Мама-миллионерша купила мурманскому анархисту Денису Пузырёву квартиру в Питере и взялась её обустраивать. Денис долго отговаривал маму не покупать золотой унитаз, убеждая, что это дурной вкус. Злобный Фред сказал ему на это: «Пусть купит чёрный. Представляешь, какое это наслаждение — срать на идеалы молодости».
Не люблю я антиглобалистов. Несмотря на весь размах движения какие-то они не настоящие, игрушечные. Съездили в Прагу, в Сиэтл, в Ниццу, покидали коктейли Молотова, помахали знамёнами и попели революционные песни. Долбанули российского вице-премьера плакатом по башке, но ведь не убили же. Пока не действует принцип «жизнь за жизнь, кровь за кровь», игра в революцию не превращается в саму революцию.
Точно такие же упреки старый пидарас и коммунист Пьер Паоло Пазолини бросал мальчикам 68‑го года. Дескать, я аплодировал полиции, когда она ногами месила вас, буржуазных сынков, возомнивших себя революционерами. Но из некоторых мальчиков всё-таки вышел толк. Походил наглый мотоциклист в коже Андреас Баадер на семинары и демонстрации, надоела ему эта брехня, пошёл сжёг универмаг. Надоело преуспевающей журналистке Ульрике Майнхоф быть просто прогрессивной левой, бороться за мир во всём мире и помогать голодающим детям в Латинской Америке, взялась за пистолет — освободила Баадера.
Когда люди сначала ночи напролёт говорят о революции, а поутру берут «питон‑38» и делают своё дело — это настоящее. А когда люди одну, другую, третью ночь говорят на кухне о революции, год за годом как на работу ходят на демонстрации и семинары, это, увы, нет.
Я не смог через себя переступить, я не стал террористом.
В детстве я любил смотреть фильмы про революцию. Мне всегда нравились пьяные матросы и махновцы-бандиты. Я думал, какие это замечательные люди. Я тоже хотел быть таким. В девять лет я изготовил кучу листовок, на которых фломастером нарисовал череп с костями, написал «Анархия — мать порядка!» и разбросал их из окна. За что был выпорот отцом, который работал на инофирме и из-за моих выкрутасов мог оказаться невыездным. В моей душе созрел протест, и я на всю жизнь остался анархистом.
Ещё в школе я читал всякие разоблачающие книжки про новых левых и мне это тоже нравилось. В дремучие годы Андропова и Черненко я размышлял о том, как это должно быть хорошо — идти под не пойми каким знаменем на не пойми какую демонстрацию и орать не пойми что.
Потом началась перестройка, пошли всякие разные там демократы… С одной стороны, казалось бы хорошо — демонстрации, демократия, свобода, а с другой стороны — посмотришь на этих демократов — ну полные задроты. Какие-то они мелкие, плюгавые, на демонстрации ходят в основном для того, чтобы пострадать, бормочут что-то о ненасилии. То есть людям явно нравится получать пиздюли, а не раздавать их. Какие же это революционеры? Нет, нужно что-то левое, радикальное, революционное.
И тут из передачи радио «Свобода» узнаю, что в Москве прошла анархистская демонстрация. Я, конечно, стал их искать, нашёл и вступил. Анархисты оказались не намного лучше демократов. Им нравилось развивать какие-то концепции, говорить о самоуправлении, а бомбы делать никто не хотел, да и запрещены были бомбы в их уставе. Плюгавостью они тоже все отличались за исключением их вождя — бабоподобного Андрея Исаева. Меня они держали сначала за здорового облома с парой извилин в башке и заставляли, как самого рослого представителя Конфедерации анархо-синдикалистов, таскать на демонстрации их знамя.
А в голове у меня кое-что было. Нормальная юношеская каша из Маркузе, Че Гевары, новых левых и мая 68 года. Прочёл я об этом пару лекций, ну и заставили они меня просвещать приходящий в анархисты молодняк — полных пеньков. С ними мы изучали новых левых, которые были чуть покруче, чем официальная КАСовская программа в духе «пацифизм, мир, дружба, жвачка, синдикализм».
Андрей Исаев, ныне функционер «Единой России»
В Конфедерации всем заправляли толстомордый Исаев — существо неопределённого пола, внешне — полный двойник Новодворской, и молодой, но уже начинающий плешиветь Саша Шубин. Личности хитрые и скользкие. Фактически они были не анархистами, а ушлыми комсомольскими лидерами среднего звена, которые, видя, что в демократическом движении все посты уже расхватали диссидюги и либеральные литераторы, решили занять свободную нишу и возглавить какое-нибудь движение, на волне которого можно сделать себе карьеру. Их интерес к анархизму очень не понравился тем, для кого анархия являлась образом жизни, вроде аутентичного анархиста Пети Рауша, который уже тогда стоял на Невском у забора с чёрным знаменем в папахе из искусственного козла. Но я таким безумным нонконформистом не был, хотя анархическое начальство доставало и меня. На всякое проявление самостоятельности вожди смотрели косо, воспринимая как посягательство на их святую собственность — Конфедерацию анархо-синдикалистов.
