подчёркивал неравенство между союзниками, говорил китайцам: мы — та великая держава, которая может обладать ядерной бомбой, а вы — не та «великая держава», которая может ею обладать.

Основы сотрудничества между СССР и КНР в области мирного использования ядерной энергии были заложены давно, и большая партия китайских учёных-атомщиков работала в Международном институте ядерных исследований в Дубне с момента его создания. Как выше уже отмечалось, первоначально с приходом к власти Н. С. Хрущёва наметилось существенное расширение двустороннего экономического и научно-технического сотрудничества двух стран. И вот в октябре 1957 г. по его инициативе было подписано двустороннее межгосударственное соглашение о предоставлении Советским Союзом Китаю образца атомной бомбы и технического оборудования, необходимого для её производства.

В то время Н. С. Хрущёв, видимо, пребывал в благодушном настроении, поскольку китайская сторона поддержала его в борьбе против «антипартийной группы» в составе В. М. Молотова, Г. М. Маленкова и других. В Пекине этот вопрос сочли внутренним делом КПСС и согласились с тем решением, которое ЦК КПСС уже принял. Вскоре Н. С. Хрущёв дал понять китайцам, что если они намерены создавать атомное оружие, то СССР мог бы оказать им в этом деле помощь. Китайское руководство, исходя из того, что его страна как великая держава не может обойтись без ядерного оружия, долго не раздумывала, и 15 октября 1957 г. стороны подписали вышеупомянутое соглашение.

Я помню, как в нашем Посольстве ещё до появления этого соглашения, а особенно после его подписания проводились приёмы для китайских официальных лиц и учёных, на которых выступал с речами и играл первую скрипку известный советский учёный-атомщик Иван Яковлевич Емельянов. В своих выступлениях он неизменно развивал мысль об атомной энергетике как будущем человечества и о необходимости беречь невосполнимые природные энергетические ресурсы.

Уже после 1957 г. в Посольстве проходил один из таких приёмов для узкого круга китайских руководящих деятелей во главе с премьером Чжоу Эньлаем. Особенность мероприятия заключалась в том, что главной его составной частью был показ китайцам закрытого советского фильма о том, какую помощь оказывает Советский Союз другим социалистическим странам в области использования атомной энергии. Вереницу этих стран замыкала Китайская Народная Республика, на которую приходилась добрая половина фильма. Надо было видеть, с каким вниманием и интересом смотрел фильм Чжоу Эньлай, буквально не отрывая глаз от экрана. Между прочим, желая хоть как-то услужить ему, я предложил ему пачку советских сигарет, но он, не говоря ни слова, решительно отмахнулся от них, взяв свои, китайские.

Китайская сторона после подписания соглашения от 15 октября 1957 г. проделала огромную работу по его реализации, вложила большие средства в создание соответствующих производственных мощностей. Поэтому односторонний разрыв соглашения Советским Союзом наносил китайской стороне немалый экономический урон. Но главный урон для себя китайское руководство усмотрело — и правильно — в политической сфере, придя к выводу, что Хрущёв склоняется к Западу, идёт ему на уступки и предпочитает добиваться мира путём компромиссов с Западом, а не путём опоры на те революционные силы, которые обозначены в Московской декларации 1957 года. Он готов, заключали китайцы, вместе с Западом, в первую очередь США, выступать против курса, проводимого Китаем.

Ещё более сильным ударом для себя, также связанным с поездкой Хрущёва в США, китайцы сочли публикацию 9 сентября Заявления ТАСС в связи с китайско-индийскими вооружёнными столкновениями на границе. Составленное поспешно, неубедительное и явно приуроченное к американскому визиту Хрущёва, оно не удовлетворило ни Китай, ни Индию, но наглядно показало готовность высшего советского руководителя не считаться с интересами своего союзника.

Позиция правительства КНР по вопросу о границе с Индией неизменно сводилась к тому, что, во-первых, граница не определена и, во-вторых, установленная английскими колонизаторами в период владычества над Индией так называемая «линия Мак-Магона» (на восточном участке) является незаконной. Эту линию до КНР не признавало ни одно из китайских правительств. Начиная с 1954 г. до момента вооружённых стычек в 1959 г. Китай и Индия обменялись более чем 40 нотами по пограничным делам.

В декабре 1956 г. и в январе 1957 г. Чжоу Эньлай дважды посещал Индию и встречался с Неру, пытаясь прийти к какой-то договорённости по вопросу о границе. Но безуспешно. Столкновения на границе начались после восстания реакционных элементов в Тибете в марте 1959 г. и бегства Далай-ламы в Индию, где поднялась шумная кампания за «независимость Тибета», сопровождаемая требованиями «проучить китайцев». 22 марта 1959 г. Дж. Неру прислал письмо на имя Чжоу Эньлая, в котором довольно категорично настаивал на принятии Китаем той линии границы, которую Индия считала уже определённой, причём особый акцент делался на признании Китаем линии Мак-Магона.

По китайским данным, индийские войска несколько раз заходили на территории, которые даже в индийских официальных документах назывались принадлежащими Китаю. 23 августа индийский патруль пересёк граничную линию между Китаем и Индией и установил свой пост на китайской стороне. 25 августа находившиеся на этом посту индийские солдаты открыли огонь по китайским военнослужащим, вынудив их открыть ответный огонь. После этого в Индии начались немедленные выступления с обвинениями китайцев в пограничной провокации, которые были активно подхвачены западными информационными агентствами и газетами. Надо прямо сказать, что благодаря инициативности Индии и западных СМИ мировое общественное мнение было фактически на стороне Индии.

6 сентября С. Ф. Антонов встречался с Лю Шаоци и передал ему по поручению из Москвы текст сообщения об индийско-китайских отношениях, составленный с ведома Неру и полученный МИД СССР от индийской стороны (См.: Верещагин Б. Н. Цит. соч. 11 С. 145—147). Лю Шаоци в ходе беседы чётко заявил, что у КНР куда больше претензий к Индии, чем у Индии к КНР, что стрельба на границ ведётся индийцами и что китайская сторона публикует заявления Неру, а в Индии материалы китайской стороны не публикуются. Передачу Москве индийского сообщения положении на индийско-китайской границе он охарактеризовал как попытку «завоевать Москву на свою сторону». Б. Н. Верещагин отмечает, что демарш советской стороны передачей китайцам информации, полученной Н. С. Хрущёвым от Неру, был воспринят в Пекине неодобрительно и расценён как поддержка СССР индийской стороны.

Это было явное давление Н. С. Хрущёва на китайское руководство как раз перед его поездкой в США.

По утверждениям китайцев, МИД КНР в тот же день 6 сентября, разъяснил Посольству СССР ситуацию, сложившуюся на китайско-индийской границе, как провокацию, устроенную индийской стороной, и сообщил, что ближайшее время китайское правительство опубликует документы и материалы, проясняющие действительную картину пограничного столкновения и положение на китайско-индийской границе.

8 сентября китайское руководство одобрило письмо Чжоу Эньлая в адрес Неру, которое в тот же день было передано посольству Индии, а 9 сентября транслировано по радио.

Но в этот же день утром С. Ф. Антонов передал в МИД КНР текст Заявления ТАСС. Хотя ни один из наших мемуаристов об этом ничего не пишет, но китайцы уверяют, будто при этом он заявил, что документ имелось в виду опубликовать в Москве на следующий день, т. е. 10 сентября. Согласно китайской версии, в МИД КНР временному поверенному в делах СССР при получении текста Заявления сообщили, что китайское правительство несколько дней назад уже уведомило советскую сторону о своём мнении относительно положения на китайско-индийской границе, и просили воздержаться от опубликования Заявления ТАСС. Однако, по констатации Б. Н. Верещагина, на следующий день С. Ф. Антонов вновь поехал в МИД КНР (что само по себе нельзя не расценить как давление на китайскую сторону), где министр иностранных дел Чэнь И передал просьбу Москве «взвесить» целесообразность публикации Заявления. И не успел С. Ф. Антонов вернуться из МИД КНР в Посольство, как московское радио уже передало Заявление ТАСС.

Это было, несомненно, ещё одно проявление лихорадочной поспешности, с которой Н. С. Хрущёв «расчищал почву» для своего визита в США. Китайцы были убеждены, что в Москве не могли не знать о письме Чжоу Эньлая Джавахарлалу Неру, переданном по радио 9 сентября, и специально, по настоянию Н. С. Хрущёва перенесли публикацию Заявления ТАСС с 10 сентября, как первоначально Москва обещала, на 9 сентября, чтобы отмежеваться от официальной позиции КНР. Между тем письмо Чжоу Эньлая вместе с письмом Неру от 22 марта были опубликованы в китайской печати 10 сентября. Москва поспешила опередить эту публикацию, выступив с Заявлением фактически 9 (с учётом разницы во времени между Пекином и Москвой), а не 10 сентября.

Из факта публикации Заявления ТАСС и из его содержания китайцы сделали по крайней мере три основных вывода.

Во-первых, одно социалистическое государство (СССР) безосновательно порицает другое социалистическое государство (КНР), склоняясь на сторону капиталистического государства (Индии), что является беспрецедентным случаем в отношениях между социалистическими государствами.

Во-вторых, советская сторона впервые открыто довела до сведения всего мира о наличии разногласий между СССР и КНР. В Заявлении говорилось, что китайско-индийское пограничное столкновение мешает разрядке международной напряжённости и «осложняет» обстановку накануне встречи Хрущёва и Эйзенхауэра. Из Заявления, заключали китайцы, можно было понять, что это китайская сторона создала инциденты на границе, чтобы испортить или сорвать встречу Хрущёва с Эйзенхауэром. Поэтому-то советская сторона и поспешила с его публикацией, чтобы показать Эйзенхауэру несовпадение своей точки зрения с позицией китайской стороны. Китайцы потом много раз ссылались на слова Д. Эйзенхауэра о том, что Заявление не поддерживает китайскую сторону.

В-третьих, ради достижения разрядки и установления новых отношений с США советская сторона готова не считаться с интересами своего китайского союзника.

Разрыв соглашения от 15 октября 1957 г. и Заявление ТАСС от 9 сентября 1959 г. впоследствии неизменно комментировались в Китае как «два подарка» Н. С. Хрущева Эйзенхауэру накануне встречи с ним.

Мне пришлось оказаться причастным к вопросу о китайско-индийском пограничном столкновении в несколько неожиданном аспекте. Советник Н. Г. Судариков вместе со мной ездил с визитом к первому секретарю С. Синха, исполнявшему тогда обязанности временного поверенного в делах Индии. Не помню точно, какова была конкретная цель визита Н. Г. Сударикова, кажется, он должен был проинформировать индийца о наших шагах в связи с ситуацией на китайско-индийской границе. И вдруг непонятно по какой причине — то ли у него было задание «прощупать» реакцию индийцев, то ли он проявил собственную инициативу — Н. Г. Судариков задал собеседнику вопрос о том, по чему Индия так болезненно и обострённо воспринимает пограничные неурядицы в далёких, заоблачных Гималаях, почему, дескать, нужно с такой воинственностью отстаивать там какие-то километры или метры территории.

Я по личному опыту знаю, что индийские дипломаты одни из лучших в мире. И надо было видеть, как ярости прореагировал на вопрос Н. Г. Сударикова принимавший его вышколенный индийский дипломат! Его обуревал гнев сдержанный, как положено дипломату, но в то же время клокочущий внутри него как лава внутри вулкана. Его смуглое лицо стало пепельным, губы побелели и дрожали. Отрывисто, но на безупречном английском языке он произнёс длинную и неистовую тираду, разъясняющую советнику нашего Посольства, что границы являются необходимым и неотъемлемым атрибутом любого государства и что начав ломать границы, можно подойти к непризнанию и ликвидации самого государства.

Обескураженный Н. Г. Судариков покинул посольств Индии, сопровождаемый мною, и, сев в машину на заднее сидение, буркнул: «Портят нам все дела наши друзья своими выходками на границе». «Какие друзья?» — спросил я. «Да вот эти друзья»,— раздражённо ответил он, ткну пальцем в дно машины. «Зачем же ты индийцу нервы трепал?» — подумалось мне. Одновременно в голове осела другая, главная мысль: ага, значит у нас «наверху» твёрдо считают, что именно китайцы заварили всю эту пограничную кашу. А ведь, честно говоря, никто ни черта не знал не ведал, что там творится в Гималаях.

Такая, вот, была дипломатия Н. С. Хрущёва — «скорая» и «простая». 12

‹…›

Кстати, в разгар полемики, на подходе к «культурной революции» у нас начали обвинять китайское руководство в «великодержавии», «великодержавном шовинизме». И никому не приходило в голову задуматься над несостоятельностью и внутренней противоречивостью этого обвинения. Ведь Китай, как великая держава, и не мог обходиться без проявлений «великодержавия». Ирония в том, что Китай подвергался обвинениям в «великодержавии» за отказ беспрекословно следовать внешней политике другой великой державы — Советского Союза, а «великодержавность» этой политики вряд ли можно отрицать. 13

‹…›

Симптоматичным в этой связи представляется то, как обрисовывалась советская внешняя политика министром А. А. Громыко на многочисленных партактивах и собраниях в МИД, на которых я присутствовал. Схема выступлений и докладов министра была неизменной, «железной»: отношения СССР с США, затем с Англией, Францией, ФРГ, и за этим ничего не следовало. Не помню случая, когда бы министр вышел за рамки этой схемы. Только раз, выступая в МГИМО, он затронул дополнительно актуальную тогда проблему бывшего Бельгийского Конго.

Всем своим содержанием советская внешняя политика была повёрнута в сторону Запада, нацелена на решение проблем в отношениях с западными странами. Она не была ориентирована на советско-китайские отношения, не содержала элементов поиска таких модальностей в рамках этих отношений, которые обеспечивали бы их жизнеспособность. Китаю оставалось лишь «пристраиваться» к западоцентричной политике СССР. А он этого не хотел. 14

‹…›

Важно подчеркнуть, что линию границы на реках предписывалось устанавливать по середине главного фарватера или по середине реки, как отмечено выше, а в горных районах — по главным и основным хребтам.

В проекте постановления о директивах, вносившемся МИД СССР, КГБ СССР и Минобороны СССР, содержался важный пункт, который в правительственных инстанциях исключили из текста. И к большому сожалению. Этот пункт предусматривал изменить порядок охраны границы на реках. То есть, впредь предлагалось не высылать пограничных нарядов на острова, соединившиеся с китайским берегом или отделённые от него узкими протоками. На остальные острова, лежащие между китайским берегом и серединой реки, пограничные наряды высылались бы по-прежнему, но выходящие на них китайские граждане не задерживались бы. Задерживать как нарушителей предлагалось только тех китайских граждан, которые выходили бы на острова между серединой реки и советским берегом.

Если бы советским пограничникам было тогда предписано действовать в соответствии с этим пунктом, то многих пограничных инцидентов, особенно наиболее крупного и кровавого столкновения у острова Даманский, удалось бы избежать. Но «в верхах» такой новый порядок охраны границы сочли неприемлемым.

Впрочем, несуразная позиция высшего советского руководства и конкретно — Н. С. Хрущёва привела практически к перечёркиванию также и результатов многотрудной и, на мой взгляд, плодотворной работы делегации СССР на консультациях. Я считаю, что нашей делегации удалось тогда добиться важнейшей договорённости с китайцами — в основном согласовать прохождение линии границы на всей её восточной части, т. е. по рекам Амур и Уссури, за исключением участка при слиянии этих двух рек (острова Тарабаров и Большой Уссурийский, на которые претендовала и до сих пор претендует КНР). Это тот самый результат, к которому впоследствии пришлось снова идти долгие годы и который закреплён в Договоре о границе, подписанном уже в 1991 году.

Делегация ждала в Пекине лишь разрешения Центра парафировать согласованный проект соглашения. Его принятие означало бы урегулирование всех пограничных вопросов на протяжении Амура и Уссури, кроме участка у двух островов. Но по указанию Н. С. Хрущёва делегация не могла парафировать проект, должна была добиваться окончательного согласования границы по протоке Казакевичева, соединяющей Амур с Уссури южнее указанных островов, и временно прервать консультации.

На поведение Н. С. Хрущёва в вопросе о границе повлияло дальнейшее общее ухудшение советско-китайских отношений и, особенно, предъявление территориальных претензий к СССР лично Мао Цзэдуном. В беседе с группой японских парламентариев в июле 1964 г. Мао сказал: «Примерно 100 лет назад район к востоку от Байкала стал территорией России, и с тех пор Владивосток, Хабаровск, Камчатка и другие пункты являются территорией Советского Союза. Мы ещё не предъявляли счёта по этому реестру».

Возрастала агрессивность китайской стороны в пограничных вопросах, обнажилось её намерение превратить эти вопросы в опасную погранично-территориальную проблему. И вместо того, чтобы в этих условиях ухватиться за открывшуюся на пограничных консультациях возможность продвинуться вперёд в пограничных вопросах, постараться юридически оформить согласованный на них проект, Н. С. Хрущёв, поддаваясь бесполезным эмоциям, кладёт крест на этом проекте и оставляет пограничные вопросы в отношениях СССР с КНР в подвешенном состоянии. Ибо вскоре сам Н. С. Хрущёв сошёл со сцены, и продолжение консультаций так и не состоялось. К новым пограничным переговорам стороны приступили только в 1969 г., после трагедии на острове Даманском. А между тем, утвердив итоги консультаций, Даманского можно было бы избежать! 15

‹…›

«Именно ⅩⅩⅡ съезд КПСС принял новую хрущёвскую программу КПСС. Её принятие было главным пунктом повестки дня съезда. Месяца за два или за три до созыва съезда проект программы был опубликован в печати.

Я помню, что чтение данного проекта оставило у меня впечатление, близкое к ошарашенности. Поистине это был хрущевско-сусловский «шедевр», отразивший всю бездну безграмотности их представлений о коммунизме. М. А. Суслов, впрочем, ничтоже сумняшеся, переключился с предсказаний коммунистического будущего нашей страны на описания прогресса «развитого социализма», как только сняли Хрущёва и Программа обнаружила себя пустышкой. Во-первых, она поразила меня своей длиннотой (длинно — уже не Программа). Во-вторых — уклоном к суконно-скучному описанию производственных показателей на 20 лет вперёд. Прямо не Программа, думалось мне, а какой-то очередной пятилетний план, растянутый на двадцать лет, цифры которого выведены вилами на воде. В-третьих, было просто смешно от заклинаний «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». С удручением думалось о деградации нашего руководства, о том, что покажи авторы этот свой проект И. В. Сталину — им бы несдобровать.

Несколько лет спустя удалось выяснить, что китайские руководители ознакомились с проектом Программы КПСС вскоре после его появления на страницах советской печати. Поскольку принятие новой Программы было внутренним делом КПСС, китайская сторона в то время о ней не высказывалась открыто. Открытая критика хрущёвской Программы в Китае началась позже, когда все советско-китайские разногласия приобрели открытый характер. Но китайцы со свойственной им тонкостью дали понять о своём критическом отношении к хрущёвской Программе, опубликовав вскоре после официального принятия её ⅩⅩⅡ съездом КПСС. Действительно, лучшей критики нелепого хрущёвского документа, чем его открытая перепечатка, было не придумать. 16

‹…›

Как писала «Жэньминь жибао», «только народные массы решают исторические судьбы человечества. Мы решительно выступаем против империалистической политики ядерного шантажа. Мы также считаем, что для страны социализма вовсе нет необходимости делать ставку на ядерное оружие, нет необходимости запугивать им людей. Если делаешь ставку на ядерное оружие и запугиваешь им людей, то действительно можешь допустить авантюристическую ошибку. Если же слепо веришь в ядерное оружие, не замечаешь сил народных масс, не веришь в них и оказываешься застигнутым врасплох перед ядерным шантажом империализма, то можешь броситься из одной крайности в другую, можешь допустить капитулянтскую ошибку».

Китайские средства массовой информации писали и говорили в основном о героической борьбе кубинского народа во главе с Фиделем Кастро против агрессии американского империализма, как бы оставляя в стороне проблему советских ракет и давая тем самым понять, что они не сыграли какой-либо позитивной роли в защите суверенитета и независимости Кубы. Типичным был комментарий газеты «Дагун бао» от 26 ноября, согласно которому кубинский народ, «опираясь главным образом на свои силы, сорвал военные провокации американского империализма, отстоял независимость, суверенитет и честь родины, защитил нелегко добытые революционные завоевания».

Позднее, когда началась открытая полемика, китайские оценки поведения Хрущёва во время карибского кризиса давались уже с упоминанием его имени и отлились в чёткую формулировку: ввоз ракет на Кубу — проявление крайнего авантюризма, вывоз ракет с Кубы — проявление крайнего капитулянтства. Правильны ли такие оценки? По зрелом размышлении они представляются правильными и оправданными.

Ибо, замыслив поставку на Кубу ракет среднего радиуса действия, способных нести ядерное оружие, а также бомбардировщиков Ил-28, Хрущёв просто не мог не знать, что рано или поздно они будут обнаружены американской разведкой. Он не мог также не знать и не понимать, что, обнаружив это наступательное оружие у себя под боком, американцы не будут сидеть сложа руки и предпримут всё возможное для его устранения или уничтожения. Следовательно, Хрущёв должен был просчитывать свои дальнейшие шаги на случай неизбежного обнаружения американцами доставленного на Кубу оружия и неизбежных ответных действий с их стороны. Судя по всему, Хрущёв об этом не задумывался и просто отступил, когда столкнулся с американским нажимом. Иначе говоря, он проводил опаснейшую операцию на авось, действовал как заядлый и к тому же недальновидный, безграмотный авантюрист.

К тому же оружие, доставленное на Кубу, никак не решало проблему защиты её независимости и суверенитета. Оно годилось для того, чтобы начать ядерную войну против США, но не для того, чтобы защищать Кубу, предотвратить крупномасштабное вторжение на остров.

В одном из своих писем Хрущёву во время кризиса президент Кеннеди чётко указал ему на разницу между размещением американских ракет в Турции, произведённым открыто в соответствии с договором между США и Турцией, и тайной, секретной заброской ракет на Кубу менее чем в ста милях от побережья США, которая застала США врасплох и поставила их перед внезапной угрозой. Странно, что Хрущёву не могла прийти на ум эта разница перед тем, как была начата операция по доставке ракет на Кубу. Если же мысль об этой разнице приходила ему в голову, то тогда тем более странно, что он не сделал вывода о вытекающих из неё последствиях, о заведомо понятной реакции США.

Самое главное: Хрущёв знал, или не мог не знать, что общее соотношение сил между СССР и США складывалось тогда далеко не в пользу СССР. СССР, например, фактически ничего не мог противопоставить американской блокаде вокруг Кубы, что на деле и стало очевидным, когда эта блокада была объявлена. Ни на море, ни в воздухе советские вооружённые силы не могли противодействовать вооружённым силам США в районе Карибского моря.

Словом, забрасывая ракеты и бомбардировщики на Кубу, Хрущёв действовал как низкопробный и отъявленный авантюрист.

Когда же настала нора расплачиваться за этот его необдуманный и опрометчивый шаг, Хрущёв встал на путь капитулянтства. Да, конечно, ввозить ракеты на Кубу было опасно и ненужно. Но уж если эта ошибка была совершена, надо было в дальнейшем не отступать с нового рубежа холодной войны, идти до конца в начавшемся противостоянии с Соединёнными Штатами, каковы бы ни были его дальнейшие последствия. К этому, собственно, и сводится моя особая точка зрения на кризис в Карибском море. 17

‹…›

Был случай, когда мне пришлось выйти из удобной ниши «архивариуса» и оказаться как бы непосредственно причастным к полемике, вернее, к оставленному ею наследию. Произошло это в солнечной Болгарии уже в ту пору, когда полемика сама по себе отгремела, а Китай был полностью охвачен «культурной революцией».

Я находился в Болгарии на отдыхе, и нас — целую толпу туристов из социалистических стран — возили по стране на веренице экскурсионных автобусов. Во время одной из остановок туристы разбрелись кто куда, а я оказался среди сбившихся в кучку болгарских водителей, покинувших автобусы, чтобы размяться и поболтать. Было их человек восемь-десять. Завязался разговор, сначала вялый, как это обычно бывает, когда люди словно бы присматриваются друг к другу, потом он становился всё оживлённее, особенно благодаря заводиле компании, низкорослому болгарину-крепышу, который и взял на себя разговор, быстро двинув его по колее советско-китайского конфликта.

Потребовалось совсем немного времени, чтобы понять, что мои болгарские собеседники активно слушали китайское радио, были достаточно осведомлены о советско-китайских разногласиях и отнюдь не склонны были обвинять в них только китайцев.

Мы стояли высоко на морском берегу, а прямо под нами, у глади моря расположилась эффектная дача известного болгарского певца Б. Гяурова с небольшим пирсом, к которому только что причалила яхта, также принадлежащая Гяурову. «Впечатляющая дачка у Гяурова»,— бросил я внешне безразличным голосом, рассчитанным на реакцию собеседников. «Да у Гяурова-то пускай какая угодно будет дача,— ответствовал низкорослый болгарин.— Гяуров — это Гяуров. Плохо когда вот такими же дачками обзаводятся всякие прощелыги, спекулянты, бюрократы, ворюги. Вон, поездите по Болгарии, сколько везде развелось подобных частных владений, скоро плюнуть негде будет. А простой болгарин как жил так и живёт на какие-нибудь двести левов в месяц».

«У вас же есть ЦК компартии, правительство,— ответил я,— чтобы следить за порядком в стране, регулировать распределение доходов». «Да что толку в нашем ЦК, правительстве! — зашумели в унисон все болгарские водители.— У нас ведь всё, как у вас: что в Москве пьют, тем в Софии и отрыгивается. Вы же в курсе, что говорят китайцы? Сколько лет они уже предупреждают всех о ревизионизме, о буржуазном перерождении в странах социализма?».

