Известный переводчик Мюфит Муши вместе с двумя другими товарищами был официальным переводчиком делегации Албанской партии труда во главе с Энвером Ходжей на встрече 81 коммунистической партии в Москве в 1960 году. Он мог бесконечно рассказывать об этой встрече, столь значимой для своего времени. Однако, несмотря на преклонный возраст, он с удивительной ясностью помнит всё о другой встрече в Китае! В августе 1967 года, в самый разгар китайской культурной революции, двух албанских переводчиков неожиданно пригласили на секретную встречу с председателем Коммунистической партии Китая Мао Цзэдуном в укромном уголке на юге Китая, неподалёку от Шанхая, где тот жил вдали от шума Пекина. В эпоху дружбы между Китаем и Албанией в 1960‑х и 70‑х годах — отношений столь же страстных, сколь и абсурдных — многие албанцы посещали Китайскую Народную Республику, но лишь немногим удавалось встретиться с председателем КНР Мао Цзэдуном. Одним из таких немногих был Мюфит Муши.

В этом интервью Мюфит Муши рассказывает подробности этой внезапной и неожиданной встречи с главой коммунистического Китая. Он и его коллега с изумлением и шоком выслушали заявление Мао Цзэдуна о том, что его цитаты, которые они переводили в течение нескольких месяцев, «совершенно бесполезны для албанского народа». Эта позиция полностью противоречила позиции коммунистической Албании и самого Энвера Ходжи, который распорядился о срочном переводе и публикации цитат Мао Цзэдуна.

— Господин Мюфит, вы несколько раз посещали Китай в период знаменитой албанско-китайской дружбы. Не могли бы вы рассказать что-нибудь об этих визитах и ​​о том, какой из них стал их кульминацией?

— Правда, я бывал в Китае несколько раз, и у меня осталось много воспоминаний об этих поездках. Я посещал эту великую азиатскую страну, с которой нас внезапно связала очень крепкая дружба, в качестве переводчика с русского языка. За время моих пребываний там в разные периоды, а именно в 1956, 1960, 1963–1964 и 1967 годах, мне удалось составить некоторое представление об этой огромной стране и её многочисленном населении.

Впервые я познакомился с Китаем в 1956 году, работая переводчиком в делегации Партии труда во главе с Энвером Ходжей, которая участвовала в работе Ⅷ съезда Коммунистической партии Китая.

В 1960 году мне довелось сопровождать, опять же в качестве переводчика, парламентскую делегацию нашей страны во главе с председателем Президиума Народного собрания Хаджи Ллеши, которая совершила поездку в Китай, Демократическую Республику Вьетнам, Корейскую Народно-Демократическую Республику и Монголию.

В середине 1963 года я совершил свою третью поездку в Китайскую Народную Республику, которая продолжалась до марта 1964 года. На этот раз моей задачей было издание на албанском языке в типографии в Пекине пятитомного издания трудов Мао Цзэдуна.

Тем временем, в 1967 году я совершил свой четвёртый визит, когда мы с моим коллегой Вангелем Моисиу получили от аппарата центрального комитета партии задание опубликовать там цитаты из трудов Мао Цзэдуна. Я считаю, что этот последний визит стал кульминацией моих поездок в Китай.

— Потому что во время этого визита вы встретились с председателем Мао, верно? Не могли бы вы вкратце рассказать, как состоялась эта встреча?

— Да, эта встреча навсегда запечатлелась в моей памяти. Было непросто, не говоря уже о том, что это была настоящая удача — встретиться с таким лидером, как Мао Цзэдун, которого почти миллиард человек почитали как божество. Лишь немногие китайцы смогли пожать ему руку.

На самом деле, мы уже встречались с Мао Цзэдуном 1 мая того года. Мао должен был выступить на трибуне. Однако его выступление задержалось почти на полчаса. Все начали волноваться. Тем временем мы увидели несколько машин скорой помощи, быстро движущихся с включенными сиренами. «Что происходит?» — спросили мы наших китайских товарищей. «Председатель Мао едет»,— ответили они.— «Когда люди его видят, они падают в обморок от радости». Вот почему его выступление на трибуне задержалось. Он опоздал, и у нас, двух албанских переводчиков, даже есть фотография с Мао Цзэдуном того дня. Это было скорее приветствие, рукопожатие, которое тут же запечатлели фотографы и на следующий день опубликовали во всех китайских газетах. Но что касается эпизода, о котором я сейчас собираюсь рассказать, произошедшего в августе 1967 года, стоит остановиться и поделиться им с вами в газете «ДИТА», которую я читаю с особым удовольствием.