Александр Шубин, Пиратская партия России
А потом в организацию пришла Буза. Самая феноменальная стерва, какие вообще редко встречаются на свете, сильная личность. Она с полтычка просекла расклады внутри федерации и стала подуськивать молодёжь к самостоятельным действиям. Полем для активности стали оранжевые акции — хеппенинги в духе голландских прово и прогремевшей в те годы польской «Оранжевой Альтернативы». У Шубина с Исаевым вскоре при виде нас начинались истерики и однажды на одном из занудных заседаний Бузу выперли из КАС за призывы к бомбовому террору. И я сказал — «Да пошли вы нахуй со своим миролюбием!» — и тоже от них вышел.
Вадим Дамье, Конфедерация революционных анархо-синдикалистов
А потом мне позвонил видный теоретик анархизма Вадик Дамье и сказал, что надо создавать новую организацию. Но только чур, путь в её программе будут анархо-коммунизм Кропоткина и негативная диалектика Теодора Адорно. Я ответил: «Вадик, ты хочешь негативную диалектику? Будет тебе негативная диалектика!». Так мы стали Инициативой революционных анархистов.
Первый, Второй и Третий мир. Сегодня Россия как пьяный канатоходец раскачивается на верёвке, склоняясь то в Первый — благодушный, зажравшийся, самодовольный, то в Третий — голодный, нищий, озлобленный. А ведь был ещё и Второй — общество, которое мы потеряли. Где имея в кармане трёшку, ты мог быть счастлив, не задумываясь о завтрашнем дне. Где не слишком жирное и не слишком голодное существование давало людям неоценённые возможности для творчества и душевного общения. Человек не слишком напрягался в погоне за куском хлеба и в свободное от работы время мог напиваться, мог бегать за дефицитом, мог копаться в своей душе, а мог посвящать его общению с друзьями, или неподцензурному творчеству. И ведь как здорово выходило, поди это верни сейчас… Сейчас либо ты в игре и, высунув язык, пашешь на работе, либо ты, высунув тот же язык, ищешь эту работу.
Сегодня восточные немцы, ностальгирующие по ГДР, говорят западным — мы с вами не один народ. У нас есть душа, а у вас нет. И главное — никто не попытался понять, а что же там было такое, что мы безвозвратно с каждым днём теряем. Сделать целиком правильную революцию нельзя. Нельзя получить все блага былого строя без очередей и бюрократии. Просто надо сделать выбор, к чему ты стремишься — жить в том дерьме, что есть сейчас, или в том, что было тогда.
Мы постепенно, год за годом, шаг за шагом утрачиваем свою, обретённую благодаря реальному социализму, идентичность. Пока здесь в России это не особенно ощущается — хватает других проблем. Но вот в ГДР, которая сразу объединилась со своим самодовольным западным родственником, это почувствовали уже через пару-тройку лет. Сейчас страны Восточной Европы наперегонки стремятся войти в объединённую Европу, а вот когда войдут, почувствуют, что они потеряли. Более-менее независимая, непродажная богема там уже это чувствует. России с её кризисами пока не до этого. Пока проявления ностальгии заметны лишь в старых песнях о главном и шествиях бабушек с красными знамёнами. Но вот когда наш канатоходец окончательно раскачается и свалится либо в одну, либо в другую сторону, вот тогда…
Первые годы ИРЕАНа были сплошным безумием. Дамье двигал концепцию — нужны «прямые действия», нужны самостоятельные ИРЕАНовские митинги, этим мы будем отличаться от прочих анархо-групп, которых к тому времени развелось в Москве как поганок после дождя. Буза, как пионервожатая, накручивала хвосты всем прочим ИРЕАНовцам и в результате митинг шёл за митингом. Иногда по пять раз в неделю. Собирались обычно человек десять «под копытом» — у памятника Юрию Долгорукому и начинали орать без всякой организации и предварительного оповещения. Народ в то время был ещё любопытный и послушать, что это за придурки здесь орут, останавливалось человек 200—300.
Я тогда много драл глотку на улице. Иногда толпа встречала мои призывы одобрительным кряканьем, иногда матюгами. Но впервые почувствовать, как масса подчиняется тебе и идёт за тобой, мне удалось в ноябре 91‑го года.
