Архив автора: o_martov

Теория исторического материализма (популярный учебник марксистской социологии)

Кто опубликовал: | 26.09.2017

Оглавление

Памяти товарища Николая Николаевича Яковлева
(отдал всю свою жизнь рабочему классу, расстрелян адмиралом Колчаком)

Настоящая книга написана по тому же типу, что и «Азбука коммунизма». Само собою понятно, что она должна проходиться после «Азбуки»: самый предмет здесь значительно труднее, а в связи с этим — как популярно ни старался автор писать — труднее и изложение этого предмета. Тем не менее, книжка написана прежде всего для рабочих, ищущих марксистского знания.

Автор выбрал тему об историческом материализме потому, что эта «основа основ» марксистской теории не имеет систематического изложения. Единственная попытка — книжка Г. Гортера — страдает крайним упрощенством и совсем не затрагивает ряда сложных проблем, на которые неизбежно натыкается мысль. А лучшие работы, соприкасающиеся с теорией исторического материализма, рассеяны по журналам, или изложены конспективно и трудны для понимания («Основные вопросы марксизма» Плеханова), или устарели по форме и потому непонятны для теперешнего читателя (напр., «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю»), или касаются только одной стороны вопроса (чисто философской), или представляют собой отдельные статьи в сборниках, которых нельзя достать.

С другой стороны, потребность в систематическом изложении теории исторического материализма огромна. В текущей фазе революции стали в порядок дня многие проблемы, которые, за остротой момента, не стояли раньше; сюда относится немалая часть вопросов так называемого «общего мировоззрения». Для многих эти вопросы стали впервые, ибо не забудем, что средний член нашей партии не принадлежит уже к тому поколению, представители которого имели возможность «грызть книгу»: это — товарищи, сознательно-партийная жизнь которых поглощалась целиком потребностями узкой практической работы, которая, по причинам вполне понятным, была превыше всего.

В некоторых, довольно существенных, пунктах автор отступает от обычной трактовки предмета, в других он считает возможным не ограничиваться уже известными положениями, а развивать их дальше. Было бы странно, если бы марксистская теория вечно топталась на месте. Но всюду и везде автор продолжает традиции наиболее ортодоксального, материалистического и революционного понимания Маркса.

Книга родилась из дискуссий на семинарии, который автор вёл вместе с Ю. П. Денике. На эти дискуссии собирались товарищи, кончившие лекторскую группу Свердловского университета, ставшие потом научными сотрудниками его — новый тип людей, которые занимаются философией и дежурят по ночам с винтовкой в руках, обсуждают наиболее абстрактные вопросы и через час пилят дрова, сидят в библиотеках и проводят долгие часы на фабриках. Эти товарищи, строго говоря, являются тоже авторами настоящей книги. Этим своим ближайшим друзьям, а равно и Ю. П. Денике, я выражаю сердечную благодарность.

Москва, сентябрь 1921 г.

Введение

Практическое значение общественных наук

§ 1. Потребности борьбы рабочего класса и общественные науки. § 2. Буржуазия и общественные науки. § 3. Классовый характер общественных наук. § 4. Почему пролетарская наука выше буржуазной? § 5. Различные общественные науки и социология. § 6. Теория исторического материализма, как марксистская социология.

§ 1. Потребности борьбы рабочего класса и общественные науки.

Буржуазные ученые, когда начинают говорить о какой-нибудь науке, говорят о ней таинственным шёпотом, точно это есть вещь, рожденная не на земле, а на небесах. На самом же деле всякая наука, какую ни возьми, вырастает из потребностей общества или его классов. Никто не подсчитывает числа мух на окне или воробьев на улице, а рогатый скот, скажем, считают. Первое не нужно никому, а второе знать полезно. Но не только полезно иметь знание о природе, из составных частей которой мы получаем всяческие материалы, инструменты, сырье и т. д. Точно так же практически необходимы и сведения об обществе. Рабочий класс на каждом шагу своей борьбы наталкивается на необходимость таких сведений. Чтобы правильно вести борьбу с другими классами, ему нужно предвидеть, как эти классы себя поведут. А чтобы предвидеть это, нужно знать, от чего зависит поведение различных классов при различных условиях. До завоевания власти рабочим классом ему приходится жить под гнетом капитала и в своей борьбе за освобождение постоянно считаться с тем, как будут вести себя те или иные классы. Для этого же нужно знать, отчего зависит и чем определяется поведение классов. А на этот вопрос может ответить только общественная наука. После завоевания власти рабочему классу приходится бороться с капиталистическими государствами других стран, с остатками домашней контрреволюции; но ему приходится тогда решать и величайшей трудности задачи по организации производства и распределения. Каков должен быть хозяйственный план, как нужно использовать интеллигенцию, как воспитать к коммунизму крестьянство и мелкую буржуазию, как подготовлять опытных администраторов из рабочих, как подойти к широким, часто еще очень несознательным слоям своего собственного класса, и так далее, и тому подобное, — все эти вопросы для правильного своего разрешения требуют знаний об обществе, его классах, их особенностях, их поведении в том или другом случае; они требуют знаний и об общественном хозяйстве, и об общественном мышлении разных групп общества. Они, словом, требуют общественной науки. Практическая задача переустройства общества может быть правильно решена при научной политике рабочего класса, то-есть при политике, опирающейся на научную теорию, которую пролетарий имеет в виде теории, обоснованной Марксом.

§ 2. Буржуазия и общественные науки.

И буржуазия создавала свои общественные науки, исходя из потребностей своей практики.

Поскольку она является господствующим классом, ей приходится решать массу вопросов: как поддерживать капиталистический порядок вещей, как обеспечить так называемое «нормальное развитие» капиталистического общества, то-есть правильное получение прибылей, как организовать для этой цели свои хозяйственные учреждения, как вести политику по отношению к другим странам, как обеспечить свое господство над рабочим классом, как устранять разногласия в своей собственной среде, как подготовлять кадры своих чиновников, попов, полицейских, ученых; как поставить дело преподавания, чтобы рабочий класс не был дикарем, который бы портил машины, но в то же время был послушен своим угнетателям и т.д.

Поэтому буржуазии нужны общественные науки: ей они помогают разобраться в сложной общественной жизни и взять правильный курс, чтобы решить практические жизненные задачи. Интересно, например, что первыми буржуазными экономистами (учеными, изучавшими хозяйство) были крупные практики-купцы и государственные деятели, а величайший теоретик буржуазии, Рикардо, был очень ловким банкиром.

§ 3. Классовый характер общественных наук.

Буржуазные ученые всегда утверждают, что они являются представителями так называемой «чистой науки», что все земные страсти, борьба интересов, житейские треволнения, погоня за барышом и прочие земные и низменные вещи не имеют к их науке никакого отношения. Они представляют себе дело так, что ученый — это бог, восседающий на высокой горе и бесстрастно наблюдающий общественную жизнь во всем ее многообразии; они думают (а еще больше говорят), что грязная «практика» не оказывает никакого действия на чистую «теорию». Из предыдущего мы видим, что это совершенно неверно. Наоборот. Сама наука родится из практики. А раз это так, то совершенно понятно, что общественные науки имеют классовый характер. Каждый класс имеет свою практику, свои особые задачи, свои интересы и поэтому свой взгляд на вещи. Буржуазия заботится в первую очередь о том, чтобы сохранить, увековечить, упрочить, распространить господство капитала. Рабочий класс заботится в первую очередь о том, чтобы разрушить капиталистический строй и обеспечить господство рабочего класса, чтобы перестроить весь мир. Не мудрено понять, что буржуазная практика требует одного, а пролетарская — другого, что у буржуазии один взгляд на вещи, а у рабочего класса — другой, что общественная наука у буржуазии одна, а у пролетариата — неизбежно другая.

§ 4. Почему пролетарская наука выше буржуазной?

Теперь перед нами стоит вот какой вопрос. Если общественные науки имеют классовый характер, то почему пролетарская наука выше буржуазной? Ведь и рабочий класс имеет свои интересы, стремления, практику, и буржуазия — тоже. И тот, и другой класс в равной мере заинтересованные величины. Дело нисколько не меняется от того, что один класс — добрый, великодушный, заботится о благе человечества, а другой — жадный, гоняющийся за прибылью и т. д. У одного — одни очки, красные. У другого — другие очки, белые. Почему же красные очки лучше белых? Почему через них лучше можно рассмотреть действительность? Почему через них лучше видно?

На этот вопрос ответить нужно с некоторым подходцем.

Посмотрим на положение буржуазии. Мы видели, что она заинтересована в том, чтобы сохранить капиталистический строй. А между тем известно, что «ничто не вечно под луной». Был рабский строй, был строй помещичий, был и есть капиталистический, были и другие формы человеческого общества. Раз это так, — а это безусловно так, — то отсюда вытекает следующее: кто хочет по-настоящему понять общественную жизнь, тот должен понять в первую голову, что все изменяется, что одна форма общества идет на смену другой. Представим, например, себе помещика-крепостника, жившего до освобождения крестьян от крепостной зависимости. Он не мог часто даже и вообразить себе, что может существовать такой порядок, когда нельзя будет мужиков продавать или выменивать на борзых щенят. Мог бы такой помещик понять развитие общества по-настоящему? Конечно, нет. Почему? Да потому, что на его глазах были не очки, а шоры. Он не мог видеть дальше своего носа, а потому не мог понимать даже и того, что у него под носом.

Такие же шоры имеет и буржуазия. Она заинтересована в сохранении капитализма и верит в его прочность и в его вечность. Поэтому она не в состоянии подглядеть и подметить такие явления и такие черты в развитии капиталистического общества, которые указывают на его непрочность, на его неизбежную гибель (или даже на его возможную гибель), на его превращение в какой-нибудь другой строй жизни. Лучше всего это видно на примере мировой войны и революции. Кто из более или менее крупных буржуазных ученых предвидел последствия мировой потасовки? Никто! Кто из них предсказывал наступление революции? Никто! Все они занимались тем, что поддерживали свои буржуазные правительства и предсказывали победу капиталистов своей страны. А ведь такие явления, как всеобщее разорение в силу войны и невиданные никогда революции пролетариата, решают судьбы человечества, изменяют все лицо земли. И как раз здесь буржуазная наука ровно ничего не предвидела. А предвидели все это коммунисты — представители пролетарской науки. Это случилось потому, что пролетариат не заинтересован в сохранении старого и поэтому он гораздо более дальнозорок.

Теперь нетрудно понять, почему пролетарская общественная наука выше буржуазной. Она выше нее потому, что глубже и шире рассматривает явления общественной жизни; потому, что она способна заглядывать дальше и подмечать то, что не в состоянии подмечать общественная наука буржуазии. Отсюда понятно также, что мы, марксисты, имеем полное право считать истинной именно пролетарскую науку и требовать ее общего признания.

§ 5. Различные общественные науки и социология.

Человеческое общество очень сложная вещь; очень сложны и разнообразны и все общественные явления. Тут есть и хозяйственные явления, экономический строй общества, и государственная его организация, и область морали, религии, искусства, науки, философии, и область семейных отношений и г. д. Все это переплетается часто в очень причудливых сочетаниях и образует поток общественной жизни. Само собой понятно, что для познания этой сложной общественной жизни приходится подходить с разных концов, приходится делить науку на ряд наук. Одна изучает хозяйственную жизнь общества (экономическая наука) или даже специально общие законы капиталистического хозяйства (политическая экономия); другая изучает право и государство и сама дробится на специальности; третья изучает, скажем, мораль и т.д.

В каждой из этих областей науки, в свою очередь, распадаются на два класса: один класс наук исследует, что было в такое-то время в таком-то месте, — это исторические науки. Например, из области права: можно прослеживать и подробно описывать, как возникало право и государство и как менялись его формы. Это будет история права. А можно исследовать и разрешать общие вопросы: что такое право, при каких условиях оно возникает, при каких исчезает, от чего зависят его формы и т.д. Это будет теория права. Такие науки будут теоретическими.

Есть среди общественных наук две важные науки, которые рассматривают не отдельную область общественной жизни, а всю общественную жизнь во всей ее сложности; другими словами, они берут не один какой-нибудь ряд явлений (или хозяйственные, или правовые, или религиозные и т. д.), а исследуют всю жизнь общества целиком, берут все ряды общественных явлений. Такими науками являются история, с одной стороны, социология — с другой. После того, что мы сказали выше, нетрудно видеть разницу между ними. История прослеживает и описывает, как протекал поток общественной жизни в такое-то время в таком-то месте (например, как развивались и хозяйство, и право, и мораль, и наука, и целый ряд других вещей в России, начиная с 1700 по 1800 гг.; или в Китае с 2000 до Р. X. по 1000 после Р.X.; или в Германии после франко-прусской войны 1871 г., или за какую-нибудь другую эпоху в какой-нибудь другой стране, или же ряде стран). Социология же ставит общие вопросы: что такое общество? от чего зависит его развитие или его гибель? в каком отношении друг к другу находятся различные ряды общественных явлений (хозяйство, право, наука и т. д.)? чем объясняется их развитие? каковы исторические формы общества? чем объясняется их смена? и т. д. и т. д. Социология есть наиболее общая (абстрактная) из общественных наук. Часто ее преподносят под другими названиями: «философия истории», «теория исторического процесса» и проч.

Из этого видно, в каком отношении друг к другу стоят история и социология. Так как социология выясняет общие законы человеческого развития, то она служит методом для истории. Если, напр., социология устанавливает общее положение, что формы государства зависят от форм хозяйства, то историк должен в любой эпохе искать и находить именно эту связь и показывать, как она конкретно (т.-е. в данном случае) выражается. История дает материал для социологических выводов и обобщений, потому что эти выводы высасываются не из пальца, а из действительных исторических фактов. Социология в свою очередь указывает определенную точку зрения, способ исследования или, как говорят, метод для истории.

§ 6. Теория исторического материализма, как марксистская социология.

У рабочего класса есть своя, пролетарская социология, известная под именем исторического материализма. В основном эта теория выработана Марксом и Энгельсом. Иначе она называется материалистическим методом в истории, или просто «экономическим материализмом». Эта гениальнейшая теория является самым острым орудием человеческой мысли и познания. При ее помощи пролетариат разбирается в самых запутанных вопросах общественной жизни и классовой борьбы. При ее помощи коммунисты правильно предсказали и войну, и революцию, и диктатуру пролетариата, и поведение разнообразных партий, групп, классов в великом перевороте, который переживает человечество. Ее изложению и развитию будет посвящена вся наша книга.

Некоторые товарищи считают, что теория исторического материализма ни в коем случае не может рассматриваться как марксистская социология, и что она не может быть изложена систематически. Эти товарищи думают, что она есть лишь живой метод исторического познания, что ее истины доказуемы лишь постольку, поскольку мы говорим о конкретных и исторических событиях. К этому присоединяется еще тот аргумент, что самое понятие социологии весьма неопределенно, и под «социологией» понимают то науку о первобытной культуре и происхождении основных форм человеческого общежития (напр., семьи), то в высшей степени расплывчатые рассуждения о разного рода общественных явлениях «вообще», то некритическое уподобление общества организму (органическая, биологическая школа в социологии) и т. д.

Эти аргументы не верны. Во-первых, из путаницы, царящей в буржуазном лагере, не следует создавать путаницы у себя. Где место теории исторического материализма? Это не есть политическая экономия. Это не есть история. Это есть общее учение об обществе и законах его развития, т.-е. социология. Во-вторых, то обстоятельство, что она (теория исторического материализма) есть метод для истории, ни в коей мере не уничтожает ее значения, как социологической теории. Очень часто более абстрактная наука дает точку зрения (т.-е. метод) науке менее абстрактной. Так обстоит дело и здесь, как мы видели из основного текста.

ГЛАВА I.

Причина и цель в общественных науках (каузальность и телеология).

§ 7. Правильность явлений вообще и общественных явлений — в частности. § 8. Характер закономерности. Постановка вопроса. § 9. Телеология вообще и ее критика. Имманентная телеология. § 10. Телеология в общественных науках. § 11. Причинность и телеология. Научное объяснение, как причинное

§ 7. Правильность явлений вообще и общественных явлений — в частности.

Если мы присмотримся к окружающим нас явлениям природы и общественной жизни, то мы увидим, что эти явления вовсе не представляют из себя какой-то каши, где нельзя ничего ни разобрать, ни понять, ни предвидеть. Наоборот, повсюду, при пристальном рассмотрении, мы видим некоторую правильность в явлениях. Ночь сменяется днем, а день так же правильно сменяется ночью. Времена года правильно чередуются друг с другом, и вместе с ними целый ряд других сопутствующих явлений повторяется из года в год: распускаются и облетают деревья, прилетают и улетают разные породы птиц, люди сеют или жнут, и проч. Или другой, почти шуточный, пример. Всякий раз, как падают теплые дожди, усиленно растут грибы, и у нас есть даже выражение: «расти, точно грибы после дождя». Все мы знаем, что ржаное зерно, попавшее в землю, даст росток, и из него в конце концов разовьется, при определенных условиях, колос. Зато мы никогда не наблюдали, чтобы этот колос возник, ну, скажем, из лягушечьей икры или из частиц известняка. Таким образом, в природе все, начиная от движения гигантских планет и кончая зерном или грибами, подчинено известной правильности, или, как говорят, известной закономерности.

То же мы наблюдаем и в общественной жизни, т.-е. в жизни человеческого общества. Как ни сложна, как ни разнообразна эта жизнь, а все-таки мы подмечаем и открываем в ней известную закономерность. Например, повсюду, где развивается капитализм (в Америке или в Японии, в Африке или Австралии), растет и ширится рабочий класс, появляется социалистическое движение, распространяется теория марксизма. Вместе с ростом производства растет и «духовная культура»: число грамотных, например. В капиталистическом обществе через определенные промежутки времени возникают кризисы, которые чередуются с подъемом промышленности точно так же, как день чередуется с ночью. Когда делается какое-нибудь крупное изобретение, переворачивающее технику, быстро изменяется и вся общественная жизнь. Или возьмем такие примеры: подсчитаем, скажем, число вновь рождающихся людей за год в какой-нибудь стране, и мы увидим, что в следующий год увеличение населения в процентах будет, примерно, такое же. Вычислим количество пива, выпиваемого в Баварии за год, и найдем, что это величина более или менее постоянная, увеличивающаяся с ростом населения. Если бы никакой правильности, никакой закономерности не было, тогда, ясное дело, ничего нельзя было бы ни предвидеть, ни сделать. Сегодня день следовал за ночью, а потом, может быть, не будет света целый год. В этом году зимой выпал снег, а в следующем зацветут апельсины. В Англии вместе с капитализмом развивался рабочий класс, а в Японии, быть может, будет увеличиваться число помещиков. Теперь хлебы пекут в печи, а — чем чёрт не шутит! — быть может, они начнут расти вместо шишек на елках?

В действительности, однако, никто так не думает. Потому что все ясно сознают, что хлебы не будут расти на елках. Все замечают, что есть и в природе, и в обществе определенная правильность, определенная закономерность. Открыть эту правильность и составляет первую задачу науки.

Эта правильность (закономерность) в природе и обществе совершенно независима от того, познают ее люди или нет. Другими словами, это есть объективная (независимая от сознания людей} закономерность. Но первым шагом науки и является вскрыть эту закономерность и вышелушить ее из хаоса явлений. Маркс видел признак научного знания в том, что оно дает «целостность многих определений и отношений» (Totalität von vielen Bestimmungen und Beziehungen) в противоположность «хаотическому представлению» (chaotische Vorstellung; смотри «Einleitung zu einer Kritik der polit.Oekonomie», S. XXXV). Этот признак науки, которая «систематизирует», «приводит в порядок», «организует», создает «систему» и т.д. признается решительно всеми. Так, Мах («Познание и заблуждение») определяет процесс научного мышления, как приспособление мыслей к фактам и мыслей к мыслям — Английский профессор К. Пирсон («Грамматика науки», изд. «Шиповник», стр. 26) пишет: «Не факты сами по себе образуют науку, но метод, которым они обработаны»; первоначальным приемом науки является «классифицирование» фактов, что не есть простое их собирание, а «систематическое соединение» (стр. 100). Однако, у громадного большинства современных буржуазных философов роль науки состоит не в раскрытии тех правильностей (закономерностей), которые объективно существуют, а в сочинении этих правильностей человеческим умом. Ясно, однако, что чередование дня и ночи, времен года, правильная смена естественных в общественных явлений существует независимо от того, хочет или не хочет того разум ученого буржуа. Закономерность явлений есть объективная их закономерность.

§ 8. Характер закономерности. Постановка вопроса.

Если в природных и общественных явлениях замечается та правильность, о которой мы говорили выше, то спрашивается, что же это за правильность? Когда мы имеем перед собой часовой механизм с правильным его ходом, когда мы рассматриваем, как великолепно прилажены там колесики одно к другому, зубчик в зубчик, тогда нам понятно, почему это так происходит. Часы сделаны по определенному плану; этот инструмент построен для определенной цели, и каждый винтик посажен тут на свое место именно для достижения этой цели. Не то ли происходит во всем мире? Планеты движутся строго и плавно по своим путям; природа мудро сохраняет особенно развитые формы жизни. Стоит только рассмотреть устройство глаза какого-нибудь животного, чтобы сразу увидеть, как хитро и ловко, как целесообразно построен этот глаз. И как все в природе действительно целесообразно: у крота, который живет под землей, маленькие, слепые глазки, зато прекрасный слух; у глубоководных рыб, на которых давит вода изнутри, тоже такое же давление (если их вынуть, они лопаются) и т.д. А в человеческом обществе? Разве не ставит себе человечество великую цель — коммунизм? Разве не ведет все историческое развитие к этой великой цели? А если так, если и в природе, и в обществе все имеет цели, которые не всегда нам понятны, но которые состоят в вечном совершенствовании, то нельзя ли рассматривать все с точки зрения этих целей? Тогда закономерности, о которых мы говорили, будут представляться целевыми закономерностями (или закономерностями телеологическими; по-гречески слово «телос» значит «цель»). Такова одна возможность, такова одна постановка вопроса о характере закономерности.