Моя малейшая попытка представить эти тезисы китайской пропаганды как домыслы получила дружный отпор. «Китайцы,— сказал низкорослый водитель,— правильно говорят, что нужна диктатура пролетариата. Важно, чтобы диктатура пролетариата прежде всего была у вас, в СССР. Если мы сможем на вас опереться, будем чувствовать опору в лице Советского Союза, то здесь мы своим буржуям и казнокрадам быстро отвинтим головы. Но всё дело в Советском Союзе. В Советском Союзе должна быть диктатура пролетариата, на которую опирались бы все такие, как мы. А вы списали свою диктатуру пролетариата. Китайцы сущую правду говорят, критикуя вас за это. В Советском Союзе диктатура пролетариата должна оставаться, пока революция не закончится повсюду».

Такой вот разговор, который можно назвать удачной жизненной иллюстрацией советско-китайского спора «по коренным вопросам современности», состоялся у меня с группой случайных болгарских знакомых на высоком берегу Чёрного моря Невольной свидетельницей нашего разговора была солидная бутылка ракии с отращённым в ней толстенным огурцом. 18

‹…›

В МИД СССР проводилось, как и в других ведомствах; собрание партактива, посвящённое итогам работы октябрьского (1964 г.) пленума ЦК КПСС. Я участвовал в его работе вместе с рядом других сотрудников ООИ. С докладом на собрании выступил министр А. А. Громыко. Выглядел он далеко не так, как обычно, казался несколько подавленным и неуверенным. Естественно, министр на все лады «доказывал» своевременность и необходимость снятия Хрущёва со всех занимавшихся им партийных и государственных постов.

При этом министр особо затронул волюнтаристские выходки Хрущёва во внешней политике, его негодный стиль и поведение, протокольные ляпсусы в международных делах. Он говорил, что приходилось стыдиться и краснеть за Хрущёва, когда тот снимал свой ботинок и стучал им по столу во время работы сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Он вспомнил также, что во время встречи с Д. Кеннеди в Вене в 1961 г. Хрущёв вёл себя развязно и неуклюже, явно проигрывал рядом с элегантным, выдержанным и точным в выражениях Д. Кеннеди. И кое-что другое припомнил тогда министр Хрущёву.

Слушая все это, я сидел и вспоминал многие другие собрания партактива, проводившиеся во времена пребывания Хрущёва у власти, когда Андрей Андреевич преподносил любые слова и поступки Хрущёва как высшие проявления ума и дипломатического искусства. Тот же ботинок Хрущёва, стучавший по столу в ООН, раньше чуть ли не воспевался. Вспомнилось и то, как по горячим следам встречи в Вене министр подавал это событие: ну куда Джону Кеннеди до нашего Никиты Сергеевича, даже и сравнивать нельзя!

Министр говорил о попрании Хрущёвым принципа коллективности руководства, о неприятии им любой критики, о его склонности к единоличным решениям, не считаясь с мнением членов Президиума ЦК КПСС. Всё это вело к принятию порочных решений, наносивших ущерб народному хозяйству и отрицательно сказавшихся на жизни населения страны. Завершил он своё выступление уверением в том, что после снятия Хрущёва на высшие партийные и государственные посты выдвинуты «испытанные партийные руководители, верные ленинцы».

Из зала последовал вопрос, почему же, понимая пагубность навязываемых Хрущёвым решений, другие высшие руководители партии и правительства, члены Президиума ЦК КПСС не высказывались против, не возражали во время проводившихся заседаний Президиума, почему своим молчанием они фактически потворствовали Хрущёву. Министр не нашёл лучшего, как ответить, что обстановка на заседаниях Президиума ЦК КПСС была тяжёлой, заседания проходили под диктатом Хрущёва, который не терпел возражений и мог расправиться с любым критиком. Он сказал, что, сделав замечание Хрущёву, можно было тут же оказаться вынужденным выйти через боковую дверь зала заседаний Президиума и уже никогда в него не вернуться. «Шкурники!» — раздался басовитый возглас из глубины зала после такого ответа. 19

‹…›

Определённую роль в возбуждении недовольства масс сыграли призывы Дэн Сяопина дать возможность одним людям обогатиться раньше других, тот факт, что на верхушке бизнеса оказались родственники высших китайских руководителей. В апреле 1986 г. весь дипкорпус обошли сведения о критических замечаниях вдовы Чжоу Эньлая Дэн Инчао, сделанных ею в беседе с Дэн Сяопином.

Она сказала, якобы, что очень огорчена, узнав, что жена Ху Цяому и его сын оказывают услуги инвесторам в Китае. Жена Генерального секретаря ЦК КПК Ху Яобана и его дочь Ху Дэли, муж дочери Дэн Сяопина Хэ Пин, отметила Дэн Инчао, занимаются точно такими же делами. Два сына премьера Госсовета Чжао Цзыяна взяли в свои руки выдачу компаниям лицензий на импорт. В дела с иностранными и китайскими компаниями, по её словам, были вовлечены дочь Чйсао Цзыяна, а также сын Ван Чжэня, а ещё один сын Ху Яобана Ху Дабин завязан в торговле с японцами. Сын Бо Ибо стал владельцем крупнейшего магазина антикварии и драгоценностей «Белый павлин». Сын министра обороны Чжан Айпина погряз в торговле и бизнесе, возглавляя управление иностранного отдела Минобороны, а сын маршала Хэ Луна Хэ Инни занимает важные позиции в торговле военным имуществом.

Дэн Инчао сказала, что по её данным имеются более 10 тысяч человек с доходами более 10 тыс. юаней, более 1000 человек с доходами свыше 100 тыс. юаней, более 500 человек получают доходы более 1 млн юаней, более 100 человек имеют доходы более 10 млн юаней, и ещё есть несколько человек с доходами более 100 млн юаней в год, один из них, возможно, сын Бо Ибо. 20

‹…›

Примечания:

  1. С. 56.
  2. С. 61.
  3. С. 60.
  4. Сс. 61—62.
  5. С. 76.
  6. Сс. 91—92.
  7. С. 104.
  8. Сс. 168—169.
  9. Сс. 169—171.
  10. Капица М. С. На разных параллелях. Записки дипломата.— М., 1996.
  11. Верещагин Б. Н. В старом и новом Китае. Из воспоминаний дипломата.— М., 1999.
  12. Сс. 173—180.
  13. Сс. 196—197.
  14. С. 197.
  15. Сс. 242—243.
  16. С. 249.
  17. Сс. 256—258.
  18. Сс. 293—295.
  19. Сс. 337—338.
  20. Сс. 226—227.

Принятие Декларации прав человека

Кто опубликовал: | 17.08.2017

Сегодня ночью пленум Генеральной Ассамблеи принял Декларацию прав человека. Как и следовало ожидать, англо-американское большинство отклонило предложение делегации СССР отложить принятие этой декларации до следующей сессии с тем, чтобы Генеральная Ассамблея могла доработать представленный проект, имеющий серьёзные изъяны, на которые указывал в своей речи 9 декабря А. Я. Вышинский. Англо-американское большинство отклонило и все поправки, представленные делегацией СССР с целью устранить наиболее существенные недостатки проекта Декларации. Поступив таким образом, англо-американский блок дал наглядное подтверждение того очевидного факта, что он намерен использовать принятую сегодня Декларацию лишь как ширму для прикрытия картины бесправия и нечеловеческих условий жизни миллионов простых людей в капиталистических странах.

Выступившие на ночном пленарном заседании делегаты Египта, Эквадора и Сирии настаивали на принятии проекта Декларации без каких-бы то ни было поправок. Делегат Югославии, указывая на ряд существенных недостатков этого проекта, поддержал поправки, представленные делегацией СССР.

Завершая прения, глава делегации СССР А. Я. Вышинский поднял ряд принципиальных вопросов, вытекающих из обсуждения проекта Декларации прав человека.

Далее пленум перешёл к голосованию. Англо-американское большинство, как было отмечено выше, отклонило все советские предложения. Следует заметить, однако, что ряд делегаций, обычно покорных заправилам англо-американского блока, на этот раз вышел из повиновения. Значительное количество делегатов воздерживалось от участия в голосовании, а некоторые из них голосовали за советские предложения.

Неприглядная позиция, занятая заправилами англо-американского блока в отношении проекта Декларации прав человека, наиболее ярко сказалась при голосовании британской поправки, направленной к тому, чтобы исключить статью, согласно которой права, изложенные в Декларации, равным образом применялись бы ко всем жителям подопечных и несамоуправляющихся территорий. Эта статья была принята в комитете по социальным, гуманитарным и культурным вопросам при активном содействии делегации СССР и при яростных возражениях представителей США и Англии.

Британская поправка, как бы узаконивающая неравенство между людьми метрополий и людьми колоний, была проведена лишь 29 голосами. Против неё голосовали 17 делегаций, в том числе делегация СССР, Украины, Белоруссии, стран народной демократии, Индии, Пакистана, Филиппин, ряда арабских и латино-американских стран. 10 делегаций воздержались от участия в голосовании.

В заключение была проголосована и принята пункт за пунктом Декларация прав человека в том виде, в каком она была представлена пленуму, включая британскую поправку. Делегация СССР и стран народной демократии голосовали за ряд статей этого проекта и против некоторых статей проекта. При голосовании проекта в целом они воздержались.

Речь на Генеральной Ассамблее ООН о проекте Декларации прав человека

Кто опубликовал: | 16.08.2017

Вышинский А. Я.Как известно, представители Советского Союза принимали активное участие в работе третьего комитета по подготовке проекта Декларации прав человека, как ещё до того они принимали такое же активное участие в разработке этого вопроса в различных органах, занимавшихся этим делом. На долю третьего комитета выпало завершить эту работу, начатую ещё в Женеве, где в 1947 году был подготовлен первоначальный проект этой Декларации, известный под именем «Женевского проекта».

Несмотря на некоторые свои достоинства, этот проект имеет ряд крупных недостатков, главный из которых заключается в его формально-юридическом характере и в отсутствии в нём каких-бы то ни было мероприятий, которые были бы способны содействовать осуществлению провозглашённых в этом проекте основных свобод и прав человека. Женевский проект, как известно, в дальнейшем подвергся изменению. Но этот его основной недостаток остался, к сожалению, не устранённым до последнего времени. Этот недостаток не был устранён и при подготовке проекта на настоящей сессии Ассамблеи.

Формально-юридический характер этого проекта, о котором я сейчас сказал, выражается в абстрактном построении ряда статей, посвящённых весьма важным вопросам, связанным с правами человека. Так, статья 4 представленного на рассмотрение Генеральной Ассамблеи проекта Декларации прав человека гласит: «Каждый человек имеет право на жизнь, на свободу и на личную неприкосновенность». Отвлечённый характер этой статьи, кажется, не требует никаких комментариев. Бросается в глаза, что проект, говоря о таком исключительной важности вопросе, как право человека на жизнь, на свободу, на личную неприкосновенность, не ставит перед собой задачи указать хотя бы элементарно необходимые меры, какие должны быть приняты государством для содействия, не говорю уже для обеспечения, осуществления этих прав на деле. Вполне было поэтому естественным попытаться внести в эту статью улучшения, внести в неё такие поправки, которые устранили бы этот недостаток.

Делегация Советского Союза пыталась это сделать. Она предложила решить задачу, изложенную в статье 4 проекта Декларации третьего комитета, внесением в него поправки, сказав, что «государству необходимо обеспечить каждому человеку защиту от преступных на него посягательств, обеспечить условия, предотвращающие угрозу смерти от голода и от истощения» и т. д. К сожалению, эта поправка, несмотря на то, что она так серьёзно и значительно улучшала дело, была отклонена третьим комитетом.

Эта поправка не нашла поддержки со стороны большинства третьего комитета и, таким образом, статья 4 проекта Декларации прав человека осталась в своём первоначальном виде, со всеми её недостатками.

Я приведу другой пример. В проекте третьего комитета имеется статья 23, которая провозглашает право на социальное обеспечение и на осуществление, как говорится в этой статье, необходимых для поддержания достоинства человека и для свободного развития его личности прав в экономической, культурной и социальной областях, через посредство национальных усилий и международного сотрудничества и в соответствии со структурой и ресурсами каждого государства.

Статья ставит перед собой очень важную задачу, и нужно было бы только приветствовать постановку этой задачи. Но удовлетворительно ли решает проект эту задачу? Делегация СССР отвечает на этот вопрос отрицательно. Из этого вытекала необходимость изменить ту формулу, которую дал проект Декларации прав человека, подготовленный третьим комитетом. Здесь громадная диспропорция между тем, что хотели выразить авторы этого параграфа, и тем, что они, действительно, смогли выразить. У нас нет никакого сомнения, что у самих авторов этого параграфа происходила борьба между стремлением, с одной стороны, к осуществлению того, что они в преамбуле называют, кстати скажу, без достаточного основания, «идеалом», и с другой стороны, их идеологией, их политическими установками, которые мешают им развернуть формулу, которая действительно соответствовала бы важности и значению выраженной в этой статье идеи, хотя выраженной плохо, неудовлетворительно.

Эта статья, надо сказать, составляет только часть той статьи, которую предлагала советская делегация. Но вместо того, чтобы принять всю статью, частью которой являются эти несколько строк, большинство комитета избрало другой путь. То, что наиболее важно, то, что наиболее ценно, что представляет собою наиболее существенное в этой статье, большинство комитета отбросило в сторону и оставило только кусочек этого большого и важного параграфа, который звучит совершенно иначе в изложении делегации Советского Союза, чем в проекте комитета, где он превратился в какой-то хвостик большого, но невидимого, отсутствующего в проекте предмета.

Большинство третьего комитета отклонило другую, как я сказал, более существенную часть этого предложения, которая указывала на обязанности государства и общества принять все необходимые меры, в том числе и законодательные, для того, чтобы обеспечить каждому человеку реальную возможность пользования всеми правами, указанными в Декларации. Это оказалось отклонённым, это оказалось отброшенным в сторону. Что же осталось? Осталось голое провозглашение, то есть именно то, что составляет самую слабую сторону этой Декларации,— осталась тенденция, пожелание, возглас, лозунг, но не статья, та статья, которая могла бы внушить уверенность в том, что действительно будут обеспечены те блага, которые провозглашаются в этой 23 статье. Это всё отброшено. Нет в этой статье главного — именно указания на то, что общества и государства обязаны принять меры, в том числе и законодательные, в целях обеспечения возможности свободного развития личности в экономической, социальной и культурной областях. Это всё, я говорю, отброшено. Осталось то, что называется в русских сказках «рожки да ножки».

Советская делегация предлагала принять статью, в которой было бы сказано, что социальное страхование лиц,— речь идёт о социальном обеспечении и социальном страховании,— что социальное страхование лиц, работающих по найму, то есть рабочих и служащих, должно осуществляться за счёт государства каждой страны. Здесь советская делегация поставила эту проблему на реальную почву, указывая конкретный источник покрытия тех расходов, которые необходимы для того, чтобы трудящийся мог пользоваться благами социального страхования, благами социального обеспечения. Она говорит: вот источник — государство; вот источник — предприниматели, которые извлекают из эксплуатации рабочего труда прибыль. За этот счёт необходимо обеспечить трудящегося человека пенсионным и другим обеспечением на случай инвалидности, старости, болезни и т. д.

Кажется, это совершенно естественная и конкретная постановка вопроса. Однако она натолкнулась в этом комитете на жестокое сопротивление большинства, и это большинство отклонило и эту поправку. Между тем, если бы кроме того текста, который сам по себе не вызывает никаких возражений и который оказался включённым в нынешний проект статьи 23 Декларации прав человека, в проект Декларации были бы также включены и указанные выше предложения делегации Советского Союза о действительно реальных, конкретных, практических мерах социального обеспечения, мерах хотя только морально обязательных, то проект от этого только выиграл бы.

Если бы эти предложения были приняты, тогда статья 23 носила бы конкретный характер, указывая направление, идя по которому, можно было бы на деле осуществлять провозглашённые этой Декларацией важнейшие права человека.

Вот второй пример того, как большинство третьего комитета изуродовало прекрасную мысль и идею и не справилось со своей задачей. Оно предпочло тому пути, на который советская делегация всё время пыталась толкать работу третьего комитета,— пути конкретного, положительного решения вопроса о тех рекомендациях,— хотя бы чисто морального порядка,— которые нужно дать другим государствам, чтобы они следовали этому пути, путь абстрактный, усеянный цветами пышной фразеологии, которая была более уместна полтораста лет тому назад, которая сейчас уже никого не может прельстить, ибо все эти фразы и формулы эпохи французской революции, эпохи американской революции и английской революции ⅩⅦ века сейчас уже поблекли, потому что живая жизнь показала, что за этими звонкими формулами скрывается жестокая действительность, разрушающая фетиши и иллюзии.

Третий пример. В проекте Декларации прав человека третьего комитета в статье 20 говорится: «Каждый человек имеет право на свободу убеждений и на свободное выражение их. Это право включает свободу придерживаться своих убеждений без вмешательства и свободу искать, получать и распространять информацию и идеи любыми средствами и независимо от государственных границ». В таком виде делегация Советского Союза не могла принять данную статью, не могла признать эту статью удовлетворительной, не могла признать её отвечающей тем требованиям, которые должны быть предъявлены при решении вопросов, затронутых в этой статье.

В самом деле, первый недостаток этой статьи заключается в том, что она провозглашает так называемую свободу вообще, свободу распространять «информацию и иные идеи».

Какие идеи можно распространять свободно и беспрепятственно? Большинство комитета на этот вопрос отвечает — всякие идеи. Советская делегация на этот вопрос отвечает: Мы этого признать не можем, ибо «идеи» фашизма, расовой ненависти, ненависти национальной, сеяния вражды между народами, подстрекательства к новой войне — распространять такие идеи мы считаем невозможным, мы не можем допустить такой «свободы».

Распространять так называемые «идеи» фашизма мы считаем невозможным, потому что знаем на опыте, за который мы заплатили миллионами жизней наших детей, наших братьев, наших отцов, наших сестёр, наших матерей, наших дочерей. Мы знаем это на опыте, который стоил нашему народу потоков крови, которая лилась на нашей земле в годы второй мировой войны.

Мы все знаем очень хорошо, к чему привела эта так называемая свобода распространения фашистских «идей», и мы не хотим и не допустим повторения этого опыта. Мы не позволим извращать идею свободы тем, что будем спокойно созерцать, как снова развернётся фашистская пропаганда, которая уже сейчас подняла голову и будет подымать её выше, когда увидит эту декларацию, где провозглашается право свободного распространения всяких, а значит, и фашистских «идей». Нет. Мы должны задушить в корне эту страшную пропаганду фашизма, которая пыталась утопить в крови миролюбивые, демократические страны. Нас нельзя сбить с нашей позиции демагогическими криками и всхлипываниями о том, что нельзя, мол, ограничивать человеческую свободу, права человека. Нет — можно, если эта свобода используется в ущерб общественному благу, интересам народа.

Нельзя допустить, чтобы свободно бегали по улицам городов люди с горящими факелами, собираясь поджечь наши дома и погубить нас самих. Такой свободы мы не признаём и мы не можем согласиться с тем, чтобы в нашей декларации от имени Объединённых Наций была провозглашена такая свобода распространения идей Гитлера и Геббельса.

Нам говорят: но мы будем бороться против фашистских «идей» своими идеями. Вы это говорили, господа сторонники такой неограниченной свободы, и раньше, тогда, когда писался и пропагандировался «Мейн кампф» и т. п. преступная литература. Вы это тогда уже говорили и вы боролись, конечно, по-своему. Но к чему ваша борьба привела в конечном итоге? Одержали ли в этой борьбе победу? Сумели ли вы этой борьбой предотвратить нашествие гитлеровской чумы? Нет, нет и нет.

Наоборот, пока вы, из высоких побуждений невозможности ограничивать чью бы то ни было свободу, даже фашистских убийц и злодеев, оставались спокойными, пребывая в своём философском созерцании, разбойники и убийцы точили ножи, собирали людей в свою шайку, организовывали свои банды, разрабатывали свои планы нападения, выжидая момент, когда удобнее всего можно будет поразить.

Вы можете бороться идеями и обязаны бороться идеями против того, что противоречит вашим идеям, но есть «идеи», представляющие собой общественную опасность, которые недостойны называться идеями, и средством борьбы против этой опасности является не только человеческое слово, но и закон, неумолимый уголовный закон.

Мы поэтому настаивали на том, чтобы возможность распространения фашистских «теорий» и так называемых «идей» была исключена, чтобы нельзя было допускать использования свободы слова и печати в целях пропаганды вражды между народами, в целях пропаганды фашизма и агрессии.

Но и эти наши требования в комитете остались гласом вопиющего в пустыне. Большинство всё-таки приняло положения, против которых мы должны возражать самым резким образом.

Конечно, вы — большинство на Ассамблее. Но придёт время и, может быть, большинство увидит, что оно сделало большую ошибку. Но мы, оставшиеся в меньшинстве, не хотим, не можем и не смеем делать таких ошибок. Долг наш перед нашим народом обязывает нас не соглашаться с такой постановкой вопроса, какую мы видим в проекте третьего комитета, ибо в нашем сознании восстанавливаются страшные картины только что минувшей войны, во время которой тысячи и тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч и миллионы наших братьев погибли от рук фашистских палачей, пользовавшихся свободой безгранично и беспрепятственно распространять свои убийственные и злодейские так называемые «идеи» в некоторых странах.

Другим существенным недостатком этой статьи является и то, что она ограничивается простым провозглашением права на свободу и распространение идей, но умалчивает о том, какими средствами можно распространять благородные идеи, не разбойничьи, не злодейские, не фашистские «идеи», которым теперь открывает эта статья проекта декларации широкий путь, а действительно благородные, возвышенные идеи, те идеи, которые рождаются в мансардах и на чердаках, те идеи, которыми осчастливили человечество умы лучших людей мира. Можно было бы назвать десятки и сотни таких людей, которые были слишком бедны для того, чтобы свободно распространять свои идеи, не говоря уже о том, что эти идеи наталкивались на сопротивление господствующих классов и общества.

Эта статья проекта умалчивает, стыдливо умалчивает о тех средствах и способах, при помощи которых и можно было бы пользоваться этой свободой, провозглашённой Декларацией.

Я хотел бы напомнить, что в историческом выступлении по проекту Конституции Советского Союза в 1936 году И. В. Сталин указывал на то, что когда говорят о свободе слова, собраний и печати, то забывают, что все эти свободы могут превратиться для рабочего класса в пустой звук, если он лишён возможности иметь в своём распоряжении подходящие помещения для собраний, хорошие типографии, достаточное количество печатной бумаги и т. д., то есть всё то, что он имеет сейчас в нашей великой стране. Вот это умалчивание о тех средствах и способах, при помощи которых только и можно было бы на деле пользоваться этой свободой и иметь возможность практически и реально распространять свои благородные идеи и теории,— это умалчивание и является большим пороком статьи, о которой я сейчас говорю.

Делегация Советского Союза, стремясь устранить этот указанный выше порок из Декларации, предлагала в третьем комитете дополнить эту статью — не заменить, а дополнить эту статью словами: «С целью обеспечения права на свободное выражение мнений значительных слоёв населения, а также для их организации, государство оказывает им содействие и помощь материальными средствами (помещением, печатными машинами, бумагой и т. д.), необходимыми для издания демократических органов печати».

Это предложение тоже было отклонено большинством комитета. При этом отклонение советского предложения мотивировалось не более и не менее как тем, что предоставление широким кругам населения материальных средств для выражения его мнений будет по существу означать… покушение со стороны государства на свободу мысли. А действительный смысл отклонения предложения советской делегации заключается, по нашему мнению,— и это должно быть совершенно понятно,— в том, чтобы лишить широкие народные массы возможности вести свою независимую от газетных капиталистических монополий культурно-просветительную и политическую работу, направленную на защиту интересов широких народных масс. В этом действительный смысл тех возражений, на которые наткнулось в третьем комитете предложение делегации Советского Союза.

Четвёртый пример. В проекте третьего комитета имеется статья 21, пункт 1, в котором говорится: «Каждый человек имеет право на свободу мирных собраний и ассоциаций». Не плохая сама по себе статья, но она недостаточна. Мы указывали в третьем комитете на неудовлетворительность этой статьи, потому что в этой статье ничего не говорится о свободе, например, уличных шествий и демонстраций. Но мы знаем, что на практике (и не нужно очень далеко уходить, чтобы найти такие факты) эта свобода шествий натыкается на очень неприятные препятствия. Поэтому мы говорили, что надо сказать о свободе уличных шествий и демонстраций. Это показалось опасным, и наше предложение было отклонено.

В статье ничего не говорится о недопустимости организации всякого рода обществ и союзов фашистского типа, или антидемократического характера, о недопустимости их деятельности в любой форме, которая должна быть запрещена под угрозой наказания. Всё это было отклонено. Все те предложения, которые в этом духе были внесены делегацией СССР, были отклонены.

Делегация СССР внесла предложение — взамен принятого третьим комитетом текста, сказать:

«В интересах демократии должны быть гарантированы законом свобода собраний и митингов, уличных шествий, демонстраций, организации добровольных обществ и союзов. Всякие общества и союзы и иные организации фашистского и антидемократического характера, как и их деятельность в любой форме, запрещаются законом под угрозой наказания».