7 ноября ещё толком никто не знал, что же будет. Москва ещё не видела оппозиционных красных демонстраций. «Трудовая Москва» собирала народ где-то вдалеке на Октябрьской площади, а многие по привычке пришли на Красную. Собралось тысячи три неорганизованного народа, и они потихоньку волновались, пустят их туда или не пустят. Вот в эту волнующуюся толпу вклинивается человек двадцать решительно настроенных анархистов и троцкистов, разогревающих народ через звукоусилительную технику. А толпе ещё не понятно, что делать. Милиция для коммунистических бабушек пока ещё своя, народная. Первомай 93‑го на Ленинском проспекте, Останкино летом 92‑го, октябрь 93‑го у Белого дома — все прелести разгонов ещё впереди. И бабушки не понимают, почему их не пускают на Красную площадь. А тут вовремя подоспевшие провокаторы объясняют, почему. Толпа заволновалась, прорвала хрупкий милицейский кордон (милиция ведь она тоже была неподготовленная) и вынесла нас на Красную площадь. Кайф! Главное место страны захвачено! Хочешь — разгоняй караул у Мавзолея, хочешь — выковыривай кого-нибудь из кремлёвской стены. Взгромоздились на Лобное место и орём толпе про то, как нас обманывают. Орём десять минут… двадцать… полчаса… час… охрипли. Что делать дальше? А народ признал в нас своих вождей и ждёт инструкций. К мегафону, конечно, рвутся ораторы, но совсем уж клиника. Никогда не забуду якутскую старушку в ушанке, которая что-то кричала про Ленина на своём языке. Что делать-то? Не на ментов же обратно идти, с площади прорываться… Повели народ шествием вокруг Кремля… Обошли… И уже как бы приближаемся к исходной точке, а народу всё прибавляется… И слышу, как старушки рядом причитают: «Ребятки, анархисты, не бросайте нас». Как дальше-то быть? Вот ужас — народ за нами пошёл! Никогда я ещё не чувствовал такой растерянности. И тут на счастье по Крымскому мосту топает краснознамённая колонна. О, говорим, вон идёт Виктор Анпилов, давайте за ним. Вряд ли когда-либо ещё я был так рад его видеть…
В своих письмах трудящиеся часто спрашивают: «Что же такое антиглобализм?».
Революционный молодняк из десятка стран списывается по Интернету, приезжает на крупные буржуйские посиделки и устраивает толстосумам потасовки с участием спецназа в облаках местной «черёмухи» и коктейля Молотова. Да, конечно, мило, но… реальных последствий от этих мероприятий не больше чем от стрит-пати или парадов любви в Берлине. Антиглобалисты всего лишь третье и дополненное издание мая 68‑го года. Первое издание — новые левые, второе — автономы, а этот молодняк — третье, адаптированное. Не могут ребятки переступить через кровь. Нет у них твёрдого представления о том, как и что надо делать, а главное — для чего.
Как-то, сидя на кухне, питерский литератор Митя Чернышев стонал: «Как бы прославиться?». «Прославиться очень просто,— ответил я ему,— Убей кого-нибудь заметного». Он сразу заткнулся.
А ведь на самом деле кровь — единственный критерий, который отличает настоящего революционера от болтуна. И получается, что настоящих революционеров в нашей стране можно пересчитать по пальцам одной руки. Вот чечены — идеальные, казалось бы, партизаны, но совершенно не умеют вычислить цель. Ведь поначалу, в 94‑м, им многие, очень многие сочувствовали здесь в России. Ну надо же было захватывать в больницах беременных женщин, взрывать дома и вокзалы, отрезать английским инженерам головы. Это плохо не потому что антигуманно, а потому что нерационально. Левый революционер никогда не оставит бомбу в вагоне поезда, потому что его настоящая цель — пропаганда с помощью организованного насилия. Это азы из тоненькой книжки Маригеллы. Жертвами должны быть лица, служащие режиму, вызывающие отвращение. При упоминании о которых у простого человека блевотина подступает к горлу.
Ну грохнули бы они Чубайса. Даже когда он был вице-премьером, несмотря на всю охрану, это было сделать достаточно просто: на прессухах журналистов не обыскивают, а аккредитоваться можно от любого подмётного листка. Или Гайдара, или А. Н. Яковлева, их вообще теперь не охраняют. Их ликвидация вызвала бы приступ безудержной эйфории у многомиллионной армии коммунистических старушек и слегка тронутых маразмом ветеранов НКВД.
А лучше бы даже и не убивать, а похитить как Альдо Моро. Арендовать гектаров 20 земли в колхозе «Заветы Ильича» и устроить там народный лагерь. Пусть вкалывают по 12 часов в сутки, а в остальное время зубрят наизусть «красную книжечку» Мао. А кто не выучит заданный урок — тому не давать положенной чашечки риса в день. Отснять всё это на видеоплёнку и на телевидение, чтоб знали толстопузые, как оно в жизни может повернуться. Вот это я понимаю — пропаганда действием. Тогда бы государство узнало, что самый страшный террор не тот, которого население пугается, а тот, которому сочувствует. И пошли бы, поковыляли бы бабушки в террор.