Другая постановка исходит из того, что каждое явление имеет свою причину. Человечество идет к коммунизму потому, что в капиталистическом обществе вырос пролетариат, который не вмещается в рамках этого общества; у крота плохое зрение и хороший слух потому, что в течение тысячелетий на этих животных влияла природная обстановка, а те изменения, которые она вызывала, передавались по наследству, при чем выживали, плодились и размножались именно те, кому, так сказать, легче было выжить, кто был более приспособлен к этой обстановке. День сменяется ночью и наоборот потому, что земля вращается вокруг своей оси и подставляет солнцу то один бок, то другой и т. д. Во всех этих случаях не спрашивают о цели (не спрашивают «для чего?»), а спрашивают о причине (т.-е. спрашивают «почему?»). Это есть каузальная (причинная; по-латыни «кауза» значит «причина») постановка вопроса. Закономерности явлений представляются причинными закономерностями.

Таков спор между каузальностью и телеологией. Этот спор нужно нам разрешить в первую голову.

§ 9. Телеология вообще и ее критика. Имманентная телеология.

Если мы спрашиваем о телеологии, как всеобщем принципе, т.-е. если мы разбираем тот взгляд, по которому все в мире подчиненно определенным целям, то совсем нетрудно понять всю вздорность этой телеологии. В самом деле, что такое цель? Понятие «цели» предполагает понятие того, кто эту цель ставит именно как цель, т.-е. сознательно. Цель без того, кто эту цель ставит, не существует. Камень не ставит себе никаких целей, точно так же, как солнце или любая планета, или вся солнечная система, или млечный путь. Цель есть понятие, которое приложимо только к сознательным живым существам, имеющим желания, ставящим эти желания перед собой в виде цели и стремящимся эти желания удовлетворить (т.-е. «приблизиться» к оной «цели»). Только дикарь может ставить вопрос о цели, которую хочет осуществить придорожный камень. Дикарь одушевляет природу и одушевляет камень. Поэтому у него господствует «телеология», и камень действует на манер «сознательного человека». Сторонники телеологии, как две капли воды, походят на такого дикаря, потому что у них весь мир имеет «цель», которую ставит кто-то неведомый. Отсюда ясно, что понятия цели, целесообразности и проч. просто-напросто неприменимы к миру вообще, и что закономерность явлений не есть закономерность телеологическая.

Нетрудно прощупать корни спора между сторонниками телеологии и причинности. С тех пор, как человеческое общество распалось на разные группы, одни из которых (меньшинство) управляют, приказывают, господствуют, а другие управляются, исполняют и подчиняются, люди стали рассматривать весь мир по этой мерке. Как на земле есть цари, судьи, короли, полководцы и проч., которые диктуют законы, судят, наказывают, так и во всем мире есть, дескать, царь небесный, небесный судья, его небесное воинство, его полководцы (архистратиги). Весь мир стал рассматриваться, как продукт творящей воли, которая, как ей и полагается по чину, занимается предначертанием своих целей, своего «божественного плана». Поэтому правильность явлений стали считать за выражение именно этой божественной воли. У древнегреческого философа Аристотеля прямо сказано: «природа — это цель». Греческое слово «номос» (закон) означало одновременно и «закон природы», и закон нравственный (т.-е. правило морали, заповедь), и просто порядок, планомерность, гармонию.

«С расширением императорского полновластия юриспруденция древнего Рима превратилась в какое-то светское богословие, и ее дальнейшее развитие пошло рука об руку с догматическим богословием. Закон стал означать норму (правило поведения. Н.Б.), исходящую от высшей власти — небесного императора в богословии или земного бога в правоведении—и предписывающую подчиненной твари известного рода поведение» (Е. Спекторский: «Очерки по философии общественных наук.» Вып. I. Общественные науки и теоретическая философия. Варшава 1907, стр. 158). Система закономерностей в природе стала рассматриваться, как система божественного законодательства. Еще известный ученый Кеплер говорил, что у физического мира есть свои пандекты (пандекты — сборник законов царя Юстиниана). Эти взгляды мы находим и позднее. Так, у физиократов (французских экономистов времен революции), которые дали первый мастерский набросок капиталистического общества, закономерность природных и общественных явлений смешивается с законами государства и с декретами небесных сил. Напр., у Франсуа Кенэ мы находим такое место: «Основными общественными законами являются законы естественного порядка, наиболее выгодного для человеческого рода… Эти законы установлены творцом природы раз навсегда… Соблюдение этих… законов (это «божественных» и «незыблемых»-то! Н.Б.) должно быть поддерживаемо попечительной властью (autorité tutélaire) (Ф. Кенэ: «Китайский деспотизм», гл. Ⅷ, § 1 и § 2; цитируем по солдатенковскому изданию «Библиотека экономистов»). Здесь нетрудно видеть, как законы «попечительной власти» (т.-е. буржуазного городового) ловко опираются на небесного «Творца», которому они должны служить поддержкой.

Можно было бы привести громадное множество других примеров. Все они доказывают одно и то же: телеологическая точка зрения упирается в религию. По своему происхождению это есть грубое и варварское перенесение земных отношений рабства, подчинения, с одной стороны, и господства — с другой, на весь мир. Она в корне противоречит научному объяснению и опирается на веру. Это есть поповская точка зрения, под каким бы ароматным соусом она себя ни подавала.

Но как в таком случае объяснить ряд явлений, где «целесообразность» бросается в глаза «целесообразное» устройство различных организмов, общественный прогресс, совершенствование животных видов и человека и проч.)? Если стоять на грубо телеологической точке зрения и привлекать господа бога и его «план», тогда сразу раскроется вздорность этого «объяснения». Поэтому телеологическая точка зрения принимает у некоторых более утонченную форму, — форму учения о так называемой «имманентной телеологии» (целесообразности, внутренне присущей явлениям природы и общества).

Прежде, чем переходить к разбору этого вопроса, нелишне сказать несколько слов о религиозных «объяснениях». Один умный буржуазный экономист (Бем-Баверк) приводил такой пример. Предположим, — писал он, — что я выставил для объяснения мира теорию (учение), по которому весь мир состоит из бесчисленного количества маленьких гномиков (чортиков), движение и возня которых производят все явления в мире. Но эти гномики невидимы, их не слышно, они не имеют запаха и их нельзя поймать ни за карой хвост. Попробуйте опровергнуть эту «теорию»! Ее прямо опровергнуть нельзя, потому что она укрылась за невидимость и непознаваемость гномов. Однако, всякий видит, что это — ерунда. Почему? Да потому, что нет никаких подтверждений правильности этого взгляда.

Примерно такими же являются и все религиозные так называемые объяснения. Они прячутся за непознаваемость таинственных сил, а то за принципиальную слабость нашего рассудка. Так, один из отцов церкви выставил положение: «Я верую, потому что это — чепуха» (Credo quia absurdum). По учению христианства, бог один, но в то же время богов трое. Это противоречит таблице умножения. Но говорят, что «наш слабый разум не может понять сей тайны». Ясно, что подобными рассуждениями можно прикрыть любой вздор, какие угодно сумасшедшие пустяки.

В чем состоит это учение об «имманентной телеологии»? Здесь отвергается мысль о таинственной силе, в грубом смысле слова. Здесь говорят лишь о цели, которая постепенно раскрывается вместе с ходом событий, о цели, которая внутренне присуща самому процессу развития. Поясним это примером. Пусть перед нами какой-нибудь вид животных. С течением времени он, в силу ряда причин, изменяется, все более и более приспособляясь к природе. Органы этого животного все совершенствуются, т.-е. прогрессируют. Или возьмем человеческое общество. Как ни оценивать его будущее (как социализм, или как какую-нибудь другую форму), все же нельзя отрицать, что тип человека повышается, человек становится «культурнее», он тоже «совершенствуется», и мы, как выражаются торжественно о царе природы, «шествуем по пути цивилизации и прогресса». Точно так же, как строение животных становится гораздо целесообразнее, так и общество в своем строении становится все совершеннее, т.-е. именно целесообразнее. Здесь цель (совершенство) раскрывается в процессе развития. Она не начертана заранее божеством, а она распускается, как роза из бутона, вместе с развитием этого бутона в розу в силу определенных причин.

Правильна ли эта теория? Нет, неправильна. Она есть замаскированная и утонченная телеологическая дребедень.

Прежде всего, мы должны возражать против самого понятия цели, которая никем не ставится. Это все равно, что говорить о мысли без мыслящих существ, или говорить о ветре в безвоздушном пространстве, или о влажности без жидкости. В действительности, когда люди говорят о цели, «внутренне присущей», то они часто в то же время молчаливо подразумевают существование и некоей, весьма тонкой и неуловимой «внутренней силы», которая и ставит эту цель. Эта таинственная сила мало похожа по внешности на того бога, которого рисуют грубо седым стариком с бородой и усами; но по сути дела здесь тоже незримо присутствует бог, только обточенный со всех сторон самыми тонкими инструментами мысли. В таком случае перед нами та же телеологическая теория, которую мы разбирали выше. Телеология (учение о цели) ведет здесь прямиком к теологии (учению о боге).

Но возвратимся теперь к имманентной телеологии в ее чистом виде. Для этого лучше всего разобрать идею всеобщего прогресса (всеобщего усовершенствования), на которую больше всего опираются сторонники имманентной телеологии.

Как всякий видит, здесь телеологическую точку зрения опровергнуть труднее, потому что «божественное» здесь спряталось в засаду. Однако, все же нетрудно сообразить, в чем дело, если рассмотреть весь процесс развития в его целом, т.-е. рассматривать не только те формы и виды (животных, растений, людей, неорганические части природы), которые уцелели, а также и те, которые погибли и которые погибают. Обязательно ли совершается пресловутый прогресс по отношению ко всем формам? Конечно, нет. Мамонты были, а теперь их нет; на нашей памяти вымерли зубры; а если говорить вообще, то погибло навсегда бесконечное множество всяких жизненных форм. А с людьми? То же и с людьми. Где теперь инки и ацтеки, которые когда-то жили в Америке? Их нет и в помине. Где ассиро-вавилонское общество? критская культура? древнегреческая? старый Рим — владыка мира? Все эти «общества» погибли. Их нет. А кое-кто из бесчисленного множества уцелел и «совершенствуется». Что же означает, следовательно, «прогресс»? Он просто-напросто выражает тот факт, что, скажем, на 10.000 неблагоприятных для развития комбинаций (различных сочетаний в условиях) приходится 1 или 2 комбинации благоприятных.

Если видеть перед собой исключительно благоприятные условия и благоприятные результаты, тогда, конечно, все покажется и в высшей степени «целесообразным» и в высшей степени чудесным («Куда как чудно создан свет»!). Но господа имманентные телеологи не видят обратной стороны медали — бесчисленных случаев, говорящих о гибели. Раз, однако, мы сведем все к тому, что бывают хорошие и плохие условия развития, что в хороших условиях получается и соответствующий результат, а в плохих (что случается гораздо чаще) — плохой, тогда сразу вся картина теряет свой божественноцелесообразный отблеск, и телеологическая внешность отпадает.

Один из русских телеологов, бывший когда-то марксистом, а потом ставший православным священником и проповедником погромов при генерале Врангеле (Сергей Булгаков), писал в сборнике «Проблемы идеализма» (стр. 8—9): «Рядом с понятием эволюции» бесцельного и бессмысленного развития (подчеркнуто нами Н.Б.), создается понятие прогресса, эволюции телеологической, в которой причинность и постепенное раскрытие цели этой эволюции совпадают до полного отожествления, совсем как в метафизических системах». Отсюда ясно видна психологическая основа погони за целевым мировоззрением. Душа мятущегося буржуа, чувствующего свою непрочность, жаждет утешения. Тот ход развития, который действительно существует, не нравится ей потому, что им не руководит никакой спасительный разум и никакая спасительная цель. Гораздо приятнее засыпать после сытного обеда, когда знаешь, что есть кому о тебе позаботиться!

Считаем необходимым заметить, что если у Маркса-Энгельса кое-где встречаются формулировки, внешне похожие на телеологическую точку зрения, то это лишь метафорический, художественный способ выражения; когда Маркс говорит, что ценность есть сгусток мускулов, нервов и проч., то только такие злостные противники рабочих, как П.Струве, могут придираться к этой словесной оболочке и искать в ценности настоящих мускулов.

§ 10. Телеология в общественных науках.

Когда мы говорим о телеологической точке зрения в применении к мертвой природе или животным, кроме человека, тогда неправильность и вздорность этой точки зрения ясна. Какая целевая закономерность, раз никакой цели нет! Совсем другое, когда речь идет об обществе и о людях. Камень не ставит себе целей, жираффа — сомнительна на этот счет; зато человек именно тем и отличается от других частей природы, что эти цели ставит. Маркс писал об этом отличии таким образом: «Паук производит операции, которые напоминают операции ткача, а пчела может пристыдить постройкой своих восковых сот архитектора из человеческой породы. Но что отличает наперед (von vornherein) самого плохого архитектора от самой хорошей пчелы, — это то обстоятельство, что архитектор имеет постройку в своей голове раньше, чем он начинает ее строить. В конце трудового процесса получается результат, который в его начале уже существовал идеально, как представление работника. Этот последний не только вызывает перемену форм природы (Formveränderungen des Natürlichen), он осуществляет в природе одновременно свою цель, которую он сознает, которая определяет вид и способ его практики подобно закону, цель, которой он должен подчинить свою волю. Это подчинение не есть отдельный акт (действие). Кроме напряжения работающих органов, на всем протяжении работы требуется целесообразно направленная (zweckmässige) воля, которая проявляется, как внимание» (Маркс, «Капитал», т. I, стр. 140 немецк. издания). Здесь Маркс проводит резкую черту между человеком и остальным земным миром. Правильно? Конечно, ибо никто не может оспаривать того положения, что человек ставит себе цели. Посмотрим теперь, какие выводы делают из этого сторонники «целевого метода» в общественных науках.

Для этой цели мы возьмем взгляды самого выдающегося нашего противника, немецкого ученого Рудольфа Штаммлера, который выпустил в свое время большую книгу против марксизма под заглавием: «Хозяйство и право с точки зрения материалистического понимания истории» (Rudolf Stammler: Wirtschaft und Recht nach der materialistischen Geschichtsauffassung. 2 Auflage).

В чем состоит предмет общественных наук? — спрашивает Штаммлер. И отвечает: общественные науки имеют дело с общественными (социальными) явлениями. Общественные же явления отличаются особыми свойствами, которых кет ни у каких других явлений. Поэтому и нужны особые (общественные) науки. В чем же состоит особый характер, особый признак общественных явлений? На это Штаммлер отвечает так; признак общественного состоит в том, что общественные явления регулируются внешним образом, а именно, нормами права (законами, декретами, постановлениями; распоряжениями и проч.). Если нет этого регулирования, нет права, тогда нет и общества. А если есть общество, это значит, что его жизнь введена в определенные рамки, в них укладывается, как литье в форме.

Вот точная формулировка Штаммлера: «Этот (определяющий. Н.Б.) момент есть производимое людьми (die von den Menschen herrührende) регулирование их поведения и совместного бытия (Miteinanderlebens). Внешнее регулирование (äussere Regelung) человеческого отношения друг к друту делает впервые возможным понятие социальной жизни, как особого объекта. Оно является последним моментом, на который формально сводится всякое социальное исследование (Betrachtung) в его своеобразии» (стр. 83 второго немецкого издания).

Но раз признак общественных явлений состоит в том, что они регулируются, то, — говорит Штаммлер,—совершенно ясно, что закономерность общественной жизни есть целевая закономерность. В самом деле, кто «регулирует» и что значит «регулировать»? Регулируют люди, творя определенные нормы (правила поведения) для достижения определенных целей, которые сознательно ставятся людьми же. Отсюда вытекает, по Штаммлеру, громадная разница между природой и обществом, между общественным развитием и развитием в природе (социальная жизнь, по Штаммлеру, есть нечто прямо «противоположное природе»[1], а следовательно, между науками о природе (Naturwissenschaften) и науками об обществе. Науки об обществе суть целевые науки (Zweckwissenschaften), науки о природе рассматривают все с точки зрения причин и следствий.

Правильна ли эта точка зрения? Правильно ли, что существует два сорта наук, из которых одни должны быть далеки от других, как небо от земли? Нет, неправильно. И вот почему.

Согласимся на минуточку, что, действительно, основной признак общества заключается в том, что люди сознательно регулируют путем права свои отношения. Вытекает ли из этого, что мы не можем спрашивать себя, почему люди регулируют эти отношения в данное время и в данном месте так, а в другом месте и в другое время совсем по другому? Пример: буржуазная немецкая республика 1819-1920 годов «регулирует» общественные отношения так, что расстреливает рабочих; советская пролетарская республика «регулирует» их так, что расстреливает контр-революционных капиталистов; законодательства буржуазных государств ставят своей целью укрепить, расширить, упрочить господство капитала; декреты пролетарского государства ставят своею целью разрушить это господство капитала и обеспечить господство труда. Теперь, когда мы хотим научно понять, т.-е. объяснить эти явления, достаточно ли нам будет простой ссылки на то, что цели разные? Всякий поймет, что, конечно, недостаточно. Ибо всякий спросит: но почему же, почему в одном случае «люди» ставят себе одни цели, в другом — другие? А это натолкнет нас прямо на ответ: потому что в одном случае у власти — пролетариат, в другом — буржуазия; буржуазия хочет одного потому, что ее условия жизни вызывают в ней одни желания, а условия жизни рабочих вызывают у них другие желания и т. д. Словом, как только мы захотели бы действительно понять общественные явления, мы немедленно начали бы задавать вопрос: «почему»?, т.-е. спрашивать о причинах этого явления, несмотря на то, что в нем проявлялась какая-нибудь людская цель. Стало быть, если даже люди все сознательно регулируют, и все совершается в обществе так, как они хотят, то и тогда для объяснения явлений необходима не телеология, а рассмотрение причин явлений, т.е. нахождение причинной закономерности. А поэтому в этом вопросе нет никакой разницы между общественными науками и науками о природе.

Если хорошенько подумать, то сразу видно, что иначе и не может быть. В самом деле, разве сам человек и любое человеческое общество не есть часть природы? Разве человеческий род не есть часть животного мира? Кто это отрицает, тот не знает самых азов современной науки. А если человек и человеческое общество есть часть всей природы, то в высшей степени было бы странно, если бы эта часть была полной противоположностью ко всей остальной природе. Нетрудно видеть, что у сторонников телеологии и здесь сквозит мысль о божественности человеческой породы, т.-е. та же наивная мысль, которую мы разбирали выше.

Мы видели таким образом полную негодность телеологической точки зрения, даже если бы мы допустили, что основным признаком общества является внешнее регулирование (право). Даже тогда телеология «не годится». Но, по сути дела, «внешнее регулирование» вовсе не составляет самого существенного признака общества. Почти все до сих пор существовавшие общества (и капиталистическое в особенности) отличались как раз своей неурегулированностью, своей анархией. В сумме общественных явлений регулирование, которое действительно регулирует так, как хотели этого законодатели, играло вовсе не такую решающую роль. А в будущем (коммунистическом) обществе? Там не будет вовсе «внешнего» (правового) регулирования. Ибо сознательные, воспитанные в духе трудовой солидарности люди нового строя не будут нуждаться ни в какой внешней погонялке (подробнее об этих вопросах речь будет еще идти в следующей главе). Значит, и с этой точки зрения теория Штаммлера никуда не годится, и единственно правильным методом научного рассмотрения общественных явлений остается рассмотрение их с точки зрения причинности.

В теории Штаммлера ясно просвечивает идеология чиновника капиталистического государства, идеология, которая увековечивает то, что является временным. В самом деле, государство и право суть продукты классового общества, части которого находятся в непрерывной, иногда чрезвычайно ожесточенной борьбе. Несомненно, что одним иа условий существования такого общества были правовые нормы и государственная организация господствующего класса. Но как раз в бесклассовом обществе картина должна совершенно измениться, А следовательно, нельзя брать исторически изменчивое отношение (государство, право) за постоянную принадлежность любого общества.

С другой стороны, Штаммлер упускает из виду вот какое обстоятельство. Чрезвычайно часто бывает, что законы и нормы государственной власти, которыми господствующий класс желал достигнуть одних результатов, на деле, в силу стихийности развития и общественной анархии, приводят совсем не к тому результату, который ставился ранее как цель. Лучшим примером может служить мировая война. В самом деле. Путем государственных мероприятий (мобилизации армии и флота, военные действия под руководством государственной власти и т. д.) буржуазия разных стран думала добиться совершенно определенных целей. А вышло что? А вышла революция пролетариата против буржуазии. Как все это объяснитъ с благочестиво-телеологической точки зрения Штаммлера? Ясное дело, этого сделать нельзя. Что лежит здесь в основе ошибки? То, что Штаммлер переоценивает «регулирование» и недооценивает стихийный ход развития, а потому все его построение просто-напросто висит в воздухе.

§ 11. Причинность и телеология. Научное объяснение, как причинное объяснение.

Из предыдущего следует, что когда мы хотим объяснить любое явление, и в том числе любое явление общественной жизни, нам приходится неизменно ставить вопрос о причине. Все попытки телеологического якобы объяснения ка самом деле являются лишь отражением религиозной веры и ровно ничего не объясняют. Таким образом на основной вопрос, какова же закономерность явлений природы и общества, что за правильность, которую мы наблюдаем и там, и тут, ответ гласит: и в природе, и в обществе существует объективно (т.-е. независимо от того, желаем ли мы этого или нет, сознаем мы это или не сознаем) причинная закономерность явлений.

Что же такое причинный закон? Это есть необходимая, постоянно и повсеместно наблюдаемая связь явлений: если, например, температура тела повышается, то расширяется его объем; если жидкость нагреть достаточно сильно, она превращается в пар; если выпускать громадное количество бумажных денег, сверх потребности в них, тогда происходит их обесценение; если существует капитализм, то обязательно время от времени будут войны; если в стране мелкое производство существует наряду с крупным, то крупное, в конце концов, побеждает; если пролетариат начинает атаку на капитал, капитал обороняется всеми средствами: если производительность труда растет, то падают цены; если в человеческий организм ввести определенное количество яда, он умирает и т.д. и т.д. Словом, можно сказать, что всякий причинный закон выражается в положении (в формуле): если налицо есть такие-то явления, то обязательно будут и соответствующие им другие явления. Объяснить какое-нибудь явление, найти его причину, это значит найти другое явление, от которого оно зависит, т.-е. выяснить причинную связь явлений. Пока эта связь не установлена, явление не объяснено. Когда эта связь найдена, открыта и проверено, что эта связь действительно постоянна, тогда мы имеем перед собой научное (причинное или, по-иностранному, каузальное) объяснение, Это объяснение является единственно научным и по отношению к явлениям природы, и по отношению к явлениям общественной жизни. Оно отбрасывает всякую божественность, всякое привлечение сверхъестественных сил, всякий хлам прежних времен и открывает дорогу к тому, чтобы человек овладел на деле и силами природы, и своими собственными общественными силами.