Такова эта реальная, практическая, с глубоким политическим содержанием статья, которая действительно способна содействовать тому, чтобы основные свободы и права человека не оставались на бумаге и не третировались бы на деле, а чтобы они действовали, чтобы они были действенным средством политического воспитания и защиты гражданских прав и интересов широких народных масс.

Нельзя не отметить, что когда отклонялось это предложение делегации СССР, то выдвигались такие, например, странные возражения, что понятие «фашизм» или понятие «организация фашистского типа» недостаточно ясно. Ведь некоторые чудаки даже позволяли себе задавать вопрос: что же такое в самом деле фашизм? Что же это такое — организация фашистского типа?

Нужно ли разоблачать ещё раз всю несостоятельность и фальшь подобного рода мотивировок, направленных, в сущности говоря, к тому, чтобы сорвать законные требования, отвечающие в полной мере интересам демократии и мира и безопасности народов, требования принять реальные и эффективные меры против возрождения и тем более против развития фашистских и антидемократических обществ, союзов и организаций? Нужно ли вновь и вновь разоблачать скрывающиеся за такого рода оговорками попытки оказать содействие возрождению фашизма и развитию их деятельности в ущерб интересам демократии и прогресса?

Борьба с фашизмом в течение всех лет, предшествовавших войне, навязанной гитлеровцами демократическим странам и миролюбивым народам, борьба с фашизмом во время второй мировой войны оставила достаточно глубокие рубцы на теле народов демократических стран, чтобы можно было с такой беззастенчивостью приводить столь явно искусственные и фальшивые ссылки на то, что понятие «фашизм» является якобы «неясным и неопределённым».

Позвольте привести ещё пятый пример. В проекте Декларации прав человека, представленном третьим комитетом, в пункте 1 статьи 28 говорится о «праве каждого человека свободно участвовать в культурной жизни общества, наслаждаться искусством, участвовать в научном прогрессе и пользоваться его благами…» и т. д. и т. д. Сколько звонких, прекраснодушных фраз. Но в этой статье нет самого существенного — нет ничего, что определяло бы главное направление научной работы, указывало бы её главную цель и главные задачи.

Делегация Советского Союза предлагала дополнить эту статью параграфом, в котором говорится, что развитие науки должно служить интересам прогресса и демократии, должно служить делу мира и сотрудничества между народами.

Делегация СССР предлагала добавить несколько слов, которые нужны, чтобы дать направление развитию науки, чтобы показать, что наука должна содействовать именно тому, что здесь сказано, то есть интересам демократии, интересам мира, сотрудничеству между народами, а не другим противоположным целям, когда науку сажают на золотую цепь зависимости от милитаристских учреждений, когда её заставляют думать и делать, работать и следовать не тому, что нужно для мира, а тому, что нужно для войны, что, конечно, противоречит задачам служения прогрессу и интересам демократии.

Но такая формула — служение интересам прогресса и демократии оказалась для большинства третьего комитета неприемлемой, и она была отклонена. Но почему, какие были для отклонения основания? Мы предлагали сказать, что наука должна служить делу мира. Разве вся наша Организация не призвана служить делу мира? Мы предлагали сказать, что наука должна служить интересам международного сотрудничества. Но разве вся Организация Объединённых Наций не поставлена на службу этой великой задаче?

Так почему же нельзя сказать в Декларации прав человека, которую намереваются издать от имени Организации Объединённых Наций, что наука должна преследовать вот эти задачи?

Почему это предложение было отвергнуто? Почему оно было отклонено? Почему с упорством невежд какие-то силы, организовавшиеся в среде третьего комитета, ополчились против призыва к науке служить делу прогресса и делу международного сотрудничества? Почему? Таким людям мы отвечаем: ваша позиция не соответствует целям, задачам и принципам Организации Объединённых Наций, которая должна стоять на основе прогресса, демократии, мира и сотрудничества между народами.

Поэтому мы не можем согласиться с этой статьёй, как она дана большинством комитета, этой урезанной, этой ослабленной, этой изуродованной статьёй. Надо её поправить, надо её усилить, надо придать ей тот благородный облик, с которым наука всегда будет великим делом и великой общественной службой передовому человечеству.

Между тем это предложение советской делегации было отклонено, вероятно, по той простой причине, что это — советское предложение. Многие наши предложения не встречают поддержки большинства Ассамблеи и её комитетов не потому, что они сами по себе неподходящи, а потому, что они идут из наших рядов, но от этого проигрывает прежде всего сама Организация Объединённых Наций.

Шестой пример. В проекте Декларации прав человека, представленном третьим комитетом, ни звука не говорится о праве каждого человека, независимо от того, принадлежит ли он к расовому, национальному или религиозному большинству или меньшинству населения, на свою национальную культуру; на обучение в школах на родном языке; на пользование этим языком в печати, на собраниях, в судах, на государственной службе, в общественных местах. В этой связи нельзя не напомнить, что в первоначальном «женевском проекте» Декларации прав человека была соответствующая статья, хотя и далеко не достаточная, не отражавшая всего громадного значения этого вопроса. В «женевском проекте» указывалось на то, что государства, среди населения которых имеются этнические, языковые или религиозные группы, имеют право содержать свои школы и культурные и религиозные учреждения, а также пользоваться своим собственным языком в печати, в письмах, в устной речи, на открытых собраниях, в судах и в других присутственных местах.

Вот даже такая, в высшей степени робкая статья, какая была в этом «женевском проекте», эта попытка, такая слабая, ответить на вопрос, связанный с принципом национальной политики, затрагивающей миллионы и миллионы людей, была отвергнута сначала в комиссии по правам человека, которая занималась разработкой этого проекта, а затем и третьим комитетом нашей сессии Генеральной Ассамблеи. Больше того, третий комитет, признавая на словах значение этого вопроса, в свой резолюции о судьбе меньшинств — смотрите приложение «С» в документе А/777 — постановил не вводить в настоящую Декларацию положения о национальных меньшинствах.

Таким образом, Декларация прав человека вообще осталась без статьи, которая бы отвечала этим в высокой степени важным, принципиально важным требованиям, отражающим стремление удовлетворить насущнейшие нужды миллионных масс, принадлежащих к так называемым национальным меньшинствам.

Это является одним из коренных недостатков проекта Декларации. Это означает отказ от последовательного проведения принципа равноправия всех граждан, независимо от расы, национальности, пола, сословия, религии и языка. Хотя в статье 2 и содержится общее упоминание о том, что каждый человек должен обладать всеми правами и всеми свободами, провозглашёнными Декларацией, без какого бы то ни было расового, национального, религиозного и тому подобного различия, тем не менее это не получило сколько-нибудь достаточного отражения в конкретных частях этой Декларации.

К этому следовало бы добавить также и такой существенный недостаток проекта, как игнорирование суверенных прав и интересов государства, что нашло своё отражение в статьях 14 и 20 рассматриваемого проекта, представленного третьим комитетом. Об этом я хотел бы более подробно сказать позже.

Вот далеко не полный перечень тех предложений делегации Советского Союза, которые были направлены на улучшение проекта Декларации, чтобы изъять, ослабить её недостатки и исключить из этого проекта указанные недостатки и чтобы включить в проект мероприятия, которые были бы способны облегчить проведение в жизнь основных демократических прав человека.

Отклонение указанных выше поправок сыграло наиболее отрицательную роль в отношении качества представленного третьим комитетом проекта Декларации. Принятие лишь некоторых менее важных предложений, внесённых делегацией Советского Союза, частично улучшающих проект этой Декларации, в силу этого не в состоянии было устранить неудовлетворительный характер проекта Декларации в целом, о чём советская делегация и сделала соответствующее заявление в третьем комитете при подведении итогов его работы.

Все эти недостатки не позволяют нам признать проект Декларации, представленный третьим комитетом, отвечающим требованиям, предъявляемым к такому документу, призванному сыграть свою роль в достижении целей и задач, стоящих перед Организацией Объединённых Наций. При таком состоянии этого документа было бы ошибкой, было бы проявлением излишней поспешности принимать этот проект Декларации на данной сессии без внесения в него серьёзных изменений в целях улучшения ряда статей этого проекта.

Чтобы добиться такого улучшения в представленном проекте Декларации, необходимо время. Все те усилия, которые затрачены до сих пор и в комиссии по правам человека, и в третьем комитете, и в редакционном комитете — поскольку там можно было добиваться всякого рода улучшения дела по существу,— не дали пока результатов. Надо и дальше работать над устранением из этого проекта Декларации имеющихся в нём серьёзных недостатков. Надо бороться за то, чтобы добиться такого улучшения в проекте Декларации, которое сделало бы эту Декларацию достойной тех её целей, которые ставит перед собой Организация Объединённых Наций. Это серьёзная и большая задача.

То, что проделано, проделано не напрасно. Но то, что сделано, совершенно недостаточно. В проекте имеются такие зияющие провалы, такие важные недостатки, что принимать проект Декларации прав человека в его настоящем виде на этой сессии было бы серьёзной ошибкой.

Вот почему делегация Советского Союза предлагает на этой сессии Декларации прав человека не принимать, и принятие Декларации прав человека со всеми приложениями к ней, которые также имеют серьёзное принципиальное значение, отложить до четвёртой очередной сессии Генеральной Ассамблеи. Оставшееся до 4-й сессии Ассамблеи время нужно будет использовать, чтобы проект Декларации прав человека улучшить и сделать Декларацией, достойной её высокого назначения. Те ошибки, те недостатки, те провалы, которые имеются сейчас в проекте Декларации, представленном третьим комитетом, исключают сейчас всякую возможность рекомендовать Генеральной Ассамблее принятие этого проекта на этой сессии.

С этой целью советская делегация внесла и будет поддерживать своё предложение отложить принятие Декларации прав человека на 4-ю сессию Генеральной Ассамблеи.

Поздравляем товарища Костенко с днём рождения

Кто опубликовал: | 16.08.2017

Российская маоистская партия сердечно поздравляет с днём рождения нашего давнего друга и товарища Дмитрия Костенко, много сделавшего для популяризации и опыта маоизма. Его статьи в «Бумбараше» ещё в 1990-х, при нарочитой несерьёзности слога, сыграли большую роль в развитии российского коммунистического движения. Мы помним, что одна из первых встреч, приведших затем к основанию нашей партии, произошла два десятка лет назад, как раз на его дне рождения. Мы ценим поддержку, которую он оказывал и оказывает нам.

Ваньсуй Костенко! Желаем успехов, здоровья и благополучия!

Прилагается видеозапись презентации книги «Маоисты в Индии» в «Циолковском» 26 ноября 2016 г., на которой Д. Костенко выступил с лекцией.

История меня оправдает

Кто опубликовал: | 13.08.2017

Речь на судебном процессе по делу участников нападения на казарму Монкадо в городе Сантьяго-де-Куба.

Господа судьи!

Никогда ещё ни одному адвокату не приходилось исполнять свои обязанности в столь тяжёлых условиях; никогда ещё по отношению к обвиняемому не было совершено столько жестокого произвола. В данном случае адвокат и обвиняемый — одно и то же лицо. Как адвокат, я не имел возможности даже ознакомиться с обвинительным заключением; как обвиняемый, я вот уже 76 дней нахожусь в одиночной камере, в строжайшей изоляции, вопреки всем предписаниям человеческой морали и законов.

Тот, кто сейчас выступает, всей душой ненавидит наивное тщеславие, его духу и темпераменту чужды поза трибуна и погоня за сенсациями. И если я вынужден был взять на себя свою собственную защиту перед этим судом, то это объясняется двумя причинами: первая из них — та, что меня практически лишили всякой возможности прибегнуть к другой защите; вторая — состоит в следующем: только тот, кому нанесли такую глубокую рану, только тот, кто видел свою родину такой беззащитной, а справедливость настолько попранной, может в данном случае найти нужные слова, идущие из самого сердца и являющейся самой правдой.

Благородных друзей, которые хотели бы взять на себя мою защиту, было немало. Коллегия адвокатов Гаваны постановила, что мои интересы будет представлять в этом деле компетентный и смелый адвокат, доктор Хорхе Паглиери, декан коллегии адвокатов этого города. Однако ему помешали выполнить свою миссию. Каждый раз, когда он пытался увидеть меня, двери тюрьмы оказывались для него закрытыми. Только через полтора месяца, и то благодаря вмешательству суда, ему позволили в течение десяти минут поговорить со мной в присутствии сержанта службы военной разведки. Известно, что адвокат имеет право беседовать со своим подзащитным наедине. Это право уважают в любом месте нашей планеты, если только речь идёт не о кубинском военнопленном, очутившемся во власти жестокого деспотизма, не признающего ни общечеловеческих норм, ни законов. Ни доктор Паглиери, ни я не пожелали терпеть подобное грязное подслушивание наших планов защиты. Может быть, они хотели заранее узнать, какими средствами будет опровергнута вся груда лжи, которую они сфабриковали вокруг событий в казарме Монкада, и показана ужасающая правда об этих событиях, которую они хотели бы скрыть любой ценой. Именно, тогда и было решено, что я воспользуюсь тем, что я сам адвокат, и возьму на себя собственную защиту.

Это решение, подслушанное и переданное в соответствующие инстанции сержантом СИМ 1, вызвало переполох. Словно некий весельчак-домовой забавлялся, сообщая им, что по моей вине все их планы рухнут. И вы хорошо знаете, господа судьи, какое давление было оказано, чтобы лишить меня этого права на защиту, имеющего на Кубе давние традиции. Суд не мог согласиться с подобными требованиями, потому что это уже означало лишение обвиняемого всякой защиты. Обвиняемый, который осуществляет сейчас своё право на защиту, ни по каким-либо соображениям не обойдёт молчанием то, что он должен сказать. И я полагаю, что прежде всего следует объяснить, почему меня подвергли жестокой изоляции, почему хотели заставить меня молчать, почему, как вам известно, вынашивались планы моего убийства, какие очень важные факты хотят скрыть от народа, в чём тайна всех странных вещей, происходящих на этом процессе. Именно это я хочу раскрыть с полной ясностью.

Вы сами публично квалифицировали этот процесс как самый важный в истории республики. И если вы искренне так считаете, вы не должны были бы позволить запятнать ваш авторитет всеми этими издевательствами. Первое заседание суда состоялось 21 сентября. Более ста человек заняли скамью подсудимых, оказавшись под дулами пулемётов и винтовок сотни солдат, которые с примкнутыми штыками совершенно бесстыдно заполняли зал, где должно было вершиться правосудие. Значительное большинство обвиняемых не имело никакого отношения к данному делу. Они в течение многих дней находились в предварительном заключении, подвергались всевозможным издевательствам и оскорблениям в застенках, принадлежащих репрессивным органам. Остальные обвиняемые — их было меньшинство — держались мужественно, готовые с гордостью подтвердить своё участие в борьбе за свободу и с невиданной самоотверженностью сделать всё, чтобы снять тюремные оковы с той группы людей, которых с бесчестными целями привлекли по этому процессу. Те, кто уже дрался на поле боя друг против друга, встретились вновь. И снова мы защищали правое дело. Должна была начаться трудная борьба правды против подлости. И наверняка существующий режим не ожидал моральной катастрофы, которая ожидала его!

Как поддержать все свои фальшивые обвинения? Как добиться, чтобы не стало известным то, что в действительности произошло, когда так много молодых людей были готовы на любой риск: тюрьму, пытки и смерть — если это станет нужно,— чтобы разоблачить эти фальшивые обвинения перед судом?

На первом заседании мне предложили дать показания, и я подвергся двухчасовому допросу, отвечая на вопросы господина прокурора и двадцати адвокатов защиты. Я доказал при помощи точных цифр и неопровержимых фактов количество затраченных на подготовку восстания денег и рассказал, как мы их собрали и какое оружие сумели достать. Мне нечего было скрывать, ибо всё было сделано ценой беспрецедентных в истории нашей республики жертв. Я рассказал также о целях, которые вдохновляли нас в борьбе, о нашем неизменно гуманном и благородном отношении к своим врагам. И если я сумел выполнить долг, доказав, что все обвиняемые, которых необоснованно привлекли к этому делу, ни прямо, ни косвенно не участвовали в восстании, то этим я обязан полному единодушию и поддержке со стороны моих героических товарищей. Я тогда сказал, что они не устыдятся и не раскаются ни в чём, если им, как революционерам и патриотам, придётся столкнуться с последствиями. Мне не было дозволено до этого встречаться и говорить с ними в тюрьме, и, однако, мы собирались поступить совершенно одинаково. Ибо когда люди вдохновлены одними и теми же идеалами, их никто и ничто не может разъединить: ни стены тюрьмы, ни могила; их вдохновляет одно и то же воспоминание, один и тот же дух, одна и та же идея, одно и то же сознание и человеческое достоинство.

С этого самого момента и стало, как карточный домик, разваливаться здание гнусной лжи, воздвигнутое правительством по поводу действительных событий. В результате этого господин прокурор, понявший, насколько нелепо было держать в заключении всех обвинённых в том, что они были вдохновителями восстания, немедленно потребовал их временного освобождения.

После дачи показаний во время первого заседания я попросил разрешения у суда покинуть скамью подсудимых и занять место среди адвокатов-защитников. Это мне действительно было разрешено. Я приступил к выполнению миссии, которую считал наиболее важной в этом процессе: окончательно разоблачить трусливую, бесстыдную, вероломную и коварную клевету, которую использовали против наших борцов; неопровержимо доказать, какие страшные и отвратительные преступления были совершены в отношении пленных: показать перед лицом всей нации, перед лицом всего мира ужасающее несчастье этого народа, страдающего от самого жестокого и бесчеловечного гнёта за всю его историю.

Второе заседание суда состоялось во вторник, 22 сентября. Хотя к тому времени были допрошены всего десять человек, из их показаний стала ясна картина убийств, совершенных в районе Мансанильо, за которые, и это тоже было доказано и занесено в протокол, непосредственная ответственность падала на капитана, командовавшего находившимся там военным постом. А предстояло ещё допросить триста человек. Что же получилось бы, если бы я, располагая таким количеством собранных фактов и доказательств, приступил к допросу перед судом самих военных, ответственных за эти события? Разве могло правительство разрешить мне сделать это перед многочисленной публикой, присутствовавшей на судебных заседаниях, в присутствии корреспондентов газет, адвокатов всего острова и лидеров оппозиционных партий, которых правительство имело глупость посадить на скамью подсудимых, чтобы они могли хорошо слышать всё, о чём шла речь? Правительство предпочло бы взорвать здание суда со всеми находящимися в нём судьями, чем допустить это!

Тогда-то у них и возник замысел manu militari 2 не дать мне возможности участвовать в судебном разбирательстве. В пятницу, 25 сентября, поздно вечером, то есть накануне третьего заседания суда, в моей камере появились два тюремных врача. Они были явно смущены. «Мы пришли обследовать тебя»,— сказали они мне. «Кто это так беспокоится о моём здоровье?» — спросил я. На самом же деле, стоило мне только их увидеть, как сразу стала ясна цель их визита. Врачи оказались людьми благородными, они сразу же сказали мне правду. Оказывается, в тот же вечер в тюрьме побывал полковник Чавиано, который заявил им, что я своими выступлениями «в суде наношу огромный ущерб правительству», что они должны подписать документ, о том, что я якобы болен и, следовательно, не могу присутствовать на заседаниях суда. Врачи сказали также, что они готовы отказаться от своей должности и даже подвергнуться преследованиям, что они предоставляют мне решать и вручают свою судьбу в мои руки. Мне было тяжело просить этих людей, чтобы они жертвовали собой, но в то же время я никоим образом не мог согласиться, чтобы осуществились подобные замыслы. Я предоставил им решать по велению их совести и сказал только: «Вы должны знать, в чём заключается ваш долг; свой я хорошо знаю».

После ухода из камеры врачи подписали документ. Я знаю, что они сделали это, движимые добрыми побуждениями, считая, что это была единственная возможность спасти мне жизнь, которая находилась под большой угрозой. Я не давал обещания хранить в тайне этот разговор; для меня важна только правда, и если, сообщив правду, я тем самым причинил ущерб этим двум хорошим специалистам, я тем не менее поставил их честность вне всякого сомнения, а это гораздо более ценно. В тот же вечер я написал письмо в суд, в котором разоблачил план, подготовленный властями, и потребовал вызова двух судебных врачей, которые удостоверили бы, что я вполне здоров. В этом письме я заявил, что если для спасения моей жизни я должен согласиться на подобную уловку, то я предпочитаю тысячу раз расстаться с ней. Чтобы не было никакого сомнения в моей готовности бороться даже в одиночку против этой подлости, я в своём письме привёл слова Учителя 3: «Справедливое дело, даже запрятанное в глубинах пещеры, сильнее армии». Это письмо, как известно суду, было представлено доктором Мельбой Эрнандес на третьем заседании суда 26 сентября. Мне удалось передать ей письмо, несмотря на жёсткую охрану, которой я подвергался. В связи с этим письмом, разумеется, немедленно были осуществлены репрессии: доктора Эрнандес изолировали, а меня, ибо я и так уже был изолирован, поместили в самый отдалённый угол тюрьмы. Начиная с этого момента все обвиняемые, перед тем как направиться в суд, подвергались тщательному обыску.

Судебные врачи пришли ко мне 27 сентября и удостоверили, что у меня прекрасное здоровье. Однако несмотря на неоднократные требования суда, меня не приводили ни на одно заседание суда. К этому надо добавить, что все эти дни неизвестные лица распространяли сотни фальшивых листовок, в которых содержались призывы похитить меня из тюрьмы,— глупое алиби для того, чтобы физически уничтожить меня «при попытке к бегству». После того как эти планы провалились благодаря их своевременному разоблачению со стороны бдительных друзей, а фальшивое медицинское свидетельство стало достоянием гласности, у них не оставалось иного способа воспрепятствовать моему присутствию на суде, кроме открытого и наглого неисполнения распоряжений суда.

Это был неслыханный случай, господа судьи: режим боялся присутствия обвиняемого на суде; террористический и кровавый режим спасовал перед моральной силой беззащитного, безоружного и оклеветанного человека. Так, после того как меня лишили всего, меня ещё к тому же лишили возможности присутствовать на суде, где я был главным обвиняемым. Следует отметить, что всё это совершалось в обстановке временной отмены конституционных гарантий и когда действовали в полную силу закон об общественном порядке и цензура над прессой и радио. Какие же ужасные преступления должен был совершить этот режим, если он так боялся голоса одного обвиняемого!

Я должен подчеркнуть грубое, полное неуважения отношение и к вам, господа судьи, со стороны военных властей в ходе процесса. Сколько раз данный состав суда отдавал распоряжения о прекращении бесчеловечной изоляции, которой я подвергался, сколько раз суд требовал уважения моих самых элементарных прав, сколько раз он требовал, чтобы мне позволили присутствовать на судебных заседаниях,— ничего этого выполнено не было. Каждый раз они отказывались выполнять все ваши распоряжения. Более того, в присутствии самого суда во время первого и второго заседания рядом со мной была поставлена преторианская стража, чтобы помешать мне с кем-либо разговаривать даже во время перерывов, давая тем самым понять, что не только в тюрьме, но и на суде — в вашем присутствии — они не обращают ни малейшего внимания на ваши распоряжения. Я хотел поставить этот вопрос на следующем заседании как вопрос об элементарном уважении к суду, но… мне не позволили больше присутствовать на нём. И если после того, как к вам проявлено такое неуважение, нас привели сюда, чтобы вы отправили нас в тюрьму во имя «законности», которую они, и только они, нарушают с 10 марта,— более чем печальна роль, которую вам хотят навязать. В данном случае ни разу не случилось того, о чём говорит латинское изречение: cedant arma togae. Я прошу, чтобы вы особо приняли во внимание это обстоятельство.

Но все эти меры оказались совершенно бесполезными, так как мои храбрые товарищи с невиданной гражданской доблестью чётко выполнили свой долг.

«Да, мы пошли сражаться за свободу Кубы и не сожалеем, что сделали это». Так заявили они один за другим, отвечая на вопросы прокурора. И тотчас же с удивительным мужеством, обращаясь к суду, они разоблачали ужасные преступления, которые были совершены по отношению к нашим павшим братьям. Хотя я не присутствовал на суде, тем не менее мог следить за процессом из моей камеры и знал обо всех деталях благодаря помощи заключённых тюрьмы Бониато. Несмотря на все угрозы строгого наказания, они изобрели остроумные способы, чтобы передавать мне вырезки из газет и всевозможную другую информацию. Тем самым они мстили за злоупотребления и издевательства со стороны директора тюрьмы Табоада и смотрителя, лейтенанта Росабаля, которые заставляют их работать от зари до зари на строительстве особняков для частных лиц, морят их голодом, расхищая средства, предназначенные на содержание заключённых.

По мере того как продолжался процесс, роли менялись: те, кто должен был обвинять, стали обвиняемыми, а обвиняемые превратились в обвинителей. Теперь шёл суд не над революционерами — на нём навсегда был осуждён господин, которого зовут Батиста… Monstrum horrendum 4!.. Не важно, что храбрые и достойные молодые люди были осуждены,— ведь завтра народ осудит диктатора и его жестоких наёмников. Их сослали на остров Пинос, в застенках которого ещё бродит призрак Кастельса и слышатся предсмертные стоны стольких убитых. Там, в тяжком заключении они расплачиваются за свою любовь к свободе, оказавшись оторванными от общества, от своих семей и изгнанные со своей родины. Не кажется ли вам, что в таких условиях мне, как адвокату, очень трудно выполнять свою миссию?