Коммунистических бабушек я люблю как дважды защитник Белого дома — в них наша надежда и сила. А молодёжь-то у нас дрянь, особенно студенческая. Это я вам говорю как председатель профсоюза «Студенческая защита».
Это было весной 94 года. Официальные хомуты из студенческих профкомов что-то там должны были подписывать с вице-премьером. Под это дело свезли к Белому дому из московских институтов и вузов ближних к Москве областей тысяч пять студенческого молодняка на автобусах. Народ пил пиво, грелся на солнышке и оттягивался. Тут пришёл я с мегафоном и комсомольский лидер Игорь Маляров. Маляров тогда был не то, что теперь. Не заплывший жиром и отупевший от пьянства боров, а герой баррикад 93 года, только что вернувшийся из Минской эмиграции, задумчивым внешним видом напоминавший европейского интеллектуала-троцкиста. «Давай,— говорю я ему,— призовём народ к революции». «Побьют»,— опасливо поёжился Маляров. «Да не побьют. А позовут ментов — переночуем в каталажке».
И понеслось. «Те, кто за этим забором, не хотят нас слышать, но они нас услышат. Вся власть студентам!». Народ, видя такое шоу, одобрительно похрюкивал, пиво и солнце делали своё дело. Когда дело дошло до лозунга «Пусть министр живёт на одну стипендию!», за ограду полетели пустые пивные бутылки. Мы взгромоздились на строительный вагончик турецких рабочих, ремонтировавших Белый дом после расстрела. Внизу у наших ног бушевала уже достаточно заведённая толпа. «Чего дальше делать?»,— спросил я Малярова. Я был всерьёз растерян и снова не знал, что делать с революционной массой, которая признала тебя за вождя. Как тогда, в ноябре 91‑го года на Красной площади. Маляров знал. В октябре 93‑го он построил немало баррикад. Выскочит эдак посреди улицы с мегафоном, заведёт народ, народ перевернёт троллейбус, налетит милиция, а Маляров уже далеко, в другом месте баррикаду строит. Маляров говорит: «Строим народ в колонну, перекрываем движение на Калининском проспекте». Тут уже мне в голову пришло, что побьют. Но что же я, революционный анархист, меньше революционер, чем комсомольский вожак? А народ потёк, потёк, бутылки летят уже в витрины… На перекрытии народ не остановился. Всё-таки не цепочка из 20 человек, а пять тысяч. Колона потекла по середине Калининского проспекта к центру, к Кремлю. Где-то у кинотеатра «Октябрь» меня как заводилу, державшего мегафон, свинтили менты. И ночь я провёл в клоповнике на нарах, страшно довольный собой. На следующий день мне сказали: «Видели тебя по телевизору — весь такой революционный — вылитый Кон-Бендит». Через несколько дней я и стал официально Кон-Бендитом — лидером созданного профсоюза «Студенческая защита».
Ненавижу, когда меня предают. Меня предали дважды. Один раз — идея, в которую я верил. Другой — человек, которого считал другом и учителем.
Май 68‑го — вот идея, которой я восхищался. Я собирал о нём сведения по всем доступным, гнусным советским книжкам. Я зубрил имена студенческих вожаков, рисовал карту Латинского квартала, расспрашивал знакомых иностранцев. Я хотел повторить и у меня был шанс. И поначалу всё было хорошо: беспорядки в апреле 94 года, создание профсоюза, студенческий лагерь-попойка перед университетом, и дальше десятки и десятки акций, о которых писали газеты и снимало ТВ. Но, несмотря на все титанические усилия, вопреки тому, что я прочитал в книжках профессора Маркузе, студенчество не оказалось авангардом. Не собиралось оно на наши акции, не велось. Даже, блин, подписи против призыва в армию студентов и то ставили неохотно и это-то в разгар первой чеченской. Оказалось студенчество не авангардом, а говном. По крайней мере, здесь, сейчас, в нашем веке.
Нелюбовь к маю 68‑го, понимание, что восторгаться там особо нечем, пришли после того как французский кинодокументалист Лена Шателен, повидавшая у себя в доме всех от «чёрных пантер» до ИРА, рассказала такую историю. Молодые рабочие тогда, в 68‑м, наслушавшись телег студентов-гошистов о близости революции, необходимости насилия и уничтожения общества зрелищ, подложили бомбу на какой-то не то стадион, не то ипподром… Всех повязали, судили, дали изрядные срока. Позже один из них в тюремной больнице встретил девицу из тех, что читали ему книжки про революцию. Он ей — «Ну как там наши, на воле, борьба продолжается?» А она — «Ах май, ах 68‑й! Какой милой игрой всё это было. Ах праздник, ах карнавал!». Ну ни хуя себе! Для неё это игрушечки, а у человека жизнь покалечена. Если кого звать, так и за базар отвечать надо. Недаром одна из книжек Кон-Бендита так и называлась «Большой базар».