Против понятия причинности и причинного закона некоторые выставляют тот довод, что (как мы видели выше) само это понятие произошло тоже из неправильного представления о небесном законодателе. Что оно так произошло, зто верно. Но оно давным-давно потеряло такой смысл. Так часто бывает в языке. Напр., говорят: солнце взошло, солнце зашло, хотя мало кто считает, что солнце действительно ходит на двух или четырех ногах. А между тем раньше именно так и думали. То же и со словом «закон». Когда говорят: «закон господствует» или «управляет», тогда под этими словами ни в коем случае не нужно разуметь, что кроме двух явлений (причины и следствия) сидит в первом явлении какой-то третий, маленький и невидимый божок, который держит в своих руках вожжи. Причинная связь есть только постоянно наблюдаемая связь явлений — и больше ничего. В таком понимании причинности нет ровно никакого прегрешения перед наукой.

Литература к I главе. Г.Б.Плеханов: Основные вопросы марксизма; он же: Критика наших критиков. Корсак: Общество правовое и общество трудовое (в сборнике «Очерки реалистического мировоззрения»; статья против Штаммлера). Штаммлер: Хозяйство и право. Проблемы идеализма (сборник противников марксизма). А. Богданов: Из психологии общества. Max Adler: Causalität und Teleologie im Streite um die Wissenschaft; он же: Marxistische Probleme, глава Ⅶ: Zur Erkenntniss der Sozialwissenschaften. Ф. Энгельс: Анти — Дюринг. Ф. Энгельс: Людвиг Фейербах. Н. Ленин (В. Ульянов): Материализм и эмпириокритицизм. Госуд. Изд. 1920, стр. 151—167; стр. 187—194.

ГЛАВА Ⅱ.

Детерминизм и индетерминизм (необходимость и свобода воли).

§ 12. Вопрос о свободе или несвободе индивидуальной (отдельной) воли. § 13. Результат индивидуальных воль в неорганизованном обществе. § 14. Коллективно-организованная воля. § 15. Так называемая случайность вообще § 16. Историческая «случайность». § 17. Историческая необходимость. § 18.Вопрос о возможности общественных наук и предсказаний в этой области.

§ 12. Вопрос о свободе или несвободе индивидуальной (отдельной) воли.

Мы видели, что в общественной жизни, точно так же, как и в жизни природы, наблюдается определенная закономерность. Однако по этому поводу могуть быть крупные сомнения. В самом деле, ведь общественные явления делаются людьми. Общество состоит из людей, которые думают, мыслят, чувствуют, ставят себе цели, действуют. Один делает одно, другой, примерно, то же самое, третий — другое и т. д. А в результате получается общественное явление. Без людей не было бы и общества, не было бы и общественных явлений. Теперь посмотрим, что отсюда следует. А следует отсюда вот что. Если общественные явления закономерны и если они — результат действий людей, то, стало быть, и действия каждого отдельного человека тоже от чего-нибудь зависят. Выходит так, что человек и его воля не свободны, а связаны, подчинены тоже своим законам. Если бы этого не было, если бы каждый человек и его воля ни от чего бы не зависели, то откуда могла бы взяться правильность в общественных явлениях? Ей неоткуда было бы взяться. Ее не было бы вовсе. Это понятно каждому. Если каждый человек был бы хромым, тогда и все общество было бы обществом хромых: неоткуда было бы образоваться другому обществу.

Но, с другой стороны, как же быть с зависимостью человеческой воли? Разве человек не решает сам, что ему хочется делать? Я захотел выпить воды — пью; захотел идти на собрание — решил идти. В свободный вечер товарищи предложили идти в театр Пролеткульта, а другие звали в «Теревсат», сам решил идти в Пролеткульт, сам выбрал. Разве человек не свободен выбирать? Разве человек не свободен в своих действиях? Разве человек не свободен в своих хотениях, в своих желаниях и стремлениях? Разве он кукла, простая пешка, которую дергают за ниточку какие-то силы? Разве каждый человек по своему собственному опыту не знает, что он может свободно решать, выбирать, действовать?

Этот вопрос называется в философии вопросом о свободе или несвободе человеческой воли. Учение, которое утверждает, что человеческая воля свободна (независима), называется индетерминизмом (учением о необусловленности, независимости воли). Учение, которое утверждает, что человеческая воля зависима, обусловлена, несвободна, называется детерминизмом (учением о зависимости, об обусловленности воли). Нам, следовательно, нужно решить, какая же из этих двух точек зрения правильна.

Прежде всего посмотрим, к чему приводит точка зрения индетерминизма, если ее додумывать до конца. Если человеческая воля свободна и ни от чего не зависит, это значит, что она беспричинна. Но если это так, то что же получается? Получается старая ветхозаветная, религиозная теория. В самом деле, тогда ведь вот что выходит: все в мире совершается по определенным законам, все в мире, начиная от размножения блох и кончая движением солнечной системы, имеет свои причины, и только человеческая воля не подчинена этому. Она — какое-то единственное исключение. Здесь человек уже не часть природы, а какой-то бог, который стоит над миром. Следовательно, учение, о свободе воли прямиком приводит к религии, которая ничего не объясняет, где нет знания, а есть слепая вера в чертовщину, в таинственное, в свехъестественное, в чепуху.

Значит, тут что-то не так. Для того, чтобы распутать этот узелок, нужно остановиться вот на чем. Часто—почти всегда — смешивают ощущение независимости и объективную (действительную, независимую от сознания) независимость. Приведем пример. Предположим, вы видите оратора на митинге. Он берет со стола стакан воды и жадно выпивает воду. Что он чувствует, когда он тянется к стакану? Он сам решает выпить воду. Никто его к этому не понуждает. Никто его не тащит. Никто не заставляет. У него есть полное ощущение своей свободы: он сам решил, что ему нужно выпить воды, а, скажем, не начать танцовать трепака. Ощущение свободы у него есть. Но значит ли это, что он здесь действовал беспричинно и что его воля действительно независима? Ни капли. И всякий разумный человек тотчас увидит, в чем дело. Он скажет: «у оратора в горле пересохло». Что же это значит? Это значит, что от усиленного говорения в горле произошли такие изменения, что они вызвали у оратора желание выпить воды. Это и есть причина. Перемена в организме (физиологическая причина) вызвала определенное желание. А отсюда следует, что нельзя смешивать ощущение свободы воли, чувство независимости с беспричинностью, с необусловленностью человеческих желаний и действий. Это — две совсем разные вещи. А на смешении их обыкновенно покоятся почти все рассуждения индетерминистов, которые хотят во что бы то ни стало протащить особливую «божественность» человеческого «духа».

Один из крупнейших философов, Б. Спиноза (умер в 1677 г.), писал про большинство этих философов, что они совершенно неправильно «рассматривают человека в природе, как государство в государстве. Ибо они думают, что человек скорее нарушает естественный порядок, чем подчиняется ему; что он (человек) имеет неограниченную силу и ни от чего не зависит, кроме самого себя» (B.v. Spinoza‘s «Ethik», hg.v. Kirchmann 2 Aufl.,Berlin, 1870, 8. 101; то же во франц. пе-рев.: Oeuvres de Spinozа. «Ethique», Paris, 1871, Charpantier et C-ie, p. 107). На самом же деле такое ложное представление происходит лишь потому, что люди не знают еще внешних причин своих собственных действий (стр. 113 франц. издания). «Так, ребенок воображает что он свободно желает молока, которое его питает; если он сердится, он думает, что свободно хочет отомстить; если он пугается—что он свободно (решает) бежать» (115 стр. франц. изд.). Лейбниц (умер в 1717 г.) точно так же говорил о том, что часто от людей ускользают причины их действий (causas… fugientes), что вызывает иллюзию абсолютной свободы. Лейбниц приводил по этому поводу пример с магнитной стрелкой, которая, еели бы она могла мыслить, обязательно радовалась бы (laetaretur) оттого, что ей приходится постоянно поворачиваться к северному полюсу (G.G. Leibnetii opert omnia, tomus 1, Geuevae, apud fratres de turnes. MDCCLXⅧ, p. 155).

Ту же мысль выражал в свое время, до своего апокалиптическо-антибольшевистстсого сумасшествия, Д. Мережковский:

Если б капля дождевая

Думала, как ты,

В час урочный упадая

С неба высоты,—

И она бы говорила:

«Не бессмысленная сила

Управляет мной:

По своей свободной воле

Я на жаждущее поле

Упаду росой».

В сущности, люди своей практикой целиком опровергают учение о свободе воли. Ибо, ведь если человеческая воля ровно ни от чего бы не зависела, то тогда нельзя было бы действовать, так как нельзя было бы ни рассчитывать, ни предвидеть. В самом деле, предположим, что спекулянт идет на рынок. Он знает, что там будут торговать и торговаться, что каждый торговец будет запрашивать, что покупатели будут стремиться дешевле купить и проч. Но он не ожидает, что на рынке люди будут ходить на четвереньках и выть по-волчьи. Скажут: это нелепый пример. Нисколько. Разберем его, как следует. Почему люди не будут ходить на четвереньках? Потому, что это не в их природе. Что это значит? Это значит, что так устроен их организм. Но ведь клоуны ходят на четвереньках? Да, потому, что там их воля определяется другими условиями, и когда спекулянт идет в цирк, он предвидит, что там будут ходить на четвереньках «вопреки природе». Почему покупатели хотят купить дешевле? Потому, что именно они покупатели. Их положение, как покупателей, «заставляет» их искать дешевых товаров, в эту сторону определяет их желания, их волю, их действия. А если бы тот же человек был продавцом? Он действовал бы наоборот, искал бы, как подороже продать. Выходит, следовательно, так, что воля вовсе не независима, а определяется рядом причин, и что люди не могли бы действовать, если бы было иначе.

Подойдем теперь к делу с другого конца. Всякому известно, что у пьяного возникают «нелепые» желания и он совершает «нелепые» поступки. Его воля действует на другой манер, чем; у трезвого. Почему? Причиной является отравление алкоголем. Стоит только ввести определенную порцию этого вещества в человеческий организм, и «божественная воля» начнет выделывать такие штуки, что хоть святых вон выноси. Причина здесь ясна. Или другой пример: человека кормят соленым. Тогда он неизбежно начнет «свободно» хотеть пить гораздо больше обыкновенного. Значит, и тут причина тоже ясная. Ну, а когда тот же человек питается «нормально» Тогда он пьет «нормальное» количество воды: ему «хочется» пить так, как «хочется» пить и другим. Значит, и в этом случае воля ровно, также зависима, как и в «необыкновенных» случаях.

Человек влюбляется, когда у него уже созрел организм. Человек при страшном истощении предается «мрачному отчаянию». Словом, чувство и воля человека зависят от состояния его организма и от той обстановки, в которой он (человек) находится. Воля его, как и все в природе, обусловлена определенными причинами, и никакого исключения человек из всего остального мира не составляет: хочется ли человеку почесать за ухом (вскочил маленький прыщик), или же он совершает героический поступок,—все равно: на это есть свои причины. Правда, иногда этих причин доискаться очень трудно. Но это другой вопрос. Да и разве мы доискались всех причин в области мертвой природы? Ни капельки. Однако из того, что люди не все еще объяснили, вовсе не следует, что этого вообще нельзя объяснить.

Нужно заметить, что закону причинности, как мы видели, подчиняются не только «нормальные» (обыкновенные) случаи. Ему подчиняются все явления. Самым ярким примером могут служить душевные болезни. Казалось бы, какую закономерность, какой «порядок» имеют бессвязные, нелепые, странные и чудовищные желания и действия душевных больных и сумасшедших? А тем не менее они имеют свои причины. При одних причинах сумасшедшие ведут себя по одному, при других по другому, при третьих—опять по другому и т. д. Значит, даже при сумасшествии причинная закономерность остается в своей полной силе.

На этом основана классификация душевных болезней. Их причины сводятся к 4-м рубрикам причин: 1) наследственность (сифилис, туберкулез и пр.); 2) ушибы (травмы); 3) отравления; 4) различные истощающие влияния и потрясения (См. Сербский: Душевные болезни в Энцикл. Словаре Граната). Вот, напр., картина белой горячки: «Больным кажется, что против них замышляется что-то недоброе, что все окружающие участвуют в заговоре, к которому примыкают не только соседи, но и домашние животные, и неодушевленные предметы…» и т. д. (А. Бернштейн: Белая горячка. Там же.) Белая горячка создается на почве алкоголизма. А вот, напр., при прогрессивном параличе (последствие сифилиса) — другая «картина болезни»: сперва — душевная развинченность, легкомыслие, циничные поступки, легковерность; вторая ступень — бредовая (мания величия: больному кажется, что у него миллиарды миллионов золота, что он король и т. д.); третья ступень — всеобщий упадок (П. Розенбах: Прогрессивный паралич. Энц. Сл. Брокгауза, т. 49). При поражении (болезни) одних частей мозга или нервной системы воля направляется в одну сторону, при других поражениях — в другую и т. д. На зависимости душевной жизни от определенных причин построена и вся медицинская практика в области нервных болезней.

Мы нарочно взяли самые разнообразные случаи. Из рассмотрения их видно, что при всех условиях, и в обыкновенных и в необыкновенных, и в нормальных и в ненормальных случаях, воля, чувства, действия отдельного человека всегда имеют определенную причину; они всегда обусловлены («детерминированы»), определены. Учение о свободе воли (индетерминизм) есть на самом деле утонченная форма полурелигиозных взглядов, которая ровно ничего не объясняет, противоречит всем фактам жизни, является тормозом научного развития. Единственно правильной точкой зрения является детерминизм.

§ 13. Результанта индивидуальных воль в неорганизованном обществе.

Не подлежит никакому сомнению, что общество состоит из отдельных людей, а общественное явление складывается из многочисленного количества индивидуальных чувств, настроений, воль, действий. Общественное явление есть, другими словами, результат (или, как говорят иногда, «результанта», равнодействующая) индивидуальных явлений. Очень хорошим примером может служить здесь пример с ценой. На рынок выходят продавцы и покупатели. У одних товары, у других — деньги. Каждый из продавцов и покупателей хочет добиться определенных целей: каждый из них определенно оценивает товар и деньги, взвешивает, рассчитывает, борется и грызется. В результате же этой рыночной сутолоки создается рыночная цена. Это уже не то, что думает отдельный покупатель или продавец, это уже общественное явление, сложившееся в результате борьбы различных «воль». То же, что и с ценой, происходит и со всякими другими общественными явлениями. Возьмем, например, эпоху революции. Действуют люди одни более энергично, другие — менее; одни гнут в одну сторону, другие — в другую. Из этой борьбы людей в конце концов, при «победе революции», рождается новый строй, новый порядок вещей. «Определенные общественные отношения, — писал Маркс, — являются точно так же продуктами людей, как и холст, лен и проч.» (К. Маркс: Нищета философии, пер. Алексеева, стр. 72, и 155 стр. франц. изд. Giard и Briere, 1908 г.)

Но здесь могут быть два разных случая, которые имеют большие особенности. Эти два разные случая вот какие: первый случай, когда у нас есть неорганизованное общество, напр., простое товарное или капиталистическое; второй — когда перед нами организованное, коммунистическое общество. Сперва разберем первый случай. Для этого возьмем самый типичный пример, который мы уже приводили, пример с образованием цены. В каком отношении стоит цена, которая образовалась на рынке, с теми желаниями, с теми оценками и стремлениями, которые имелись у каждаго отдельного лица, выступавшего на рынке? Ясно видно, что она не совпадает с этими желаниями. А для многих она прямо гибельна: это для тех, которые либо не могут «по такой цене» ничего купить и уходят со своими грошами и с пустым желудком; либо для тех, которые разоряются оттого, что цена для них очень низка. Всякий знает, что масса ремесленников, мелких торговцев и хозяйчиков разорялась оттого, что крупные фабриканты наводняли рынок своими дешевыми товарами, а мелочь гибла, не могла выдержать борьбы, не могла выдержать напора дешевых цен, устанавливавшихся под влиянием большой массы выброшенных крупными капиталистами товаров.

Выше мы приводили и другой характерный пример, пример с империалистской войной, когда много капиталистов в разных странах хотели пограбить, а вышло разорение, а из разорения родилась революция против капиталистов, которые, разумеется, этой революции вовсе не жаждали.

Что значит все это? Это значит, что в обществе неорганизованном, где нет планомерного производства, где есть борющиеся классы, где все делается не по плану, а стихийно, — что в таком обществе то, что получается (общественное явление), не совпадает с тем, чего многие хотели. Или, как часто говорили Маркс и Энгельс, общественные явления независимы от сознания, чувства и воли людей. Эта «независимость от воли людей» состоит не в том, что события общественной жизни совершаются помимо людей, а в том, что в неорганизованном обществе, при стихийном развитии, общественный продукт этой воли (этих воль) не совпадет с теми целями, которые многие люди себе ставили, а иногда прямо противоречит этим целям (человек желал нажиться, а в результате разорился).

На непонимании того, о какой такой «независимости от воли» идет речь у Маркса и Энгельса, основан ряд возражений против марксизма. По этому поводу нелишне привести несколько строк из Энгельса «Людвиг Фейербах», 3 немецк. изд., стр. 39—40 плехановского женевского перевода 1905 г.). Вот что пишет Энгельс:

В истории «ничего не случается без сознательного намерения (Absicht), без желаемой цели». Однако «только весьма редко осуществляется то, чего желали (das Gewollte); в большинстве случаев перекрещиваются и борются (widerstreiten sich) многочисленные желания и цели (gewollten Zwecke)… Таким образом столкновения бесчисленных отдельных воль и отдельных действий приводят на исторической арене к такому состоянию, которое вполне аналогично явлениям, господствующим в бессознательной природе. Цели действий выступали, как желания, но результаты, которые действительно последовали за этими действиями, не были предметом желаний, или же, поскольку они все же по видимости соответствуют желаемым целям, все же они имеют в конце концоз совершенно другие последствия, чем те, которых желали» (44 стр. немецк. изд.).

«Люди делают свою историю, как эта история ни протекает; при этом каждый преследует свои собственные, сознательно поставленные цели; результанта этих действующих в различных направлениях воль и их разнообразного воздействия на внешний мир и есть история… Но… действующие в истории многочисленные отдельные воли большею частью вызывают совершенно другие, часто совершенно противоположные результаты, чем те, которые хотели иметь»… (44—45).

Стало быть, из вышеизложенного следует, что в неорганизованном обществе, как и во всяком обществе, события совершаются не помимо, а через волю людей. Но здесь над отдельным человеком господствует бессознательная стихия, которая является продуктом отдельных воль.

Теперь обратим наше внимание вот на какое обстоятельство. После того, как получился тот или иной общественный результат отдельных воль, этот общественный результат определяет поведение отдельного человека. Это положение необходимо подчеркнуть, так как оно очень важно.

Начнем с того примера, который мы уже дважды приводили, — с образования цен. Предположим, что на рынке фунт моркови стоит столько-то. Ясно, что и новые покупатели, и новые продавцы уже заранее имеют перед глазами эту цену, из нее приблизительно исходят в своих расчетах. Другими словами, общественное явление (цена) определяет собою отдельные (индивидуальные) явления (оценку). То же происходит и со всеми другими сторонами жизни. Начинающий художник опирается в своем творчестве на все предыдущее развитие искусства и на окружающие общественные чувства и стремления. Политик исходит в своих действиях из чего? Из той обстановки, в которой он действует: он может хотеть либо укрепить данный порядок, либо сломать его. Это в свою очередь зависит от того, на чьей стороне он стоит, в какой среде он живет, на какой общественный класс и на чьи общественные желания он опирается. Значит, и его воля определяется общественными условиями.

Мы видели выше, что в неорганизованном обществе выходит, в конце концов, не совсем то, — а иногда и совсем не то, — чего люди желали. Можно сказать здесь, что «общественный продукт» (общественное явление) господствует над людьми. И не только в том смысле, что он определяет собой поведение людей, но и в том, что он идет вразрез с их желаниями.

Итак, по отношению к неорганизованному обществу мы можем установить такие положения:

1.Общественные явления получаются из скрещивания индивидуальных воль, чувств, действий и т. д.

2.Общественные явления определяют собой в каждый данный момент волю отдельных людей.

3.Общественные явления не выражают воли отдельных людей, обычно идут вразрез с этой волей, принудительно господствуют над ней, так что отдельный человек очень часто чувствует на себе давление общественной стихии (пример: разорившийся торговец, опрокинутый революцией капиталист, стоявший за войну и т. д.).

§ 14. Коллективно-организованная воля (результанта индивидуальных воль в организованном, коммунистическом обществе).

Теперь представим себе, как обстоит дело в коммунистическом обществе. Здесь нет анархии производства. Здесь нет класов, классовой борьбы, противоречия классовых интересов и т. д. Здесь нет точно так же противоречий между интересами личности и интересами общества. Здесь есть налицо лишь дружное товарищество работающих на себя по плану производителей.

Как же обстоит здесь дело с индивидуальной волей? Совершенно ясно, что и здесь общество тоже состоит из людей, так что общественное явление складывается, как результанта индивидуальных воль. Но характер этого складывания, способ, путем которого получается эта результанта, совершенно отличен от того, что происходит в неорганизованном обществе. Чтобы отчетливее понять разницу, приведем еще один предварительный примерчик. Предположим, что у нас есть какое-нибудь общество или кружок спевшихся между собой лиц. Все они ставят себе одинаковые цели, сообща решают соответствующие вопросы, учитывают трудности, которые перед ними стоят, наконец, принимают общее решение и, сообразно ему, действуют. Их совместное действие, а равно их решение — это уже коллективный «продукт». Но он не есть внешняя, грубая, стихийная сила, которая идет вразрез с желаниями каждого. Наоборот. Тут есть налицо усиление возможности для каждого достигнуть своего желания. Пять человек решают сообща поднять камень. Поодиночке они его поднять не могут, впятером же без труда поднимают. Общее решение ни капли не противоречит желанию каждого. Наоборот, оно помогает осуществлению этого желания.