В результате стольких грязных махинаций по прихоти тех, кто диктует, и слабости тех, кто судит; вот я здесь в этой комнатёнке Гражданской Больницы, куда меня привели для того, чтобы тайно судить, чтобы приглушить мой голос, и никто не узнал о вещах, которые я собираюсь сказать. Для чего нужны этому величественному Дворцу Правосудия, где, безусловно, встречаются господа судьи, ещё больше удобств? Будет неуместно вас предупреждать о том, как совершается правосудие из больничной палаты, окружённой охранниками со штыками в руках, так что граждане могут подумать, что наше правосудие «заболело… и арестовано».

Напоминаю вам, что ваши законы установлены так, что суд должен быть «гласным и народным»; однако, вход для народа сюда полностью запрещён. Разрешено войти только двум адвокатам и шести журналистам, в чьих газетах цензура не позволила опубликовать ни одного слова. Я вижу, что у меня единственная публика в зале и в коридоре, около шести солдат и служащие. Спасибо за столь серьёзное и достойное внимание, которого я удостоен! Хоть бы и оказалась передо мной вся Армия! Я знаю, что однажды вы будете гореть желанием смыть это ужасное пятно позора и крови, которое оставили на мундирах военных амбиции маленькой группы безоружных. Поэтому пусть они пока живут в своё удовольствие… если народ не сбросит их гораздо раньше!

И наконец, я должен сказать, что мне в моей камере не дали возможности пользоваться ни одним кодексом уголовного права. Я располагаю только вот этим небольшим кодексом, который только что дал мне адвокат, храбрый защитник моих товарищей, доктор Баудилио Кастельянос. Мне не позволили также получить книги Марти; видимо, тюремная цензура сочла их слишком подрывными. Или, может быть, мне не дали их потому, что я сказал ранее, что Марти был идейным вдохновителем 26 июля? Более того, мне было запрещено принести с собой на заседание суда какую-либо книгу по любой другой отрасли. Но это не имеет значения! В своём сердце несу я мысли Учителя, в своём сознании несу я благородные идей всех людей, которые защищали свободу народов.

Я прошу трибунал только об одном и надеюсь, что он удовлетворит мою просьбу в качестве компенсации за все эксцессы и нарушения законности, которые мне пришлось перенести, не получив никакой защиты со стороны закона: пусть же уважается моё право высказать всё с полной свободой. Без этого не может быть соблюдена хотя бы видимость правосудия, и это было бы последним звеном — и самым тяжёлым — в цепи бесчестия и трусости.

Должен признаться, кое-что меня разочаровало. Я думал, что господин прокурор выступит с ужасным обвинением, готовый полностью обосновать намерение и причины, по которым во имя справедливости и права — но какого права и какой справедливости? — меня должны приговорить к 26 годам заключения. Но нет. Прокурор ограничился только чтением 148-й статьи Кодекса социальной защиты, согласно которой ввиду отягчающих вину обстоятельств он требует для меня 26 лет тюремного заключения. Мне кажется, что две минуты — слишком малое время, чтобы требовать и обосновать необходимость лишить человека свободы более чем на четверть века. Может быть, господин прокурор недоволен этим судом? Потому что, как я замечаю, его лаконизм не идёт ни в какое сравнение с той торжественностью, даже некоторой долей гордости, с которой господа судьи заявили, что данный процесс имеет огромное значение. А я знаю случай, когда прокуроры при рассмотрении простого дела о торговле наркотиками говорят в десять раз больше, требуя приговорить гражданина к шести месяцам заключения. Господин же прокурор не произнёс ни одного слова, чтобы обосновать требуемый им приговор. Я не хочу быть несправедливым… я понимаю, что трудно прокурору, который поклялся быть верным конституции республики, требовать здесь от имени неконституционного, самозваного, не имеющего никакого законного и тем более морального права на существование правительства, чтобы молодой кубинец, такой же как и он, юрист, пожалуй… такой же достойный, как и он, человек, был брошен на 26 лет в тюрьму. Но господин прокурор — человек не без таланта, а я видел людей менее способных, чем он, но исписавших для обоснования такого требования кипы бумаги. Как можно поверить, что у него не хватает аргументов для обоснования подобного приговора — ну хотя бы для пятнадцатиминутного выступления,— как бы это отвратительно ни было для любого честного человека? Нет сомнений, что в основе всего этого — большой заговор.

Господа судьи! Откуда такая заинтересованность в том, чтобы я молчал? Почему не высказывают никаких доводов, дабы не дать никаких оснований, против которых я мог бы выдвинуть свои аргументы? Может быть, нет никаких юридических, моральных и политических оснований для серьёзной постановки вопроса? Неужели так боятся правды? Или же они хотят, чтобы я тоже говорил здесь всего две минуты и не затронул тех вопросов, которые кое-кому не дают спать с 26 июля? Ограничив обвинительное заключение всего лишь простым чтением пяти строк из статьи Кодекса социальной защиты… может быть, предполагалось… что я ограничусь тем же и буду вертеться лишь вокруг этих строк, подобно рабу вокруг мельничного жернова? Я никоим образом не примирюсь с этим кляпом, потому что на этом суде обсуждается нечто большее, чем просто свобода одного человека: спор идёт по принципиальным, основным вопросам, судится право людей быть свободными, спор идёт о самих основах нашего существования как цивилизованной и демократической страны. После окончания своей речи я не хочу упрекать самого себя в том, что я не защитил хоть один принцип, не высказал хоть одну истину, не разоблачил все преступления.

Знаменитая статейка, зачитанная господином прокурором, не заслуживает и минутного ответа. Я ограничусь пока лишь короткою юридической схваткой с прокурором, ибо хочу расчистить от мелочей поле боя для того момента, когда наступит час для решающей битвы против всякой лжи, фальши, лицемерия, условности и безграничной моральной трусости, на которых основывается вся та грубая комедия, которая с 10 марта — и даже ещё ранее чем с 10 марта — называется правосудием на Кубе.

Элементарный принцип уголовного права требует, чтобы вменяемое в вину действие точно соответствовало виду преступления, наказуемого законом. Если же нет закона в точности применимого к спорному вопросу, нет и преступления.

Статья, о которой идёт речь, гласит:

«Подлежит лишению свободы на срок от 3 до 10 лет тот, кто попытается осуществить заговор, чтобы поднять вооружённое восстание против конституционных властей государства. Подлежит лишению свободы на срок от 5 до 20 лет, если такое восстание было осуществлено».

В какой стране живёт господин прокурор? Кто ему сказал, что мы организовали восстание против конституционных властей государства? Два момента бросаются в глаза. Во-первых, диктатура, которая угнетает страну, не является конституционной властью, наоборот, это антиконституционная власть; она установлена вопреки конституции, помимо конституции и в нарушение законной конституции республики. Законной конституцией является та конституция, которая непосредственно исходит от суверенного народа. Эту истину я докажу далее полностью вопреки всей лжи, нагромождённой трусами и предателями, дабы оправдать то, что не имеет оправдания. Во-вторых, в статье говорится о властях, то есть говорится о властях во множественном числе, а не в единственном, ибо имеется в виду такая республика, где существуют законодательная власть и судебная власть, взаимодополняющие и уравновешивающие друг друга. Мы подняли восстание против одной только власти, незаконной власти, которая узурпировала и объединила законодательную и исполнительную власть в стране, уничтожив ту систему, которая была призвана защищать та статья кодекса, которую мы сейчас рассматриваем. Что же касается независимости судебной власти после 10 марта, то я об этом не хочу и говорить, потому что мне не до шуток… Как бы ни старались приспособить к данному случаю кодекс, даже ни одна запятая статьи 148 не может быть применима к событиям 26 июля. Оставим эту статью в покое до того времени, когда её можно будет использовать в отношении тех, кто действительно поднял в своё время восстание против конституционных властей государства. Позже я вернусь к кодексу, чтобы освежить в памяти господина прокурора некоторые обстоятельства, которые, к сожалению, были им забыты.

Предупреждаю вас, что я только начал говорить. Если в ваших сердцах осталась хоть крупица любви к родине, любви к человечеству, к справедливости, выслушайте меня со вниманием. Я знаю, что меня заставят молчать в течение многих лет; я знаю, что всеми возможными способами будут пытаться скрыть правду; я знаю, что против меня будет организован заговор забвения. Но мой голос не смолкнет из-за этого; он набирает в моей груди тем большую силу, чем более одиноким я себя чувствую, и я хочу, чтобы он был полон того пыла, в котором ему отказывают трусливые души.

Я слушал диктатора по радио в понедельник, 27 июля, в хижине в горах, когда нас оставалось восемнадцать человек с оружием в руках. Тот, кто не пережил подобных минут, не поймёт, что такое подлинные горечь и негодование. В то время как были развеяны наши надежды на освобождение нашего народа, которые мы так долго лелеяли, нам приходилось слушать, как бахвалился деспот, ставший ещё более подлым и высокомерным, чем когда-либо прежде. Поток лжи и клеветы, который он изверг в присущей ему грубой, всем ненавистной, отвратительной манере говорить, можно сопоставить лишь с огромным потоком чистой и молодой крови, которую проливала с предыдущей ночи с его согласия, при его соучастии и одобрении наиболее бездушная банда убийц, каких трудно себе даже представить. Если бы хоть на минуту принять на веру то, о чём он говорил, этого оказалось бы вполне достаточно, чтобы честный человек всю жизнь чувствовал раскаяние и стыд от такой ошибки. В те минуты у меня не было и надежды поставить печать правды на жалкий лоб диктатора, дабы он носил её до конца дней своих и всех времён, ибо вокруг нас сужалось кольцо из более чем тысячи человек, вооружённых более дальнобойным и мощным оружием и выполнявших приказ возвратиться лишь с нашими трупами. Сейчас, когда правда становится известной и когда я заканчиваю этой речью выполнение миссии, которую я возложил на себя и выполнил до конца, я могу умереть спокойным и счастливым, поэтому я не пожалею сил, чтобы заклеймить позором взбесившихся убийц.

Необходимо кратко остановиться на фактах. Правительство заявило, что нападение было проведено так организовано и точно, что это свидетельствует об участии военных специалистов в разработке плана. Более абсурдного утверждения нельзя и придумать! План был разработан группой юношей, из которых никто не имел военного опыта. И я могу назвать их имена, за исключением двух, которых нет ни среди пленных, ни среди убитых: Абель Сантамария, Хосе Луис Тасенде, Ренато Гитарт Росель, Педро Мирет, Хесус Монтане и тот, кто сейчас перед вами выступает. Половина из них погибла; отдавая должную дань уважения их памяти, я заявляю, что они не были военными специалистами; однако они были достаточно хорошими патриотами для того, чтобы при равных условиях разбить наголову всех генералов, участвовавших в событиях 10 марта, ибо те не являются ни военными, ни патриотами. Гораздо труднее было организовать, подготовить, подобрать людей и оружие в условиях террористического режима, который затрачивает миллионы песо на шпионаж, подкуп и доносы. Но упомянутые мною юноши вместе с многими другими людьми осуществили эти задачи с невероятной серьёзностью и верностью делу. И тем более всегда достойна похвалы готовность пожертвовать всем, даже жизнью, во имя идеала.

Сосредоточение людей, которые прибыли в эту провинцию из самых отдалённых селений острова, было осуществлено на завершающем этапе с исключительной точностью и в обстановке абсолютной тайны. Верно также, что нападение было блестяще скоординировано. Оно началось одновременно в 5 часов 15 минут утра как в Баямо, так и в Сантьяго-де-Куба. И с предусмотренной заранее точностью до минут и секунд захватывались одно за другим здания, окружавшие казармы. Однако во имя полной истины, хотя от этого и померкнут наши заслуги, я впервые обнародую другой факт, который оказался для нас роковым: половина наших основных и лучше вооружённых сил в результате печальной ошибки заблудилась на подходах к городу и не оказалась рядом с нами в решающий момент. Абель Сантамария с группой в двадцать один человек захватил гражданский госпиталь. К нему присоединились для ухода за ранеными врач и две девушки — наши товарищи. Рауль Кастро с десятью товарищами занял Дворец правосудия. На мою долю с остальными девяноста пятью товарищами выпал штурм казармы. Я подошёл с первой группой в сорок человек, впереди нас двигался передовой отряд из восьми человек, снявший третий пост. Именно здесь начался бой, когда мой автомобиль наткнулся на патруль внешней охраны, вооружённый пулемётами. Резервная группа, почти все бойцы которой располагали винтовками — лёгкое оружие находилось в авангарде,— двинулась не по той улице, по какой надо было следовать, и окончательно заблудилась в незнакомом городе. Должен заявить, что я в никакой степени не сомневаюсь в храбрости этих людей, которые, потеряв направление, страдали от горечи и отчаяния. В результате сложившейся во время боя обстановки, из-за одинакового цвета формы обеих сражавшихся сторон, нелегко было восстановить контакт с этой группой. Многие из них, задержанные позднее, встретили смерть как подлинные герои.

Все наши бойцы получили очень точные инструкции проявлять прежде всего гуманность в борьбе. Никогда ещё ни одна группа вооружённых людей не была так великодушна с противником. В первые же моменты боя нами были захвачены многочисленные пленные, около двадцати человек. И был момент вначале, когда три наших человека — из тех, кто захватил сторожевой пост: Рамиро Вальдес, Хосе Суарес и Хесус Монтане,— проникли в барак и временно взяли в плен около пятидесяти солдат. Эти пленные выступили перед судом и все без исключения признали, что к ним отнеслись с большим уважением, они не слышали ни одного грубого слова. В этой связи я должен от всего сердца поблагодарить господина прокурора: на суде, когда судили моих товарищей, он в своём выступлении справедливо признал как несомненный факт высочайший дух благородства, который мы проявили в борьбе.

Дисциплина же у солдат была довольно плохой. Они победили нас в последнем счёте только численностью: на каждого нашего бойца приходилось по пятнадцать противников, которых, кроме того, охраняли стены крепости. Наши люди стреляли намного лучше, и наши противники сами это признали. Храбрость равно проявила как та, так и другая сторона.

Оценивая причины нашего тактического поражения, помимо вышеуказанной печальной ошибки, я считаю, что разделение отрядов наших бойцов, которых мы так тщательно готовили, было ошибкой с нашей стороны. Из наших самых лучших людей и самых отважных командиров двадцать семь находились в Баямо, двадцать один — в гражданском госпитале, десять — во Дворце правосудия. Если бы мы иначе расставили свои силы, результат мог бы быть другим. Столкновение с патрулём — чистая случайность, так как двадцатью секундами раньше или позже он находился бы уже в другом месте,— позволило казармам подготовиться. Не будь этого, они попали бы в наши руки без единого выстрела, ибо сторожевой пост уже находился в наших руках. Кроме того, за исключением винтовок 22-го калибра, к которым у нас было достаточно патронов, другого оружия у нас было очень мало. Если бы мы имели ручные гранаты, казарма не могла бы сопротивляться и пятнадцати минут.

Убедившись, что все наши усилия взять крепость стали тщетными, я начал отводить наших людей группами по восемь и десять человек. Отход прикрывался шестью снайперами, которые под командованием Педро Мирета и Фиделя Лабрадора героически преградили путь солдатам. Наши потери в бою были незначительными. 95 процентов наших павших погибло в результате жестокости и бесчеловечности, когда борьба уже закончилась. В группе, действовавшей в гражданском госпитале, погиб только один человек, а остальные оказались в ловушке, так как единственный выход из здания был перекрыт войсками. Но люди дрались до тех пор, пока у них не кончались патроны. С ними находился Абель Сантамария — самый благородный, любимый и бесстрашный среди наших юношей; его славная борьба делает его имя бессмертным в истории Кубы. Мы ещё увидим, какая судьба их постигла и как Батиста хотел проучить нашу молодёжь за непокорность и героизм.

В случае нашего поражения при нападении на полк мы рассчитывали продолжать борьбу в горах. Я сумел объединить снова в Сибонее около трети наших сил. Но многие уже находились в подавленном состоянии. Около двадцати человек решили сдаться. Мы увидим далее, что произошло с ними. Остальные восемнадцать человек, с оружием и снаряжением, которое у них оставалось, последовали за мной в горы. Местность была совсем незнакома нам. В течение недели мы находились в самой высокой части хребта Гран-Пьедра. Солдаты армии расположились внизу. Мы не могли спуститься вниз, они не осмеливались подняться наверх. Таким образом, не оружие, а голод и жажда сломили наше сопротивление. Я разбил людей на маленькие группы; некоторые из них сумели просочиться сквозь заслон солдат, другие были взяты под защиту монсеньором Пересом Серантесом. Когда со мной осталось всего два товарища — Хосе Суарес и Оскар Алькальде,— мы были обессилены до предела, поэтому на рассвете в субботу, 1 августа, отряд под командованием лейтенанта Саррии застал нас врасплох, спящими. Убийства пленных уже прекратились после резкой реакции общественности, и этот офицер, честный человек, помешал некоторым убийцам застрелить в чистом поле людей со связанными руками.

Нет необходимости опровергать здесь очевидные глупости, при помощи которых пытались запачкать моё имя Угальде Каррильо и его приспешники с тем, чтобы прикрыть свою трусость и свою бездарность, скрыть свои преступления. Но факты слишком очевидны.

Я не ставлю своей целью занимать судей эпическими описаниями. Всё, что я сообщил, необходимо для более ясного понимания того, что я скажу далее.

Я хочу обратить внимание на две важные детали, на основании которых можно ясно судить о наших позициях. Во-первых, нам было бы легче захватить полк, арестовать полк, арестовать попросту всех высших офицеров на их квартирах, но эта возможность была отвергнута по гуманным соображениям: мы хотели избежать трагических сцен и борьбы в семейных домах. Во-вторых, было решено не захватывать никакой радиостанции, пока не будет захвачена казарма. Такая наша позиция, редкая по мужеству и благородству, избавила граждан от большого кровопролития. Я мог с десятком бойцов занять радиостанцию и призвать народ к борьбе. В готовности народа можно было не сомневаться. У меня было последнее выступление Эдуардо Чибаса на СМКу 5, записанное на плёнку, патриотические стихи и военные гимны, способные воспламенить даже самых инертных, да ещё в такой момент, когда на улице слышался шум борьбы. Но я не захотел воспользоваться этим, несмотря на наше отчаянное положение.

Правительство упорно старалось доказать, что народ не поддержал наше движение. Никогда ещё я не слышал такого наивного и вместе с тем злонамеренного утверждения. Подобными утверждениями пытаются доказать, что народ труслив, что он безропотно подчиняется диктатуре. Так можно договориться до того, что народ поддерживает диктатуру. Они не представляют себе, как это обидно для отважных жителей провинции Орьенте. Жители Сантьяго-де-Куба полагали, что бой между солдатами, и узнали обо всём лишь много часов спустя. Кто сомневается в храбрости, патриотизме и безграничной смелости непокорного и любящего родину Сантьяго-де-Куба? Если бы Монкада попала в наши руки, то даже женщины Сантьяго-де-Куба взяли бы в руки оружие! Много винтовок зарядили нашим бойцам сестры гражданского госпиталя! Они тоже сражались. Этого мы не забудем никогда.

Мы не собирались сражаться с солдатами полка — мы поставили задачу захватить их врасплох, разоружить их, обратиться к народу, собрать затем военных и предложить им отказаться от ненавистного знамени тирании и встать под знамя свободы; предложить им защищать великие интересы нации, а не мелочные интересы небольшой группы; повернуть оружие против врагов народа, а не против самого народа, среди которого их дети и родители; бороться, как братья, вместе с народом, а не против него, как враги, которыми их хотят сделать; идти вместе ради достижения единственно прекрасного и достойного идеала, за который можно отдать и жизнь. Таким идеалом является величие и счастье родины. Тех, кто сомневается в том, что многие солдаты присоединились бы к нам, я хотел бы спросить: какой кубинец не стремится к славе? Какой дух не воспламенится, когда занимается заря свободы?

Военные моряки не боролись против нас, и нет сомнения, что они присоединились бы к нам несколько позже. Известно, что люди, принадлежащие к этому роду войск, менее всего симпатизируют тирании и что среди его представителей очень высок дух гражданского самосознания. Но что касается остальной части национальной армии, разве она стала бы сражаться против восставшего народа? Я утверждаю, что нет. Солдат — это живой человек, который думает, наблюдает и чувствует. Он также попадает под влияние мнений, верований, симпатий и антипатий, которые существуют у народа. Если вы спросите его мнение, он ответит, что не может сказать его. Но это не значит, что у него нет мнения. Он живёт теми же проблемами, что и остальные граждане страны: добывание средств к существованию, жилищный вопрос, воспитание детей, их будущее и т. д. Каждый член его семьи — это неизменная точка соприкосновения между ним и народом, с настоящим и будущим общества, в котором он живёт. Глупо думать, что раз солдат получает жалованье — довольно скромное — от государства, то он решил все свои насущные проблемы, которые диктуются его нуждами, обязанностями и чувствами как члена семьи и общественного коллектива.

Это короткое пояснение необходимо, ибо оно напоминает о том факте, над которым очень немногие задумывались до настоящего момента: солдат глубоко уважает чувства большинства народа. В период режима Мачадо в той мере, в какой росла к нему народная антипатия, буквально на глазах исчезла преданность армии, и дело дошло до того, что группа женщин чуть было не подняла восстание в казарме Колумбия. Но ещё более ясным доказательством этого является недавний факт: в то время как режим Грау Сан-Мартина пользовался в народе наибольшей популярностью, в армии стали возникать многочисленные заговоры, поощряемые беспринципными военными в отставке и честолюбивыми гражданскими деятелями, однако ни один из этих заговоров не нашёл отклика среди массы военных.

К 10 марта престиж гражданского правительства упал до минимума. Этим обстоятельством воспользовались Батиста и его клика. Почему они этого не сделали после 1 июня? Да потому, что, если бы они ждали, когда большинство нации выразит свои чувства голосованием, ни один заговор не нашёл бы поддержки в армии.

Поэтому можно также утверждать, что армия никогда не выступала против режима, поддерживаемого большинством народа. Это историческая правда, и если Батиста старается во что бы то ни стало остаться у власти вопреки воле абсолютного большинства народа Кубы, то его конец будет более трагическим, чем конец Херардо Мачадо.

Я имею право выразить мою точку зрения относительно вооружённых сил потому, что я говорил о них и защищал их тогда, когда другие молчали. И я это делал не для того, чтобы спровоцировать заговор, или по какой-либо другой причине, ибо тогда действовали ещё законы конституции. Делал я это в силу простых человеческих чувств и своего гражданского долга. В те времена газета «Алерта» была одной из самых популярных газет благодаря той позиции, которую она занимала во внутренней политике. С её страниц я повёл известную кампанию против системы принудительных работ, которой подвергались солдаты в частных поместьях, принадлежавших высокопоставленным гражданским и военным лицам. Я привёл документы, фотографии, кинокадры и всевозможные доказательства. С этими доказательствами я обратился в суд 3 марта 1952 года. В статьях по этому поводу я неоднократно писал, что было бы элементарной справедливостью увеличить жалованье людям, которые несут службу в вооружённых силах. Я хочу знать, был ли ещё кто-нибудь, кто поднял свой голос тогда, протестуя против такой несправедливости. Им, конечно, не мог быть Батиста и его компания, который жил очень хорошо на своей прекрасно охраняемой вилле, в то время как я подвергался тысяче различных опасностей, не имея ни телохранителей, ни оружия.

И так же, как тогда я защищал их, так и сейчас, когда снова все молчат, я заявляю, что их подло обманули и к грязи, обману и позору, которым они покрыли себя 10 марта, прибавились грязь и позор в тысячу раз больше, позор страшных и неоправданных преступлений в Сантьяго-де-Куба. С этого момента мундир армии самым позорным образом запятнан кровью, и, если я тогда заявил народу и разоблачил перед судом тот факт, что солдаты, подобно рабам, гнули спину в частных поместьях, сегодня я с прискорбием говорю, что у нас есть военные, которые с ног до головы запачканы кровью многих молодых замученных и убитых кубинцев. И я заявляю также, что если армия служит республике, защищает нацию, уважает народ и охраняет граждан, то было бы справедливым платить солдату по меньшей мере 100 песо месячного жалованья, однако если им пользуются, чтобы убивать и расстреливать, чтобы подавлять народ, предавать нацию и защищать интересы небольшой кучки, то армия не стоит даже того, чтобы республика тратила на неё хотя бы одно сентаво, и казармы Колумбия должны быть превращены в школу, где вместо солдат нужно поместить 10 тысяч детей-сирот.

Но я хочу быть прежде всего справедливым, поэтому я не могу считать всех военных ответственными за преступления, за эти грязные дела и этот позор, которые являются делом рук нескольких предателей и злодеев. Но каждый честный и достойный военный, любящий своё дело и уважающий свой мундир, обязан потребовать и бороться за то, чтобы были смыты эти позорные пятна, чтобы этот обман был разоблачён, чтобы виновные были наказаны, если они не хотят, чтобы принадлежность к армии означала вечный позор, а не гордость.

Ясно, что у организаторов переворота 10 марта не было другого выхода, кроме как освободить солдат от работы в поместьях, но их тут же заставили работать привратниками, шофёрами, слугами и телохранителями у всевозможных политиканов, примкнувших к диктатуре. Любой чиновник четвёртой или пятой категории считает уже своим правом, чтобы военный водил его автомобиль и охранял его, будто все постоянно бояться заслуженного пинка.

Если и была в действительности попытка улучшить положение солдат, то почему же не конфисковали все поместья и миллионы у тех, кто, подобно Хеновево Пересу Дамере, сколотил состояние, заставлял солдат работать, как рабов, и присваивал средства, принадлежавшие вооружённым силам? Но этого не произошло. Хеновево и другие будут иметь солдат, которые станут охранять в их поместьях, потому что все генералы — участники переворота 10 марта стремятся сделать то же самое и не могут допустить, чтобы возник подобный прецедент.