Этот период, а именно вторая половина 1960‑х годов, был очень важен для коммунистического Китая и известен как пик Культурной революции. В это время я стал свидетелем событий, которые глубоко потрясли весь Китай и привлекли внимание международного общественного мнения, в ходе которых одна фракция политических сил, имевшая на своей стороне и вооружённые силы, сводила счёты с противостоящей фракцией и укрепляла свою власть во всех сферах жизни. И как раз в разгар этой революции, в августе 1967 года, мы с коллегой по совместной работе в Пекине, Вангелем Моисиу, совершенно неожиданно оказались на секретной вилле Мао.

— Китайские власти не уведомили вас заранее об этой встрече?

— Нет. Всё произошло совершенно неожиданно и с молниеносной скоростью. Мы поехали в Шанхай, чтобы провести несколько дней в отпуске после изнурительной работы, которая часто продолжалась до полуночи. Внезапно из Пекина приехал Фань. Он был переводчиком с албанского языка, работавшим с нами, очень сообразительный молодой человек, окончивший Тиранский государственный университет и знавший албанский язык сравнительно лучше, чем все остальные китайцы, учившиеся с ним в Тиране.

В то время он работал в управлении международных отношений Центрального комитета Коммунистической партии Китая. Однажды, во время обеда, Фань рассказал нам, что срочно прибыл из Пекина на истребителе с крайне важной миссией, в которой участвовали и мы; однако, что это была за миссия, мы узнаем позже.

После обеда он сказал нам, что мы куда-то едем. «Вы узнаете, куда именно, по прибытии»,— сказал он. Машина оставила позади большой и шумный Шанхай и вскоре свернула с главной автомагистрали. Затем мы въехали в лесистую зону — настоящие джунгли. Это была пустынная, грунтовая дорога, по которой мы ехали больше часа…

— Вы предчувствовали, что встретитесь с Мао?

— Поначалу я ничего не понимал. Но после нескольких километров по лесу я что-то почувствовал, в отличие от Вангеля. «Мы встретимся с Мао»,— шепнул я Вангелю. Он отрицательно покачал головой, словно говоря: «Что за чушь ты несёшь!» Я повторил, что мы обязательно встретимся с Мао, а он настаивал на своём: «Продолжай мечтать».

Машина остановилась перед виллой, окружённой зеленью. Кто-то вышел из виллы и открыл нам дверь машины. Мы вышли из машины и последовали за сопровождающим. В простом салоне стоял Мао Цзэдун. Совершенно поражённые, мы пожали ему руку. Он пригласил нас пройти в другую комнату, которая выглядела как приёмная.

Мы заняли свои места в креслах: Мао, я, Вангель и Яо Вэньюань (самый молодой сотрудник штаба Культурной революции), а также Фань, наш переводчик, который много лет спустя будет представлять свою страну в Албании в качестве посла.¹

— Почему была организована именно эта встреча, и с участием двух албанских переводчиков?

— Прежде всего, необходимо рассматривать это в контексте того времени. В китайской традиции той эпохи было принято выпускать какие-либо заявления, чтобы продемонстрировать, что председатель Мао жив и здоров, одновременно опровергая слухи в мировой прессе, выражавшие подозрения в смерти Мао. Наши китайские сопровождающие конфиденциально сообщили нам, что было совершено множество попыток покушения на Мао, поэтому были приняты строгие меры для его защиты. Более того, по их словам, был раскрыт заговор с целью его убийства на площади Тяньаньмэнь ракетой. С момента появления Мао на праздновании 1 мая я не помню никаких официальных заявлений о нём. Думаю, именно поэтому и была организована наша неожиданная встреча.

На этой встрече, состоявшейся 16 августа 1967 года в 18:00 и длившейся целых 90 минут — что было необычно для Мао,— китайский лидер подробно рассказал нам о целях и задачах Культурной революции, проходящей в Китае, о её ходе, а также о выявленных недостатках и перспективах на будущее. Он также говорил о различных позициях сил, действующих внутри этого движения, и о взглядах различных политических деятелей.