То же, но в громадном, гигантском маштабе и в сложном виде, будет и в коммунистическом обществе (под последним мы подразумеваем не эпоху пролетарской диктатуры и не первые шаги коммунизма, а развитое, действительно коммунистическое общество, где нет остатков классов, где нет государства и внешних правовых норм). В таком обществе все отношения между людьми будут ясно видны для каждого, и общественная воля будет организованной волей. Это не будет стихийно полученная результанта, «независимая» от воли отдельного человека, а сознательно организованное общественное решение. Поэтому здесь и не может получиться того, что получается в капиталистическом обществе. Здесь «общественный продукт» не господствует над людьми, а люди господствуют над своими решениями, ибо они именно решают и притом сознательно решают. Здесь не может быть такого явления, что для большей части общества общественное явление есть что-то вредоносное и гибельное.

Из вышеизложенного, однако, вовсе не следует, что в коммунистическом обществе и общественная воля, и воля отдельного человека ни от чего не зависят, или что при коммунизме господствует свобода воли, и человек внезапно становится сверхъестественным существом, для которого закон причинности нигде не писан.

Нет. И при коммунизме человек остается частью природы, подчиненной всеобщему закону причинности. В самом деле, разве каждый отдельный человек не будет зависеть от окружающей его обстановки? Конечно, будет. Он не будет действовать, как дикарь из Центральной Африки, или как банкир из торгового дома Пирпонт Морган и Ко, или как гусар эпохи империалистской войны. Он будет действовать, как член коммунистического общества. Это ясно без дальнейших пояснений. Но что это значит? Это значит, что обстановка жизни будет определять его волю. То же и в других отношениях. Всякий, напр., сообразит, что и коммунистическому обществу придется вести борьбу с природой, а следовательно, условия этой борьбы будут определять собою поведение людей и т. д. Словом, теория детерминизма остается в полной силе и по отношению к коммунистическому обществу.

Итак, по отношению к организованному обществу мы можем установить такие положения:

1.Общественные явления получаются из скрещивания индивидуальных воль, чувств, действий и т. д., при чем этот процесс идет не стихийно, а в решающих областях организованно.

2.Общественные явления определяют собой в каждый данный момент волю отдельных людей.

3.Общественные явления выражают волю людей и обычно не идут вразрез с этой волей; люди господствуют над своими решениями и не чувству ют над собой никакого давления общественной стихии, место которой заняла разумная общественная организация.

Энгельс писал, что человечество при переходе к коммунизму совершает «прыжок из царства необходимости в царство свободы». Некоторые буржуазные ученые делали из этого тот вывод, что Энгельс считал, будто бы детерминизм, так сказать, прекращает свое действие в коммунистическом обществе. Это рассуждение основано на грубейшем непонимании и искажении марксизма. На самом деле Энгельс совершенно правильно хотел этим сказать, что в коммунистическом обществе развитие приобретает сознательно-организованный характер в противоположность к бессознательно-стихийному. Люди знают, что нужно делать и как нужно действовать при данных условиях. «Свобода есть познанная необходимость».

§ 15. Так называемая случайность вообще.

Чтобы еще более полно понять всеобщую обусловленность явлений, нужно остановиться на разборе того, что представляет из себя так называемая случайность. В самом деле, со случайностью мы встречаемся довольно часто и в обычной жизни, и в жизни общественной. Некоторые ученые занимались даже специальными исследованиями о «роли случая», о том, какое значение имеет случай для истории. Мы говорим о случайности чрезвычайно часто: на улице «случайно» переехали человека; кого-нибудь убило свалившимся с крыши кирпичом; случайно я купил редчайшую книгу; или случайно в незнакомом городе встретился с человеком, которого не видал двадцать лет, и т. д. Другие примеры: игра в орлянку или кости. Случайно выпала «решка» — я выиграл; случайно выпал орел — я проиграл. В чем же здесь дело? И в каком отношении стоит случайность к закономерности, или, что то же самое, к причинной необходимости?

Разберем этот вопрос. Возьмем сперва пример с игрой в орлянку. Почему выпала, скажем, «решка»? Правда ли, что здесь не было никакой причины или никаких причин? Конечно, неправда. Решка выпала потому, что при определенной форме монеты я двинул рукой так-то, с такою-то силой, в такую-то сторону; потому что монета упала на такую-то поверхность и т. д. Если бы вторично все эти условия повторились, то, несомненно, и второй раз выпала бы точно так же решка. То же было бы и в третий раз. Но дело в том, что при бросании просто немыслимо заранее рассчитать все эти обстоятельства. Малейшее отклонение руки, поворот пальца, изменение силы, с которой вы бросаете монету, тотчас оказывает влияние на результат. Причины, вызывающие следствия (то или иное выпадение монеты), не поддаются здесь практическому учету. Они существуют, но мы их не можем учесть, а потому мы их не знаем. Это наше незнание мы и называем в данном случае случайностью.

Возьмем теперь другой пример: случайную встречу на улице с знакомым, которого я не видел двадцать лет. Есть причины этой встречи? Нетрудно видеть, что они есть: под влиянием определенных причин я вышел тогда-то, пошел по такой-то дороге, с такой-то скоростью; под влиянием других причин мой знакомый тогда-то начал свое путешествие по такой-то дороге, с такой-то скоростью. Само собой очевидно, что, совокупное действие этих причин неминуемо должно было привести к нашей встрече. Почему же для меня эта встреча кажется случайной? Почему мне кажется, что здесь не было причинной необходимости? Почему я называю нашу встречу случайной? По очень простой причине: потому что я не знал причин, которые двигали моего приятеля, потому что я не знал даже о том, что он живет со мной в одном городе, а следовательно, и не мог предвидеть нашей встречи.

Если при перекрещивающемся действии двух или нескольких причинных цепочек (рядов) мы знаем только одну, тогда явление, которое получается при этом перекрещивании, представляется нам случайным, хотя на самом деле оно вполне закономерно. Я знаю одну цепочку (один ряд) причин, — те, которые проявляются в моем путешествии по улицам; другой цепи (другого ряда) причин, которые двигают моего приятеля, я не знаю. Поэтому я не предвижу скрещивания двух причинных рядов. Поэтому же это скрещивание (встреча) представляется мне «случайным» явлением. Таким образом, строго говоря, никаких случайных, т.-е. беспричинных явлений нет. Явления же могут представляться нам «случайными», поскольку мы недостаточно знаем их причины.

Это видел еще Спиноза, который утверждал, что «случайным явление называется исключительно по причине недостатка наших знаний» (Кирхман, издание «Этики», стр. 38), потому что здесь «от нас скрыт порядок причин» (там же).

У Милля (Система логики, пер. В. Н. Ивановского, изд. Лемана, М. 1914, стр. 479) имеется, после правильного анализа, такое место: «Неправильно говорить, что то или другое явление происходит случайно. Мы имеем право сказать лишь так: два или более явления соединены случайно; они существуют или следуют друг за другом только благодаря случайности. Это будет значить, что отношения между ними вовсе не зависят от причинной связи: они не связаны друг с другом, как причина и следствие, и в то же время не составляют следствий ни одной и той же причины, ни причин, связанных между собою каким либо законом сосуществования, ни даже того же самого размещения первых причин». Подчеркнутые места неправильны. Верно то (пример со встречей), что я вышел не потому, что вышел мой приятель, и так же верно, что мой приятель вышел не потому, что вышел я. Но если нам дано «размещение причин», т.-е. если нам дано, что я вышел тогда-то, указан путь и скорость движения, если то же дано относительно моего приятеля, то тем самым дана и наша встреча. Тут так же мало случайного и независимого от «размещения причин», как в случае затмения солнца или луны, что определяется особым положением («встречей») планет.

§ 16. Историческая «случайность».

После всего вышеприведенного не трудно разобрать и вопрос о так называемой «исторической случайности».

Если по сути дела все происходит закономерно, и случайного, в смысле беспричинного, не бывает вообще, то ясно, что не бывает и исторической случайности. Всякое историческое событие, каким бы случайным оно ни казалось, на самом деле, вполне и целиком обусловлено: обычно и здесь под исторической случайностью разумеется такое явление, которое получилось благодаря перекрещиванию нескольких причинных рядов, из которых известен только один.

Иногда, однако, под исторической случайностью разумеют нёчто иное. Когда, например, говорят, что империалистская война с необходимостью возникла из развития мирового капитализма, но что, скажем, убийство австрийского эрцгерцога было явлением случайным, тут идет речь о чем-то другом. О чем именно? Нетрудно видеть, в чем здесь дело. Когда говорят о необходимости (причинной необходимости, неизбежности) империалистской войны, то эту неизбежность видят в громадной важности наличных причин в развитии общества, — причин, которые войну вызывают. При этом сама война является, в свою очередь, тоже событием громадной важности, то-есть таким событием, которое оказывает решающее влияние на дальнейшую судьбу общества. Таким образом здесь под словом «историческая случайность» понимается обстоятельство, которое не играет важной роли в цепи общественных событий: если бы его не было, то картина дальнейшего развития изменилась бы настолько мало, что ее никто бы и не заметил. В данном примере: война была бы и без убийства эрцгерцога, ибо вовсе не в этом убийстве была «суть дела«, а в обостреннейшей конкуренции империалистских держав, которая с развитием капиталистического общества становилась с каждым днем резче.

Можно ли сказать, что такое «случайное» явление не играет никакой роли в общественной жизни, что оно никак не влияет на судьбы общества, что оно, другими словами, равно нулю? Если мы хотим дать точный ответ, то должны ответить отрицательно. Ибо всякое событие, как бы оно ни было «ничтожно», на самом деле влияет на все последующее развитие.

Вопрос заключается в том, насколько крупные изменения в этом развитии оно производит. Поскольку речь идет об явлениях случайных в вышеуказанном смысле, постольку практически это влияние неважно, незаметно, бесконечно мало. Око может быть чрезвычайно мало, но оно никогда не является нулем. Это тотчас же становится заметным, если мы возьмем совокупное, совместное действие таких «случайностей». Приведем такой пример. Предположим, что речь идет об образовании цены. Рыночная цена образуется из столкновений массы оценок со стороны покупателей и продавцов. Если мы возьмем один случай, одну оценку, столкновение одного покупателя с одним продавцом, то это явление может быть названо «случайным». Купец Сидоров объегорил старуху Петрову. Это, с точки зрения рыночной цены, т.-е. общественного явления, получившегося от множества столкновений между различными оценками, есть случайность. «Не все ли равно, что произошло в отдельном случае у Сидорова? Нам важен конечный результат, общественное явление, то, что носит типичный характер». Так часто говорят, и говорят совершенно справедливо. Ибо отдельный случай играет незаметную роль. Он не важен. Но попробуйте вы сгруппировать, соединить большое количество таких «случаев». И сразу вы увидите, что «случайность» начинает исчезать. Роль и значение многих случаев, их совокупное действие сразу же сказывается на дальнейшем развитии. Ибо и отдельные случаи вовсе не нули. Нуль, сколько ни помножай, все равно больше нуля не будет. Из пустышки ничего не сделаешь, какие бы манипуляции с этой пустышкой мы ни производили.

Таким образом мы видим, что, строго говоря, в историческом развитии общества нет никаких случайных явлений: и то, что Каутский не спал в такую-то ночь, когда ему снились ужасы большевистской революции; и то, что был убит австрийский эрцгерцог незадолго до войны; и то, что Англия вела колониальную политику; и то, что возникла мировая война, — словом, все события, начиная с самых мизерных и незаметных и кончая потрясающими событиями современности, — все эти события одинаково не случайны, одинаково причинно обусловлены, т.-е. одинаково причинно-необходимы.

§ 17. Историческая необходимость.

Из предыдущего вытекает, что следует изгнать понятие «случайности» и из общественных наук. Общество в своем развитии так же подчинено закономерности, как и все на свете.

Очень характерно то обстоятельство, что учение о случайности, которое признает всерьез случайность, прямехонько приводит к вере в сверхъестественнное, к вере в бога. Именно на этом основано так называемое «космологическое доказательство» бытия божия. Оно гласит: если мир (космос) не подчинен закономерности, то ясно, что он должен иметь особую первопричину своего существования и своего развития. Это якобы доказательство так и обозначается «доказательством от случайности мира» («e contingentia mundi»). Оно встречается у Аристотеля, Цицерона, Лейбница, Хр. Вольфа и др. С упадком буржуазии и ее разложением учение о случайности начало снова распространяться (напр., у французских философов Бутру, у Бергсона и др.).

Понятию случайности противоположно понятие необходимости (причинной необходимости).

«Необходимо то, что неизбежно вытекает из определенных причин». Когда говорят, что такое-то явление было исторически-необходимо, это значит, что оно неизбежно должно было произойти, вне всякой зависимости оттого, хорошо оно или плохо. Когда говорят о причинной необходимости, то здесь нет ни малейшего намека на оценку события, на его желательность или нежелательность; здесь речь идет лишь о его неизбежности. Не нужно — как это иногда делают — путать два совсем различных понятия: необходимости в смысле желательности и причинной необходимости. Это две совершенно разные вещи. И когда говорят об исторической необходимости, то под этим разумеют не то, что желательно с точки зрения, скажем, общественного прогресса, а то, что неизбежно вытекает из хода общественного развития. В этом смысле исторически необходимым было как быстрое развитие производительных сил в конце XIX столетия, так и падение Римской империи или исчезновение так называемой критской культуры. Необходимое есть причинно обусловленное. Ни больше, ни меньше.

Теперь мы переходим к одному, довольно трудному вопросу все о той же необходимости.

Предположим, что у нас имеется перед глазами человеческое общество, которое за 20 лет возросло вдвое. Тогда мы вправе заключить (сделать вывод), что производство в этом обществе расширилось. Если бы оно не расширилось, то общество не могло бы увеличиться вдвое. Если оно увеличилось, значит, возросло и производство. Этот пример не нуждается сам по себе в дальнейших разъяснениях. Но что он представляет из себя? Здесь мы особым способом отыскиваем причину общественного развития, — причину, которая представляется, как необходимое условие этого развития. Нет его налицо — нет и развития. Если есть развитие, стало-быть, должно быть налицо и это условие.

Этот пример может навести вот на какие размышления. В начале книжки мы беспощадно изгнали телеологию. А теперь мы ее как будто сами вводим: «гони природу в дверь, она влетит в окно». В самом деле, как тут стоит вопрос? Для развития общества, для того, чтобы общество увеличилось вдвое, нужно, чтобы выросло производство. Развитие и возрастание общества — цель, «телос». Развитие производства — средство для осуществления этой цели. Закономерность развития есть закономерность телеологическая. Мы как будто бы совершили таким образом прегрешение против науки и попали в поповские объятия.

Однако на самом деле здесь имеется, нечто иное, и телеологией вовсе и не пахнет. В самом деле, мы здесь исходим из предположения, что общество возросло (в данном случае мы исходим даже из факта, что общество возросло). Но оно могло и не возрасти. И если бы оно не возросло, а, скажем, вдвое уменьшилось, тогда мы могли бы сделать точь в точь по такому же способу следующее заключение: так как обществе вдвое уменьшилось, и притом уменьшилось от недоедания, значит, производство сократилось. Ни одному человеку, однако, не придет в голову видеть «цель» в разрушении общества. Никто не может сказать в этом случае: цель — уменьшение общества от недоедания; средство к этой цели — сокращение производства. Значит, тут нет ровно никакой телеологии. Здесь есть лишь особый прием отыскивания условий (причин) по результату (по следствиям).

Необходимое условие дальнейшего развития называется часто тоже исторической необходимостью. В этом смысле исторической необходимостью была французская революция, без которой капитализм не мог бы развиваться; или так называемое «освобождение крестьян» в 1861 г., без которого не мог бы развиваться дальше русский капитализм. В этом смысле является исторической необходимостью социализм, так как без него невозможно дальнейшее развитие общества. Если общество будет развиваться, — неизбежно будет социализм. В этом смысле и Маркс, и Энгельс говоря об «общественной необходимости».

Метод отыскивания необходимых условий по имеющимся (или предполагаемым) фактам чрезвычайно часто употреблялся Марксом и Энгельсом, хотя до сих пор на это обращали крайне мало внимания. Между тем, в сущности, весь «Капитал» построен именно так. Дано товарное общество со всеми его элементами. Оно существует. Как оно может существовать? Ответ: если оно существует, то это возможно лишь при том условии, что существует закон ценности. Бесконечное количество товаров меняются друг на друга. Как это возможно? Это возможно только при условии, что существует денежная система («общественная необходимость денег»). Капитал «накопляется» на основе законов товарного обращения. Как это возможно? Это возможно лишь потому, что ценность рабочей силы меньше ценности производимого продукта, и т. д., и т. п.

§ 18. Вопрос о возможности общественных наук и предсказаний в этой области.

Из всего, что мы говорили выше, следует, что в общественных науках точно так же, как и в естественных, возможны предсказания. Предсказания не шарлатанско-знахарского вида, а научные предсказания. Мы знаем, например, что астрономы могут, и притом с величайшей точностью, предсказывать наступление затмений солнца или луны; они могут предсказывать появление комет или большого количества «падающих звезд». Метеорологи могут предсказывать погоду—солнце, ветер, бурю, дождь. Во всех этих предсказаниях нет ровно ничего таинственного. Возьмем пример астронома. Он знает законы движения планет. Он знает, по какому пути бежит солнце, земля, луна. Он знает также, с какой скоростью они бегут и где они в данный момент находятся. Что же удивительного в том, что при таких условиях можно точно вычислить, когда луна поместится между землей и солнцем и загородит собой «прекрасное светило», от чего и происходит затмение? Теперь спросим себя, возможно ли что-либо подобное в общественных науках. Конечно, да. В самом деле, если мы знаем законы общественного развития, т.-е. пути, по которым неизбежно идет общество, направление развития, то нам не трудно определять и будущее общества. В общественной науке такие предсказания, оправдавшиеся вполне, были сделаны неоднократно. Мы, на основании знания законов общественного развития, предсказывали экономические кризисы, обесценение бумажных денег, мировую войну, социальную революцию, как результат войны; мы предсказывали поведение различных групп, классов и партий во время революции; мы предсказывали, напр., то, что эс-эры превратятся после пролетарского переворота в кулацкую, белую, вандейскую, контрреволюционную партию; задолго до революции, еще в 90-х годах, русские марксисты предсказывали неизбежное развитие капитализма в России, а вместе с ним неизбежный рост рабочего движения. Можно было бы привести сотни примеров таких предсказаний. В этом нет ничего удивительного, раз мы только знаем законы общественно-исторического процесса.

Мы пока не можем предсказывать срока наступления того или другого явления. Это происходит потому, что мы еще не располагаем такими знаниями законов общественного развития, которые можно было бы выразить в точных числах. Мы не знаем скорости социальных процессов, но мы имеем возможность знать их направление.

Г. Булгаков в своей книге «Капитализм и земледелие» (1900, т. Ⅱ, стр. 457—458) писал: «Маркс считал возможным мерить и предопределять будущее по прошлому и настоящему, между тем как каждая эпоха приносит новые факты и новые силы исторического развития— творчество истории не оскудевает. Поэтому всякий прогноз относительно будущего, основанный на данных настоящего, неизбежно (!!!) является ошибочным… Завеса будущего непроницаема». В «Философии хозяйства» (часть I. Мир, как хозяйство,. М. 1912, стр. 272) тот же автор пишет: «Но и гораздо более скромные предвидения могут быть приписаны социальной науке лишь с большими оговорками: устанавливаемые наукой «тенденции развития», благоприятствующие социализму, очень мало общего имеют с «естественно-научными законами», ва. которые принимает их Маркс. Это только «эмпирические законы»…Они имеют совершенно иную логическую природу, нежели напр., законы механики»…

Мы взяли эти цитаты из проф. Булгакова, как наиболее характерный образчик «опровержения» марксизма. Разберем эти «опровержения». Г. Булгаков считает, что законы капиталистического развития, напр., суть «эмпирические законы». Под «эмпирическими законами», как известно, разумеются такие правильности, где нельзя еще сказать, что мы открыли причинную связь. Напр., существует наблюдение, что девочек рождается несколько больше, чем мальчико?. Но мы не знаем причин этого явления. Такого характера «законы» действительно имеют другую «логическую природу». Но законы развития капитализма вовсе не таковы. В них содержится причинная связь. Напр., закон централизации капитала вовсе не есть «эмпирический закон», а действительно «естественно-научный». Ибо если нам дано одновременное существование конкурирующих мелких и крупных производственных единиц, то необходима победа крупных. Мы здесь знаем причинные связи. И поэтому мы можем безошибочно предсказать победу крупного производства как в Японии, так и в Центральной Африке.

Первая цитата из Булгакова носит характер поверхностной беллетристики. История «приносит новые факты», «творчество истории не оскудевает» и т. д.! Но «новые факты» приносит с собой и развитие природы; эти новые факты становятся известны и естественным наукам, и математике с их другой «логической природой». Здесь у Булгакова верно только то, что мы никогда не знаем всего. Из этого, однако, нельзя делать вывода о несостоятельности науки.

Характерно, между прочим, то, что в «Философии хозяйства» г. Б. чрезвычайно много распространяется всерьез об ангелах, плоти мира, грехопадении, св.Софии и прочем. Это действительно имеет «другую логическую природу» и притом очень близкую к шарлатанству и знахарству, против которых протестует г. Булгаков.

Учение о детерминизме в области общественных явлений и о возможности научных предсказаний вызвало ряд возражений. Мы остановимся здесь на одном, которое было сделано Р. Штаммлером. Штаммлер спрашивает марксистов, утверждающих, что социализм должен наступить с такой же необходимостью, с какой наступает в определенный момент затмение солнца, зачем они, марксисты, стараются осуществить этот социализм. Что-нибудь одно из двух, — говорит Штаммлер: — либо социализм наступит, как затмение луны, — тогда нечего стараться, нечего бороться, нечего организовывать партию рабочего класса и т. д.; ведь никому не приходит в голову организовывать партию, помогающую лунному затмению; либо вы организуете партию, боретесь и т. д.; это значит, что социализма может и не быть, но вы его хотите и потому, естественно, за него боретесь. Тогда его необходимость не при чем.

После того, что мы говорили выше, нетрудно видеть, в чем ошибка Штаммлера. Затмение луны ни прямо, ни косвенно не зависит от воли людей, вообще не зависит от людей. Все люди могли бы умереть, без различия классов, полов, национальностей и возраста. И все-таки в определенное время луна «затмевалась» бы. Совсем иначе дело обстоит с общественными явлениями. Они совершаются через волю людей. Общественное явление без людей, без общества,—это все равно, что круглый квадрат или жареный лед. Социализм неизбежно наступит потому, что неизбежно люди, определенные классы людей, будут действовать в сторону его осуществления, и притом в таких условиях, когда они победят. Марксизм не отрицает воли, а объясняет ее. Когда марксисты организуют и ведут в бой коммунистическую партию, это тоже есть выражение исторической необходимости, которая именно и выражается через волю и действия людей.