Сразу после успеха первых акций «Студенческой защиты» гулянки бунтующих студентов обрели некоторую популярность. Бабушки на почте узнавали: «А мы вас, молодой человек, по телевизору видели». Прохожие на улице оборачивались. В общем, не поп-звезда, но кое-что. Захотели с нами пообщаться и в редакции «Московского комсомольца». От анархистов пошёл я как председатель, а от комсомола послали редактора их печатного органа «Бумбараша» Пашку Былевского. Кто б мне сказал так в году 88 или в 90‑м, что в числе моих приятелей будут комсомольские функционеры, а сам я буду печататься в их печатном органе — я б наплевал тому в глаза… А сегодня уже лучшие из анархов — те, что в тюрьме ждут суда по статье «терроризм»,— вступают в организацию с чудовищным названием «комсомол».
В редакции нас долго мурыжили, прежде чем начать беседу, и мы потихонечку накачивались в баре баночками крепостью не более пяти градусов. Понемножечку, понемножечку, медленно, но верно. И тут я узнал, каким может быть настоящий комсомольский вожак. Пашка повёл себя как диверсант, заброшенный в тыл врага. В редакции он разрисовал все стены хуями, а где не мог нарисовать хуй, там рисовал серп и молот. Украл из стола у журналистки и, громко чавкая, сожрал коробку шоколадных конфет. Поочерёдно врывался во все кабинеты и пугал редакционных девиц радостным возгласом «Хайль, Гитлер!». А под конец, распахнув настежь окно, поссал из него на стоявших внизу конкретных жлобов в кожаных куртках с криком «Я ссу на вас из редакции „Московского комсомольца“. Да здравствует революция». На половине фразы вошла журналистка, которая решила, что летящие в окна кирпичи — реакция на революционный призыв.
Я вернулся домой в состоянии культурного шока. Представить себе, что такое может делать преподаватель института культуры, отец как минимум троих детей, депутат Пролетарского райсовета и кандидат философских наук, защитивший свою диссертацию по гегелевской диалектике, я не мог. Этот феноменальный человек в конце восьмидесятых умудрился состоять одновременно в маразматическо-сталинистких тусовках «За ленинизм и коммунистические идеалы» и быть на подпевках в панк-группе «Тупые».
Через год после первых беспорядков волнения повторились в полном объёме, но опять лишь благодаря тому, что профкомовские недоумки свезли студентов в тот же день на то же место. Больше они нам такого подарка не сделали. О тех волнениях я ничего не пишу, потому что меня узнали в лицо, свинтили в самом начале и всю революцию я провёл в каталажке. Но что-то наш май 68‑го оказался для такой здоровой страны не то чтоб вялым, а каким-то камерным. На пике популярности профсоюза организации возникали во многих городах, но всё это были старые, знакомые лица. Те же самые политические радикалы, ради кратковременной моды перекрасившиеся в студенческий союз. Ни UNEF, ни SDS, а те же, там же, но под новой вывеской. Всё развалилось к концу 95‑го, когда все активисты ушли работать на выборы, а газеты перестали писать про любую политику, не связанную с предвыборной борьбой. Плюс внутренняя грызня. Кто-то сумел снять сливки, кто-то не успел. Обидно. А закончилось всё, как и полагается. После разочарования наиболее крутые из околостудзащитной публики подались в террористы. Но как-то бестолково, со взрывами памятников вместо отстрела элиты. У меня по этим делам ФСБ устроила обыск, но даже в свидетели записывать не стала. А вот Былевский оказался последовательней. Он чудом избежал срока.
Да и левацкий террор у нас получился какой-то камерный. Главные персонажи — булочник-террорист Андрей Соколов и мавроди-террорист Игорь Губкин — это вам не Баадер — Майнхоф и не Курчо — Каголь. Новый русский — новый левый террор. Все попытки моих друзей взяться за бомбу остались, как в ⅩⅨ веке, героическими жестами одиночек. В отличие от чеченского террора в нашей среде не нашлось топ-менеджеров, людей с деловой хваткой, которые могли бы превратить бросание бомб в самофинансируемое предприятие.
Если спасение есть, то оно в Третьем мире. Там-то уж точно всё настоящее. И в этом были правы и профессор Маркузе, и люди 68‑го года. Самые лучшие из них — те, кто в 70‑е взялись за «питон» 38 калибра, вообще считали себя западноевропейским фронтом революции Третьего мира. Ошибка в другом — сам по себе Третий мир — периферия, экзотика. Далёкие страны, в которых с равной вероятностью могут жить слоны, махараджи, птицы киви, а могут бегать по лесам партизаны. На периферии можно допустить и великую победоносную Джамахирию, и бессмертные идеи чучхе, и революционную риторику Фиделя. Всё этот где-то там, между махараджами и тадж-махалами, для любознательных туристов.