Да, 10 марта было позорным обманом… Батиста после того, как потерпел поражение в ходе избирательной компании, вместе со своей камарильей отъявленных и бесчестных политиканов решил воспользоваться недовольством армии, сделать её своим орудием и по спинам солдат вскарабкаться к власти. И я знаю, что есть много людей, недовольных этим обманом. Вначале им повысили жалованье, а затем в результате всевозможных вычетов и снижений их жалованье было уменьшено. Множество старых бездарных военных, уволенных ранее из вооружённых сил, заняли высокие посты в армии, закрыв туда доступ способным и отважным молодым людям. Заслуженные офицеры не замечали, в то время как по отношению к родственникам и приближённым высших чинов в армии господствовал самый скандальный фаворитизм. Многие честные военные в эти часы спрашивают себя, зачем вооружённые силы взяли на себя тяжёлую историческую ответственность, уничтожив нашу конституцию и поставив у власти группу аморальных, продажных, политически дискредитированных людей, которые не могли рассчитывать на занятие политических постов иначе, как с помощью штыков, да и то чужих…

С другой стороны, военные ещё более страдают от тирании, чем гражданские лица. За ними ведётся постоянная слежка, и никто из них не уверен, что удержится на своём посту. Любое необоснованное подозрение, любая сплетня, всякая интрига, какой-нибудь наговор — и этого достаточно, чтобы их перевели, выгнали или, обесчестив, бросили в тюрьму. Разве не запретил им Табернилья в специальном приказе беседовать с любым представителем оппозиции — иными словами, с 99 процентами всего народа!.. Какое недоверие!.. Даже непорочным римским весталкам не навязывали подобных правил! О строительстве домиков для солдат было сделано столько хвастливых заявлений, но в действительности их было выстроено по всему острову не более 300, хотя средств, истраченных на танки, пушки и оружие, было бы достаточно, чтобы выстроить каждому новобранцу по дому. Батисте важна не забота об армии, ему нужно, чтобы армия защищала его. Его власть, основанная на насилии и смерти, крепнет, но это не означает, что благосостояние людей улучшается. Тройная охрана, безотлучное пребывание в казарме, постоянная тревога, вражда со стороны населения, неуверенность в будущем — вот что получил солдат, либо, другими словами: «Умри за наш режим, солдат, отдай ему пот и кровь, мы посвятим тебе речь, дадим посмертное повышение в звании (когда тебе будет уже ни к чему), а затем… мы будем продолжать хорошо жить и обогащаться; убивай, насилуй, подавляй народ, а когда народ устанет терпеть и покончит со всем этим, ты заплатишь за наши преступления, мы же отправимся за границу, чтобы жить там, как принцы. А если мы вернёмся когда-нибудь, то не стучись со своими детьми в двери наших дворцов, ибо мы станем миллионерами, а миллионеры не знаются с бедняками. Убивай, солдат, подавляй народ, умирай за наш режим, отдай ему пот и кровь…».

Если же, оставаясь слепой по отношению к этой печальнейшей действительности, некоторая часть вооружённых сил и решила бы бороться против народа, который хотел освободить даже их от тирании, то и тогда победа оказалась бы на стороне народа. Господин прокурор очень интересовался нашими перспективами на успех. Эти возможности основывались на соображениях технического и военного характера, а также на мотивах социального порядка. Были предприняты попытки создать миф о том, что наличие современного вооружения делает невозможной любую открытую и прямую борьбу народа против тирании. Военные парады и пышные показы военной техники преследуют цель раздуть этот миф и создать у народа комплекс абсолютного бессилия. Но никакое оружие, никакая сила не способна победить народ, решивший бороться за свои права. Неисчислимы исторические примеры из прошлого и настоящего. Вы помните недавние события в Боливии, где горняки, вооружённые самодельными бомбами из динамита, разгромили полки регулярной армии.

Но кубинцам, к счастью, не надо искать примеры в другой стране, ибо мы можем привести прекрасный и красноречивый пример из истории нашей собственной родины. Во время войны 1895 года на Кубе было около полумиллиона вооружённых испанских солдат. Это намного больше того, что может противопоставить диктатуру народу, количественно увеличившемуся в пять раз. Вооружение испанской армии, разумеется, было намного современнее и мощнее, чем то, которое имели мамбисес 6. Зачастую испанцы располагали полевой артиллерией, а их пехота пользовалась винтовками, заряжающимися с казённой части, подобными тем, которыми ещё сейчас вооружена современная пехота. Кубинцы в основном не располагали другим оружием, кроме мачете, ибо их патронташи почти всегда были пусты. Имеется незабываемая страница в истории нашей войны за независимость, написанная генералом Миро Архентером, начальником штаба Антонио Масео, которую мне удалось переписать и принести сюда, чтобы не приводить её по памяти.

«Новобранцы, которыми командовал Педро Дельгадо, в большинстве своём имевшие только мачете, набросились на вооружённых испанцев и были разгромлены в такой степени, что не будет преувеличением сказать, что из пятидесяти человек половина была убита. Они атаковали испанцев голыми руками — без пистолетов, без мачете, без ножей! При осмотре зарослей Рио-Онде было обнаружено ещё пятнадцать убитых кубинцев, но к какому отряду они принадлежали, установить пока не удалось. Не было никаких признаков, указывающих на то, что они имели при себе оружие. Их одежда сохранилась полностью, на поясах не было ничего, кроме жестяных кружек. В двух шагах от них лежала мёртвая лошадь с полным снаряжением. Завершающая часть трагедии, происшедшей здесь, понемногу прояснилась: эти люди, следуя за своим бесстрашным командиром подполковником Педро Дельгадо, показали образец героизма: они бросились против штыков с голыми руками; слабый лязг металла, который раздавался во время рукопашной, исходил от ударов кружек для воды по металлическим частям конской сбруи. Масео был потрясён. Он, привыкший видеть смерть во всех её проявлениях, произнёс такой панегирик: „Я никогда не видел такого: безоружные новобранцы атаковали испанцев, будучи вооружены только жестяными кружками! А я ещё называл их обозниками!..“»

Так борются народы, когда хотят завоевать свободу: они швыряют камни в самолёты и голыми руками переворачивают танки! Если бы мы захватили власть в городе Сантьяго-де-Куба, то немедленно подняли бы жителей провинции Орьенте на борьбу. Баямо был атакован с тем, чтобы поставить наши передовые посты у реки Кауто. Нельзя забывать, что эта провинция, которая сейчас насчитывает полтора миллиона жителей, является, несомненно, самой боевой и полной патриотизма на Кубе. Именно здесь длилась 30 лет борьба за независимость, и её жители больше всех пролили крови и принесли жертв, они более всех проявили героизм… В Орьенте до сих пор чувствуется атмосфера той славной эпопеи, и на рассвете, когда поют петухи, словно горн, сзывающий солдат, и над крутыми горами поднимается солнце, кажется, что снова встаёт день Яра или Байре.

Я уже сказал, что второй предпосылкой, на которой основывалась наша вера в успех, были причины социальные. Почему мы были уверены в поддержке народа? Когда мы говорим «народ», мы имеем в виду не зажиточные и консервативные слои нации, которым по нраву любой угнетающий режим, любая диктатура, любой вид деспотизма и которые готовы бить поклоны перед очередным хозяином, пока не разобьют себе лоб. Под народом мы понимаем, когда говорим о борьбе, огромную угнетённую массу, которой все обещают и которую все обманывают и предают, но которая жаждет иметь лучшую, более справедливую и более достойную родину. Мы имеем в виду тех, кто веками рвётся к справедливости, ибо поколение за поколением страдает от несправедливости и издевательств. Мы имеем в виду тех, кто хочет мудрых и больших преобразований во всех областях и готов отдать за это всё до последней капли крови, когда верит во что-то или в кого-то, особенно если достаточно уверен в самом себе. Но чтобы люди искренне и от всей души уверовали в какую-то идею, надо делать то, чего никто не делает: говорить людям с предельной ясностью и безбоязненно всё. Демагоги и профессиональные политики хотят сотворить чудо, сохраняя во всём и со всеми хорошие отношения, при этом неизбежно обманывая всех и во всём. Революционеры же должны смело провозглашать свои идеи, определять свои принципы и выражать свои намерения так, чтобы никто не обманывался в них — ни друзья, ни враги.

Когда речь идёт о борьбе, мы называем народом те 600 тысяч кубинцев, которые не имеют работы и хотят честно зарабатывать хлеб, а не быть вынужденными эмигрировать из страны в поисках средств к существованию; 500 тысяч сельскохозяйственных рабочих, живущих в жалких хижинах и работающих — всего четыре месяца в году, а в остальное время голодающих, разделяющих нищету со своими детьми, не имеющих ни клочка земли для посевов, людей, чьё существование должно было бы вызвать сострадание, если бы не было столько каменных сердец; 400 тысяч промышленных рабочих и чернорабочих, чьи пенсионные кассы целиком разворованы, у них отнимают завоёванные ими права и они живут в ужасающих жилищах, а их заработок из рук хозяина попадает прямо в руки ростовщика, людей, которых в будущем ожидает понижение по работе и увольнение, жизнь которых — это постоянная работа, а отдых — только могила; мы говорим также о 100 тысячах мелких земледельцев, которые живут и умирают, обрабатывая землю, не принадлежащую им, глядя на неё с грустью, как Моисей на землю обетованную, но так и умирают, не получив её, обязанные заплатить за свои клочки земли, словно феодальные крепостные, часть своего урожая; они не могут лелеять эту землю, улучшить её, украшать её, посадить на ней кедр или апельсиновое дерево, ибо сами не знают, когда придёт альгвазил 7 с сельской гвардией и сгонит их с этого клочка. Мы говорим также о 30 тысячах самоотверженных учителей и преподавателей, принесённых в жертву, людей, столь необходимых для улучшения судеб будущих поколений, но с которыми так плохо обращаются, им так мало платят за труд; мы говорим и о 20 тысячах мелких торговцев, отягощённых долгами, разоряемых кризисом и окончательно добиваемых множеством грабителей чиновников и взяточников; о 10 тысячах молодых специалистов — врачах, инженерах, адвокатах, ветеринарах, педагогах, зубных врачах, аптекарях, журналистах, художниках, скульпторах и т. д.,— которые покидают учебные аудитории с дипломами, с желанием бороться, полные надежд, а попадают в тупик, натыкаясь повсюду на закрытые двери, безразличие к их просьбам и требованиям. Вот это и есть народ — те, кто переживает все несчастья и поэтому готов бороться со всей отвагой! Этому народу, печальные пути которого вымощены фальшивыми обещаниями и ложью,— этому народу мы не скажем: «Мы вам всё дадим». Мы ему скажем: «Отдай борьбе все свои силы, чтобы свобода и счастье стали твоим достоянием!».

В документах предварительного следствия по этому делу должны фигурировать пять революционных законов, которые были бы немедленно провозглашены после взятия крепости Монкада и обнародованы по радио. Возможно, что полковник Чавиано сознательно уничтожил эти документы, но даже если он их уничтожил, то я храню их в своей памяти.

Первый революционный закон возвращал народу его суверенитет и провозглашал конституцию 1940 года подлинным высшим законом государства, если только народ не решил бы изменить её или заменить другой. Для введения конституции и примерного наказания всех предавших её лиц, в связи с отсутствием избранных народом органов для осуществления этих задач, революционное движение, как временное олицетворение суверенитета народа — единственного источника законной власти, должно было взять на себя все полномочия, свойственные этому суверенитету, за исключением права изменять конституцию: издавать законы, исполнять их и права судебной власти.

Эта позиция не могла быть более ясной и лишённой бесплодной болтовни и шарлатанства: правительство, провозглашённое победившим в борьбе народом, должно было получить все необходимые полномочия, чтобы эффективно исполнять волю и подлинное правосудие. Начиная с этого момента судебная власть, которая после 10 марта была противопоставлена конституции и находилась вне сферы действия конституции, была бы устроена, как торговая. Она подверглась бы немедленной и полной чистке, прежде чем ей были бы возвращены вновь полномочия, которые представляет ей высший закон республики. Без этих предварительных мер возвращение к законности и передача её защиты в руки тех, кто над ней бесчестно надругался, явилось бы мошенничеством, обманом и ещё одним предательством.

Второй революционный закон передавал землю в неотъемлемую, без права передачи, собственность всем арендаторам, субарендаторам и издольщикам, имевшим участки в пять или менее кабальерий земли. Стоимость этой земли была бы возмещена бывшим её владельцам государством на основе ренты, которую они получали бы за эти участки в течение десяти лет.

Третий революционный закон предоставлял рабочим и служащим право на 30 процентов прибылей от всех крупных промышленных, торговых и горнорудных предприятий, включая сахарные заводы. Из сферы действия этого закона исключались чисто сельскохозяйственные предприятия, подпадающие под действие других законов аграрного характера, которые должны были быть приняты.

Четвёртый революционный закон предоставлял всем колонам 8 право получать 55 процентов прибылей от выращивания сахарного тростника и минимальную квоту в 40 тысяч арроб 9 всем мелким колонам, живущим в данном месте в течение трёх и более лет.

Пятый революционный закон предусматривал конфискацию всего имущества у казнокрадов. Нажившихся при всех предыдущих правительствах, а у членов их семей и наследников конфискацию имущества, полученного, по завещанию или без него, нечестным путём. Эта конфискация должна была проводиться с широкими полномочиями, предоставляющими им доступ ко всем источникам, необходимым для расследования. Эти суды должны были иметь право вмешательства в дела акционерных компаний, зарегистрированных или действующих в стране, если в них могли быть укрыты расхищенные средства. Они также имели бы право требовать от иностранных правительств выдачи этих лиц и наложения эмбарго на их имущество. Половина всего конфискованного имущества должна была перейти в пенсионные рабочие кассы, а другая половина — использована на больницы, приюты и дома для престарелых.

Кроме того, провозглашалось, что Куба будет проводить в Америке политику тесной солидарности со всеми демократическими странами континента и что политические эмигранты, преследуемые кровавыми тираниями, угнетающими братские народы, найдут на родине Марти не преследование, голод и предательство, как в настоящее время, а великодушное убежище, братство и хлеб. Куба должна была быть бастионом свободы, а не позорным звеном в цепи деспотизма.

Эти законы предполагалось провозгласить немедленно. За ними должны были последовать — после завершения борьбы и предварительного тщательного изучения их содержания и размаха — другие важнейшие законы и мероприятия, такие, как, например, аграрная реформа, всеобщая реформа образования, национализация электрического треста, возвращение народу излишков, которые эти тресты присвоили в результате завышенных тарифов, выплату казне всех сумм, скрытых от министерства финансов.

Все эти и другие законы основывались бы на строгом выполнении двух главных статей нашей конституции. Одна из них требует уничтожения латифундий, а затем установления законом максимального количества земли, которым может владеть каждое лицо или организация для каждого хозяйства, при этом должны быть предусмотрены необходимые меры для возвращения земли кубинцам. Вторая — самым категорическим образом требует от государства использовать все средства, находящиеся в его распоряжении, для предоставления работы всем, у кого её нет, обеспечения каждому трудящемуся, занимающемуся физическим или умственным трудом, достойного существования. Поэтому ни один из этих законов не может быть квалифицирован как неконституционный. Первое же избранное народом правительство обязано было бы уважать эти законы, и не только потому, что это его моральный долг перед нацией, но и потому, что, если народы добиваются социальных завоеваний, к которым стремились в течение ряда поколений, никто уже не может лишить их этих завоеваний.

Земля, индустриализация, жилища, безработица, образование и здравоохранение — вот те шесть конкретных пунктов, на решение которых были бы направлены наши настойчивые усилия наряду с завоеванием общественных свобод и политической демократии.

Изложение этой программы может показаться слишком бесстрастным и теоретическим, если не принимать во внимание страшную трагедию, которую переживает вся страна в связи со всеми этими шестью вопросами, плюс ко всему этому ещё самый унизительный политический гнёт.

Восемьдесят пять процентов мелких земледельцев Кубы платят арендную плату под постоянной угрозой изгнания со своих участков. Более половины наиболее плодородных обрабатываемых земель находится в руках иностранцев. В провинции Орьенте, самой обширной, земли «Юнайтед фрут компани» и «Уэст индиан» простираются от северного до южного побережья. 200 тысяч семей крестьян не имеют и клочка земли, где они могли бы вырастить хотя бы овощи для своих голодных детей, при этом 300 тысяч кабальерий плодородной земли, находящейся в руках могущественных монополий, не обрабатывается. Если Куба является преимущественно аграрной страной, если её население в большей своей части является крестьянским, если город зависит от деревни, если деревня завоевала независимость, если величие и процветание нашей нации зависят от здорового и крепкого крестьянина, который любит и умеет обрабатывать землю, и от государства, которое его поддерживает и направляет, как же можно сохранять такое положение?

Если не считать нескольких пищевых, деревообрабатывающих и текстильных предприятий, Куба продолжает оставаться страной — поставщицей сырья. Экспортируется сахар, чтобы импортировать конфеты; экспортируется кожа, чтобы импортировать обувь; экспортируется железная руда, чтобы импортировать плуги… Все согласны с тем, что существует насущная необходимость индустриализовать страну, что необходимы металлургические предприятия для производства бумаги, химические предприятия, необходимо улучшить племенное стадо, посевы, технику и производство наших продовольственных товаров, чтобы они могли выдержать разорительную конкуренцию со стороны европейских предприятий, изготовляющих сыр, сгущённое молоко, ликёры, масло, а также со стороны американских предприятий, производящих консервы. Все согласны с тем, что мы нуждаемся в торговых судах, что туризм может стать для нас огромным источником богатства. Но владельцы капитала требуют, чтобы рабочие терпели любое угнетение, правительство бездействует, а индустриализация откладывается до греческих календ.

Такой же или ещё более тяжёлой является жилищная проблема. На Кубе насчитывается 200 тысяч лачуг и хижин. 400 тысяч семей в деревне и в городе живут в бараках, в трущобах и хижинах, в которых отсутствуют элементарные санитарные и гигиенические условия. 2200 тысяч городских жителей платят за квартиру от пятой до третьей части своих доходов. 2800 тысяч человек, живущих в деревнях и в городских пригородах, не имеют электрического света. В этой области происходит то же самое: если государство собирается снизить плату за квартиру, то домовладельцы угрожают прекратить всякое строительство. Если государство воздерживается от этой меры, то они будут строить, пока получают повышенную ренту. Потом они не положат ни одного кирпича, хотя бы все остальные люди не имели даже крыши над головой. То же самое делает монополия, в руках которой электрическая энергия страны: она проводит линии передачи электроэнергии лишь до того пункта, где ей обеспечены удовлетворяющие её прибыли. Дальше же её совершенно не интересует, что люди будут жить во мраке до конца дней своих. Государство бездействует, в то время как народ продолжает жить в лачугах и без света.

Наша система просвещения прекрасно дополняет вышеописанную картину. Разве в деревне нужны сельскохозяйственные школы, если крестьянин не является хозяином земли? Разве в городе, где нет промышленности, нужны технические и промышленные школы? Всё подчинено одной и той же абсурдной логике: нет ни того, ни другого. В любой небольшой европейской стране насчитывается более двухсот технических и ремесленных школ. На Кубе имеется только шесть таких училищ, но и после окончания их учащиеся не знают, куда можно вложить свой труд. Общественные школы в деревне посещают босые, да и они составляют менее половины всех детей школьного возраста. Во многих случаях сам учитель должен приобретать на своё жалованье необходимые для учёбы пособия. Разве можно в таких условиях возвеличить родину?

От такой нищеты может избавить только смерть; и уж в этом-то деле государство действительно оказывает помощь. Девяносто процентов деревенских детей страдают от паразитов, которые попадают к ним из земли, через ногти их босых ног. Общество бывает потрясено сообщением о похищении или убийстве какого-нибудь одного ребёнка. Но оно остаётся преступно безразличным к факту ежегодного массового убийства стольких тысяч детей, которые из-за отсутствия средств медленно умирают в ужасных муках. В их невинных глазах, которые уже затянуло предсмертным туманом, как бы застыл взгляд, устремлённый в бесконечность, прося прощение человеческому эгоизму, умоляя, дабы на людей не пало проклятие бога. Если глава семьи работает лишь четыре месяца в году, на что он может купить одежду и лекарства своим детям? Они будут расти рахитичными и к тридцати годам не будет уже иметь во рту ни одного здорового зуба. Они услышать десять миллионов речей, но умрут в конце концов от нищеты и разочарования. Доступ во всегда переполненные казённые больницы возможен только по рекомендации какого-либо политического босса, который потребует за это у несчастного на выборах его голос и голоса всех членов его семьи, дабы Куба вечно оставалась в том же или ещё худшем состоянии.

Учитывая всё это, разве трудно найти объяснение тому, что с мая и по декабрь миллион человек на Кубе не имеет работы и что наша страна с населением 5,5 миллиона человек насчитывает сейчас больше безработных, чем Франция и Италия с населением более чем 40 миллионов каждая.

Когда вы судите кого-либо, обвиняемого в краже, сколько времени он был без работы, сколько у него детей, сколько дней в неделю у него была еда, а сколько нет. Вы абсолютно не интересуетесь социальными условиями, в которых он живёт; вы отправляете его в тюрьму без всяких разговоров. Но туда не отправляют богатых, которые поджигают магазины и торговые лавки, чтобы получить по страховым полисам, хотя при этом погибают иногда и люди,— ведь они имеют достаточно денег, чтобы заплатить адвокатам и дать взятку судьям. Вы сажаете в тюрьму несчастного, который ворует, чтобы не умереть с голоду, но ни один из сотен воров, укравших у государства миллионы, никогда не провёл и одной ночи за решёткой. Вы ужинаете с ними в конце года в каком-нибудь аристократическом заведении, и они пользуются вашим уважением. На Кубе, когда чиновник становится за одну ночь миллионером и входит в общество богатых, он может быть встречен словами одного из персонажей Бальзака, Тайфера, который поднял тост за молодого человека только что получившего в наследство несметное богатство:

«Господа, выпьем за власть золота! Г-н Валентен, шестикратный миллионер, только что взошёл на трон. Он король, он может всё, он превыше всего, как это бывает со всеми богачами. Впредь равенство перед законом, освящённое конституцией, станет для него мифом; не он будет подчиняться законам, а они ему. Для миллионеров не существует ни судов, ни наказаний».

Будущее нации и разрешение стоящих перед нею проблем не может продолжать зависеть от эгоистических интересов дюжины финансистов, от хладнокровных подсчётов прибылей, которые производят в своих кабинетах с кондиционированным воздухом десять или двенадцать финансовых магнатов. Страна не может более просить на коленях о чуде перед несколькими тельцами, которые, как и тот из Ветхого завета, которого уничтожил гнев пророка, не могут сотворить никакого чуда. Проблемы республики будут разрешены только тогда, когда мы посвятим себя борьбе за их разрешение с той же энергией, честностью и патриотизмом, с какой наши освободители создавали республику, и не с государственными деятелями типа Карлоса Саладригеса, чья деятельность заключается лишь в стремлении оставить всё так, как есть, бормоча глупости об «абсолютной свободе предпринимательства», о «гарантиях для вложенного капитала» и о «законе спроса и предложения», как будто при помощи этой болтовни могут быть разрешены все проблемы. Во дворце на Пятой авениде эти министры могут заниматься весёлой болтовнёй до тех пор, пока развеется даже прах от костей тех, кто ныне требует срочного решения проблем. В современном мире ни одна социальная проблема не решается сама по себе.

Революционное правительство при поддержке народа и доверии всей нации после чистки учреждений от взяточников и продажных чиновников немедленно приступило бы к индустриализации страны, используя для этого весь бездеятельный капитал, который составляет в настоящее время более полутора миллиардов, с помощью Национального банка и Банка развития сельского хозяйства и промышленности. Оно поручило бы изучение, руководство, планирование и осуществление величественной задачи техническим специалистам и другим компетентным людям, совершенно чуждым политическим махинациям.

Революционное правительство после того, как оно сделало бы 100 тысяч мелких земледельцев хозяевами тех участников, за которые они сейчас платят арендную плату, приступило бы к окончательному решению земельного вопроса. Во-первых, оно установило бы, как того требует конституция, максимальное количество земли для каждого типа сельского хозяйства и экспроприировало все излишки, что означало бы возвращение государству незаконно присвоенных земель; оно занялось бы осушением заболоченных и прибрежных земель, созданием огромных питомников и выделением зон для лесонасаждений. Во-вторых, оно распределило бы землю среди крестьян, преимущественно среди многосемейных, стало бы способствовать созданию сельскохозяйственных кооперативов для совместного пользования дорогостоящими машинами, холодильниками для того, чтобы создать единое специализированное руководство животноводством, предоставляя при этом крестьянину денежные средства, машины, защиту и необходимые знания.

Революционное правительство разрешило бы жилищную проблему, решительно снизив на 50 процентов плату за жилье, освободив от всякого налога дома, заселённые их собственными владельцами; утроив налоги на домовладельцев, сдающих жилища в аренду; уничтожив адские трущобы; построив на их месте многоэтажные современные дома; финансируя жилищное строительство по всему острову в невиданных масштабах. Мы считаем, что если в деревне каждая семья должна владеть своим собственным земельным участком, то в городе каждая семья должна жить в собственном доме или квартире. Имеется достаточно строительного камня и избыток рабочих рук, чтобы построить каждой кубинской семье достойное жилище. Но если мы будем продолжать ждать милостей от золотого тельца, пройдёт ещё тысяча лет и проблема останется неразрешённой. Кроме того, в наше время возможность дать электрический ток даже в самые отдалённые уголки острова намного больше, чем когда-либо, ибо сейчас в этой области уже используется ядерная энергия, что в огромной степени должно удешевить стоимость производства электроэнергии.