Социальный (общественный) детерминизм, т.-е. учение о том, что все общественные явления обусловлены, имеют свои причины, из которых они с необходимостью вытекают, не нужно смешивать с фатализмом. Фатализм — это вера в слепой, неизбежный рок, «судьбу», которая тяготеет над всем, которой все подчинено. Воля человека — ничто. Человек — не величина, входящая в число причин, он просто пассивный материал. Это учение отрицает волю людей, как фактор развития, чего отнюдь не делает детерминизм.

Часто эта «судьба» олицетворяется в существах, подобных божествам. Таковы, напр., «мойра» у древних греков, «парки» у римлян; у некоторых отцов церкви (напр., у блаж. Августина) такую роль играло учение о предопределении (praedestinatio); то же, в еще более резкой форме, мы находим у Кальвина (см. Р. Виппер: Церковь и государство в Женеве XⅥ века); особенно яркое выражение идея фатализма получила в исламе. Нельзя, однако, отрицать, что среди социал-демократов, был фаталистический уклон. Как раз у той части социал-демократов которая была связана с буржуазией, марксизм выродился в фаталистическую теорию. Лучшим образцом такого извращенного на фаталистический манер «марксиста» является Г. Кунов, вся «философия» которого сводится к положению: «история всегда права», а потому нельзя бороться ни против мировой войны, ни против империализма. Всякое коммунистическое восстание рабочих рассматривается не как проявление исторической необходимости, а как непонятная попытка извне изнасиловать законы исторического развития.

Литература К Ⅱ главе. К. Маркс: К критике политической экономии. Введение. Ф. Энгельс: Анти-Дюринг. Он же: Людвиг Фейербах. Бельтов: К вопросу о развитии монистич. взгляда на историю. Он же: Критика наших критиков. Он же: Основные вопросы марксизма. Н. Ленин: Эмпириокритицизм и материализм. В. Базаров: Авторитарная метафизика и автономная личность (Очерки реалистического мировоззрения). А. Лабриола: Очерки.

ГЛАВА Ⅲ.

Диалектический материализм.

§ 19. Материализм и идеализм в философии. Проблема объективного. § 20. Материалистическая постановка вопроса в общественных науках. § 21. Динамическая точка зрения и связь явлений. § 22. Историзм в общественных науках. § 23. Точка зрения противоречий и противоречивость исторического развития. § 24. Теория скачкообразных изменений и теория революционных изменений в общественных науках.

§ 19. Материализм и идеализм в философии. Проблема объективного.

Когда мы рассматривали вопрос о человеческой воле, о том, свободна ли она или же она определяется какими-нибудь причинами, как и все на свете, мы пришли тогда к заключению, что нам нужно стать на точку зрения детерминизма. Мы видели, что воля человека не есть нечто божественное, что она зависит от внешних причин и от состояния человеческого организма. Тут мы подошли к самому важному вопросу, который в течение тысяч лет мучил человеческую мысль, — к вопросу об отношении между материей и духом. В просторечии часто говорят о «душе» и о «теле». Мы вообще различаем между двумя родами явлений. Одни имеют протяжение, занимают место в пространстве, воспринимаются нашими внешними чувствами — их можно видеть, слышать, осязать, пробовать на вкус и т. д. Их мы называем материальными явлениями. Другие не занимают места в пространстве, их нельзя нащупать или увидеть. Такова, например, человеческая мысль, или воля, или ощущение. Что они существуют, — всякий знает отлично по себе. Один философ, Декарт, считал, что именно это обстоятельство есть доказательство того, что человек существует. Он говорил: «Я думаю — значит я существую» («Cogito, ergo sum»). Однако в то же время мысль человека нельзя нащупать или понюхать; она не имеет цвета и ее нельзя непосредственно измерить ни аршинами, ни метрами. Такие явления называются психическими, в просторечии «духовными». Возникает вопрос, что же за отношения существуют между этими двумя родами явлений? Есть ли дух «начало всех вещей» или материя? Что первичное? Что основное? Материя родит дух или дух родит материю? В каком отношении они друг к другу находятся? В этом и заключается основной вопрос философии, от ответа на который зависят и многие ответы на вопросы из области общественных наук.

Постараемся рассмотреть этот вопрос, по возможности, со всех сторон. Прежде всего мы должны иметь в виду, что человек есть часть природы. Мы не знаем наверное, есть ли другие, еще более высоко организованные существа на других планетах. По всей вероятности, есть, потому что число планет бесконечно. Но мы ясно видим, что мыслящее существо, которое называется человеком, есть не нечто божественное, постороннее миру, внешнее, что свалилось из какого-то второго, неведомого и таинственного мира. Наоборот, мы знаем из естественных наук, что человек — продукт природы, часть этой природы, часть, подчиненная ее общим законам. А мы на примере того мира, который мы знаем, видим, что психические явления, так называемый «дух», составляет ничтожную частицу всех явлений. Во-вторых, мы знаем, что человек произошел от других животных и что, в конце концов, «живые существа» появились только с течением времени на земле. Когда земля была планетой еще не потухшей, а раскаленным шаром, вроде теперешнего солнца, на ней не было жизни и не было никаких мыслящих существ. Из «мертвой» природы развилась живая; из живой развилась такая живая, которая может мыслить. Сперва была материя, которая не могла мыслить. Из нее образовалась мыслящая материя, человек. Если это так (а это так, это доказано естественными науками), то ясно, что материя есть матерь духа, а не «дух» — отец материи. Ибо нигде никогда не бывает, чтобы дети были старше родителей. «Дух» появился позднее, поэтому ему приходится быть ребенком, а вовсе не родителем, в которого его производят не в меру ретивые почитатели всего «духовного».

В-третьих. «Дух» появляется тогда, когда появляется известным образом организованная материя.

Мыслит не пустышка, не бублик с дыркой, не дырка, не «дух» без всякой материи. Мыслит человеческий мозг, часть человеческого организма. А человеческий организм есть чрезвычайно сложно организованная материя.

В-четвертых. Из предыдущего вполне ясно, почему материя может быть без духа, а «дух» не может быть без материи. Материя существовала до того, как появился думающий человек; земля существовала гораздо раньше, чем появился на свет какой бы то ни было «дух» на этой земле. Другими словами, материя существует объективно, независимо от «духа». Наоборот, психические явления, так называемый «дух» никогда и нигде не существуют без материи, независимо от нее. Мысли не существует без мозга, желания не существует без организма желающего. «Дух» всегда крепко привязан к «материи» (только в библии он самостоятельно носился над бездной). Иначе: психические явления, явления сознания суть не что иное, как свойство известным образом организованной материи, ее «функция» (функция какой-нибудь величины — это значит другая величина, которая зависит от первой). Возьмите человека. Это очень тонко организованная штучка. Разрушьте эту организацию, дезорганизуйте ее, разложите на составные части, разрежьте, — «дух» тотчас исчезнет. Если бы у людей было средство вновь восстанавливать всю эту систему так, чтобы человеческий организм снова заработал; другими словами, если бы у людей было средство вновь составлять, вновь организовать материальные частички по-старому, вновь, так сказать, собрать человека, как собирают разобранные часы, тогда бы тотчас вернулось и сознание: исправь часы — они заходят и затикают; восстанови человеческий организм — он начнет мыслить. Правда, люди еще не научились делать это. Но мы уже видели, при разборе вопроса о детерминизме, что от состояния организма зависит и состояние «духа», состояние сознания. Отравите организм алкоголем — сознание станет спутанным, «дух» окажется пьяненьким. Приведите организм в нормальное состояние (против яда дайте противоядие) — «дух» снова станет работать по-обычному. Этим ясно доказывается зависимость сознания от материи или, другими словами, зависимость «мышления от бытия».

Мы сказали и видели, что психические явления есть свойство на определенный манер организованной материи. В этих пределах могут быть разные колебания, разные виды организации материи, а потому и разные виды психической жизни. Человек с его мозгом организован по-одному — у него на земле самая совершенная психическая жизнь, у него — настоящее сознание; собака — по-другому, и собачья психика поэтому отличается от человеческой; глиста организована еще на особый образец, и соответственно этому «дух» глисты чрезвычайно убог, не идет ни в какое сравнение с человеческим; а камень, например, организован так, что он относится к неживой материи, к у него нет ровно никакой психической жизни. Нужна особливая, сложная организация материи, чтобы появилась психика. Нужна чрезвычайно сложная организация материи, чтобы появилась сложная психическая жизнь, которую мы называем сознанием. На земле это сознание появляется лишь тогда, когда появляется материя, организованная, как человеческий организм, с его сложнейшим инструментом—головным мозгом.

Итак, дух не может существовать без материи, материя может преспокойно существовать без духа; материя была раньше духа; «дух» есть особое свойство особо организованной материи.

 

Этим решается вопрос об отношении между материей и духом, и этим дается решение спора между материализмом и идеализмом в философии.

Материализм считает за первичное, за основное — материю, идеализм — дух. У материалистов дух есть продукт материи; у идеалистов, наоборот, — материя есть продукт духа.

Нетрудно видеть, что идеализм, т.-е. учение, берущее за основу всего существующего идеи, «дух», есть не что иное, как смягченная форма религиозных представлений. Смысл религиозных представлений ведь и заключается в том, что над природой становится божественная таинственная сила, что человеческое сознание рассматривается, как искорка этой божественной силы, а сам человек представляется, как богом избранное существо. Идеалистическая точка зрения приводит в своем развитии к ряду нелепостей, которые часто защищаются философами господствовавших классов с самым серьезным видом. В особенности связаны с идеализмом взгляды, отрицающие внешний мир, т.-е. объективное, независимое от людского сознания существование вещей, а иногда и других людей. Такой крайней и последовательной формой идеализма является так называемый солипсизм (по-латыни слово «солюс», solus, значит «один», «единственный»). Солипсист рассуждает так: что мне дано непосредственно? — мое сознание и больше ничего; дом, который я вижу, есть мое ощущение; человек, с которым я разговариваю, — то же самое. Словом, ничто вне меня не существует, существует только мое «я», мое сознание, моя духовная сущность; нет никакого независимого от меня внешнего мира — это все порождения моего духа. Ибо я знаю только свою внутреннюю жизнь, из которой я выпрыгнуть не могу. Все, что я вижу, слышу, пробую на язык; все, о чем я думаю и размышляю, — все это мои ощущения, мои представления, мои мысли.

Эта сумасшедшая философия, о которой Шопенгауэр говорил, что искренних ее сторонников можно найти только в сумасшедшем доме (что не мешало тому же Шопенгауэру считать мир за волю и представление, т.-е. быть идеалистом чистейшей воды), опровергается каждым шагом человеческой практики. Когда люди едят, ведут классовую борьбу, надевают сапоги, рвут цветы, пишут книги, женятся или выходят замуж, — ни одному из них не приходит в голову сомневаться в существовании внешнего мира, т.-е., между прочим, и той пищи, которую они едят, и тех сапог, которые они надевают, и тех женщин, на которых они женятся. Тем не менее эта чепуха вытекает из основных положений идеализма. В самом деле. Если «дух» есть основа всего, то как быть с тем временем, когда людей не было? Выхода два: либо нужно признать, что был какой-то нелюдской, божественный дух вроде того, который имеется в древнееврейских сказках в библии; либо нужно сказать, что и давно прошедшие времена — это только работа моего воображения. Первый путь ведет к так называемому объективному идеализму. Объективный идеализм признает существование внешнего, независимого от «моего» сознания, мира. Но сущность этого мира он видит в духовном начале, в боге или заменяющем на такой случай бога «высшем разуме», «мировой воле» и тому подобной чертовщине. Второй путь ведет прямой дорогой к солипсизму через субъективный идеализм, для которого существуют только духовные существа, отдельные думающие субъекты. Нетрудно видеть, что наиболее последовательный вид идеализма есть солипсизм. В самом деле, из чего исходит, на что опирается идеализм? Почему он считает, что духовное начало есть первичное и основное? В конечном счете потому, что он полагает, будто непосредственно «мне» даны только мои ощущения. Но если это так, то для меня в равной степени сомнительно как существование бревна на дворе, так и существование всякого другого человека, в том числе и моих собственных родителей. Тут солипсизм убивает самого себя, но он убивает и весь идеализм в философии, ибо он, последовательно развивая идеалистические взгляды, приводит к полному абсурду, к полной бессмыслице, которая противоречит на каждом шагу человеческой практике.

С теоретическим материализмом и идеализмом нельзя смешивать «практического идеализма» и «материализма». Это — вещь, ничего общего с выше разобранными учениями не имеющая. Идеалистом в практическом смысле называют человека, преданного своей идее и готового ради нее пойти на все. Ясно, что такой идеалист может быть отъявленным противником философского идеализма, идеализма теоретического. Коммунист, жертвующий своей жизнью, есть практический идеалист и в то же время материалист до мозга костей. Мещанин, воздыхающий о боженьке, обычно бывает весьма идеалистических взглядов, что не мешает ему быть довольно подленьким, тупым, себялюбивым и ограниченным существом.

Родоначальником философского идеализма обычно считается древнегреческий философ Платон. По его мнению действительно объективно существуют лишь «идеи». Не люди, груши, телеги, а идея человека, груши, телеги. Все эти образцовые и первоначально существующие «идеи» пребывают в особом «сверхнебесном», «умном» месте. То, что люди считают за груши, телеги и проч., есть лишь жалкие тени соответствующих «идей». Над всеми «идеями», в «сверхнебесном месте» парит, как дух божий, высшая «идея», «идея Добра». Уклон в сторону субъективного идеализма дали первоначально греческие философы, известные под названием софистов (Протагор, Горгий и др.), которые выдвинули положение, что «человек есть мера всех вещей». В средние века платоновские идеи стали толковаться, как модели и образцы, по которым господь бог творит видимые вещи: напр., видимая вошь создана богом по той вшивой «идее», которая имеет своим седалищем «заумный мир». В «новое время» наиболее последовательно развивал в Англии точку зрения субъективного идеализма епископ Беркли, по которому существует только дух, все же остальное — это его представления. В Германии Фихте считал, что без субъекта (познающего духа) нет объекта (внешнего мира), и что материя есть выражение идеи. По Шеллингу идеи, это—существо (Wesenheiten) вещей, обоснованное в вечности божьей. По Гегелю все существующее есть не что иное, как проявление саморазвивающегося объективного Разума. По Шопенгауэру мир есть воля и представление. По Канту объективный мир существует («вещи в себе»), но он непознаваем и обладает нематериальной природой. В новейшей философии идеализм, разбиваясь на ряд оттенков, чрезвычайно усилился вместе с тягой буржуазии к мистицизму и всему таинственному. Это признак глубокого упадка буржуазии, которая полна отчаяния и ищет себе духовного утешения.

Первоначальные материалистические философские течения мы находим у древнегреческих философов так называемой ионийской школы, которые считали материю за основу всего существующего, но в то же время полагали, что всякая материя способна в той или иной мере ощущать. Поэтому этих философов называют гилозоистами («одушевляющими материю»: по-гречески «гюле», означает материю, а «зоэ» — жизнь).

Конечно, эти первые шаги были очень несовершенны по результатам. Так, Фалес искал основу всего сущего в воде, Анаксимен — в воздухе, Гераклит — в огне, Анаксимандр — в особом веществе, которое неопределимо и все охватывает (он назвал его «апейрон» — «бесконечное», «неограниченное»); к гилозоистам нужно причислить и стоиков, которые выдвинули положение о том, что все существующее — материально. Дальнейшее развитие материализм получил у греков Демокрита и Эпикура, а затем у латинянина Лукреция Кара. Демокрит заложил гениально основы атомистической теории. По его учению, мир состоит из двигающихся, падающих материальных мельчайших частиц, атомов, комбинации которых и составляют видимый мир. В средние века, в общем и целом, господствовала идеалистическая жвачка. Идеи материалистов-гилозоистов развивал блестящий и глубокий ум Б.Спинозы. В Англии материалистическую позицию защищал Т.Гоббз (1588—1679). Расцвет материализму дала эпоха подготовки Великой французской революции, выдвинувшая ряд первоклассных философов-материалистов: Дидро, Гельвеция, Гольбаха (главное произведение — «Система природы» «Systeme de la nature», вышло в 1770 г.), Ламеттри («Человек-машина», 1713 г.). Эта группа философов революционной в те времена буржуазии дала великолепные формулировки материалистической теории (см. Н.Бельтов — «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» и Н. Ленин — «Материализм и эмпириокритицизм», стр. 26 и след.). Дидро очень остроумно высмеял идеалистов вроде Беркли: «Был момент сумасшествия, когда чувствующее фортепиано вообразило, что оно есть единственное существующее на свете фортепиано, и что вся гармония вселенной происходит в нем». В XIX веке в Германии двинул дело вперед Людвиг Фейербах, оказавший влияние на Маркса и Энгельса, которые дали наиболее совершенную теорию материализма. Они соединили материализм с диалектическим методом (об этом ниже) и распространили материалистическое учение на общественные науки, изгнав идеализм из его последнего убежища. Само собою понятно, что дряхлеющая буржуазия, которая, как выживший из ума старик, лепечет о боге, с ненавистью относится к материализму. И так же понятно, что материализм становится революционной теорией молодого революционного класса — пролетариата.

§ 20. Материалистическая постановка вопроса в общественных науках.

Спор между материализмом и идеализмом не может, как всякий легко поймет, не отразиться и на общественных науках. В самом деле, посмотрим на человеческое общество. В нем есть разного рода явления. Тут и «высокая материя» — религия, философия, нравственность. Тут и политика, и государство с его законами. Тут и всевозможные новые идеи людей в разных областях. Тут и обмен товаров или распределение продуктов. Тут и борьба разных классов между собой. Тут и производство продуктов — пшеницы, ржи, обуви, машин, смотря по месту и времени. Как подходить к изучению этого общества? С какого конца? Что в нем считать за основное, за первичное? Что за вторичное, за производное? Ясно, что это по существу те же вопросы, которые ставила перед собой философия и которые разделяют философов на два больших лагеря — материалистов и идеалистов. Ибо, с одной стороны, мыслимо, что люди подходят к обществу примерно таким путем: общество состоит из людей; люди думают, действуют, желают, руководятся идеями, мыслями, «мнениями»; отсюда вывод: «мнения правят миром»; изменение «мнений», изменение взглядов людей есть основная причина всего, что происходит в обществе; значит, общественная наука в первую голову должна изучать именно эту сторону дела, «общественное сознание», «дух общества». Это будет идеалистическая точка зрения в общественных науках. Но выше мы видели, что идеализм связан с признанием независимости идей от материального и с зависимостью этих идей от всяких божественных и таинственных вещей. Поэтому немудрено, что идеалистическая точка зрения связана с прямой мистикой, чертовщиной в общественных науках и, следовательно, приводит к уничтожению общественной науки, к замене ее верой в промысел божий или во что-либо подобное. Так, француз Боссюэт (его книга «Рассуждения о всеобщей истории» вышла в 1682 г.) заявлял, что в истории обнаруживается «божественное руководство человеческим родом»; немецкий философ-идеалист Лессинг утверждал, что история, это — «воспитание человеческого рода богом»; Фихте говорил, что в истории действует Разум; Шеллинг — что история, это — «постоянное, постепенно раскрывающееся откровение Абсолютного», в конце концов, бога; Гегель, величайший философ идеализма, определял мировую историю, как «разумное, необходимое развитие (Gang) мирового духа». Можно было бы привести еще немало таких примеров, но и этого вполне достаточно, чтобы видеть, насколько тесно связаны философские взгляды со взглядами в области общественных наук.

Итак, идеалистические общественные науки и идеалистическая социология видят в обществе прежде всего «идеи» этого общества; самое общество они считают за нечто психическое, нематериальное; общество, по их мнению, это переплетающиеся в бесконечных сочетаниях желания, чувства, мысли, воли людей, другими словами, общественная психология и общественное сознание, «дух» общества.