Вот великий и могучий был реальностью, сверхдержавой. Которая одним своим существованием давала возможность и побеждать партизанам в своих лимоново-банановых республиках, и подпитывать убеждённостью вооружённое сопротивление на Западе. Плохой, бюрократический, неказистый Советский Союз помогал им. Просто тем, что показывал альтернативу, реальность существования Иного.
Конечно, в Третьем мире всё упрощено до предела: богатые и бедные, труд и капитал, партизаны и полиция, грабь награбленное, бедность и богатство. И там всё настоящее, настоящее до предела: усатые курды обливают себя и своих подруг бензином и подносят спичку, людоеды из УНИТА меняют необработанные алмазы на «стингеры», колумбийские партизаны спускаются из сьерры в пампу через сельву.
Вот надо, чтобы и у нас так. Чтобы через сельву да прямо в пампу. Чтобы борьба обрела смысл. Два раза в одну реку войти невозможно, но, если бы здесь у нас, в великом и могучем заварилась бы настоящая кровавая каша, на Западе бы это аукнулось не антиглобалистской чехардой с полицией, а чем-то нутряным, кровавым, подлинным. Резистансом с «калашниковым» наперевес. Как тогда в старые, добрые свинцовые 70‑е.
Второй раз меня предал друг и учитель. Человек, от которого я много узнал. Ну откуда бы я, например, знал, что такое «трагедия альменды» и прочая тому подобная лабуда, если бы мне об этом не рассказал Вадим Дамье. И вот, когда волна стихии вынесла меня наверх, ему не то чтобы стало завидно, а неуютно. Человек привык играть роль авторитета для узкого круга в двадцать, тридцать, сорок человек в десятке стран мира. Узок этот круг, но в нём он корифей. Мелкое болото, но в нём он главная лягушка. А тут хоть спровоцированные, но беспорядки. Хоть полувиртуальная студенческая организация, но зато о ней трубят газеты. И стало ему как-то неуютно. С одной стороны, он не у дел, а с другой вся эта кутерьма не соответствует строгому анархо-синдикалистскому символу веры.
Собираюсь я в Берлин на конгресс в поддержку мексиканских сапатистов и узнаю, что туда пришла телега от моего лучшего друга Вадика с описанием всех моих существующих и несуществующих прегрешений. А главное, с подзаголовком: «Костенку — не приглашать». Там её распечатали и на улицах демонстрантам раздавали, чтоб кто-нибудь часом не ошибся и меня заграницу не пригласил. Спасибо тебе, Вадик, за рекламу.
Я вынес тебя на себе из сраной Польши, когда тебя скрутил геморрой, я держал тебя за ноги, когда ты блевал из окна вагона поезда на Кёнигсберг, и после этого ты со мной так. Ну и оставайся вожаком тихой тусовки университетских мальчиков из пяти человек. Про меня написано в справочнике «Политический экстремизм», а про тебя нет. Наверняка моё досье в ФСБ толще твоего. Я тебя ненавижу, Вадим Дамье. Соси хуй, Вадик!
Все эти годы ультрареволюционеры анархисты, троцкисты, радикальные экологи образовывали свою субкультуру, свою закрытую касту, деятельность которой мало зависела от событий в большом мире. Я потратил несколько лет своей жизни, усиленно подогревая жизнедеятельность в этой колбе, не давая левой сцене опустеть. Журнал «Чёрная звезда» прикалывал молодняк. Злобный бюллетень «Новый Нестор» провоцировал врагов на ответные действия, закипавшая ненависть мешала многим уйти из движения.
Вообще сегодня леворадикальная сцена здесь в России представлена в двух ипостасях. Это либо догматические секты, готовые за аз единый, за любую запятую в трудах Маркса, Троцкого, Бакунина, Мао порвать глотку конкурентам, либо аморфная экологически-анархистская тусовка, разъезжающая каждое лето по лагерям протеста. И те, и другие в изрядной степени завязаны на Запад. И те, и другие экспортируют западные клише, копируя всё в точности до мелочей. Я сам виноват. В значительной мере я принёс в движение в начале 90‑х моду на тогда ещё мало известный автономизм. Я сам дудел в эту дуду. Говорил: «Вот какие мы серые, тёмные, непросвещённые. А там, на Западе, всё так здорово, так налажено. Смотрите — живут в захваченных домах, создают автономные зоны, устанавливают связи (Vernetzung)». И внёс лепту в то, что политический радикализм в России стал провинциальным по отношению к западному.