В какой-то момент он прервал разговор и повернулся к нашему переводчику Фаню: «Вы из Пекина. Не могли бы вы рассказать нам, что произошло на встрече, где Чэнь И должен был выступить с самокритикой?» (Чэнь И был высокопоставленным военным чиновником в звании маршала, министром иностранных дел и одним из важнейших лидеров Коммунистической партии Китая). Фань объяснил, что в назначенный день, в переполненном зале, Чэнь поднялся на трибуну, поклонился перед портретом Мао и сказал: «Мао Чжуси², прошу у вас прощения».

Затем он поклонился портрету Линь Бяо и повторил то же самое. Он также поклонился портрету Чжоу Эньлая и снова попросил прощения. Наконец, он поклонился перед аудиторией и ещё раз попросил прощения у студента, арестованного по его приказу за размещение дацзыбао против Чжоу Эньлая. В общих чертах, это была информация, которую Фань предоставил Мао относительно Чэнь И.

— А как отреагировал Мао?

— Опираясь на услышанное, Мао рассказал нам, что Чэнь И совершил серьёзные ошибки во время Культурной революции, но он также очень способный человек, и на данный момент заменить его некому. Поэтому, сказал Мао, он продолжит занимать пост министра иностранных дел.

Он высказал нам схожие мысли относительно ряда других деятелей, в первую очередь министров. Продолжая беседу, Мао сосредоточился на перспективах революции, рассказал о её четырёх основных этапах, непосредственных и долгосрочных целях, а также о больших трудностях, с которыми она сталкивается.

— Господин Муши, проявил ли Мао какой-либо интерес к Албании во время встречи с ним?

— Да. В ходе разговора мы объяснили, что нас отправили в Пекин по поручению Энвера Ходжи, чтобы издать книгу с цитатами Мао на албанском языке.

«Зачем вам мои цитаты?» — с удивлением спросил Мао Цзэдун.

«Они имеют огромную ценность для нашей страны»,— ответил я.

«Да какую ценность могут представлять для албанского народа мои цитаты, основанные на жизни, практике и условиях Китая? Для вас они не имеют никакой ценности»,— ответил он.³

— Как вы отреагировали, услышав эти слова Мао?

— Можно представить себе удивление и затруднительное положение, которое вызвала у нас такая неожиданная реакция. На мгновение нам показалось, что нас отвергли, что вся многомесячная работа пошла насмарку, и я решил ещё раз «отстоять» свою точку зрения. «Наша партия придает им большое значение,— добавил я.— Товарищ Энвер лично проявил к ним интерес. Могу даже сказать, что первоначально их тираж был установлен на уровне 20 тысяч экземпляров, но в последние дни по нашему предложению Тирана попросила увеличить этот тираж до 100 тысяч экземпляров, и это связано с тем интересом, который они представляют для Албании».

«Откровенно говорю вам,— продолжил Мао после моего ответа,— я отдал твёрдый приказ, чтобы в Китае не публиковались цитаты из моих речей, но публиковались избранные цитаты из произведений Маркса, Энгельса и Ленина, но эти люди,— вот товарищ Яо Вэньюань,— эти люди не выполнили мой приказ».

Он бросил укоризненный взгляд на Яо, который, оказавшись в затруднительном положении, не открыл рта. Но после этого Мао сделал долгую паузу и сказал: «Энвера Ходжу всегда следует упоминать как великого марксиста-ленинца»,— продолжая уважительно говорить о нём, о его роли в руководстве страной во время и после войны.

Интересная и неожиданная встреча с Мао Цзэдуном подошла к концу. Сам Мао проводил нас до машины. Эта 90‑минутная встреча оставила у нас самые лучшие впечатления об этом известном лидере и великой личности, которого уважал и любил весь его народ.

— А как развивались события дальше? Остались ли какие-либо отголоски той встречи?

— Через несколько дней мы вернулись в Пекин. Первым делом я переписал стенографические заметки, которые делал во время встречи с Мао Цзэдуном, и которые наше посольство срочно отправило в Тирану. Позже они были использованы в одной из книг Энвера Ходжи. Теперь, спустя почти 47 лет, я не могу расшифровать эти послания из того долгого разговора, чтобы завершить и уточнить эту часть мемуаров, которые в целом точны, но всё же неполны…