Можно подходить, однако, к обществу с совершенно другого конца. В самом деле, мы видели еще при рассмотрении вопроса о детерминизме, что воля человека вовсе не свободна, что она определяется внешними условиями существования человека. А общество не подвержено ли тем же законам? Где найти объяснение общественному сознанию? От чего оно зависит? Как только мы поставим эти вопросы, тотчас перед нами выплывает материалистический взгляд в общественных науках. Человеческое общество есть продукт природы, как и весь человеческий род. Оно зависит от этой природы и может существовать только тогда, когда выкачивает из этой природы полезные для себя вещи. А выкачивает оно их путем производства. Оно делает это вовсе не всегда сознательно. Сознательно это происходит только в организованном обществе, где все идет по плану. В обществе же неорганизованном это происходит бессознательно: напр., при капитализме, фабрикант желает получить больше прибыли и потому расширяет производство (а вовсе не для того, чтобы пособить человеческому обществу); крестьянин производит, чтобы прокормиться самому, а часть продать для уплаты налогов; ремесленник, — чтобы как-нибудь удержаться и постараться выбиться в люди; рабочий, — чтобы не помереть с голода. А в результате оказывается, что все общество, как-никак, худо ли, хорошо ли, существует. Материальное производство и его средства («материальные производительные силы») — вот что составляет основу существования человеческого общества. Без этого не может быть никакого «общественного сознания», никакой «духовной культуры», точно так же, как не может быть мысли без того, чтобы существовал мозг. Мы будем дальше разбирать это подробно. Теперь вспомним только следующее. Представим себе два человеческих общества: одно — общество дикарей, другое — общество в конце капитализма. В первом обществе все время уходит на непосредственное добывание пищи: охоту, рыболовство, собиранье кореньев, первобытное огородничество; «идей», «духовной культуры» и т. д. тут крайне мало: перед нами почти полуобезьяны, стадные животные. Во втором обществе — богатая «духовная культура», целая вавилонская башня из морали, права с бесчисленными законами развитых, бесконечных наук, философии, религии, искусства, начиная с архитектуры и кончая рисунками мод. И притом у господствующей буржуазии эта вавилонская башня — одна, у пролетариев — другая, у крестьян тоже несколько особая и т. д. Словом, здесь, как говорят обычно, богатая «духовная культура», «дух» общества, сумма «идей» очень выросли. Почему же этот дух смог вырасти? Что было условием его роста? Развитие материального производства, повышение власти человека над природой, повышение производительности человеческого труда. Только тогда не все время должно уходить на горемычную материальную работу: часть его освобождается у людей, что дает им возможность думать, размышлять, работать умственно, создавать «духовную культуру». Значит, подобно тому, как вообще материя есть матерь духа, а не дух—отец материи, точно так же и в обществе: не общественная «духовная культура» («общественное сознание») родит общественную материю, т.-е. прежде всего материальное производство, перекачку из природы всякого рода полезных веществ в общество, а, наоборот, развитие этой общественной материи, т.-е. развитие материального производства составляет основу для развития так называемой «духовной культуры». Другими словами, духовная жизнь общества зависит и не может не зависеть от состояния материального производства, от степени развития производительных сил человеческого общества. Духовная жизнь общества есть, выражаясь по-ученому, функция производительных сил. Какая функция, как в подробностях зависит духовная жизнь общества от производительных сил — об этом речь пойдет в будущем. Теперь мы должны лишь отметить, что при таком взгляде, естественно, общество будет представляться прежде всего не как «психический организм», не как совокупность всяческих мнений, в особенности из области «высокого и прекрасного», «возвышенного и чистого», а прежде всего как трудовая организация (Маркс выражался иногда: «производственный организм»). Это есть материалистическая точка зрения в области социологии. Материалистическая точка зрения, как мы знаем, вовсе не отрицает того, что «идеи» действуют. Маркс прямо писал про высшую ступень сознания, про научную теорию: «Всякая теория становится силой, если ею овладевают массы». Но материалисты не могут удовлетвориться простой ссылкой на то, что «люди так думали». Они спрашивают: почему люди в одном месте и в одно время «думали» так, а в другом этак? почему вообще в «цивилизованном» обществе люди чрезвычайно много думают и надумали целые горы книг и прочего, а у дикарей этого нет? Объяснение мы находим в материальных условиях жизни общества. Материализм поэтому в состоянии объяснить явления «духовной жизни» общества. Идеализм же этого сделать не в состоянии. У него «идеи» развиваются сами из себя, независимо от «грешной земли». Именно поэтому идеалистам приходится, чтобы создать хоть какую-нибудь видимость объяснения, опереться на боженьку: «Это Добро,—писал Гегель в своей «Философии истории»,—этот разум в его наиболее конкретном представлении есть бог. Бог правит миром; содержанием его правления (Regierung), выполнением его плана и является мировая история» («Philosophie der Geschichte», Reclam’s Verlag;, S.74). Отыгрываться на этом несчастном старике, который, будучи по учению своих почитателей, совершенством, должен творить, на ряду с Адамами, блох и проституток, убийц и прокаженных, голод и нищету, сифилис и водку, чтобы наказывать грешников, им же созданных и по его же воле грешивших, и чтобы вечно ломать эту комедию на глазах удивленного мира, — отыгрываться на боге есть необходимый удел идеалистической теории. Но с научной точки зрения это есть приведение этой «теории» к абсурду.

Таким образом, и в общественных науках единственно правильной оказывается материалистическая точка зрения.

Последовательное применение материалистической точки зрения к общественным наукам было делом Маркса и Энгельса. В том же году (1859), в котором вышла книжка Маркса «К критике политической экономии», где Маркс набросал свое социологическое учение (теорию исторического материализма), вышло и главное произведение великого английского ученого Чарльза Дарвина («Происхождение видов»), где Дарвин показал и доказал, что изменения в животном и растительном царстве происходят под влиянием материальных условий существования. Из этого, однако, вовсе не следует, что можно просто-напросто, без всякого развития, перенести дарвиновские законы на общество. Задача заключается в том, чтобы показать, как в обществе людей общие законы естественных наук проявляются в особой, только человеческому обществу присущей, форме. Кто этого не понимал, над тем Маркс очень зло издевался. Так, он писал относительно одного немецкого ученого, Ф.-А. Ланге: «Дело в том, что г. Ланге сделал великое открытие. Всю историю можно-де подвести под единственный великий естественный закон. Этот естественный закон заключается во фразе struggle for life — борьба за существование (выражение Дарвина в этом его употреблении становится пустой фразой)… Следовательно, вместо того, чтобы анализировать эту struggle for life, как она исторически проявлялась в различных общественных формах, не остается ничего другого делать, как превращать всякую конкретную борьбу во фразу struggle for life…» («Письма к Кугельману», письмо от 27 июня 1870 г.).

Само собою разумеется, что Маркс имел предшественников, в особенности в лице так называемых социалистов-утопистов (Сен-Симон). Но материалистическая точка зрения никем не была проведена до Маркса последовательно и в той форме, которая только и могла создать настоящую научную социологию.

§ 21. Динамическая точка зрения и связь явлений.

Все в природе и в обществе можно рассматривать двояко, на две разные манеры. Одни думают, что все находится в состоянии покоя, неизменности. «Так было, так будет». Нового ничего не происходит. Другие, наоборот, полагают, что никакой неизменности ни в природе, ни в обществе нет и быть не может. «Что было, то прошло», и «нет ему возврата». Вторая точка зрения, второй способ рассмотрения всего существующего называется динамической точкой зрения («дюнамис» по-гречески значит сила, движение), первая — статической. Как же действительно правильно нужно смотреть на мир? Есть ли мир нечто неподвижное и постоянное? Или, наоборот, он вечно меняется, вечно движется, и сегодня уже не таков, как вчера? Беглый взгляд на природу сразу же покажет нам, что в ней нет ничего неподвижного. Раньше люди думали, что неподвижны луна и звезды, которые вбиты в небо, как золотые гвоздики; что неподвижна земля и т. д. А мы знаем теперь, что и звезды, и луна, и наша земля бешено вертятся в пространстве и проходят громаднейшие расстояния. Больше того. Мы знаем теперь, что мельчайшие частички материи, атомы, состоят из еще более мелких частичек, электронов, которые вертятся и кружатся внутри атома, как небесные тела солнечной системы вокруг солнца. А ведь из них состоит мир. Что же может быть в этом мире постоянным, когда все его составные частицы мчатся вихрем? Раньше люди думали тоже, что растений и животных столько, сколько их создал господь бог: осел и вонючка, клоп и бактерия проказы, травяная вошь и слон, каракатица и крапива, — все это, как существует, так и было создано богом в первые дни творения. Однако теперь мы отлично знаем, что это не так. Видов животных и растений вовсе не столько, сколько их благоугодно было создать творцу мира. И те животные и растения, которые живут на земле теперь, чрезвычайно мало похожи на тех, которые жили раньше; мы только находим скелеты или отпечатки в камнях, или остатки во льдах громадных животных и растений прошлых тысячелетий: летающие гигантские ящеры (птеродактили), необычайной величины хвощи и папоротники (целые леса, которые потом окаменели: каменный уголь — это первобытные леса древнейших времен), настоящие чудища в роде ихтиозавров, бронтозавров, игуанодонов и проч., — вот что было раньше и чего нет уже теперь. Зато раньше не было ни елок, ни березок, ни коров, ни овечек, — словом, «все изменилось под нашим зодиаком». И — увы! — не было даже людей, которые развились из волосатых полуобезьян сравнительно не так давно. Мы теперь даже не удивляемся тому, что виды животных и растений изменяются. Нам приходится тем менее удивляться этому, что мы сами можем перещеголять господа бога: любой хороший свиновод путем подбора корма и случки соответствующих самок и самцов может выводить постепенно новые породы; йоркширские свиньи, которые не могут ходить от жира, — дело рук человеческих, как ананасная клубника, черные розы, всевозможные сорта домашних животных и культурных растений. А сам человек разве не меняется почти что у нас на глазах? Разве, скажем, русский рабочий времен революции даже по виду похож сколько-нибудь на славянина, дикаря, охотника стародавних времен? Порода, вид людей точно так же меняется, как и все на свете.

Какое заключение можем мы сделать отсюда? Дело ясное: в мире нет ничего неподвижного, застывшего. Все движется и изменяется. Или, как говорят иначе: на самом деле нет застывших вещей, предметов, а есть процессы. Стол, на котором я пишу сейчас, вовсе не есть неподвижная вещь: каждую секунду он изменяется. Правда, он изменяется незаметно для человеческого глаза или слуха. Но пусть он простоял бы много, много лет; он бы сгнил, превратился в прах. Сразу? Конечно нет. Но это подвело бы только итоги тому, что происходило и раньше. Пропали бы эти частицы стола? Нет. Они приняли бы другую форму: развеялись по ветру, превратились бы в составную часть земли, питали бы растения и превратились бы, таким образом, в их ткань и так далее, — вечное изменение, вечное путешествие, все новые и новые наряды, новые формы. Движущаяся материя — вот что такое мир. Поэтому, чтобы понять какое-нибудь явление, нужно рассматривать его в его возникновении (как, откуда, почему оно произошло), в его развитии, в его уничтожении, — словом, в движении, а не в воображаемом покое. Эта динамическая точка зрения называется также диалектической (диалектика имеет еще признаки, о которых ниже).

Различие между динамическим и статическим взглядом обнаружилось еще в древнегреческой философии. Школа так называемых элеатов во главе с Парменидом учила, что все существующее неподвижно. Бытие, по Пармениду, вечно, постоянно, неизменно, едино, целостно, неделимо, однородно, неподвижно, похоже на покоящийся правильный шар. Один из элеатов, Зенон, рядом очень остроумных рассуждений пытался доказать, что движение вообще невозможно. Наоборот, Гераклит учил, что нет ничего неподвижного. Он утверждал, что все изменяется, «все течет» и ничто не пребывает («панта рей»). По Гераклиту, нельзя войти два раза в один и тот же поток, потому что второй раз это будет уже «Федот, да не тот». Его единомышленник, Кратил, говорил, что даже один раз нельзя быть в одной реке, так как она меняется постоянно. Демокрит тоже брал за основу движение, а именно, прямолинейное движение атомов. Из новых философов с особой настойчивостью выдвигал движение и становление (возникновение, превращение из небытия в бытие) Гегель, учеником которого был Маркс. Но у Гегеля основой мира было движение духа, а Маркс, как он выражался, поставил вновь с головы на ноги диалектику Гегеля, заменив движение духа движением материи. В естественных науках еще в начале XIX столетия господствовало мнение, выраженное знаменитым естествоиспытателем Линнеем: «Видов столько, сколько их благоугодно было создать высшему существу», т.-е. богу (теория постоянства видов). Наиболее крупным представителем противоположных взглядов был Ламарк, а затем, как уже упоминалось выше, Чарльз Дарвин, окончательно ниспровергнувший старые взгляды.

Из того, что мир находится в постоянном движении, вытекает также необходимость рассматривать явления в их взаимной связи, а не в абсолютной отдельности (изолированности). В действительности все части мира связаны друг с другом и все влияют друг на друга. Малейшая передвижка, малейшее изменение в одном месте, и от этого меняется все. Насколько меняется — вопрос другой, но меняется. Приведем пример: люди вырубили, скажем, приволжские леса. Раз это случилось, меньше задерживается влаги, изменяется до известной степени климат, Волга «мелеет», судоходство по ней становится затруднительнее, поэтому приходится употреблять землечерпалки, производить больше этих машин, больше людей уходит на их изготовление и т. д.; с другой стороны, исчезают те животные, которые водились в этих лесах, появляются новые, которые раньше не водились, старые либо вымирают, либо бегут в лесистые местности и проч.; но мы можем взять и другие вопросы: если изменяется климат, то ясно, что изменяется вообще состояние всей планеты, и в большей или меньшей степени это изменение приволжского климата отражается повсеместно. Но, по сути дела, если изменяется — хотя бы на самый маленький пустячок — картина земли, значит, меняется и, скажем, отношение земли к луне или солнцу и т.д., и т.д. Я пишу сейчас на бумаге, вожу пером. Это производит давление на стол, стол давит на землю, что вызывает ряд дальнейших изменений. Я двигаю ручкой, колеблю воздух, и эти колебания идут маленькими струйками, теряясь бог знает где. Нужды нет, что все это маленькие изменения. Все же они есть, существуют. Все в мире связано неразрывной связью, нет ничего, стоящего особняком, независимого от того, что вне его. Другими словами, нет в мире ничего абсолютно изолированного. Конечно, мы очень часто можем не обращать внимания на всеобщую связь явлений: нельзя же каждый раз, говоря, положим, о разведении петухов, поднимать разговор обо всем сразу—и о солнце, и о луне: это было бы глупо, потому что здесь нам всеобщая связь явлений ничем бы помочь не могла. Но при обсуждении теоретических вопросов очень часто нам это необходимо иметь в виду. Да и на практике часто приходится с этим считаться. Когда говорят, что такой-то или такие-то не видят «дальше своего носа», что это значит? Это как раз и значит, что они «свою околицу» рассматривают изолированно, вне связи с тем, что лежит за этой околицей. Крестьянин везет на рынок продукты и думает, что будет хорошая выручка. Но вдруг оказывается, что цены такие низкие, что он едва-едва вернул свои расходы. В чем дело? Дело в том, что через рынок он связан с другими производителями. Оказывается, хлеба произведено было столько и столько выброшено на рынок, что цена получилась очень низкая. Почему же ошибся наш крестьянин? Потому, что не видел (и не мог видеть из своего медвежьего угла) связи с мировым рынком. Буржуазия вместо обогащения после войны получает революцию рабочих. Почему? Потому, что война была связана с рядом других вещей, которых не видела буржуазия. Меньшевики и эс-эры, социал-патриоты всех стран утверждали, что большевистская власть в России продержится только самый короткий срок. В чем был корень их ошибки? В том, что они Россию рассматривали изолированно, вне связи со всей Западной Европой, вне связи с ростом мировой революции, которая помогает большевикам. Когда в просторечии совершенно правильно говорят, что «нужно учесть все обстоятельства», тем самым говорят, что нужно рассматривать данное явление или данный вопрос именно в его связи с другими, в его неразрывности со «всеми обстоятельствами».

Итак, диалектический метод, диалектический способ рассматривать все сущее требует рассмотрения всех явлений, во-первых, в их неразрывной связи, во-вторых, в их движении.

§ 22. Историзм в общественных науках.

Из того, что все в мире движется и все находится друг с другом в неразрывной связи, вытекают и определенные последствия для общественных наук.

Пусть перед нами человеческое общество. Было оно всегда одинаково устроено? Ни капли. Мы знаем чрезвычайно разнообразные формы человеческого общества. В России, например, с ноября 1917 года у власти стоит рабочий класс, за ним идет часть крестьянства, буржуазия держится в тисках, а часть ее (около двух миллионов) убежала за границу. Фабриками, заводами, железными дорогами владеет рабочее государство. Раньше, до 1917 г., стояли у власти буржуазия и помещики, которые всем владели, а рабочие и крестьяне на них работали. Еще раньше, до так называемого освобождения крестьян в 1861 г., буржуазия была, главным образом, торговая, фабрик было мало. А помещики владели крестьянами, как скотом, могли их пороть, продавать, выменивать. Если же мы заглянем совсем в глубь веков, то найдем полудикие бродячие племена. Все это довольно мало похоже одно на другое, настолько мало, что, пожалуй, ежели бы мы каким-нибудь чудом воскресили матерого помещика-крепостника, любителя порки и борзых, и привели бы его, скажем, на заседание фабрично-заводских комитетов или Совета, бедняга, пожалуй, тотчас же умер бы от разрыва сердца.

Мы знаем и другие формы общества. В древней Греции, например, когда философствовали Платоны и Гераклиты, все держалось на труде рабов, которые были собственностью крупных землевладельцев. В старинном американском государстве инков было регулированное организованное хозяйство, находившееся в руках дворянско-жреческого класса, своего рода интеллигенции, которая всем управляла, все учитывала и вела государственное хозяйство, как господствующий класс, сидевший верхом на всех остальных. И много других примеров можно было бы привести в доказательство того, что общественный строй постоянно менялся. Это вовсе не значит, что в человеческом роде всегда господствовало развитие, т.-е. все шло к большему совершенству. Мы уже упоминали, что бывали случаи гибели очень высокоразвитых человеческих обществ. Так, между прочим, погибла и страна греческих мудрецов и рабовладельцев. Но Греция и Рим, по крайней мере, оказали громадное влияние на последующий ход событий: они послужили навозом для истории. А бывало и так, что целые «культуры» исчезали бесследно для других народов и других времен. По поводу, например, обнаруженных во Франции путем раскопок следов одной стариннейшей «культуры» проф. Эдуард Мейер пишет: «…Здесь мы имеем дело с развивавшейся… культурой -примитивного человека…, которая потом была уничтожена грандиозной катастрофой и не имела никакого влияния на последующее время. Между этой палеолитической культурой и началом неолитического времени нет никакой исторической связи»…(Ed. Meyer: «Geschichte des Altertums, I, 1, 2 Aufl., S.245). Но если не всегда бывает развитие, то всегда бывает движение и изменение, хотя бы оно и кончалось гибелью или разложением.

И такое движение мы обнаруживаем не только в том обстоятельстве, что меняется общественное устройство. Нет, общественная жизнь меняется решительно во всех своих проявлениях. Меняется техника общества: стоит сравнить только каменные топоры и наконечники копья с паровым молотом, динамо-машиной, беспроволочным телефоном; меняется мораль и обычаи: известно, например, что некоторые породы людей с удовольствием кушают своих пленных, на что теперь неспособен непосредственно даже французский империалист (он отрезает трупам уши руками черных войск, спасающих цивилизацию); у некоторых племен был обычай убивать стариков или младенцев женского пола, и такой обычай считался высоконравственным и священным. Меняется политическое устройство: мы собственными глазами видели, как самодержавие сменилось демократической республикой, а потом республикой Советов; меняются научные взгляды, религия, быт людей, все их отношения друг к другу; то, что нам кажется привычным, на самом деле было далеко не всегда: не всегда были газеты, мыло, одежда, точно так же, как не всегда существовало государство, или вера в бога, или капитал, или ружье. Даже понятия о том, что красиво, что некрасиво,—и то меняются. Не являются постоянными и формы семьи: мы отлично знаем, что существует и многоженство, и многомужество, и единобрачие, и «беспорядочное сожительство». Словом, общественная жизнь испытывает, как и все в природе, непрерывное изменение.

Так человеческое общество переживает различные ступени, различные формы своего развития или своего упадка.

Отсюда вытекает: во-первых, нужно каждую такую форму общества понять и исследовать в ее своеобразии. Это значит: нечего стричь под одну гребенку все эпохи, все времена, все общественные формы. Нельзя валить в одну кучу и не различать друг от друга крепостных, рабов, рабочих-пролетариев. Нельзя не видеть разницы между греческим рабовладельцем, русским помещиком-крепостником, капиталистическим фабрикантом. Рабский строй — это одно; у него особые черты, особые признаки, у него особое развитие. Крепостничество — другой строй. Капитализм — третий и т. д. А коммунизм — это будущий — тоже совсем особый строй. Переход к нему — эпоха пролетарской диктатуры — тоже особый строй. В каждом таком строе есть эти особые черты, которые и нужно изучить. Только тогда мы и поймем процесс изменения. Ибо, если у каждой формы есть особые черты, значит, есть и особые законы развития, особые законы движения этой формы. Взглянем для примера на капиталистический строй. Маркс в «Капитале» писал, что главной своей задачей он ставит «открыть закон движения капиталистического общества». Для этого Марксу пришлось выяснить все особенности капитализма, все его характерные черты. И только поэтому Марксу удалось открыть «закон движения» и предсказать неизбежное поглощение мелкого производства крупным, рост пролетариата, столкновение его с буржуазией и революцию рабочего класса, а вместе с нею и переход к системе пролетарской диктатуры. Не так поступает большинство буржуазных историков. Они, например, охотно причесывают купцов древности под современных капиталистов, а паразитических люмпен-пролетариев Греции и Рима под современных пролетариев. Это буржуазии нужно для того, чтобы показать живучесть капитализма и чтобы доказать, что как в Риме ничего не вышло из восстаний рабов, так ничего не выйдет и из восстания пролетариев. На самом же деле римские «пролетарии» ничего общего не имели с современными рабочими, а римские купцы имели очень мало общего с современными капиталистами. Весь строй жизни был другой. Поэтому немудрено, что и ход изменений этой жизни тоже был другой. По Марксу, «каждый исторический период имеет свои законы…, но как только жизнь пережила период данного развития, вышла из данной стадии (стадия—ступень) и вступила в другую, она начинает управляться уже другими законами» (К. Маркс: «Капитал», т. I, стр. XⅣ). Для социологии же, наиболее общей социальной науки, которая изучает не отдельные формы общества, а общество вообще, важно установить это положение, как своего рода приказ специальным общественным наукам, для которых социология является, как мы знаем, методом исследования.

Во-вторых, нужно каждую такую форму изучать в процессе ее внутреннего изменения. Дело происходит вовсе не так, что сперва существует одна, совершенно неподвижная, форма общественного устройства, потом ее сменяет другая, столь же неподвижная. В обществе вовсе не бывает так, что, скажем, существует капитализм, который пребывает все время своего существования в неизменном виде, а затем приходит столь же неизменный социализм. На самом деле и во время существования каждой отдельной формы эта последняя все время изменяется. Возьмем ту же капиталистическую эпоху. Разве капитализм все время был одинаковым? Ни капли. Мы знаем, что он проходил сам разные «стадии» своего развития: торговый капитализм, промышленный, финансовый капитализм с его империалистской политикой, государственный капитализм во время мировой войны. Но и в пределах каждой стадии капитализма разве дело стояло на месте? Ничуть. Если бы оно стояло на месте, то одна стадия и не могла бы превратиться в другую. На деле каждая предыдущая стадия подготовляла последующую. Во время промышленного капитализма, например, шел процесс централизации капитала. На его основе вырос потом капитализм финансовый с его банками и трестами.