При помощи этих реформ и начинаний проблема безработицы автоматически исчезнет, а профилактика и борьба с болезнями станут намного более лёгкой задачей.

И наконец, революционное правительство приступило бы к осуществлению всеобщей реформы нашего образования, приспосабливая его к выполнению всех перечисленных выше задач, чтобы как следует подготовить те поколения, которые будут жить на более счастливой родине. Не забывайте слова Апостола:

«В Латинской Америке совершается ужасная ошибка: народы, которые живут исключительно продуктами деревни, воспитывают своих детей для городской жизни, не готовят их к крестьянской жизни». «Самым счастливым будет тот народ, который лучше всех воспитает своих детей — сумеет обогатить мысль и укажет направление их чувствам». «Просвещённый народ всегда будет сильным и свободным».

Но душой всякого просвещения является учитель, а педагогу на Кубе платят гроши. И в то же время нет человека более влюблённого в свою профессию, чем кубинский учитель. Кто из нас не узнал первые буквы в маленькой народной школе? Нельзя более платить жалкие гроши мужчинам и женщинам, которые выполняют самую святую задачу сегодняшнего и завтрашнего дня — задачу обучения. Ни один учитель не должен получать более 200 песо, а преподаватель средней школы — меньше 350, если мы хотим, чтобы они целиком посвятили себя своей высокой миссии и не жили под гнётом всевозможных мелких лишений. Кроме того, нужно предоставить учителям, которые работают в деревне, право бесплатного пользования средствами транспорта. И всех — по крайней мере раз в пять лет — следует освобождать на шесть месяцев с сохранением жалованья и направлять на специальные курсы в стране или за границей, дабы они могли приобщиться к самым новейшим педагогическим познаниям и постоянно улучшать свои программы и системы обучения. Где же взять деньги, необходимые для этого? Когда средства не будут разворовываться, когда не будет продажных чиновников, которых подкупают крупные компании в ущерб казне, когда действительно станут использовать огромные ресурсы нации, прекратится покупка танков, бомбардировщиков и пушек для страны, не имеющей границ, причём оружие используется только против народа, когда появится желание обучать народ вместо того, чтобы убивать его,— тогда денег будет в избытке.

Куба могла бы обеспечить всем необходимым население в три раза большее, чем оно есть сейчас. Поэтому нет причин для существования нищеты среди её нынешних жителей. Рынки должны ломиться от продуктов. Кладовые домов должны быть полны. Все рабочие руки могли бы что-то создавать. Нет, это немыслимо — немыслимо, что есть люди, которые ложатся спать голодными, в то время как остаётся незасеянным хотя бы клочок земли. Немыслимо, что есть дети, умирающие без медицинской помощи. Немыслимо, что 30 процентов наших крестьян не умеют расписываться, а 99 процентов из них не знают истории Кубы. Немыслимо, что большинство семей в наших деревнях живёт в худших условиях, чем индейцы, которых здесь встретил Колумб, открыв самую прекрасную землю, какая когда-либо представала перед человеческим взором.

Тем, кто назовёт меня за это мечтателем, я отвечу словами Марти:

«Настоящий человек не ищет, где лучше живётся, он ищет, где его долг; и это единственно практичный человек, чья сегодняшняя мечта станет завтра законом, ибо тот, кто заглянул в самые глубины вселенной и увидел бурлящие народы, сгорающие и истекающие кровью в мастерской веков,— тот знает, что будущее — и тут не может быть исключений — на стороне тех, кто знает свой долг».

Понять героизм тех, кто пал в Сантьяго-де-Куба, можно, лишь зная о том, что они вдохновлялись такими высокими идеалами. Скудные материальные средства, которыми мы располагали, помешали нашему успеху. Солдатам сказали, что Прио нам дал миллион песо. Им хотелось извратить самый тяжкий для них факт: что наше движение не имело никакой связи с прошлым, что мы были новым поколением Кубы со своими собственными идеями, поколением, которое поднялось против тирании; что это были молодые люди, которым не исполнилось и семи лет, когда Батиста начал совершать свои первые преступления в 1934 году. Что может быть большей глупостью, чем клевета, будто мы получили миллион песо от Прио. Если на сумму, меньшую чем 20 тысяч песо, мы вооружили 165 человек и атаковали один полк и эскадрон, то на один миллион песо мы смогли бы вооружить 8 тысяч человек, атаковать 50 полков, 50 эскадронов, и Угальде Каррильо не узнал бы об этом до воскресенья, 26 июля, до 5 часов 15 минут утра. Знайте же, что на каждого, кто участвовал в бою, осталось ещё двадцать прекрасно подготовленных юношей, которые не могли принять участия в восстании только потому, что не имели оружия. Эти юноши приняли участие в студенческой демонстрации на улицах Гаваны по случаю празднования столетия со дня рождения Марти. Участники этой демонстрации заполнили до отказа шесть кварталов города. Если бы в этом бою смогли принять участие ещё двести человек или если бы мы имели в своём распоряжении хотя бы 20 ручных гранат, мы может быть, избавили бы этот уважаемый суд от стольких хлопот.

Политические деятели во время своих предвыборных компаний тратят миллионы песо, подкупая совесть людей. А группа кубинцев, которая хотела спасти честь родины, должна была из-за отсутствия средств идти на смерть с голыми руками. Это — свидетельство того, что до сих пор страной правили не благородные, самоотверженные люди, а низкая кучка политиканов, гнусная накипь нашей общественной жизни.

С ещё большей гордостью, чем когда-либо, я заявляю, что мы, следуя своим принципам, не стучались в двери ни одного политического деятеля, прося пожертвовать хотя бы одно сентаво. Мы собрали свои средства лишь благодаря беспримерным лишениям. Например, юноша Эльпидио Соса продал свою должность и однажды явился ко мне с 300 песо, как он сказал, «для нашего дела». Фернандо Ченард продал аппаратуру из своей фотостудии, в которой он зарабатывал себе на жизнь. Педро Марреро отдавал на подготовку восстания своё жалованье в течение многих месяцев, и пришлось строго ему приказать, чтобы он не продал также свою мебель. Оскар Алькальде продал свою лабораторию фармацевтических товаров. Хесус Монтане отдал деньги, которые он копил более пяти лет. Так поступили многие другие, отказываясь от того немногого, что имели.

Нужно иметь огромную веру в свою родину, чтобы так поступить. Но воспоминания об их самоотверженности ведут меня к наиболее горестной главе этой защиты: цене, которую тирания заставила заплатить этих юношей за то, что они хотели освободить Кубу от гнёта и несправедливости.

Любимые, вы пали
Во имя родины своей!
Главу мою поникшую
Посыплю пеплом от костей…
Протянутые руки тронут сердце,
И стоны зазвучат в ушах,
Пусть вопль мой горестный
Тирана ввергнет в страх!
И тени ваши пусть идут со мною,
Всегда во мне горит ваш дух!
Рыданья грудь мою терзают,
Но слез уж нет — исторгла их
Вся жизнь, что шла в оковах рабства.

Умножьте в десять раз преступления 27 ноября 1871 года — и тогда вы представьте себе размеры чудовищных и отвратительных преступлений, совершённых 26, 27, 28 и 29 июля 1953 года в провинции Орьенте. Эти события ещё свежи в нашей памяти, но когда пройдут годы и небо родины очистится от туч, когда возбуждение спадёт и страх не будет мутить рассудок людей, тогда все увидят во всей её страшной наготе масштабы бойни. И грядущие поколения будут с ужасом взирать на этот акт беспрецедентной жестокости в нашей истории. Но я не хочу, чтобы гнев ослепил меня. Мне нужны вся ясность моего ума и спокойствие разбитого сердца, чтобы изложить факты так, как они происходили, со всей простотой и не преувеличивая драматизм, ибо как кубинцу мне стыдно, что бездушные люди своими тяжкими преступлениями обесчестили нашу родину перед всем миром.

Тиран Батиста никогда не был столь совестливым человеком, чтобы поколебаться перед тем, как сказать самую фантастическую ложь народу. Когда он хотел оправдать предательский переворот 10 марта, он придумал миф о некоем военном путче, который должен был якобы произойти в апреле и который он хотел «предотвратить, дабы республика не была залита кровью». Этой вздорной побасёнке, разумеется, никто не поверил. Когда же он захотел потопить в крови республику, а террором, насилием и преступлениями подавить справедливо восставших юношей, не желающих быть его рабами, он выдумал ещё более фантастическую ложь. Сколь низко же он ставит народ, если пытается так жалко его обманывать! В тот же день, когда я был арестован, я открыто взял на себя ответственность за вооружённое выступление 26 июля. И если бы хоть одна из тех выдумок, которые нагромоздил диктатор против наших бойцов в своём выступлении 27 июля, была справедливой, этого было бы достаточно, чтобы лишить меня моральной силы во время этого суда. Однако почему же он побоялся открыто разбирать моё дело в суде? Почему прибегли к фальсифицированному медицинскому освидетельствованию? Почему были нарушены все процессуальные законы и самым скандальным образом нарушались все распоряжения суда? Почему были совершены невиданные до этого ни на одном открытом судебном процессе вещи, лишь бы любой ценой не допустить моё присутствие на суде? Я со своей стороны сделал всё возможное, чтобы присутствовать на процессе, требуя от суда, чтобы меня доставили в суд в строгом соответствии с законами, разоблачая манёвры, которые преследовали цель воспрепятствовать этому. Я хотел встретиться со своими «обвинителями» лицом к лицу. Они не захотели этого. Спрашивается, кто же боялся правды, а кто нет?

Домыслы, которые высказал диктатор, выступая на полигоне в лагере Колумбия, были бы достойны смеха, если бы они не были так пропитаны кровью. Он сказал, что нападавшие были группой наёмников, среди которых было немало иностранцев. Он заявил, что главная часть нашего плана состояла в том, чтобы совершить покушение на него,— везде и повсюду только он,— как будто люди, атаковавшие крепость Монкада, не могли бы уничтожить его и двадцать таких, как он, если бы они придерживались подобных методов. Диктатор заявил, что нападение было подготовлено бывшим президентом Прио, на его деньги. Но уже более убедительно доказано абсолютное отсутствие какой-либо связи между нашим движением и прошлым режимом. Он заявил, что мы были вооружены пулемётами и ручными гранатами, а военные специалисты подтвердили здесь, что мы имели только один пулемёт и ни одной гранаты. Он заявил, что мы перерезали глотки солдатам, находившимся на сторожевом посту, а документальные описания убитых и медицинские освидетельствования, относящиеся к каждому убитому или раненому солдату, показывают, что ни один из них не имеет ран, нанесённых холодным оружием. Но, самое главное, он заявил, что мы якобы перерезали всех больных военного госпиталя. А врачи этого самого госпиталя — да, военные врачи! — заявили на суде, что здание госпиталя никогда не было в наших руках, что ни один из больных не был ранен или убит и была только одна жертва, вызванная тем, что один из санитаров неосторожно выглянул в окно.

Когда глава государства или тот, кто претендует им быть, выступает перед страной, он говорит не ради красного словца, он всегда имеет определённые намерения, хочет вызвать определённый эффект, преследует определённые цели. И если мы в военном отношении были уже побеждены, если мы уже не представляли реальной опасности для диктатуры, то почему же на нас так клеветали? Совершенно ясно, что его выступление преследовало кровавые цели. Совершенно очевидно, что он пытался оправдать преступления, которые были совершены в ту ночь и продолжали совершаться после. Пусть вместо меня говорят цифры: 27 июля в своём выступлении на военном полигоне Батиста сказал, что у нападавших было тридцать два убитых. К концу недели их оказалось уже более восьмидесяти. В каких боях, в каком месте, при каких обстоятельствах погибли эти юноши? Перед выступлением Батисты было убито более двадцати пяти пленных. После его речи было убито ещё пятьдесят человек.

Как велико чувство чести у этих военных, скромных армейских техников и специалистов, которые, явившись на суд, не исказили фактов и представили свои доклады в строгом соответствии с истиной! Эти военные делают честь своему мундиру, это настоящие люди! Ни настоящий военный, ни настоящий человек не способен запятнать себя ложью или преступлением. Я знаю, что они невероятно возмущены совершенными варварскими убийствами, я знаю, что они со стыдом и отвращением ощущают запах крови, которой пропитан каждый камень казармы Монкада.

Я призываю диктатора, чтобы он повторил сейчас, если может, свою грязную клевету вопреки свидетельствам этих уважаемых военных. Я призываю его, чтобы он попытался оправдать перед народом Кубы свою речь от 27 июля; пусть он не молчит, пусть он говорит! Пусть скажет, кто были убийцы, кто эти бесчеловечные и безжалостные варвары. Пусть скажет, не является ли орден «Крест чести», повешенный им на грудь героев бойни, наградой за отвратительные преступления, которые совершены ими. Пусть он возьмёт отныне на себя ответственность перед историей и не пытается потом свалить её на солдат, заявив, что они действуют без его приказа. Пусть он объяснит нации семьдесят убийств. Было пролито столько крови! Нации нужно объяснение, нация требует ответить, нация настаивает на этом.

Известно, что в 1933 году, когда закончился бой в отеле «Насьональ», некоторые офицеры были убиты уже после того, как они сдались в плен, что послужило предлогом для энергичного протеста со стороны журнала «Боэмия». Известно также, что после капитуляции форта Атарес пулемёты осаждавших смели целый ряд пленников и что один из солдат, спросив Бласа Эрнандеса, кто он такой, убил его выстрелом в лицо. В награду за этот трусливый поступок он был произведён в офицеры. Известно, что убийство пленных всегда было связано в истории Кубы с именем Батисты. 10 Как же мы были наивны, не поняв этого до конца! Однако в указанных случаях убийства происходили в какие-то доли минуты, в результате пулемётной очереди, когда пыл борьбы ещё не остыл, и всё же подобное поведение не может иметь оправдания.

Не так происходило дело в Сантьяго-де-Куба. Там были превзойдены все формы жестокости, злобы и варварства. Там убивали не в течение одной минуты, часа или целого дня — убийства длились целую неделю: избиения, пытки, сбрасывание с крыш и выстрелы не прекращались ни на секунду. Происходило истребление людей руками прекрасно вымуштрованных профессиональных убийц. Казарма Монкада превратилась в фабрику пыток и смерти, а некоторые недостойные люди превратили военный мундир в подобие передника мясника. Стены были забрызганы кровью, пули застревали в стенах вместе с кусками кожи, брызгами мозга, волосами, опалёнными выстрелами в упор. Газон во дворе крепости был залит тёмной и липкой кровью. Руки убийц, которые вершат судьбами Кубы, начертали для пленных при входе в эту камеру смерти надпись, которая висит у входа в ад: «Оставь надежду всяк сюда входящий».

Они не захотели даже внешне прикрыть свои преступления, они даже не побеспокоились о том, чтобы замаскировать то, что они совершали. Они думали, что обманули народ своей ложью. Но вышло так, что они сами обманулись ею. Они почувствовали себя хозяевами и господами вселенной, абсолютными властителями жизни и смерти людей. Таким образом, страх, который они испытали на рассвете, они стремились рассеять в этой пляске смерти, в этой подлинно кровавой оргии.

Наша история охватывает четыре с половиной века, знает немало актов жестокости, начиная с убийства беззащитных индейцев, зверств пиратов, которые разоряли берега острова, варварства банд «партизан» во время борьбы за независимость, расстрелов пленных кубинцев армией Вейлера, ужасов диктатуры Мачадо и кончая преступлениями марта 1935 года. Но ни одно из этих преступлений нельзя сравнить с этой кровавой, жестокой и печальной страницей нашей истории. Ни одно из них по числу жертв и по жестокости убийц не может сравниться с тем, что произошло в Сантьяго-де-Куба. Только один человек сумел запачкать себя кровью в две различные эпохи нашего исторического существования, подвергнув пыткам два поколения кубинцев. И чтобы пустить эту реку крови, невиданную в нашей истории, он дождался празднования столетия со дня рождения Апостола, 50-летия республики, установление которой стоило стольких жизней, отданных во имя свободы, достоинства и счастья всех кубинцев. Ещё более страшным, ещё более тяжким является это преступление и потому, что оно тяготеет над человеком, который уже до этого, как господин, в течение 11 лет правил нашим народом, по традиции приверженным свободе и ненавидящим всей душой преступления; оно лежит на человеке, который ни одной минуты за всю свою жизнь не был верен законам, никогда не был искренним и благородным.

Ему было мало предательства в январе 1934 года, преступлений в марте 1935 года и 40 миллионов песо, украденных им за первый период его правления. Ему ещё понадобились предательство марта 1952 года и преступления июля 1953 года, а также миллионы, которые он украл и число которых будет известно лишь со временем. Данте разделил свой ад на девять кругов; на седьмом круге он поместил преступников, на восьмом — воров, а на девятом — предателей. Трудная будет задача у дьяволов, когда они станут искать место, которого заслуживает душа этого человека… Хотя это в том случае, если бы он имел душу! Тот, кто является вдохновителем зверских убийств в Сантьяго-де-Куба, не имеет ни души, ни сердца.

Я знаю многие подробности о том, как были совершены эти преступления, из уст нескольких военных; сгорая от стыда, они рассказали мне о сценах, свидетелями которых им пришлось быть.

После того, как закончился бой, наёмники диктатора, как разъярённые звери, бросились в город Сантьяго-де-Куба и первый приступ гнева выместили на беззащитном населении. На улице, расположенной очень далеко от места, где происходил бой, они застрелили невинного ребёнка, который играл у двери своего дома. Когда отец подошёл, чтобы поднять его, выстрелом в голову они убили и его. Кала по прозвищу Ниньо, который возвращался домой с корзинкой хлеба в руках, они застрелили, не дав произнести ему ни слова. Можно было бы до бесконечности перечислять зверские преступления, совершенные против мирного населения. И если они таким путём действовали против тех, кто не принимал участия в восстании, то можно представить себе страшную участь тех, кто был захвачен в плен, или, тех, которых подозревали в участии в восстании. Ибо так же, как и в данном случае, они притянули к этому процессу многих людей, не имевших никакого отношения к событиям; точно так же они убили многих из арестованных, не имевших с восстанием ничего общего. Все эти лица не включены в список жертв, который был опубликован и в котором были указаны только наши люди. Когда-нибудь станет известно действительное число убитых.

Первым среди захваченных в плен был убит наш врач Марио Муньос, который не имел оружия, не был одет в военную форму, а носил докторский белый халат. Человек благородный и знающий дело, он с одинаковой готовностью оказал бы помощь как своему, так и врагу. По дороге из гражданского госпиталя в казарму ему выстрелили в спину и оставили лежать вниз лицом среди лужи крови. Массовые же убийства пленных начались после трёх часов пополудни. До этого часа они ожидали приказа. А к этому моменту из Гаваны прибыл генерал Мартин Диас Тамайо, который привёз определённые инструкции, принятые на совещании с участием Батисты, командующего армией, начальника СИМ, самого Диаса Тамайо и других. Он заявил, что считает «позором и стыдом для армии, что она в бою понесла в три раза больше потерь, чем нападавшие, и за каждого убитого солдата нужно убить десять пленных». Таков был приказ!

В каждом человеческом коллективе есть люди с неизменными инстинктами, врождённые преступники, звери, носители древних атавизмов в человеческом обличье, люди-чудовища, которых обуздывает дисциплина и общественные нормы, но которые, если им дать возможность пить кровь из реки, не прекратят пить её, пока не осушат реку. Эти люди нуждались в таком приказе. В их руки попало самое лучшее, что есть на Кубе, самые храбрые, самые честные, самые убеждённые её люди. Тиран назвал их наёмниками, а они умирали как герои от рук людей, которые получают жалованье от республики, давшей им оружие для защиты республики, но которое они используют в интересах шайки преступников, для убийства лучших граждан.

Во время пыток им предлагали сохранить жизнь, если они откажутся от своих взглядов. От них требовали ложных показаний о том, что Прио якобы дал им деньги. И так как они отказывались, возмущённые таким предложением, их продолжали подвергать жестоким пыткам. Им дробили половые органы, вырывали глаза, но ни один из них не пошёл на предательство, не раздалось ни одного стона или мольбы; даже когда их лишили половых органов, они оставались в тысячу раз более мужчинами, чем все их палачи, вместе взятые. Фотографии не лгут. Все эти надругательства видны на трупах. Они прибегали и к другим средствам: не сумев сломить стойкость мужчин, они решили испытать храбрость женщин. С окровавленным человеческим глазом в руках сержант и несколько солдат ворвались в камеру, где находились наши товарищи — Мельба Эрнандес и Айдее Сантамария,— и, обращаясь к последней, сказали: «Это глаз твоего брата, если ты не скажешь того, что он не захотел нам сказать, мы вырвем ему и второй». Она, больше всего любившая своего отважного брата, с достоинством ответила: «Если вы вырвали у него глаз и он вам ничего не сказал, я тем более не скажу вам ничего». Позже они вернулись снова и горящими сигаретами жгли им руки. В злобе они сказали юной Айдее Сантамарии: «У тебя уже нет жениха, потому что мы его тоже убили». А она снова невозмутимо ответила им: «Он не мёртв, потому что умереть за родину — значит жить». Никогда ещё кубинская женщина не поднималась на такие высоты героизма и достоинства.

Они не пощадили даже тех, кто был ранен в бою и находились в различных больницах города. Они бросились туда искать их, словно стервятники в поисках жертвы. В больнице «Сентро Гальего» они ворвались даже в операционную, где в этот момент переливали кровь двум тяжелораненым. Они стащили их с операционных столов, а так как раненые не могли идти, поволокли их по полу на первый этаж и дотащили их туда уже мёртвыми.

Совершить подобное же преступление в «Колониа эспаньола», где находились два наших раненых товарища, Густаво Аркос и Хосе Понсе, помешал врач Посада, который смело заявил, что они смогут сделать это, только переступив через его труп.

Чтобы убить Педро Мирета, Абелярдо Креспо и Фиделя Лабрадора, им сделали в военном госпитале внутривенную инъекцию воздуха и камфары. Эти товарищи обязаны своей жизнью капитану Тамайо, армейскому врачу и истинно честному военному. Он под дулом пистолета отнял раненых у убийц и отправил в гражданский госпиталь. Эти пять молодых людей были единственными ранеными, оставшимися в живых.

На рассвете пленных группами вывозили на автомобилях из крепости в Сибоней, Ла-Майа, Сонго и другие места. Там их, связанных, с кляпом во рту, обезображенных пытками, высаживали из машин, чтобы убить в пустынных местах, а затем представить дело так, будто эти люди были убиты во время боя. Все это происходило в течение нескольких дней, и очень мало из тех, кто был захвачен в плен, оставались в живых. Многих пленных убийцы заставляли рыть для себя могилы. Один юноша, которого заставили рыть себе могилу, повернулся и вонзил кирку в лицо одного из убийц. Некоторых они закапывали живыми, связав им руки за спиной. Во многих затерянных уголках Кубы захоронены тела отважных. Только на стрельбище в Монкада погребено пять человек. Придёт день, когда их могилы будут вскрыты, и останки этих героев народ перенесёт на своих плечах к монументу, который воздвигнет им свободная родина рядом с могилой Марти, с надписью: «Мученикам столетней годовщины». 11

Последним из наших товарищей, которого они убили в районе Сантьяго-де-Куба, был Маркос Марти. Они поймали его в одной из пещер Сибонея в четверг, 30 июля, утром вместе с товарищем Сиро Редондо. Когда их вели по дороге с поднятыми руками, первому они выстрелили в спину. Он упал на землю, и они добили его ещё несколькими выстрелами. Второго они привели в крепость. Когда его увидел майор Перес Чаумонт, он воскликнул: «А этого вы для чего привели!». Суд мог услышать рассказ об этом из уст самого юноши, который остался жив благодаря тому, что Перес Чаумонт назвал «глупостью со стороны солдат».

Приказ убивать был дан по всей провинции. Десять дней спустя после 26 июля одна из газет этого города опубликовала сообщение о том, что на дороге из Мансанильо в Баямо найдены тела двух удушенных молодых людей. Позже было установлено, что это были тела Уго Камехо и Педро Велеса. Там также произошло нечто необычное. Жертв было три. Их увезли из казармы Монсанильо в два часа ночи. По дороге их высадили и, избив до потери сознания, удавили всех верёвкой. Однако когда убийцы ушли, считая, что жертвы уже мертвы, один из них, Андрес Гарсия, очнулся и нашёл убежище в доме одного крестьянина. Благодаря ему трибунал также смог узнать все подробности этого преступления. Этот молодой человек был единственным, кто остался в живых из всех пленных, взятых в районе Баямо.

Около реки Кауто, в местечке, известном под названием Барранкас, на дне заброшенной штольни лежат тела Рауля де Агияра, Армандо дель Валье и Андреса Вальдеса, убитых в полночь по дороге из Альто-Седро в Пальма-Сориано сержантом Монтесом де Ока — начальником сторожевого поста казармы Миранда, капралом Масео и лейтенантом — начальником гарнизона в Альто-Седро, где они были арестованы.