Вот они приезжают в Москву, эти учителя, менторы, просвещать нас, тёмных и неразумных дикарей. Что-то не едут они учить латиноамериканских левых и американских негров, понимают, что, если сунутся наставлять их на путь истинный, сразу припечатают клеймом империалистов и расистов. А здесь всё сходит. Вот и едут миссионеры учить нас политкорректности. Дескать, радикальный левый должен быть феминистом, интернационалистом, вегетарианцем и сочувствовать сексменьшинствам. А мне после такой проповеди сразу же хочется сделать всё наоборот. Изгадить природу, унизить женщину, сожрать бифштекс с кровью, усомниться в Холокосте и отпиздить пидараса. До того, как они стали загружать, почему-то не хотелось.
Но миссионеры всё едут, везут гранты. А когда сваливаются бабки, пусть даже маленькие, в движении сразу начинаются склоки, подсиживания, доносы. Блядь, как будто нам своих склок было мало. И главное доносы идут туда — на Запад, вот и получается, что эти западные революционеры по отношению к нам и есть самые натуральные империалисты. Я готов бы смириться с нашим положением в качестве интеллектуальной провинции Запада, если они предложат новую, готовую привлекательную модель переделки общества, которая как марксизм на излёте ⅩⅨ века пленяла бы интеллектуалов своей стройностью и давала бы исчерпывающий ответ на вопрос что и как делать. Так нет же. У них нет такого проекта. Весь их проект — сплошная оборона. Приехать туда, где собралось побольше толстопузов и сказать: «А нам не нДравиться!». Если они антиглобалисты, то я — глобалист. Да здравствует Интернет, транснациональные корпорации и прочая хуйня! Пусть власть над миром сосредоточится в одной точке! Так её проще будет захватить!
Конечно, есть в них что-то приятное, в антиглобалистах: крестьяне, тракторами сравнивающие с землёй «Макдональдсы», запах сгоревших от коктейля тачек, разграбленные магазины. Вот если бы у нас кто с «Молотовым» на демонстрацию, да после повёл народ бутики на Тверской громить — это был бы прорыв. А для них — набившая оскомину рутина, повторяемая из года в год, от места к месту. И всё это оставляет впечатление шоу. А шоу и революция — вещи разные. Шоу под названием «революция» я уже устраивал, а вот революцию — нет.
Пример уставшего революционера моего времени являет собой питерский журналист Дмитрий Жвания. Когда-то году в 90‑м он издавал злобный анархистский листок, со страниц которого на читателя выливались потоки классовой ненависти: «Эти мысли жёлты как кожа гепатитного больного. Тот, кто признаёт борьбу за политические свободы — это грязная свинья, которой не нужно ничего, кроме полного корыта и жирной самки
». И это писалось в те годы, когда среди политизированных неформалов господствовали сплошные «Love & Peace». Сложная политическая эволюция привела Диму в объятья троцкистов. Он умудрился состоять сразу в дух конкурирующих Ⅳ Интернационалах, что сложнее, чем жить одновременно с двумя жёнами. После троцкизма наступил голубой период увлечения Лимоновым и Дугиным в одном флаконе. Писания Лимонова были поняты им своеобразно и из-под его пера выходили теперь уже такие перлы как: «Его упругие икры обхватывали тонкие шёлковые чулки. Кружевной воротник подпирал энергичный подбородок. По плечам спускались роскошные чёрные кудри
». Но все эти годы это был революционер с большой буквы Р. Пронзительные глаза горели как угли, когда он заговаривал о «красных бригадах» или Че Геваре. Каждое утро в 5 часов все эти 10 лет он, революционная полубогема, вставал, как на работу и шёл к проходным Балтийского завода раздавать рабочим листовки с призывом: к немедленной, пролетарской и как можно более кровавой революции. И хоть бы одна рабочая сволочь на это повелась… Я его тут видел несколько месяцев назад. От былого революционного задора не осталось и следа. Его занесло в Москву на свиданье к давней итальянской любовнице тоже из околомарксистских кругов. Сидя на кухне, он изливал мне душу: «Ты представляешь, Костенко, когда раньше я попадал на Запад, чем была занята моя голова: я всё думал, государственный капитализм или деформированное рабочее государство или всё-таки государственный капитализм, или всё-таки деформированное рабочее государство. А теперь о чём я думаю: Медея или Сильвия. Сильвия или Медея…». Впрочем, в голубизне он тоже разочаровался: «Регулярная политическая работа в среде гомосексуалистов невозможна. Вот у меня был один… знакомый… мальчик… так он вбил себе в голову, что Хаттаб красивый и всё „Аллах Акбар!“, „Аллах Акбар!“».
Впрочем он до сих пор клеит какие-то революционные плакаты в университетах и организует семинары, на которые приходит три — пять человек. Он всё ещё орёл, орёл… но только комнатный.
Мои бывшие друзья-анархисты любят science fiction Урсулы Ле Гуин «Обездоленные» (The Dispossessed). Ле Гуин — добротный антрополог и социолог — в нём описано идеальное анархистское общество, созданное на далёкой планете.