В-третьих, необходимо каждую форму общества рассматривать в ее возникновении и в ее необходимом исчезновении, т.-е. в ее связи с другими формами. Всякая общественная форма не сваливается с неба. Она — необходимое следствие предыдущего состояния общества; часто трудно указать даже точно границы, где кончается одна, где начинается другая форма общества; один период захлестывает другой. Вообще, исторические ступени — это не твердые, неподвижные величины, вроде вещей; это — процессы, текучие жизненные формы, непрестанно меняющиеся. Чтобы понять, как следует, любую из таких форм, нужно проследить ее корни в прошлом, исследовать причины ее возникновения, все условия ее образования, движущие силы ее развития. И точно так же необходимо рассмотреть причины неизбежной гибели этой формы, то направление движения или, как говорят, те «тенденции (тенденция — устремление) развития», которые несут неизбежное исчезновение этой формы и подготовляют ее смену новым общественным строем. Таким образом каждая ступень — это звено в цепочке: оно задето за соседнее звено и с одного, и с другого конца. Но если буржуазные ученые иногда понимают это, когда речь идет о прошлом, то для них совершенно невозможно согласиться с тем, что настоящее, капитализм, обречено на гибель. Они еще готовы согласиться на то, чтобы искать корни капитализма, но они боятся и подумать о том, что нужно искать также и условия, которые приведут капитализм к его крушению. «В забвении этого состоит, например, вся премудрость современных экономистов, которые доказывают вечность и гармонию существующих социальных отношений» (K. Marx: «Einleitung zu einer Kritik der politischen Oekonomie»; 8. XⅥ). Капитализм вышел из феодально-крепостнических отношений через развитие товарного хозяйства. Капитализм идет к коммунизму через диктатуру пролетариата. Только тогда, когда мы проследим связь капитализма с прежним строем и необходимое превращение его в коммунизм, мы поймем эту форму общества. Точно так же мы должны исследовать и всякую другую форму общества. Это тоже одно из требований диалектического метода. Его можно назвать также исторической точкой зрения, потому что здесь каждая форма общества рассматривается не как вечная, а как исторически преходящая, которая появляется в определенный исторический момент и точно так же исчезает.

Этот историзм Маркса ничего общего не имеет с так называемой «исторической школой» в науке права и в политической экономии. Эта реакционная школа видит свое главное призвание в том, чтобы доказывать медленность всяких изменений и защищать всякую старую ерунду только в силу почтенного «исторического возраста» этой ерунды. Про нее совершенно правильно писал немецкий поэт Генрих Гейне:

«Не езди ты в Фулу, не езди, дружок:

Там воздух зловредно-тяжелый;

Жандармов, полиции ты берегись

И всей исторической школы»

(«Зимняя сказка»).

Беречь «священные традиции» — это повелительная необходимость для буржуазии. Отсюда прежде всего то обстоятельство, что явления, возникшие лишь на определенной исторической ступени, считаются вечными, как бы от бога положенными и потому неопреодолимыми. Мы приведем здесь лишь несколько примеров.

Пример I. Государство. Мы знаем теперь очень хорошо, что государство есть классовая организация, что без классов не может быть государства, что внеклассовое государство — это круглый квадрат, что государство возникло лишь на определенной ступени человеческого развития.

Но посмотрите на буржуазных ученых и при том на лучших!

Эд. Мейер пишет. «Как далеко может заходить образование органических групп у животных, я наблюдал часто лет 30 тому назад на уличных собаках в Константинополе: они организовались в резко друг от друга отграниченные кварталы, куда чужие собаки не допускались, и каждый вечер все собаки каждого квартала устраивали собрания на пустой площади, длившиеся около получаса и сопровождавшиеся оживленным лаем. Здесь можно, следовательно, говорить о пространственно отграниченных собачьих государствах» (Ed.Meyer: Geschichte des Altertums, Elemente der Antropologie 8. 7.)

Немудрено, что после этого Мейер считает государство за неизменную принадлежность человеческого общества! Раз даже у собак есть государства (очевидно, следовательно, и законы, и право и проч.), то где уж людям обойтись без этого!

Ⅱ. Так же, примерно, обстоит дело у буржуазных экономистов с капиталом. Мы знаем отлично, что капитализм был не всегда, и капитал тоже существовал не всегда. Капиталисты и рабочие — это исторически возникшее явление, вовсе не вечное. Однако, буржуазные ученые всегда давали капиталу такое определение, что выходило, будто бы капитал и капиталистический строй существовали вечно; так, Торренс писал: «В первом камне, который дикарь бросает в дичь, в первой палке, которую он берет, чтобы бить плоды… мы видим присвоение одного предмета с целью приобретения другого и и открываем таким образом начало капитала» (см. К. Маркс: «Капитал», I, 114, подстр. прим.). «Таким образом», обезьяна, сбивающая орехи, — капиталист (правда, без рабочего)! У новейших буржуазных экономистов дело обстоит нисколько не лучше. Чтобы доказать вечность государственной власти, беднягам приходится заставлять собак разыгрывать Ллойд-Джорджей, а обезьян изображать из себя Ротшильдов.

Ⅲ. У буржуазных исследователей, занимающихся вопросом об империализме, не редки определения империализма, как стремления всякой жизненной формы к распространению. Мы знаем отлично, что империализм — это политика финансового капитала, что финансовый капитал сам возник только в конце XIX века, как господствующая хозяйственная форма. Но какое дело до этого буржуазным ученым! Чтобы показать, будто «так было, так будет», они возводят и курицу, клюющую зерно, в империалисты, так как она «аннектирует» это зерно! Государственная собака, капиталистическая обезьяна и империалистическая курица достаточно характеризуют уровень современной буржуазной науки.

§ 23. Точка зрения противоречий и противоречивость исторического развития.

Итак, в основе всего лежит закон изменения, закон непрестанного движения. Два философа — один древний (Гераклит), другой — более новый (Гегель), как мы видели выше, особенно выдвигали это положение об изменяемости, о подвижности всего сущего. Но они этим не ограничились. Они ставили также вопрос о том, как именно идет процесс движения. И тут они вскрыли то обстоятельство, что перемены вызываются постоянными внутренними противоречиями, внутренней борьбой. «Борьба — мать всего происходящего», говорил Гераклит. «Противоречие — это то, что движет вперед», писал Гегель.

Это положение, несомненно, правильно. В самом деле, представим себе на минуточку, что в мире не было бы столкновений никаких сил, что не было бы никакой их борьбы, что различные силы не направлялись бы одна против другой. Что это означало бы? Это означало бы, что весь мир находится в состоянии неподвижного равновесия, т.-е. в состоянии полной и абсолютной устойчивости, в состоянии полного покоя, исключающего всякое движение. Где господствует покой? Покой господствует там, где все составные частички, все силы находятся в таком отношении друг к другу, что не происходит никакого столкновения, где нет никакого взаимодействия, где ничто «не задевает», где, словом, нет никакого противоречия, никакой противоположности борющихся, сталкивающихся сил, где нет никогда никакого нарушения равновесия, где господствует, наоборот, абсолютная устойчивость. Но мы знаем уже, что в действительности «все движется, все течет». Покоя, абсолютной устойчивости в действительности не существует. Постараемся объяснить это несколько более подробно.

Известно, напр., что в науке об организмах, в биологии, говорят о приспособлении. Под приспособлением понимают такое положение вещей, при котором то, что приспособляется к другому, может вместе с этим другим длительно существовать. Если, напр., говорят, что какой-нибудь вид животных «приспособлен» к среде, это значит, что он может в этой среде выживать: он к ней прилажен, его свойства таковы, что они ему помогают удержаться и жить. Крот «приспособлен» к той обстановке, которая имеется под землей, рыба «приспособлена» к той обстановке, которая имеется в воде; но бросьте крота в воду или закопайте рыбу в землю, — они тотчас же погибнут.

Сходное явление мы наблюдаем, однако, и в так называемой «мертвой» природе: земля, скажем, не падает на солнце, а бегает вокруг него, что называется, «без задеву». Вся солнечная система имеет такое отношение к окружающему ее миру, что может длительно существовать, и т. д. Тут говорят обычно не о приспособленности, а о равновесии между телами, о равновесии между системами этих тел и проч

Наконец, сходное явление мы наблюдаем и в обществе. Общество, худо ли, хорошо ли, живет в природе: оно более или менее к ней «приспособлено», так или иначе оно находится с ней в равновесии. И различные части общества все же, поскольку общество живет, так прилажены друг к другу, что возможно их одновременное существование: сколько лет существовал капитализм с капиталистами и рабочими!

Изо всех этих примеров видно, что по сути дела речь идет об одном и том же, а именно о равновесии. Но если это так, то при чем же здесь противоречие и борьба? Как раз наоборот: борьба и есть нарушение равновесия! К чему же было огород городить? Однако все дело в том, что то равновесие, которое мы наблюдаем в природе и обществе, это не абсолютное, не неподвижное равновесие, а равновесие подвижное. Что это значит? Это значит, что равновесие устанавливается и тотчас нарушается, вновь устанавливается на новой основе и снова нарушается и так далее

Более или менее точное понятие равновесия таково. «О какой-нибуть системе говорят, что она находится в состоянии равновесия, если эта система сама по себе (freiwillig), т.-е. без извне приложенной к ней энергии, не может изменить данного состояния». Если, скажем, на какое-либо тело давят уравновешивающие друг друга силы, оно находится в состоянии равновесия; если одну из этих сил уменьшить или увеличить, тогда равновесие нарушается.

Если нарушение равновесия быстро прекращается и тело возвращается в прежнее положение, тогда такое равновесие называется устойчивым (stabil); если этого не бывает, равновесие называется неустойчивым (labil). В естественных науках различают механическое равновесие, химическое равновесие, биологическое равновесие (см., напр. «Chemisches Gleichgewicht», откуда мы взяли вышеприведенную цитату. «Handwörterbuch der Naturwissenschaften», Ⅱ Band, S. S. 470-519).

Иначе это можно сказать так. В мире существуют различно действующие, направленные друг против друга силы. Только в исключительных случаях они уравновешивают друг друга на некоторый момент. Тогда мы имеем состояние «покоя», т.-е. их действительная «борьба» остается скрытой. Но стоит только измениться одной из сил, как сейчас же «внутренние противоречия» обнаруживаются, происходит нарушение равновесия, и если на момент установится новое равновесие, оно установится на новой основе, т.-е при другом сочетании сил и т. д. Что же отсюда следует? А отсюда и следует, что «борьба», «противоречия», т.-е. антагонизмы различно направленных сил и обусловливают движение.

С другой стороны, здесь же мы видим и форму этого процесса: это есть, во-первых, состояние равновесия; во-вторых, нарушение этого равновесия; в-третьих, восстановление равновесия на новой основе. А затем история повторяется сызнова: новое равновесие становится исходной точкой для нового его нарушения, затем следует опять иное равновесие и так далее, до бесконечности. В целом перед нами процесс движения, основой которого является развитие внутренних противоречий.

Гегель заметил такой характер движения и выразил его в следующей форме: первоначальное состояние равновесия он назвал тезисом, нарушение равновесия — антитезисом, т.-е противоположением, восстановление равновесия на новой основе — синтезисом (объединяющим положением, в котором примиряются противоречия). Этот-то характер движения всего сущего, укладывающийся в трехчленную формулу («триаду»), он назвал диалектическим.

Слово «диалектика» означало у древних греков искусство говорить, спорить. Как идет спор, когда люди противоречат друг другу? Один говорит одно. Другой — противоположное (он «отрицает» то, что говорит первый). Наконец, «из спора рождается истина», которая содержит долю правды и из одного положения, и из другого («синтез»). Так же идет и процесс мысли. Так как у Гегеля, как идеалиста, все представляется, как саморазвитие духа, то понятно, что он и не думал ни о каких нарушениях равновесия. Свойства мышления, как духовного, первоначального, оказывались у него поэтому и свойствами бытия. По этому поводу Маркс писал: «Мой диалектический метод не только в корне отличен от гегелевского, но представляет его прямую противоположность. Для Гегеля процесс мысли, который он под названием идеи превращает даже в самостоятельный субъект, есть демиург (творец) действительности, представляющей лишь его внешнее проявление. Для меня, наоборот, идеальное есть не что иное, как переведенное и переработанное в человеческой голове материальное». «У Гегеля диалектика стоит на голове. Надо ее поставить на ноги, чтобы вскрыть рациональное зерно под мистической (таинственной) оболочкой» (Маркс: «Капитал», т. I, предисловие.) У Маркса диалектика, развитие в противоречиях, есть прежде всего закон «бытия», закон движения материи, закон движения в природе и обществе. Его выражением является процесс мышления. Диалектический метод, диалектический способ мышления потому и необходим, что он может ухватить диалектику природы.

Мы считаем вполне возможным переложить «мистический», как Маркс его называл, язык гегелевской диалектики на язык современной механики. Против механических обозначений сравнительно недавно были протесты в среде почти всех марксистов. Это происходило потому, что старое представление об атомах рассматривало их, как обособленные, несвязанные с другими, изолированные частицы. Теперь, с учением об электронах, об атомах, как целых системах, наподобие солнечной, нет никаких оснований бояться механических обозначений. Наиболее прогрессивные течения научной мысли во всех областях ставят вопрос именно так. У Маркса есть ясные намеки на такую постановку вопроса (учение о равновесии между отдельными отраслями в производстве, основанная на этом теория трудовой ценности и т. д.).

Любую вещь — будь ли то камень, или живой предмет, или человеческое общество, или что-либо другое — мы можем рассматривать, как нечто целое, состоящее из связанных друг с другом частей (элементов); другими словами, мы можем это целое рассматривать как систему. Каждая такая вещь (система) существует не в пустой дыре; ее окружают другие элементы природы, которые по отношению к ней называются средой. Для дерева в лесу «средой будут все другие деревья, ручейки, земля, папоротники, трава, кустарник и прочее со всеми их свойствами. Для человека средой является прежде всего человеческое общество, среди которого (отсюда и слово «среда») он живет; для человеческого общества средой является внешняя природа и так далее. Между средой и системой существует постоянная связь; «среда» действует на «систему», «система», в свою очередь, действует на «среду». Мы должны поставить перед собой прежде всего один основной вопрос: каковы эти отношения между средой и системой; как их можно определить, каковы их формы; каково их значение для этой системы?

Здесь мы сразу же можем различить три главных типа этих отношений.

1.Устойчивое равновесие. Устойчивое равновесие бывает в том случае, когда взаимодействие между средой и системой выражается в неизменном положении вещей или в таком нарушении прежнего положения, которое вновь восстанавливается в прежней же форме. Например: предположим, что какой-нибудь вид животных живет в степи. Среда сама не изменяется. Для прокорма этого вида животных количество пищи не увеличивается и не уменьшается; количество хищных зверей остается таким же; всякие болезни, разносимые микробами (все ведь это «среда»), остаются в прежних пропорциях. Что тогда получится? В общем и целом количество наших животных останется тем же: одни из них будут умирать или погибать от хищников, другие рождаться, но данный вид в таких условиях среды будет сохраняться таким же, каким он был. Здесь перед нами случай застоя. Почему? Потому, что тут сохраняется неизменным отношение между системой (данный вид животных) и средой. Это случай устойчивого равновесия. Устойчивое равновесие не всегда есть полная неподвижность. Движение может быть, но здесь за нарушением равновесия следует его восстановление на прежней же основе. В таком случае противоречие между средой и системой постоянно воспроизводится в том же самом количественном соотношении.

Такой же случай мы будем иметь и с обществом застойного типа (подробно об этом речь будет идти ниже). Если отношение между обществом и природой остается тем же, то-есть если общество высасывает, путем производства, из природы столько же энергии, сколько тратит, тогда противоречие между обществом и природой тоже воспроизводится в прежней форме, общество топчется на месте, и мы имеем случай устойчивого равновесия.

2.Подвижное равновесие с положительным знаком (развитие системы). В действительности, однако, устойчивого равновесия не бывает. Это только воображаемый, только мыслимый или, как говорят, «идеальный» случай. На самом же деле отношение между средой и системой никогда не воспроизводится в той же самой пропорции. Другими словами: нарушение равновесия приводит в действительности не к восстановлению равновесия на точь-в-точь такой же основе, как раньше, а новое равновесие создается на новой основе. Предположим, например (берем пример с нашими милыми животными, о которых мы говорили выше), что число хищников, которые их поедали, почему-либо уменьшилось, а количество пищи увеличилось. Тогда, несомненно, увеличится и число этих животных. Наша «система» будет расти; новое равновесие устанавливается на высшей основе. Здесь налицо развитие. Другими словами: противоречие между средой и системой количественно стало другим.

Если мы возьмем вместо животных человеческое общество и предположим, что отношение между ним и природой изменяется так, что общество путем производства высасывает из природы энергии больше, чем тратит (почва стала плодороднее, или появились новые орудия, или и то, и другое), — тогда это общество будет расти, а не топтаться на месте. Новое равновесие будет каждый раз действительно новым. Противоречие между обществом и природой будет воспроизводиться каждый раз на новой, «высшей», основе, и притом такой, когда система будет увеличиваться, развиваться. Здесь мы имеем случай подвижного равновесия, так сказать, с положительным знаком.

3.Подвижное равновесие с отрицательным знаком (разрушение системы). Может, однако, быть и совершенно обратный случай, а именно, когда новое равновесие устанавливается на «низшей» основе. Предположим, напр., что количество пищи сократилось для вида наших животных, или что увеличивается по какой-либо причине количество хищников. Тогда этот вид будет «вымирать». Равновесие между средой и системой будет каждый раз устанавливаться за счет отмирания части этой системы. Противоречие будет воспроизводиться на другой основе, с отрицательным знаком. Или случай с обществом. Предположим, что отношение между природой и обществом меняется в такую сторону, что общество вынуждено все больше тратить и меньше получать (истощается почва, ухудшается техника и т. д.). Тогда новое равновесие будет устанавливаться каждый раз на пониженной основе, за счет гибели части общества. Здесь будет движение с отрицательным знаком: общество будет обществом гибнущим, разлагающимся.

К этим трем случаям сводятся все мыслимые случаи. В основе движения, как мы видели, действительно лежит противоречие между средой и системой, которое постоянно воспроизводится.

Но вопрос имеет и другую сторону. До сих пор мы говорили только о противоречиях между средой и системой, о внешних противоречиях. Но есть и противоречия внутренние, внутри самой системы. Каждая система состоит из составных частиц (элементов), соединенных между собой так или иначе. Человеческое общество — из людей, лес — из деревьев и кустов, куча камней — из этих камней, стадо животных — из отдельных животных и т. д. И тут есть целый ряд противоречий, неслаженностей, неприспособленностей. И тут нет абсолютного равновесия. Если не бывает, строго говоря, абсолютного равновесия между средой и системой, то не бывает такого равновесия между элементами (частями) самой системы.

Лучше всего это видно на примере самой сложной системы, на примере человеческого общества. Разве не сталкиваемся мы здесь с бесконечным количеством противоречий? Борьба классов — самое яркое выражение «общественных противоречий», а мы знаем, что «борьба классов движет историю». Противоречия между классами, противоречия между группами, противоречия между идеалами, противоречия между тем, как люди трудятся и как они распределяют продукты труда, неслаженности в производстве (капиталистическая «анархия производства») — бесконечная цепь противоречий. Все это — противоречия внутри системы, вытекающие из противоречивого ее строения («структурные противоречия»). Но тем не менее эти противоречия сами по себе еще не уничтожают общества. Они могут его уничтожить (например, когда в гражданской войне гибнут оба борющиеся класса), но могут и не уничтожать до поры до времени.

В последнем случае должно иметься подвижное равновесие между элементами общества. В чем оно состоит — это составит предмет дальнейшего изложения. Сейчас же для нас важно понять одно. Нельзя вздорно рассматривать общество так, как это делает целый ряд буржуазных ученых, которые не видят противоречий внутри общества. Наоборот, научное рассмотрение общества предполагает, что мы рассматриваем его с точки зрения тех противоречий, которые в нем заложены. Историческое «развитие» есть развитие противоречивое.

Тут мы должны обратить наше внимание еще вот на какой факт, о котором нам придется не раз говорить в этой книге. Мы видели, что противоречия бывают двух родов: между средой и системой и между элементами самой системы. Есть ли какая-нибудь связь между этими двумя явлениями?

Стоит только хоть немного подумать над этим вопросом, чтобы ответить утвердительно: да, такая связь существует.

Ибо совершенно ясно, что внутреннее строение системы (внутреннее равновесие) должно изменяться в зависимости от того отношения, которое существует между системой и средой. Отношение между системой и средой есть решающая величина. Ибо все положение системы, основные формы ее движения (упадок, развитие, застой) определяются именно этим отношением.

В самом деле. Поставим вопрос таким образом: мы видели выше, что характер равновесия между обществом и природой определяет собой основную линию движения общества. Может ли при таких условиях внутреннее строение длительно развиваться в противоположном направлении? Конечно, нет. Предположим, что нам дано развивающееся общество. Может ли при таких условиях внутреннее строение общества быть все время ухудшающимся? Конечно, нет. Если же оно по своему строению при развитии ухудшается, т.-е. его внутренняя неслаженность начинает расти, это означает, что налицо выступило новое противоречие: противоречие между внешним и внутренним равновесием. Что тогда? Тогда, если общество и впредь будет развиваться, оно должно перестроиться: т.-е. его внутренняя структура должна приспособиться к характеру внешнего равновесия. Следовательно, внутреннее (структурное) равновесие есть величина, зависимая от равновесия внешнего (есть «функция» этого внешнего равновесия).

§ 24. Теория скачкообразных изменений и теория революционных изменений в общественных науках.

Нам остается теперь рассмотреть последнюю сторону диалектического метода, а именно теорию скачкообразных изменений. Известно, что чрезвычайно распространенным является мнение, будто бы «природа не делает скачков» («natura non facit saltus»). Это мудрое изречение обычно употребляется для «солидного» доказательства невозможности революции, хотя революции все же происходят, несмотря на благонамеренность господ профессоров. Но — в самом деле — так ли уж умеренна и аккуратна природа, как это утверждают?

По этому поводу Гегель писал в своем «Учении о логике» («Wissenshaft der Logik», Hegels Werke, 2. Aufl., Band Ⅲ, 8. 434): «Говорят, что нет скачков в природе, — и обычное представление воображает (meint)…, что, когда речь идет о возникновении или исчезновении (Entstehen oder Vergehen), то дело понято, если представить себе это, как постепенное развитие (Hervorgehen) или исчезновение (Verschwinden). Однако выяснилось, что изменение бытия (того, что есть; сущего, des Seins. Н.Б.) заключается вообще не только в переходе одной величины в другую, но также и в переходе от качественного к количественному и, наоборот, в возникновении другого, иного (Anderswerden); в перерыве постепенности (ein Abbrechen des Allmächlichen), в качественно ином по сравнению с преходящим, предыдущим бытием» (курсив наш. Н.Б.).

Что все это значит?