В летописи этого преступления особое место займёт сержант Эулалио Гонсалес по кличке Тигр, из казармы Монкада. Этот человек даже не стеснялся потом хвастаться своими гнусными подвигами. От его руки погиб наш товарищ Абель Сантамария. Но этому сержанту мало было этого преступления. Однажды, когда он возвращался из тюрьмы Бониато, во дворе которой он разводил петухов, в одном автобусе с ним ехала мать Абеля. Когда этот негодяй понял, кто эта женщина, он начал громко бахвалиться своими «подвигами». Он заявил во весь голос, чтобы его услышала женщина, одетая в траур: «Да, я вырвал много глаз и буду продолжать делать это». Рыдания матери от этого трусливого оскорбления, которое ей нанёс убийца её сына, лучше, чем любые слова, свидетельствуют о невероятном моральном падении, которое переживает наша родина. Этим самым матерям, когда они приходили в казарму Монкада узнать о своих сыновьях, с наглым цинизмом отвечали: «Почему же нет, сеньора! Идите в отель святой Ифихении, где мы его поместили, там его и увидите!». Или Куба уже не Куба, или ответственные за эти преступления понесут ужасное возмездие! Люди без сердца, они грубо кричали на тех людей, которые снимали шляпы при виде провозимых мимо трупов революционеров.

Жертв было столько, что правительство до сих пор не осмеливается опубликовать их списки полностью. Они знают, что цифры не соответствуют действительности. Им известны имена всех убитых, потому что перед убийством пленных они записывали их имена. Все эти длительные хлопоты с опознанием с помощью национального кабинета были комедией чистой воды. Есть семьи, которые ещё до сих пор не знают о судьбе своих детей, хотя уже прошло почти три месяца. Почему же не говорится последнего слова?

Я хочу также заявить, что у всех убитых обшаривали карманы в поисках денег. Из карманов были вынуты личные вещи, с мёртвых были сняты кольца, часы — всё это сегодня нагло носят убийцы.

Большую часть того, что я сейчас рассказал, вы уже знаете, господа судьи, из показаний моих товарищей. Но обратите внимание также и на то, что власти не позволили присутствовать на этом судебном заседании многим свидетелям, которые представляют для них опасность и которые присутствовали на предыдущей сессии. Например, отсутствуют все санитарки гражданского госпиталя, несмотря на то, что они находятся рядом с нами и работают в том же здании, где происходит это судебное заседание. Им не позволили прийти сюда, чтобы они не дали показаний суду, отвечая на мои вопросы о том, что здесь было арестовано двадцать человек, не считая доктора Марио Муньоса. Они боятся, что из моих вопросов свидетелям станут ясными очень опасные для них вещи, которые будут внесены в протокол.

Но здесь был майор Перес Чаумонт, и он не смог увернуться от моих вопросов. То, что произошло с этим «героем» сражений против безоружных и связанных по рукам и ногам людей, даёт представление о том, что могло бы произойти во Дворце правосудия, если бы меня не отстранили от участия в этом процессе. Я спросил его, сколько наших людей погибло во время его знаменитых боев в Сибонее. Он заколебался. Я настоял на своём вопросе. И он ответил, что из наших людей погиб двадцать один человек. Зная, что никаких боев в Сибонее не было, я спросил, сколько раненых было с нашей стороны в этом бою. Он заявил мне, что ни одного: все были убиты. Удивлённый, я спросил, не использовала ли армия атомное оружие. Ясно, что, когда людей убивают выстрелом в упор, раненых не бывает. Затем я спросил его, какие потери были со стороны солдат. Он ответил мне, что было двое раненых. Я спросил, наконец, не умер ли кто из этих раненых. Он ответил, что нет. Я продолжал. Перед нами прошли все раненые армейские солдаты, и среди них не оказалось ни одного участника боев в Сибонее. Этот же самый майор Перес Чаумонт, который не покраснел от стыда, убив двадцать одного беззащитного юношу, построил на пляже Сьюдамар дворец стоимостью более 100 тысяч песо. Эти «сбережения» сделаны им за несколько месяцев после мартовского переворота. И если такие сбережения смог сделать майор, то какие же сбережения сделали генералы!

Господа судьи! Где находятся наши товарищи, арестованные 26, 27, 28 и 29 июля, которых в районе Сантьяго-де-Куба было более шестидесяти? Только трое из них и две девушки появились на суде. Все остальные были арестованы значительно позже. Где находятся наши раненые товарищи? Только судьба пяти из них известна, остальных они также убили. Об этом неопровержимо говорят цифры. С другой стороны, через этот зал прошли двадцать солдат, которые были нашими пленниками, и, по их словам, мы их даже словом не обидели. Здесь прошли 30 раненых солдат, многие из которых получили ранения в уличных боях, и никто из них не был убит. Если среди солдат было 19 убитых и 30 раненых, то как же возможно, что с нашей стороны было 80 убитых и 5 раненых? Кто видел когда-либо бой, в котором 21 человек убит и нет ни одного раненого, как у Переса Чаумонта в его «славных» боях?

Вот цифры потерь во время жестоких боев, понесённых Освободительной колонной во время войны 1895 года,— здесь потери в боях, из которых она вышла победительницей, и в боях, в которых кубинцы были побеждены. Бой при Индиос в провинции Лас-Вильяс — 12 ранены и ни одного убитого; бой в Маль-Тьемпо — 4 убитых, 23 раненых; бой в Калимете — 16 убитых, 64 раненых; бой в Ла-Пальме — 39 убитых, 88 раненых; бой в Какарахикаре — 5 убитых, 13 раненых; бой в Дескансо — 4 убитых, 45 раненых; бой в Сан-Габриэль-дель-Ломбильо — 2 убитых, 18 раненых… И во всех этих боях число раненых в два, в три, а иногда и в десять раз больше, чем число убитых. Причём тогда медицинская наука не была на современном уровне, который позволяет снизить процент смертности. Как можно объяснить невероятное соотношение: 16 убитых к 1 раненому, если только не объяснять его тем, что раненых добивали в тех же госпиталях, убивали беззащитных пленных. На эти цифры ничего не ответишь.

«Стыд и позор для армии, которая имела в бою в три раза больше потерь, чем нападавшие; нужно уничтожить десять пленных за каждого убитого солдата…». Таково представление о чести у капралов и каптенармусов, ставших после 10 марта генералами. Это понятие о чести они хотят сделать достоянием национальной армии. Это ложная честь, это фальшивая честь, это честь, которая основывается на лжи, лицемерии и преступлении: убийцы обагряют кровью маску чести. Кто им сказал, что умереть в бою это бесчестие? Кто им сказал, что честь армии состоит в том, чтобы убивать раненых и военнопленных?

Армии, которые во время войны убивают пленных, всегда заслуживали презрения и проклятия всего мира. Подобная низость не имеет оправдания даже в отношении врагов, вторгшихся на землю родины. Как писал один из освободителей Южной Америки: «Даже самый строгий военный приказ не может заставить солдата превратить свою шпагу в нож палача». Честный солдат не убивает беззащитного пленного после боя, он его щадит, он не добивает раненого, а, наоборот, помогает ему. Он препятствует преступлению, и если он не может предупредить преступление, то он поступает так, как поступил тот испанский капитан, который, услышав выстрелы, направленные в студентов, в бешенстве сломал свою шпагу и отказался служить в такой армии.

Те, кто убивали пленных, не были достойными товарищами тех, кто погиб в бою. Я видел много солдат, которые дрались с замечательной храбростью. Так было во время боя с солдатами патруля, которые стреляли из своих пулемётов, сражаясь с нами почти врукопашную. Так дрался один из сержантов, который, рискуя жизнью, подал сигнал тревоги в лагере. Некоторые из них остались живы — это меня радует. Другие убиты. Они думали, что выполняли свой долг, и это делает их в моем представлении людьми, достойными восхищения и уважения. Жаль лишь, что храбрые люди погибли, защищая неправое дело. Когда Куба станет свободной, она должна уважать, опекать и помогать матерям и детям этих храбрецов, которые пали в борьбе против нас. Они не виновны в несчастьях Кубы. Они также были жертвами этого рокового положения страны.

Но славу, которую солдаты снискали своему оружию, пав в бою, растоптали генералы, приказав убивать пленных после боя. Люди, которые стали генералами за одну ночь, даже не сделав ни одного выстрела, купили себе звезды, предав республику, и приказывают убивать пленных после боя, в котором не участвовали,— таковы генералы 10 марта, генералы, которые не способны были бы даже управляться с мулами в обозе армии Антонио Масео.

Если армия имела в три раза больше потерь, чем мы, то только потому, что наши люди были прекрасно подготовлены, об этом они сами говорили, и потому, что они прибегли к соответствующей тактике, как они это сами также признали. Если армия показала себя хуже в этом деле; если она была застигнута врасплох, несмотря на миллионы песо, которые тратит СИМ на шпионаж; если её гранаты не взрывались, потому что они были старыми,— то это происходило потому, что армия имеет таких генералов, как Мартин Диас Тамайо, и таких полковников, как Угальде Каррильо и Альберто дель Рио Чавиано. На этот раз речь шла не о семнадцати предателях в рядах армии, как это было 10 марта, а о ста шестидесяти пяти людях, которые пересекли остров из конца в конец, чтобы встретить смерть лицом к лицу. И если бы эти начальники имели понятие о воинской чести, они должны были бы отказаться от своих постов, вместо того чтобы смывать позор и бездарность кровью пленных.

Убивать беззащитных пленных и после этого говорить, что они были убиты в бою,— вот в чём вся воинская доблесть генералов 10 марта! Так действовали в самые суровые годы нашей войны за независимость отвратительные убийцы в армии Валериано Вейлера. В «Хронике войны» имеется такой эпизод:

«23 февраля в Пунта-Брава прибыл офицер Бальдомеро Акоста с небольшим отрядом кавалерии. В это же время с другой стороны, по противоположной дороге, подходил взвод полка Писарро под командованием сержанта по имени Барригилья. Повстанцы обменялись несколькими выстрелами с солдатами Писарро и отступили по дороге, которая ведёт из Пунта-Брава в селение Гуатао. За пятьюдесятью солдатами Писарро следовала рота волонтёров Марианао и рота охраны общественного порядка под командой капитана Кальво… Они проследовали по дороге на Гуатао. Когда их авангард вступил в селение, началось избиение мирного населения. Было убито двенадцать мирных жителей… колонна капитана Кальво набросилась на метавшихся по селению жителей и, крепко связав их, повела в качестве военнопленных в Гавану… Не довольствуясь совершенными в окрестностях Гуатао преступлениями, они осуществили ещё одно зверство, убив одного пленного и тяжело ранив других. Маркиз де Сервера, придворный военный трус, сообщил Вейлеру о дорогостоящей победе, одержанной испанским оружием, однако майор Сугасти, человек чести, разоблачил перед правительством происшедшее, квалифицировав то, что сделали лживый капитан Кальво и сержант Барригилья, как убийство мирных жителей.

Вмешательство Вейлера в это страшное дело и его радость при известии о подробностях убийств видны из официальной депеши, которую он направил министру по случаю жестокой бойни:

„Небольшая колонна, собранная военным Комендантом Марианао из сил гарнизона, добровольцев и пожарников под командованием капитана Кальво из охраны общественного порядка уничтожила в бою отряды Вильянуэва и Бальдомеро Акосты недалеко от Пунта-Брава (Гуатао). Было убито двадцать человек, трупы которых переданы алькальду Гуатао для погребения. Кроме того, захвачены пятнадцать пленных, среди которых один тяжело ранен… Предполагается, что есть много раненых с их стороны; с нашей стороны только один тяжело ранен и несколько легкораненых и контуженных.

Вейлер“».

Чем отличается эта депеша Вейлера от военных сводок полковника Чавиано, в которых он докладывает о победах майора Переса Чаумонта? Только тем, что Вейлер сообщил о двадцати убитых, а Чавиано — о двадцати одном убитом. Вейлер упоминает об одном раненом солдате в своих частях, а Чавиано — о двух. Вейлер сообщает об одном раненом на пятнадцать пленных в лагере противника, а Чавиано не сообщает ни об одном раненом и ни об одном пленном.

Так же как я восхищаюсь мужеством солдат, достойно принявших смерть, я восхищаюсь и признаю, что многие военные вели себя достойно и не запачкали своих рук участием в кровавой оргии. Немало пленных, оставшихся в живых, обязаны своей жизнью достойному уважения поведению таких военных, как лейтенант Саррия, лейтенант Кампа, капитан Тамайо и другие, которые благородно оберегали захваченных. Если бы такие люди, как эти, не спасли хотя бы частично честь вооружённых сил, сегодня было бы более почётно надевать кухонную тряпку, чем мундир.

Ради своих погибших товарищей я не призываю к мести. Их жизни бесценны, и они не могут быть оплачены жизнями даже всех преступников, вместе взятых. Не кровью надо оплачивать жизни молодых людей, погибающих во имя блага народа. Счастье этого народа — вот единственная цена, которой можно искупить их смерть.

Мои товарищи, кроме того, не забыты, и они не мертвы. Они живы ныне более чем когда-либо, и их убийцы ещё увидят в ужасе, как над их героическими телами возникает победоносное видение их идей. Пусть за меня говорит Апостол:

«Есть предел рыданиям на могилах умерших, и этот предел — безграничная любовь к родине и к славе, сияющей над их телами, а любовь к родине и славе нельзя победить, нельзя ослабить, потому что тела наших мучеников для нас самый прекрасный алтарь для почитания».

…Когда приходит смерть
В объятьях благодарной родины,
Тогда уходит смерть,
Темница рушится
И вновь приходит жизнь!

До настоящего момента я оперировал только фактами. Я не забываю, что нахожусь перед судом, что только меня судит; я докажу сейчас, что только на нашей стороне находится право и что приговор моим товарищам и то наказание, к которому меня хотят приговорить, не имеют оправдания ни перед разумом, ни перед обществом, ни перед истинным правосудием.

Я хочу быть уважительным по отношению к господам судьям и благодарю вас за то, что вы не видите в наготе моей правды неприязни по отношению к ним. Мои доводы преследуют только одну цель — доказать фальшивость и ошибочность позиции, занимаемой в этом случае судебными властями в целом. Ведь каждый суд — это не более чем часть механизма, обязанная двигаться в какой-то степени в том направлении, какое ей указывает машина, хотя это и не позволяет любому человеку действовать против своих принципов. Я прекрасно сознаю, что наибольшую ответственность за это должна нести высшая судебная олигархия, которая без единого достойного жеста угодливо подчинилась диктату узурпатора, предав нацию и отказавшись от независимости судебной власти. Немногие честные судьи пытались хоть в какой-то мере восстановить поруганное достоинство суда, высказав особое мнение, но эта попытка незначительного меньшинства, едва наметившись, была подавлена позицией послушного и трусливого большинства. Однако это не помешает мне изложить здесь мою правду. Если моё присутствие здесь, на суде, и является не более чем комедией, при помощи которой хотят придать видимость законности и правосудия произволу, я всё равно готов твёрдой рукой сорвать грязное покрывало, скрывающее подобный позор. Ведь получается забавно: те же люди, что привели меня сюда, чтобы меня судили и осудили, сами не выполнили ни одного требования суда.

Если этот процесс, как вы говорили, является самым важным из всех, которые довелось рассматривать суду со дня основания республики, то мои слова здесь, может быть, и не будут услышаны в результате заговора молчания, организованного диктатурой вокруг меня. Но к тому, что вы будете делать, в будущем ещё много раз вернутся. Вы думаете, что вы сейчас судите обвиняемого, но вы в свою очередь будете судимы не один, а много раз… столько, сколько в будущем настоящее будет подвергаться уничтожающей критике. И тогда то, что я скажу здесь, будет повторено много раз, и не потому, что это сказал я, а потому, что вопрос о правосудии — это вечный вопрос, и вопреки мнению юрисконсультов и теоретиков народ глубоко понимает его. У народа простая, но непоколебимая логика, очищенная от всего абсурдного и противоречивого, и если уж кто-либо ненавидит всей душой привилегии и неравенство, так это кубинский народ. Он знает, что правосудие изображается в виде девы, держащей в руках весы и меч. Если же народ увидит, как она трусливо склоняется перед одними и гневно размахивает оружием против других, он решит, что эта женщина — проститутка с кинжалом в руке. Моя логика — это простая логика народа.

Я расскажу вам одну историю. Дело происходило в одной республике; она имела свою конституцию, свои законы, свои свободы, президента, конгресс, суды; все могли объединяться, собираться, свободно говорить и писать. Правда, правительство не удовлетворяло народ, но народ мог заменить его, и до этого момента оставались считанные дни. В стране существовало уважаемое и соблюдаемое общественное мнение, и все проблемы, имевшие общий интерес, свободно обсуждались. Существовали политические партии, радиочасы для политических выступлений, полемические телевизионные программы, общественные акты. В народе бурлил энтузиазм. Этот народ много страдал, и если он и не был счастлив, то он хотел быть счастливым и имел на это право. Его обманывали много раз, и он смотрел на прошлое с подлинным ужасом. Он слепо верил, что прошлое больше не повторится; он гордился своей любовью к свободе и жил верой, что эта любовь будет уважаться как святыня. Он ощущал благородную уверенность в том, что никто не осмелится совершить преступления, покусившись на его демократические институты. Он стремился к изменениям, к улучшению жизни, к прогрессу, и он считал, что всё это не за горами. Все надежды его были в будущем.

Бедный народ! Однажды утром граждане проснулись потрясённые. Под покровом ночи, пока народ спал, тени прошлого устроили заговор, и, когда он проснулся, его связали по рукам и ногам, ему сдавили горло. Это были знакомые кубинцам когти. Народу были знакомы эти пасти, эти косари смерти, эти сапоги… Нет, это не было кошмаром, это была печальная и страшная действительность: человек по имени Фульхенсио Батиста только что совершил ужасное преступление, которого никто не ожидал.

Случилось так, что один скромный гражданин той страны, хотевший верить в законы республики и в неподкупность её судей, которых он видел много раз, искал Кодекс социальной защиты для того, чтобы узнать какие наказания устанавливает общество автору подобного факта и узнал следующее:

«Всякий, кто совершил насильственным путём какое-либо деяние направленное непосредственно на изменение, полностью или частично, Конституции Государства или установленную форму правления, подлежит лишению свободы сроком от 6 до 10 лет».

«Всякий, кто без законных полномочий и без приказа правительства возьмёт на себя командование войсками, крепостями, военными постами, населёнными пунктами, военными самолётами или судами, подлежит лишению свободы на срок от 5 до 10 лет.

Такому же наказанию подвергнется тот, кто узурпирует выполнение функции, которая, согласно конституции, принадлежит одной из государственных властей».

Не сказав никому ни слова, с кодексом в одной руке и бумагами в другой, этот гражданин явился в старый особняк в столице, где работал компетентный суд, который был обязан возбудить дело и наказать ответственных за такие действия. Он представил письменное заявление, разоблачая совершенные преступления и прося для Фульхенсио Батисты и его семнадцати соучастников лишения свободы на срок в 108 лет, как было предусмотрено Кодексом социальной защиты, и с учётом всех отягчающих обстоятельств: рецидив, вероломство, ночное время действий.

Шли дни и месяцы. Какое разочарование! Обвиняемого не трогали, он разъезжал по республике как хозяин, его почтительно называли господином и генералом, он смещал и назначал судей, и, более того, в день открытия суда преступник восседал на почётном месте, среди величественных и почтенных патриархов нашей юстиции.

Снова шли дни и месяцы. Народ устал от издевательств и произвола. Народы устают!

Началась борьба, и тогда этот человек, который сам был вне закона, который вопреки воле народа силой захватил власть и нарушил законность, стал пытать, убивать, бросать в тюрьмы и обвинять в судах тех, кто боролся за законность и хотел вернуть народу его свободу.

Господа судьи! Я тот самый простой гражданин, который однажды тщетно обратился к суду, чтобы потребовать наказания честолюбцев, нарушивших законы, ликвидировавших наши институты. Теперь уже меня обвиняют в том, что я хотел свергнуть этот незаконный режим и восстановить законную конституцию республики. Меня держат 76 дней в изоляции в тюремной камере, не разрешая ни с кем разговаривать и даже увидеть сына. Меня возят по городу под наведёнными дулами двух пулемётов. Меня доставляют в этот госпиталь, чтобы тайно судить со всей суровостью, и прокурор, держа кодекс в руке, самым торжественным образом требует для меня 26 лет тюрьмы.

Вы ответите мне, что в том случае судьи республики ничего не могли сделать, ибо они отступили перед силой. Тогда признайтесь, что и в данном случае вы также уступите силе, чтобы приговорить меня. В первом случае вы не могли наказать виновного. Таким образом, дева правосудия будет обесчещена силой.

А сколько болтовни, чтобы оправдать то, что не поддаётся оправданию, объяснить необъяснимое и примирить непримиримое! Наконец дошли до того, что признали в качестве высшей справедливости тезис, будто факт создаёт право. Другими словами, факт в виде танков и солдат, вышедших на улицы и захвативших президентский дворец, казну республики и другие государственные учреждения и направивших оружие в самое сердце народа, даёт право управлять им. Тот же аргумент использовали нацисты, когда оккупировали страны Европы и установили там марионеточные правительства.

Я принимаю ту истину, что революция является источником права. Но никогда не может быть назван революцией ночной вооружённый путч, совершённый 10 марта 12. На вульгарном языке, как сказал Хосе Инхениерос, вошло в привычку называть революцией небольшие беспорядки, которые организует группа недовольных, чтобы лишить пресыщенных правителей их политических синекур или экономических привилегий, заменив лишь одних людей другими, по-новому распределив между собой должности и блага. Это не критерии при определении революции для философа, изучающего историю, это не критерий научного исследователя.

После переворота 10 марта не только не было глубоких изменений в социальной структуре страны — даже на поверхности этого общественного болота не прокатилась ни одна волна, которая всколыхнула бы царящую гниль. Если при предыдущем режиме было много политических махинаций, воровства, произвола и полное отсутствие уважения к человеческой жизни, то нынешний режим увеличил количество этих махинаций в пять раз, в десять раз умножил произвол и в сто раз — неуважение к человеческой жизни.

Известно, что Барригилья грабил и убивал, что он был миллионером, что ему принадлежали многие жилые здания в столице, многочисленные акции в иностранных компаниях, баснословные счета в американских банках, что он распределил совместно нажитое с женой имущество на сумму 18 миллионов песо, что останавливался в самом роскошном отеле американских миллионеров, но никто и никогда не поверит, что Барригилья революционер. Барригилья — это сержант Вейлера, который убил двенадцать кубинцев в Гуатао… В Сантьяго-де-Куба убито семьдесят. De te fibula narratur 13.

Четыре политические партии господствовали в стране до 10 марта: партия «аутентиков», Либеральная, Демократическая и Республиканская. Через два дня после переворота к диктатору присоединилась Республиканская партия. Не прошло и года, как Либеральная и Демократическая партии снова были у власти. Батиста не восстановил конституции, не восстановил конгресса, не восстановил прямого избирательного права, не восстановил, наконец, ни одного из уничтоженных в стране демократических институтов, но снова привлёк к власти Вердеха, Гуаса Инклана, Сальвито Гарсию Рамоса, Анайю Мурильо. Вместе с высшими руководителями традиционных партий в правительстве появилось самое продажное, самое хищное, самое консервативное и самое архаичное, что есть в кубинской политической жизни. Такова революция Барригильи!

Чуждый самого элементарного революционного содержания, режим Батисты явился для Кубы шагом назад на 20 лет во всех областях. Все дорого заплатили за этот шаг назад, но особенно дорого — неимущие классы, которые голодают и живут в нищете, в то время как диктатура, разорившая страну этими беспорядками, неспособностью и страхом перед расплатой за содеянное, занялась отвратительным политиканством, придумывая всё новые и новые трюки для того, чтобы, во что бы то ни стало, удержаться у власти, не останавливаясь даже перед горами трупов и морями крови.

Не была осуществлена ни одна смелая инициатива. Батиста полностью находится под влиянием представителей могущественных интересов. Да иначе не могло и быть, учитывая его образ мыслей, полное отсутствие каких-либо взглядов и принципов, полное неверие в силы народа, отсутствие доверия и поддержки со стороны народных масс. Произошла лишь смена властителей и перераспределение добычи среди друзей, родственников, составляющих политическое окружение диктатора. Сколько унижений пришлось вытерпеть народу для того, чтобы небольшая группка эгоистов, которые не испытывают к родине ни малейшего уважения, могла найти в государственном аппарате modus vivendi для лёгкой и приятной жизни!

Как прав был Эдуардо Чибас, заявивший в своём последнем выступлении, что Батиста ратовал за возвращение полковников, за использование на допросах касторки и убийства «при попытке к бегству»! Немедленно после 10 марта на Кубе снова начались варварские акты, которые, как думали, никогда уже не повторятся на кубинской земле: нападение на радиостанцию «Универсидад дель Айре» — беспрецедентное преступление против культурного учреждения, во время которого гангстеры из СИМ действовали совместно с сопляками из молодёжной организации ПАУ 14; арест журналиста Марио Кучилана, которого увели ночью из дому и зверски изувечили до неузнаваемости; убийство студента Рубена Батисты и преступный расстрел мирной студенческой демонстрации рядом с той самой стеной, где волонтёры расстреляли студентов в 1871 году. Люди, выплёвывавшие кровь вместе с кусками отбитых лёгких на судебных процессах, так как их варварски пытали в застенках карательных органов, как это было в случае с доктором Гарсией Барсеной. Я уж не буду перечислять здесь сотни случаев, когда группы граждан независимо от того, кто они — мужчины, женщины, молодые, пожилые,— зверски избивались. Всё это происходило до 26 июля. Как известно, даже сам кардинал Артага не избежал этого. Все знают, что он стал жертвой агентов репрессивных органов. Официально было заявлено, что это было делом рук шайки воров. Наконец, хоть на этот раз они сказали правду: в самом деле, как ещё можно назвать этот режим?..