Ле Гуин взяла параметры общества, которое хотели получить анархисты, и наложила его на поведенческие мотивы человека. И что же в итоге получилось? Общество свободно строго по кропоткинским канонам, там отсутствует государство, никто никого не может принудить что-либо сделать. Тебя не могут лишить пищи, не могут посадить в тюрьму, не могут заставить работать. Общество лишено запретов: каждый делает, что хочет, но главным фактором давления оказывается серая масса обывателей — среднестатистическое общественное мнение — каждый человек оценивается из своей полезности. Не будешь соответствовать требованиям — останешься в изоляции. Получилось общество как две капли воды похожее на наш добрый, старый Совок. В нём есть свои диссиденты, свои инакомыслящие. Композитору-авангардисту мало шансов найти музыкантов для исполнения своих малопонятных вещей, если только он не назовёт их «Гармония Солидарности». Бездарные профессора заставляют молодых учёных записывать себя в соавторы. Старуха-склочница воюет, за то, чтобы занять жилплощадь соседей. Их там даже на картошку вывозят. Ле Гуин в Восточном блоке никогда не была и смоделировала это общество, исходя из заданных параметров, как в другой своей книге описала общество двуполых разумных существ. Если это анархизм, то чего спрашивается было разваливать Советский Союз в 91‑м. Похоже, чего ни делай из социалистической или анархисткой идеи, всё равно получиться Совок. Сегодня на достаточной временной дистанции можно понять, что он был единственной альтернативой тому, что мы получили сегодня. Но умирать за Совок уже никто не хочет. Хотя нам сейчас милее то, что утрачено. Всем нравятся, всем интересны динозавры, потому, что они вымерли, но никто не хочет, чтоб под его окнами бегал тираннозавр и хавал всех подряд. А может, стоит… отдать жизнь за тиранозавра…
Надламываются даже самые упорные. На протяжении десятилетия в зной, стужу, снег и дождь под забором у Гостиного двора стоял в папахе с чёрным знаменем Пётр Рауш. Каждому проходящему он предлагал приобщиться к великому таинству анархии, каждого заговорившего с ним городского сумасшедшего он убеждал в преимуществах строя общественных коммун. И так год за годом, неизменный, упёртый он превратился в одну из достопримечательностей Питера. Когда одного провинциального недоросля, впервые побывавшего в северной столице, спросили, что в городе ему запомнилось, он ответил: «Казанский собор и тот мудак, что на жаре в меховой шапке стоит». Мэр Собчак, знавший Петю ещё по обоюдной неформальской деятельности, наверное, каждый день, проезжая по Невскому, видел Петю Рауша и с ужасом думал: «И меня могла бы ждать такая судьба». Видимо потому под конец и начал хапать квартиры — чтобы избежать Петиной участи.
Его обед составляла буханка хлеба. Весь свой немногочисленный доход он до копейки тратил на издание подрывной газеты. Он был настолько бескомпромиссен, что, не желая иметь никаких контактов с государством, не платил за телефон. Ему его и отключили. Навсегда.
И вот однажды ему посчастливилось — он сдал квартиру и на вырученные деньги купил давнюю мечту — пентиум со всеми необходимыми для издательской деятельности наворотами. Не нужно было больше ютиться по углам, напрягая знакомых с набором, вёрсткой, выводом макетов на плёнку. Но! Кто-то принёс радостному Пете сидюк с «Героями меча и магии»… И всё — пламенный революционер навеки оказался потерян для движения. Теперь он ведёт битвы в другом измерении, воздвигая замки, сокрушая колдунов и гоблинов. Революционер кончился.
Нигде нашего брата революционера не любят, кроме отдельных оазисов. Был я как-то в Северной Корее как председатель созданного и возглавляемого мною молодёжного общества по изучению идей чучхе. Так вот Корея — это воплощение мечты всякого подлинного революционера. Кто революционер в буржуазной стране — изгой общества, всячески преследуемый. На Западе революционера встречает парочка зачуханных интеллигентов, снимающих пыльный офис где-нибудь в районе 50‑й улицы, и ведут угощать во вшивый Макдональдс плохо прожаренными гамбургерами. И только в Корее по достоинству способны оценить заслуги революционера. Тебе подают личный «мерседес» и личного гебиста, пекущегося исключительно о твоей безопасности, кормят в лучшем ресторане морскими деликатесами, поскольку ты — представитель революционной организации и вооружён прогрессивной идеологией. А требуют взамен сущий пустяк: денно и нощно славить Великого Вождя и Великого Руководителя — ну что тебе, жалко, что ли, за такое-то угощение.
После пятого съезда Ассоциации движений анархистов П. А. Раушу пришло письмо от присутствовавших на съезде латышских анархистов: «Никакая деятельность невозможна по причине солнца и пива. Надеемся, хоть вы сделаете революцию
». Письмо было написано на пивной этикетке.