Однако могу сказать, что на следующий день после прибытия в Пекин нам сообщили, что Кан Шэн, один из главных лидеров Культурной революции, запросил срочную встречу с нами. Мы были удивлены этой просьбой перед отъездом на родину. Мы даже немного опасались, что нам снова продлят срок пребывания в Китае, как это случилось месяцем ранее. Встреча состоялась в Доме народных собраний. Присутствовал также посол Албании в Пекине Василь Натханаили. Кан Шэн воспользовался случаем, чтобы извиниться перед ним за то, что его не пригласили на нашу встречу с Мао, объяснив, что это было просто недоразумение. Несмотря на это, мы все знали причину: секретность местонахождения Мао Цзэдуна. И, действительно Шэн доверительно сказал нам, что о местонахождении Мао знали только члены Политбюро: «В этом отношении сохраняется строжайшая секретность»,— сказал он нам. Затем Шэн перешел к делу, обратившись ко мне: «Во время встречи с председателем Мао вы вели подробные записи. В ходе беседы с вами председатель подробно рассказал о задачах и дальнейших путях развития Культурной революции, её стратегии и тактике. Идеи Мао Цзэдуна⁴ о революции имеют чрезвычайно важное значение для партии и китайского народа. Мы должны ознакомить с ними руководство партии и проанализировать их. Поэтому, пожалуйста, предоставьте мне копию ваших записей. Я полагаю, вы знаете, что иногда он высказывает свои новые мысли по различным важным вопросам на встречах с известными личностями. Так было и в этот раз, но ни Яо Вэньюань⁵, ни Фань не делали записей. Поэтому я прошу вас предоставить мне копию ваших записей».

Я пообещал выполнить его просьбу в течение дня, и так и сделал. Кан Шэн сказал, что это очень знаменательный факт, что руководство Коммунистической партии Китая, а также государственное руководство получат новые, очень важные указания председателя Мао через албанского товарища. Мы расстались с Каном после взаимных поздравлений.

— Не могли бы вы рассказать о своём возвращении на родину?

— Встреча с Кан Шэном также ознаменовала завершение нашей миссии в Китае. 22 августа мы вылетели в Тирану. Через несколько часов после вылета из Пекина мы услышали сообщение по громкоговорящей связи самолёта. Мы видели, как внимательно слушали люди, но ничего не могли понять. Содержание сообщения мы узнали через несколько минут, когда вошла стюардесса со стопкой газет «Жэньминь жибао» и начала раздавать их пассажирам. В центре первой полосы была большая фотография встречи председателя Мао Цзэдуна «с двумя албанскими специалистами». Согласно пресс-релизу, встреча, которая прошла «в дружественной атмосфере», состоялась вчера, 21 августа, в Пекине. На самом деле, как я уже рассказал, наша встреча состоялась в Шанхае 16 августа. По-видимому, это было вполне объяснимо, учитывая ситуацию в Китае в то время, когда сохранение в тайне местонахождения Мао было одной из главных задач китайского правительства.

Сидевшая рядом со мной китаянка, разглядывая фотографию на первой полосе газеты, громко крикнула: «Ниди!» («Ты?» по-китайски). «Те» («Да»),— ответил я.⁶ В этот момент многие окружающие подошли ко мне с любопытством, некоторые коснулись моей руки, некоторые — плеча. Казалось, мы были представителями другого вида.

Мой коллега, Вангель, сидел в первом ряду и ничего не заметил, совсем не выделялся. Но вскоре слухи распространились по самолёту, и мы оба стали объектом дружеских взглядов, а мой сосед начал говорить со мной по-английски, на языке, которого я, к сожалению, не понимал.

Из этого любопытного эпизода я понял, что китайцы месяцами не получали никакой информации о состоянии здоровья и местонахождении своего почитаемого лидера. Это не могло не удивить двух европейцев, которые жили в этой специфической и неповторимой ситуации в Китае времён Культурной революции.

1. Значит, речь идёт скорее всего о Фань Чэнцзо, который был послом Китая в Албании в 1986—1989 г., хотя в оригинале он назван «Фани».— здесь и далее прим. переводчика.↩
2. Т. е. Председатель Мао.↩
3. Если речь идёт о «красной книжечке», такая реакция Мао понятна. Она была предназначена конкретно для военнослужащих НОАК, отбор цитат произвёл Линь Бяо и, видимо, идея была его же.↩
4. В оригинале — «Мао Сюя».↩
5. В оригинале — «Юань Вэньюань».↩
6. Это либо ошибка, либо какие-то диалектные или разговорные формы. Должно быть «Ши ни ма?» и «Ни дэ».↩