Люди только с ужасом узнали о случае с журналистом, который был арестован и подвергался пытке огнём в течение 20 дней. В каждом факте — неслыханный цинизм, безграничное ханжество, трусость. Ведь чтобы избежать ответственности, они стараются свалить всё на врагов режима. Это действия правительства, которые ни в чём не уступают действиям самой отвратительной шайки гангстеров. Даже нацистские преступники не вели себя так трусливо. Гитлер взял на себя ответственность за бойню 30 июня 1934 года, заявив, что в течение 24 часов он был Верховным судом Германии. А палачи, приспешники диктатуры Батисты, которую по низости, жестокости и трусливости нельзя сравнить ни с какой другой, арестовывают, пытают, убивают, а затем в животном страхе обвиняют в этом врагов режима. Это типичные методы сержанта Барригильи.

И ни в одном из случаев, о которых я рассказал, господа судьи, виновные не были привлечены к ответственности и судимы! Как, разве нынешний режим не установил везде порядок, общественный мир и уважение к человеческой жизни?

Я всё это рассказал для того, чтобы мне ответили, можно ли называть всё это революцией, порождающей право; законна или нет борьба против него; разве не проституирована судебная власть республики, если она бросает в тюрьмы граждан, которые хотят освободить родину от такого позора.

Куба страдает от жестокого и позорного деспотизма, и вы не можете не знать, что сопротивление деспотизму законно. Это принцип, признанный всем миром, и наша конституция 1940 года освящает его со всей очевидностью во втором параграфе статьи 40: «Является законным соответствующее сопротивление для защиты личных прав, гарантированных выше». Но даже если бы наш основной закон не освящал этот принцип, он должен был бы подразумеваться, ибо без него немыслимо само существование демократического коллектива. Профессор Инфиеста в своей книге о конституционном праве устанавливает разницу между конституцией политической и конституцией юридической. Он говорит, что «иногда в юридическую конституцию включаются такие конституционные принципы, как принцип большинства или представительства в наших демократиях, которые — даже не будучи включёнными — были бы обязательны благодаря согласию со стороны народа». Право на восстание против тирании является одним из этих принципов, которое независимо от того, включено ли оно или нет в юридическую конституцию, всегда сохраняет полную силу в демократическом обществе. Постановка этого вопроса перед судом — одна из самых интересных проблем государственного права. Дюгит в своём «Трактате о конституционном праве» пишет, что «если восстание терпит неудачу, то не найдётся такого суда, который осмелился бы заявить, что это восстание не было заговором и покушением на безопасность государства, ибо правительство было тираническим, и попытка уничтожить его законна». Обратите хорошенько внимание на то, что он не говорит «суд не должен», а говорит, что «не найдётся такого суда, который осмелился бы заявить»; другими словами, он ясно хочет сказать, что не будет такого суда, который решится сказать подобное, что не найдётся достаточно смелого суда, который заявит подобное в условиях тирании. Третьего пути не дано: если суд смелый и выполняет свой долг, он решится.

Только что закончилось шумное обсуждение вопроса о действительности конституции 1940 года. Суд конституционных и социальных гарантий вынес решение против неё, в пользу нового Статуса. Однако, господа судьи, я считаю, что конституция 1940 года остаётся в силе. Моё утверждение может показаться нелепым и несвоевременным. Но вы не удивляйтесь; вот я-то удивлён тем, что полномочный суд попытался подло отвергнуть законную конституцию республики. Так же как и до сих пор, я, опираясь только на факты, правду и свою правоту, докажу то, что только что заявил.

Суд конституционных и социальных гарантий был создан на основе статьи 172 конституции 1940 года, дополненной конституционным законом № 7 от 31 мая 1949 года. Эти законы, в силу которых создан этот суд, предоставили ему определённую и специфическую компетенцию: рассматривать апелляции о неконституционности законов, декретов, распоряжений или действий, которые отрицают, преуменьшают, нарушают и ущемляют конституционные права и гарантии либо препятствуют свободной деятельности органов государства. В статье 194 совершенно ясно говорилось: «Судьи и суды обязаны разрешать противоречия между действующими законами и конституцией, придерживаясь принципа, что конституция всегда пользуется приоритетом перед законами». Таким образом, в соответствии с законами, в силу которых он был создан, Суд конституционных и социальных гарантий должен был всегда решать все вопросы в пользу конституции. Если же этот суд поставил превыше конституции республики новый Статус, это означает, что он превысил свои полномочия и, по существу, с юридической точки зрения его решение не имеет силы. Кроме того, это решение само по себе является нелепостью, а нелепость не имеет силы ни фактической, ни юридической, она не существует даже метафизически. Каким бы достойным уважения ни был какой-либо суд, он не может утверждать, что круг имеет квадратную форму и что гротескное порождение 4 апреля может называться конституцией государства.

Мы понимаем под конституцией основной и высший закон нации, который определяет её политическую структуру, регулирует деятельность всех органов государства и определяет сферы и рамки их действия. Она должна быть устойчивой, длительной и даже, пожалуй, жёсткой. Статус же не отвечает ни одному из этих требований. Прежде всего, он заключает в себе чудовищное, наглое и циничное противоречие в решении самого существенного вопроса — вопроса целостности республики и принципа суверенитета. В статье 1 говорится: «Куба является независимым и суверенным государством, организованным как демократическая республика…». В статье 2 говорится: «Суверенитет пребывает в народе, и от народа исходят все власти». Но потом следует статья 118, где говорится: «Президент республики назначается советом министров». Теперь уже не народ, а совет министров. А кто избирает совет министров? Смотрим статью 120, пункт 13: «Президент имеет право назначать и сменять министров, когда он сочтёт это необходимым». Кто же кого в конце концов избирает? Не похоже ли это на классическую проблему яйца и курицы, которую никто до сих пор так и не решил?

Однажды собрались восемнадцать авантюристов. Они решили ограбить республику, бюджет которой равнялся 350 миллионам. Под покровом ночи они с помощью предательства добились своей цели. «Что будем делать дальше?». Один из них сказал другим: «Вы назначите меня премьер-министром, а я вас генералами». Сказано — сделано. Затем он позвал двадцать своих телохранителей и сказал им: «Я вас назначаю министрами, а вы меня назначите президентом». Так они друг друга назначили генералами, министрами, президентом и прибрали к рукам казну и республику.

И речь шла не только об однократной узурпации суверенитета для того, чтобы назначить министров, генералов, президента; нет, один человек провозгласил себя в Статусе абсолютным хозяином уже не только суверенитета, но и жизни и смерти каждого гражданина и самого существования нации. Поэтому я заявляю, что действия Суда конституционных и социальных гарантий не только являются предательскими и отвратительными, но и нелепыми.

В Статусе имеется статья, которая не привлекла особого внимания, но которая является ключевой в этой ситуации, и из неё мы сделали решающие выводы. Я имею в виду пункт об изменениях, содержащийся в статье 257, в котором говорится: «Этот конституционный закон может быть изменён советом министров большинством в две трети голосов». Здесь надругательство над правом достигает наивысшего предела. Они не только присвоили себе право навязывать народу новую конституцию, не считаясь с его мнением, присвоили право создать правительство, которое сосредоточивает в своих руках всю власть, но и на основании статьи 257 присваивают себе основной атрибут суверенности — право изменять высший и основной закон нации. Они это уже делали неоднократно с 10 марта, хотя и с невиданным в мире цинизмом заявляют в статье 2, что народ суверенен и является источником всех властей. Если для изменения конституции достаточно кворума двух третей голосов совета министров, а президент назначает совет министров, то тогда в руках одного человека сосредоточивается право создать и уничтожить республику. Причём это право сосредоточивается в руках самого недостойного человека, который когда-либо рождался на этой земле. И это было одобрено Судом конституционных гарантий, и является действительным и законным всё, что из этого вытекает? Нет, вы вслушайтесь внимательно: «Этот конституционный закон может быть изменён советом министров большинством в две трети голосов». Эти полномочия не имеют предела, с их помощью может быть изменена любая статья, любая глава, любой пункт конституции и даже вся конституция. В статье 1, например, которую я уже упоминал, говорится, что Куба является независимым и суверенным государством, организованным по принципу демократической республики (хотя сегодня она фактически является кровавой диктатурой). В статье 3 говорится, что «территорию республики образуют остров Куба, остров Пинос и другие прилегающие острова и островки». И так далее. Батиста и его совет министров с помощью статьи 257 могут изменить все эти статьи и заявить, что Куба уже является не республикой, а наследной монархией, а Фульхенсио Батиста — помазанником божиим. Они могут расчленить национальную территорию и продать какую-нибудь провинцию иностранной державе, как это сделал Наполеон с Луизианой. Могут отменить на время право на жизнь и, как царь Ирод, приказать убивать только что родившихся младенцев. Все эти меры будут законными, и вы будете обязаны бросить в тюрьму любого, кто выступит против, точно так, как вы хотите поступить со мной. Я привёл крайние примеры, для того чтобы было понятнее, как печально и унизительно положение, в котором мы очутились. И эти всеобъемлющие права находятся в руках людей, которые действительно способны продать республику со всеми её жителями!

Если Суд конституционных гарантий одобрил подобное положение, почему он не снимет и не повесит на крючок свои мантии? Ведь элементарный принцип государственного права гласит, что не может быть конституционности там, где учредительная и законодательная власть объединены в одном лице. Если совет министров издаёт законы, декреты, регламенты и в то же время имеет полномочия изменять конституцию за десять минут — да зачем нам тогда нужен Суд конституционных гарантий! Вот почему его решение является бессмысленным, не укладывающимся в сознании, противоречащим логике и законам республики — законам, которые вы, господа судьи, поклялись защищать. То, что суд принял решение в пользу Статуса, вовсе не означает, что наш высший закон потерял силу: тем самым Суд конституционных и социальных гарантий поставил себя вне конституции, отказался от своих полномочий, юридически покончил самоубийством. Мир праху его!

Право на сопротивление, которое провозглашает статья 40 конституции, остаётся полностью в силе. Разве эта статья была принята для того, чтобы она действовала в те дни, когда жизнь республики развивается нормально? Нет, потому что она была для конституции тем же, чем спасательная лодка для корабля в открытом море. Она спускается на воду только тогда, когда корабль торпедирован противником, перехватившим его на курсе. После того как конституция республики предана, после того, как у народа отобраны все его права, у него остаётся только это право, которое не может отнять никакая сила: право на сопротивление гнёту и несправедливости. Если у кого есть какое-нибудь сомнение — вот статья из Кодекса социальной защиты, которую обязан помнить господин прокурор и в которой говорится дословно: «Представители власти, назначенные правительством или выбранные народом, которые не боролись всеми имеющимися в их распоряжении средствами против мятежа, подлежат лишению прав сроком от 6 до 10 лет». Сопротивляться предательскому перевороту 10 марта было обязанностью судебных властей республики. Хорошо понятно, что когда никто из них не выполнил закона, не выполнил своего долга, в тюрьму бросают тех, кто выполнил закон и свой долг.

Вы не сможете отрицать, что режим правления, который навязан нации, недостоин её традиции и её истории. В своей книге «О духе законов», послужившей основой для современного разделения властей, Монтескьё различает по своему характеру три формы правления: «республиканское, которое заключается в том, что верховная власть находится в руках или всего народа, или части его; природа монархического в том, что этой властью обладает государь, управляющий не иначе, как посредством установленных законов; природа деспотического образа правления в том, что всем управляет одно лицо по своей воле и произволу». Далее автор добавляет, что «человек, которому все его пять чувств всё время нашёптывают, что он — всё, а остальные — ничто, не может не быть, естественно, невежественным, ленивым и развратным человеком». «Как для демократии нужна добродетель, а для монархии честь, так для деспотического правительства нужен страх. В добродетели оно не нуждается, а честь была бы для него опасна».

Право на восстание против деспотизма, господа судьи, было признано приверженцами всех учений, всех идей и всех верований, начиная с глубокой древности и до настоящего времени.

В теократических монархиях, существовавших в древнейшие времена в Китае, практически существовал конституционный принцип, по которому, если монарх управлял плохо и деспотически, его отстраняли и на его место приходил добродетельный принц.

Мыслители древней Индии поддерживали идею активного сопротивления произволу властей. Они оправдывали революцию и во многих случаях претворяли свою теорию в жизнь. Один из духовных вождей писал, что «мнение, поддержанное многими, сильнее, чем сам монарх. Верёвка, свитая из многих нитей, достаточно крепка, чтобы связать льва».

Города-государства Греции и Римской республики не только признавали, но и оправдывали насильственную смерть тиранов.

В средние века Джон Солсбери в своей «Книге о человеке государства» заявлял, что, если князь управляет не в соответствии с правом и превращается в тирана, его смещение силой оправданно и законно. Он рекомендует, чтобы против тирана использовался кинжал, но не яд.

Фома Аквинский в своей книге «Summa Theologica 15» отрицал право убивать тиранов, но поддерживал мысль о том, что тираны должны быть смещены народом.

Мартин Лютер провозгласил, что, когда правительство вырождается, порождая тирана, нарушающего законы, его подданные освобождаются от обязанности повиноваться. Его ученик Филипп Меланхтон поддерживает право на сопротивление, когда правительство превращается в тиранов. Кальвин, наиболее замечательный мыслитель реформации с точки зрения его политических идей, учит, что народ имеет право взять в руки оружие, чтобы сопротивляться любому узурпатору.

Даже испанский иезуит эпохи Филиппа Ⅱ Хуан Мариана в своей книге «De Rege et Regis Institutione 16» утверждает, что, когда правитель узурпирует власть или, будучи избранным, управляет общественной жизнью как тиран, в этом случае законно его убийство любым человеком, открыто или с помощью обмана. При этом надо стремиться только не вызывать беспорядков.

Французский писатель Франциск Готман утверждал, что между правителями и подданными существует некий договор и народ может поднять восстание против тирании правительства, если оно нарушает это соглашение.

В те же времена была очень популярной книга, озаглавленная «Vindiciae Contra Tyrannos 17», подписанная псевдонимом Стефан Юний Брут 18. В этой книге открыто провозглашалось, что борьба против правительств, которые угнетают народ, законна и что возглавить эту борьбу — долг уважаемых судей.

Шотландские реформаторы Джон Кнокс и Джон Пойнет придерживались той же точки зрения. И в самой важной книге сторонников этого течения, написанной Джорджем Бухананом, говорится, что, если правительство захватывает власть без согласия народа или вершит его судьбу несправедливо и применяя насилие, оно превращается в тирана и может быть смещено, а деспотов народ вправе в крайнем случае убить.

Иоганн Альтузий, немецкий юрист начала ⅩⅦ века, в своём труде «Политика…» пишет, что суверенитет, как высшая власть государства, происходит от добровольного согласия всех членов; власть правительство получает от народа, и его несправедливые и тиранические действия освобождают народ от обязанности повиноваться, оправдывают сопротивление и восстание.

До этого момента, господа судьи, я приводил вам примеры из древности, средневековья и начала новой истории, называл имена писателей всех течений и всех верований. Но, как вы увидите, это право существует и в самых глубинах нашей политической жизни, благодаря ему вы можете носить сегодня эти мантии кубинских судей, которым остаётся пожелать, чтобы они служили правосудию.

Известно, что в Англии в ⅩⅦ веке были свергнуты два короля за акты деспотизма — Карл Ⅰ и Яков Ⅱ. Эти события совпали с возникновением либеральной политической философии — идеологической сути нового социального класса, который стремился разорвать цепи феодализма. Тираниям, основанным на божественном праве, эта философия противопоставила принцип общественного договора и согласия со стороны управляемых. Эта философия послужила основой для английской революции 1688 года, а также для американской и французской революций 1775 и 1789 годов. Эти великие революционные события дали толчок процессу освобождения испанских колоний в Америке, последним звеном в котором было освобождение Кубы. Эта философия вдохновила развитие наших политических и конституционных идей, начиная с первой конституции Гуаймаро и кончая конституцией 1940 года. Последняя создавалась уже под влиянием социалистических течений современного мира, которые освятили в ней принцип общественных функций собственности и неотъемлемое право человека на достойное существование полному претворению которых в жизнь помешали возникшие могущественные интересы.

Право на восстание против тирании получило тогда своё окончательное освящение и превратилось в существенную предпосылку политической свободы.

Уже в 1649 году Джон Мильтон писал, что источником политической власти является народ, который может назначать и смещать королей и обязан устранять тиранов.

Джон Локк в «Двух трактатах о государственном правлении», отмечает, что, когда нарушаются естественные права человека, народ имеет право и даже обязан сбросить или сменить правительство. «Единственное средство против силы, не пользующейся поддержкой народа,— противопоставить ей силу».

Жан Жак Руссо с большим красноречием пишет в своём труде «Об общественном договоре»:

«Пока народ, принуждённый повиноваться, повинуется — он поступает хорошо; но как только, имея возможность сбросить с себя ярмо, народ сбрасывает его, он поступает ещё лучше, так как народ, возвращая себе свою свободу по тому же праву, по какому она была отнята, был вправе вернуть себе её».

«Сильнейший никогда не бывает достаточно силен, чтобы быть постоянно господином, если только он не превращает свою силу в право, а повиновение в долг… Сила есть мощь физическая, и я не вижу, какую мораль можно вывести из её применения. Уступать силе является актом необходимости, но не воли; самое большее такую уступку можно счесть актом благоразумия. В каком же смысле может уступка силе быть долгом?»

«Отказаться от своей свободы — это значит отказаться от своего человеческого достоинства, от прав человека, даже от его обязанностей. Нет такого вознаграждения, которое могло бы возместить отказ от всего. Такой отказ несовместим с человеческой природой; отнять всякую свободу у своей воли равносильно отнятию всяких нравственных мотивов у своих поступков. Наконец, соглашение, в котором, с одной стороны, выговорена абсолютная власть, а с другой — безграничное повиновение, есть пустое и противоречивое соглашение».

Томас Пэйн заявил, что «честный человек более достоин уважения, чем коронованный клоун».

Только реакционные писатели выступили против этого права народов, как, например, тот священник из Виргинии, Джонатан Бушер, который заявил, что «право на революцию — это достойная осуждения доктрина, исходящая от Люцифера, отца всех мятежей».

Декларация независимости, принятая конгрессом в Филадельфии 4 июля 1776 года, узаконила это право в великолепном абзаце, где говорится:

«Мы считаем очевидными следующие истины: все люди сотворены равными и все они одарены своим Создателем некоторыми неотчуждаемыми правами, к числу которых принадлежат: жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав учреждены среди людей правительства, заимствующие свою справедливую власть из согласия управляемых. Если же данная форма правительства становится гибельной для этой цели, то народ имеет право изменить или уничтожить её и учредить новое правительство, основанное на таких принципах и с такой организацией власти, какие, по мнению этого народа, всего более могут способствовать его безопасности и счастью».

Знаменитая французская Декларация прав человека оставила грядущим поколениям следующий принцип:

«Когда правительство нарушает права народа, восстание является для народа самым священным его правом и самой важной его обязанностью». «Если один человек захватит власть, он должен быть приговорён к смерти свободными людьми».

Думаю, что я в достаточной мере доказал свою точку зрения: я привёл больше аргументов, чем господин прокурор, требующий осудить меня на 26 лет тюрьмы. Все они на стороне тех, кто борется за свободу и счастье народа,— их нет ни у одного из тех, кто его угнетает, унижает и безжалостно грабит. Поэтому мне пришлось привести много аргументов, прокурор же не смог привести ни одного. Как оправдать пребывание Батисты у власти, которую он захватил силой вопреки воле народа, нарушив и предав законы республики? Как можно назвать законным кровавый, угнетательский и бесчестный режим? Как можно назвать революционным правительство, в котором сочетаются самые реакционные люди, идеи и методы общественной жизни? Как можно считать юридически действительной государственную измену суда, чья задача состояла в том, чтобы защищать нашу конституцию? На основании какого права можно послать в тюрьму граждан, которые отдавали свою кровь и жизнь за честь родины? В глазах нации и с точки зрения принципов подлинного правосудия это чудовищно!

Но есть самое сильное соображение в нашу пользу: мы — кубинцы, а быть кубинцем — это значит иметь обязанности, не выполнять которые — преступление и предательство. Мы гордимся историей нашей родины. Мы изучили её ещё в школе и росли, внимая словам о свободе, справедливости и правах. Нас научили с ранних лет благоговеть перед славными примерами наших героев и наших мучеников. Сеспедес, Аграмонте, Масео, Гомес и Марти — вот первые имена, которые запечатлелись в нашем сознании. Нас воспитали на словах, которые произнёс Титан: свободу не выпрашивают как милостыню, а завоёвывают лезвием мачете. Нас воспитали на высказываниях Апостола, который писал для воспитания граждан свободной родины в своей книге «Золотой век»:

«Человек, который соглашается повиноваться несправедливым законам и позволяет, чтобы по земле, на которой он родился, ходили люди, оскорбляющие её,— это нечестный человек… В мире должно существовать некоторое количество достоинства, также как и некоторое количество света. Если есть много людей без достоинства, всегда найдутся другие, с достоинством многих людей. И они бесстрашно поднимаются против тех, кто отнимает у народов свободу, а значит, и достоинство. В этих людях воплощаются тысячи, весь народ, само человеческое достоинство…».

Нас учили, что дни 10 октября и 24 февраля — это славные праздники, праздники национальной гордости, ибо они означают дни, когда кубинцы восстали против гнёта позорной тирании. Нас научили любить и защищать прекрасное знамя с одинокой звездой и каждый вечер петь гимн, в котором говорится, что жить в цепях — значит, жить в позоре и бесчестии, и что умереть за родину — значит, продолжать жить. Всё это мы усвоили и никогда не забудем, хотя сегодня на нашей родине убивают и бросают в тюрьму людей, которые осуществляют идеи, впитанные ими с колыбели. Мы родились в свободной стране, которую нам завещали наши отцы, и скорее наш остров опустится в море, чем мы согласимся быть чьими-то рабами.

Казалось, что дух Апостола умрёт в год столетия со дня его рождения, что память о нём исчезнет навсегда. Таково было оскорбление, нанесённое его памяти! Но его дух жив, он не умер, народ его мятежен, народ его преисполнен достоинства, народ верен его памяти. Есть кубинцы, которые погибли, защищая его учение, есть юноши, которые в замечательном порыве решили умереть рядом с его могилой, отдать ему свою кровь и свою жизнь, чтобы Апостол продолжал жить в душе родины. Куба, что было бы с тобой, если бы ты позволила умереть твоему Апостолу!

Я заканчиваю речь в свою защиту. Но я не поступаю так, как поступают все адвокаты, которые просят свободы для подзащитного. Я не могу просить её, когда мои товарищи уже страдают на острове Пинос в позорном заточении. Пошлите меня к ним разделить их судьбу. Ведь понятно, что честные должны либо погибать, либо сидеть в тюрьме в такой республике, где президентом является преступник и вор.

Господа судьи, приношу вам мою искреннюю благодарность за то, что позволили мне свободно высказаться без мелочных помех. Я не питаю к вам зла, признаю, что в некотором отношении вы были человечными; я знаю, что председатель суда — честный человек, который не может скрыть своего отвращения к такому положению вещей, при котором его заставляют вынести несправедливый приговор. Но перед судом остаётся ещё более важный вопрос — дела семидесяти убитых, самое жестокое массовое убийство, которое мы когда-либо знали. Виновные ещё ходят на свободе с оружием в руках, а это постоянная угроза для жизни граждан. Если на них не падает вся тяжесть закона, будь то по трусости или потому, что этому воспрепятствуют, и все судьи не подадут в отставку, мне остаётся только пожалеть о вашей чести, о том, что такое беспрецедентное пятно ляжет на судебную власть.

Что касается меня, я знаю, что тюрьма будет для меня тяжёлым испытанием, каким не была никогда ни для кого другого. Она полна для меня угроз, низкой и трусливой жестокости. Но я не боюсь тюрьмы, так же как не боюсь ярости презренного тирана, который отнял жизнь моих семидесяти братьев!

Приговорите меня! Это не имеет значения!
История меня оправдает!

Примечания:

  1. Служба военной разведки (Servicio de Inteligencia Militar).— здесь и далее примечания Маоизм.Ру.
  2. Принудительно.
  3. Хосе Марти.
  4. «Ужасное чудовище» — слова Вергилия о Полифеме, известные в России по восходящей к ним фразе «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй».
  5. После выступления на радиостанции СМКу (CMQ) 5 августа 1951 г. Эдуардо Чибас застрелился, так как его подвёл чиновник, который был должен свидетельствовать против коррупции.
  6. Партизаны, боровшиеся за независимость Кубы от испанского владычества в ⅩⅨ веке.
  7. Судебный исполнитель.
  8. Зависимые крестьяне.
  9. Традиционная иберийская мера веса и объёма, на Кубе используется как мера для сахарного тростника. 40 тысяч арроб = 460 тонн.
  10. Речь идёт о подавлении Батистой в 1933 году восстаний против режима Рамона Грау, пришедшего к власти в результате «Сержантского мятежа» после свержения проштатовского режима Херардо Мачадо.
  11. Прах революционеров-жертв штурма казарм в Монкада действительно был перезахоронен на кладбище Санта-Ифигения. А 4 декабря 2016 г. там же, у мавзолея Хосе Марти, упокоился Фидель Кастро.
  12. Батиста устроил военный переворот 10 марта 1952 г., поняв, что не сможет победить на президентских выборах.
  13. «Басня сказывается о тебе» (выражение Горация о скупом богаче).
  14. Батистовская Партия объединённых действий (Partido de Acción Unida). В том же году была переименована в Партию прогрессивных действий. Распущена после революции в 1959-м.
  15. Сумма теологии.
  16. О короле и институте королевской власти.
  17. Вердикт против тиранов.
  18. Считается, что это был Филипп Дюплесси-Морне, сподвижникв Генриха Наваррского.