Гегель говорит о переходе количества в качество. Поясним это самым простым и самым обычным примером. Предположим, что мы нагреваем воду. Все время, пока мы ее нагреваем до 100 градусов (по Цельсию), она не закипает и не превращается в пар. Частички ее суетятся все быстрее и все бешенее, но не выскакивают в виде пара на поверхность. Мы наблюдаем только одно изменение количества: быстрее бегают частички, выше становится температура, а вода остается водой со всеми ее водяными качествами. Количество изменяется непрерывно, а качество остается тем же. Но вот вы нагрели воду до 100°, довели ее «до точки кипения». И вдруг она начинает закипать, точно бешено вертящиеся ее частички вышли из себя и выскочили на поверхность в виде пузырьков пара. Вода перестает быть водой: она становится паром, газом. Это уже не прежнее качество. Это нечто другое, с другими свойствами. Тут мы и видим две главных особенности в процессе изменения:

Во-первых, на определенной ступени движения количественные изменения вызывают изменения качественные (или, как говорят для краткости, «количество переходит в качество»); во-вторых, этот переход количества в качество совершается в виде скачка, когда постепенность и непрерывность вдруг нарушаются. Вода вовсе не превращалась все время и с мудрой постепенностью сперва в «маленький» пар, который затем стал большим. Она до поры до времени вовсе не кипела. Но она закипела, как только дело дошло «до точки». А это означает не что иное, как скачок.

Превращение количества в качество есть один из основных законов движения материи, и его можно проследить в природе и в обществе буквально на каждом шагу. Подвесьте на веревке груз и прибавляйте к этому грузу постепенно добавочный груз, хотя бы очень маленькими порциями. До определенного предела веревка «выдерживает». Но как только вы этот предел перейдете, она моментально («скачком») разрывается. Сгущайте пар в паровом котле. До поры до времени все будет обстоять благополучно: только стрелка манометра (это такой прибор, который показывает давление пара) будет показывать количественное изменение давления на стенки котла. Но вот стрелка перешла определенную границу, — и котел с грохотом взрывается. Давление пара оказалось — быть может, на пустячок — больше сопротивляемости стенок котла. До этого количественные изменения не приводили к «скачку», к качественному изменению. В этой же «точке» котел лопнул. Несколько человек не могут поднять камень. Приходит еще один — тоже не могут. Подходит слабая женщина — и все вместе подымают камень. Потому что здесь требовалось еще немного силенок, и как только они оказались — камень подняли. Или еще пример из области человеческих чувств. У Л. Толстого есть рассказ «Три калача и одна баранка». Суть этого рассказа заключается вот в чем: человек был голоден и не мог насытиться: сьел один калач — голоден; другой — голоден; съел третий — все голоден; наконец, он съел баранку и вдруг почувствовал, что сыт. Тогда он стал себя ругать за то, что не сразу съел баранку: не по требовалось бы, мол, тогда есть калачи. Однако ясно, что он чудил: здесь тоже качественное изменение, переход от чувства голода к ощущению сытости получилось более или менее «скачком» (после баранки). Но это качественное изменение подготовлено было количественным изменением: без калачей и баранка бы не помогла.

Таким образом мы видим, что совершенно нелепо отрицать «скачки» и говорить лишь о мудрой постепенности. На самом деле и в природе скачки встречаются очень часто, и фраза о том, что «природа не делает скачков» есть лишь выражение боязни «скачков» в обществе, то-есть выражение боязни революций.

Характерно то, что ранние теории буржуазии, касавшиеся вопросов мироздания, были теориями катастроф, правда, очень наивными и неправильными. Такова, напр., теория Кювье. Затем ее сменила эволюционная теория, давшая очень много нового, но односторонне отрицавшая скачки. В геологии и т. д. таковы работы Ляйеля (Lyell: «Principles of Geology»). Однако уже к концу прошлого века вновь появились теории, признающие важную роль скачков. Такова, напр., теория ботаника де-Фриза (так наз. мутационная теория: «мутация» — внезапное изменение), который утверждал, что время от времени происходят, на основе предыдущих изменений, внезапные изменения форм, которые затем закрепляются и становятся новым исходным пунктом развития. С прежними взглядами, отрицающими «скачки» в наше время далеко не уйдешь. Эти взгляды (у Лейбница, напр., сказано: «Все в природе развивается постепенно и ничто скачками»: Tout va par degres dans la natura et rien par saut») явным образом выросли на консервативной общественной почве.

Отрицание противоречивого характера развития покоится у буржуазных ученых на боязни классовой борьбы и на затушевывании общественных противоречий. Точно так же боязнь скачков основывается на боязни революций. Вся премудрость сводится к такому рассуждению: в природе нет скачков, и нигде нет и не может быть скачков; значит, не смейте, пролетарии, делать революцию!

Однако здесь видно лишь с необычайной яркостью, как буржуазная наука вступает в противоречие с самыми основными научными требованиями. В самом деле, все же знают, что целый ряд революций в обществе был. Попробуйте отрицать, что была английская революция? или Великая французская? или 1848 год? или 1917-1921? А если и в обществе эти скачки были и бывают, дело науки не «отрицать» их (т.-е. укрываться от действительности под сень струй), а понять эти скачки, объяснить их.

Революции в обществе это то же, что скачки в природе. Они вовсе не берутся «с потолка». Они подготовляются всем ходом предыдущего развития точно так же, как кипение воды подготовляется ее предварительным нагреванием, или так же, как взрыв котла подготовляется растущим давлением пара на его стенки. Революция в обществе есть его перестройка, «структурное изменение системы». Она неизбежно получается в результате противоречия между этим строением общества и потребностями его развития. Как это происходит, — об этом ниже. Сейчас же нам необходимо знать только одно: в обществе, как и в природе, есть скачки; в обществе, как и в природе, эти скачки подготовляются предыдущим ходом вещей; или, другими словами, в обществе, как и в природе, эволюция (постепенное развитие) приводит к революции (скачку): «Скачки предполагают непрерывное изменение, а непрерывное изменение приводит к скачкам. Это — два необходимых момента одного и того же процесса» (Плеханов: «Критика наших критиков», изд. 1906 г., стр. 104).

Вопрос о противоречивости развития и о скачках есть существеннейший вопрос теории. Целый ряд буржуазных школ и направлений могут быть против телеологии, за детерминизм и проч. Но они «кажинный раз» спотыкаются на вышеупомянутых вопросах. Теория Маркса есть не эволюционная теория, а теория революционная. Именно поэтому она неприемлема для идеологов буржуазии. И именно поэтому они готовы «принять» из этой теории все решительно, за исключением… революционной диалектики. По этой же линии идет обычно и критика марксизма. Так, напр., немецкий проф. Вернер 3омбарт почтительно раскланивается перед Марксом, пока речь идет об эволюции, и тотчас же переходит в атаку против Маркса поскольку замечает теоретически революционные элементы марксизма. Тут создаются даже целые теории: поскольку, видите ли, Маркс был ученым, постольку он был эволюционист; поскольку он — и в теории — был революционером, постольку он переставал быть ученым и, оставляя науку, предавался революционным страстям. Г. П. Струве бывший марксист, автор первого манифеста русской социал-демократии, превратившийся потом в обер-погромщика и главного контр-революционного идеолога, начал свою критику Маркса тоже с критики скачков. По этому поводу Плеханов, бывший тогда революционером, писал: «Г. П. Струве взялся показать нам, что природа скачков не делает и что интеллект (разум) их не терпит. Как же это так? Или, может быть, он имеет в виду только свой собственный интеллект, который, действительно, не терпит скачков по той простой причине, что он, как говорится, терпеть не может некоей диктатуры» (курсив Плеханова. «Кр. наш. крит.», стр. 99). Так называемая «органическая школа», «позитивисты», спенсерианцы, эволюционисты и прочие, — все будут прежде всего против скачков, ибо всем им крайне неприятна «некая диктатура».

Литература К Ⅲ главе. Те же книги, что и для первых двух глав. Кроме того: Деборин: Введение в философию диалектического материализма. Г. Плеханов (Н. Бельтов): Критика наших критиков. К. Маркс: «Einleitung zu einer Kritik der polit.Oekonomie» (не переведено еще на русский). Г. Плеханов: Основные вопросы марксизма. Я. Берман: Диалектика в свете современной теории познания (не ортодоксальная, критическая точка зрения). А. Богданов: Всеобщая организационная наука (оригинальная попытка преодоления философии), т. I и Ⅱ. Л. Ортодокс: Философские очерки. К. Каутский: Анти-Бернштейн. Н. Бухарин: Политическая экономия рантье (методологическая часть).

Критическая литература, направленная против диалектического материализма, огромна. Из русских авторов вполне достаточно знакомство с Кареевым и Туган-Барановским («Теоретические основы марксизма»).

ГЛАВА Ⅳ.

Общество.

§ 25. Понятие о совокупностях. Совокупности логические и реальные. § 26. Общество, как реальная совокупность. § 27. Характер общественной связи. § 28. Общество и личность. Примат общества над личностью. § 29. Образующиеся общества.

§ 25. Понятие о совокупности. Совокупности логические и реальные.

Мы встречаемся не только с простыми телами, которые сразу же представляются нам некоей целой единицей (напр., лист бумаги, или корова, или Иван Иванович Иванов). Часто мы говорим о сложных единицах, о сложных величинах. Исследуя движение населения, мы говорим: число младенцев мужского пола увеличилось за такой-то промежуток времени на столько-то. И у нас это «число младенцев мужского пола» представляется некоторой сложной величиной, состоящей из отдельных единиц и рассматриваемой, как нечто целое (или как «статистическая совокупность»). Мы говорим также о лесе, о классе, о человеческом обществе и сразу чувствуем, что перед нами тоже сложная величина: мы рассматриваем ее, как целое; но в то же время знаем, что это наше целое состоит из до известной степени самостоятельных элементов: лес — из деревьев, кустов и т. д.; класс — из отдельных людей, к этому классу принадлежащих, и проч. Такие сложные величины называются совокупностями.

Уже из приведенных примеров мы однако видим, что совокупности бывают разными: когда мы говорим о младенцах мужского пола, родившихся в 1921 году, и когда мы говорим о лесе в Сокольниках, — ясно чувствуется различие. В чем же это различие заключается? Нетрудно подсмотреть это различие. В самом деле, когда мы говорим о младенцах, то эти младенцы сами по себе, в жизни, в действительности, не объединены: один в одном месте, другой — в совсем другом; один на другого не влияет; один сам по себе, другой — тоже сам по себе. Это мы их объединяем, когда подсчитываем. Совокупность из них создаем мы: это — мысленная, бумажная совокупность, а не жизненная, не реальная. Такие искусственные совокупности называются мыслительными, логическими совокупностями.

Совсем другое мы видим, когда говорим об обществе, или лесе, или классе; здесь объединение составных элементов не есть только мысленное (только логическое) объединение. В самом деле. Вот перед нами лес с его деревьями, кустами, травой и т. д. Разве здесь не дано объединение в жизни? Конечно, дано. Лес — даже не простая куча разных элементов. Ибо все его частички непрерывно воздействуют друг на друга, или, как говорят, находятся в непрерывном взаимодействии. Вырубите часть деревьев, — быть может, часть остальных из-за этого засохнет, так как будет меньше влаги, а в другом месте получится, быть может, лучший рост, так как будет больше солнца. Здесь, стало быть, налицо взаимодействие частиц, составляющих «лес», и притом взаимодействие совершенно реальное, имеющееся в действительности, а не придуманное нами в тех или других целях. Более того: это взаимодействие длительное и постоянное, имеющееся все время, пока существует данная совокупность. Такие совокупности называются реальными совокупностями.

Нужно однако помнить, что все эти различия весьма условны. Ибо, строго говоря, простых «единиц» нет. Иван Иванович Иванов на самом деле есть целая колония клеток, т.-е. тоже в высшей степени сложное тело. Атом, как мы знаем, тоже разлагается. А так как нет пределов (принципиально) для дробимости дальше и дальше, то конце концов, нет и «простоты». Тем не менее, наши различия годятся в известных пределах: отдельный человек есть простое тело, а не совокупность по сравнению с обществом; он есть сложное тело, есть реальная совокупность по сравнению с клеткой и т. д. Когда мы хотим говорить, не сравнивая, мы употребляем название системы. По существу, термин «система» и термин «реальная совокупность» у нас обозначают одно и то же. Условность всех этих различений сказывается и в другом. А именно: строго говоря, весь мир есть бесконечная реальная совокупность, в которой все частички находятся в процессе постоянного и непрерывного взаимодействия. Таким образом, взаимодействие существует между любыми вещами и элементами мира. Однако, это взаимодействие может быть более прямое и непосредственное и более косвенное. На этом основаны различия в терминах. Эти различия, повторяем, годятся, если их понимать диалектически, т.-е. в определенных границах, условно, «в зависимости от обстоятельств».

§ 26. Общество, как реальная совокупность, или система.

Взглянем теперь с этой точки зрения на общество. Совершенно ясно, что общество есть реальная совокупность, ибо между его составными частями происходит непрестанный, непрерывный процесс взаимодействия. Господин NN пошел на рынок; там торговался, участвовал в образовании рыночной цены, которая отразилась и на мировом рынке, повлияла бесконечно маленькой величиной, но все же повлияла на мировые цены; те обратно повлияли на рынок страны, где живет NN, и на тот рынок, куда он ходит; с другой стороны, он купил на рынке, скажем, селедку; это отразилось на его бюджете так-то; поэтому он остальные деньги должен тратить определенным образом, и проч., и проч. Можно здесь перечислить еще тысячи других влияний.

Господин NN женился. Для этого он предварительно покупал подарки и влиял по экономической линии на других людей; он, как правоверный христианин и не какой-нибудь большевик, звал попа и подкреплял тем церковную организацию, а это маленькими волнами отражалось и на влиянии церкви, и на всем состоянии чувств и настроений данного общества; попу он платил и повышал спрос на те товары, которые попы потребляют, и т. д. А жена ему рождала детей, что в свою очередь влекло тысячу последствий. Подумайте, скольких людей малюсенькими влияниями коснулся факт женитьбы г. NN Г. NN вступил в либеральную партию, чтобы выполнить свой «гражданский долг». Он стал ходить на собрания и вместе с сотнями своих коллег переживать одни и те же чувства ненависти к проклятой черни, которая лезет на стену и поддерживает исчадье ада — большевиков. И его влияние на собраниях касалось и задевало прямо и косвенно множество людей. Правда, это влияние трудно было различить: так оно было мало, почти бесконечно мало, но все же было. И какую бы вы отрасль действий нашего г. NN ни взяли, всегда вы увидите, как он влиял на других, а другие на него. Ибо в обществе все связано миллионами ниточек.

Мы нарочно начали с отдельного человека, как он влияет на других. А посмотрите, как влияют на него общественные события. Вот наступил промышленный подъем, и предприятие, где наш NN сидел главным бухгалтером, получило добавочную прибыль: г. NN получил прибавку жалования. Разразилась война — г. NN был мобилизован, защищал родину своего кошелька (но был уверен, что защищает цивилизацию) и был на войне убит. Такова оказалась сила общественных отношений.

Если мы вообразим себе, какое громаднейшее количество взаимных воздействий существует в человеческом обществе, хотя бы в наше время, — перед нами раскроется грандиозная картина. Одни стихийные, никем и ничем не регулируемые, воздействия людей друг на друга имеют бесчисленное множество форм. Но и регулируемых организованных форм, начиная с государственной власти и кончая шахматным кружком или клубом лысых, тоже довольно достаточно. Если мы примем во внимание, что все эти бесчисленные воздействия перекрещиваются друг с другом, то мы сообразим, какое поистине гигантское вавилонское столпотворение влияний и взаимных воздействий представляет общественная жизнь.

Мы знаем, что там, где есть взаимодействие длительного характера, там есть реальная совокупность, там есть «система». Здесь мы должны подчеркнуть вот что: для реальной совокупности или системы вовсе не необходим признак сознательной организации частей этой системы. Это понятие относится и к живому, и к мертвому, и к «механизмам», и к «организмам». Некоторые же ухитряются отрицать само общество только потому, что в этом обществе существуют другие, частные системы, системы внутри общества (классы, группы, партии, кружки, общества разного рода и тому подобные объединения). Но налицо ведь и факт взаимодействия этих внутренних систем и групп (борьба классов и партий, моменты их сотрудничества и т. д.); кроме того, те же люди, которые входят в эти группы, могут в других сочетаниях совсем по другому воздействовать на остальных людей (капиталист и рабочий, покупающий у одного и того же капиталиста товары для собственного потребления). Затем, сами группы — в их междугрупповом взаимодействии — не организованы; здесь получается стихийный общественный продукт, «общественная результанта» (см. выше, глава Ⅱ, о детерминизме) вырабатывается неорганизованным и стихийным путем (до коммунистического общества это так и будет продолжаться). Однако этот общественный «продукт», эта результанта все-таки получается. Она есть факт, факт непреложной действительности. Мировые цены есть факт такой же, как мировая литература, или мировые пути сообщения, или мировая война; уже этих фактов достаточно, чтобы показать наличность в настоящее время человеческого общества, выходящего за пределы отдельных государств.

Вообще говоря, поскольку у нас есть круг постоянных взаимодействий, постольку у нас есть особая система, особая реальная совокупность. Наиболее широкая система взаимодействий, обнимающая все длительные взаимодействия между людьми, и есть общество.

Мы определяем общество, как реальную совокупность, или как систему взаимодействий, категорически отвергая все попытки так называемой «органической школы» причесать общество под одну гребенку с организмом.

Служебная цель «органической» теории раскрыта вполне в басне о Менении Агриппе, римском патриции, который уговаривал взбунтовавшихся плебеев. Его аргументы были всецело «органические»: нельзя, чтобы руки пошли против головы, — тогда погибнет все тело. Социальный смысл органической теории именно таков: господствующий класс — голова; рабочие или рабы — руки и ноги; а так как в природе не видано, чтобы руки и ноги становились на место головы, то сидите смирно, угнетенные!

Благодаря такому смиренномудрию органической теории, она имела и имеет посейчас громадный успех среди буржуазии. «Основатель» социологии, Огюст Конт, считал общество «коллективным организмом» («organisme kollectif»); наиболее солидный буржуазный социолог, Г. Спенсер, полагал, что общество есть нечто сверхорганическое, что оно хотя и не имеет сознания, но имеет органы, ткань и т. д. По Вормсу, у общества есть даже сознание, как у отдельного человека, а Лилиенфельд без обиняков утвержает, что общество — такой же организм, как крокодил или сам автор этой теории. Конечно, у общества есть кое-что общее с организмом. Но у него есть кое-что общее и с механизмом. Но эти признаки и есть признаки всякой реальной совокупности, всякой системы. Так как нам совершенно не нужно заниматься детскими игрушками и выискивать, что в обществе соответствует печени, слепой кишке, или какое общественное явление соответствует свищу, то нам необходимо заранее отвергнуть все подобные попытки. Это тем более, что господа сторонники органической теории готовы впасть в настоящий мистицизм и представить общество в виде «всамделишного» огромного существа, вроде кита в «Коньке-Горбунке».

Итак, общество существует, как реальная совокупность, как система взаимодействующих элементов — людей. Мы видели выше, какое бесконечное количество этих взаимодействий имеется в наличности. Однако из того, что общество существует, следует, что все эти перекрещивающиеся влияния, все эти бесчисленные силы и силочки, направленные по самым разнообразным линиям, все же не представляют танца сумасшедших, а проходят, так сказать, через известные каналы, подчинены внутренней закономерности. В самом деле, если бы здесь был сплошной хаос на манер «не разбери меня», тогда не могло бы быть никакого, хотя бы подвижного, равновесия внутри общества, то-есть не было бы общества. Раньше мы рассматривали вопрос о закономерности человеческих действий с точки зрения отдельной личности (см. гл. Ⅱ этой книги). Теперь мы подходим к вопросу, так сказать, с другого конца, с точки зрения общества и условий его равновесия. Но и здесь мы приходим к тому же результату: к признанию закономерности общественного процесса. Эту закономерность общественного процесса легче всего раскрыть, рассматривая условия общественного равновесия. Но прежде, чем перейти к этой теме, нам нужно гораздо более подробно остановиться на вопросе о том, что такое общество. Ибо мало сказать, что это — система взаимодействующих людей. Мало сказать, что эти взаимодействия длительны. Нужно еще выяснить их характер, то, что отличает их от других систем, то, что составляет их жизненную основу, то, что составляет здесь необходимейшее условие равновесия.

§ 27. Характер общественной связи.

Взаимодействия между людьми, образующие общественные явления, как мы видели выше, чрезвычайно разнообразны. Но мы должны теперь спросить себя: что же является условием длительности этих связей? Или, другими словами, среди всех этих взаимодействий где находится основное условие равновесия всей системы? Где основной тип общественной связи, без которого были бы немыслимы все остальные?

На этот вопрос мы отвечаем: это есть трудовая связь людей, которая прежде всего выражается в общественном труде, т.-е. в сознательной или бессознательной работе людей друг на друга. Почему так? Для выяснения этого стоит предположить лишь обратное. Допустим на минуту, что трудовая связь людей уничтожилась, что продукты (или товары) не переливаются из одного места в другое, что люди перестают работать друг на друга, что общественный труд теряет свой общественный характер. Что же получилось бы? Получилось бы то, что общество исчезло бы, разлетелось на кусочки. Или приведем другой пример: христианские миссионеры отправляются в тропическую страну проповедывать бога и чорта. Они устанавливают таким путем так называемые высшие духовные связи. Спросим себя теперь: могут ли эти связи между той страной, откуда прикатили наши батюшки, и «дикарями» быть прочными, если пароходы не ездят часто, если нет правильного (а не случайного) обмена, т.-е. если не подведено прочных трудовых связей между «цивилизованной» страной и родиной «дикарей»? Конечно, нет. Значит, все и всяческие связи, в общем и целом, могут быть прочны лишь в той мере, в какой имеется трудовая связь. Трудовая связь есть основное условие возможности внутреннего равновесия той системы, имя которой — человеческое общество.

Можно подойти к этому вопросу и с другого бока. Мы уже знаем, что всякая система и человеческое общество точно так же существует не в безвоздушном пространстве и даже не висит в воздухе: она окружена «средой», и от того, в каком соотношении находится она с этой средой, зависит все остальное. Если человеческое общество к среде не приспособлено, — не жилец оно на этом свете: вся его культура неизбежно зачахнет, и все пойдет прахом. Этого факта никому нельзя опровергнуть: он несомненен. Что бы кто ни говорил, как бы ни мудрствовали идеалистические профессора, никто из них не сможет привести и тени довода против нашего утверждения: вся жизнь общества, даже самый вопрос о возможности жизни или смерти для него, зависит и определяется тем отношением, в котором общество находится со своей средой, т.-е. с природой. Об этом мы уже говорили раньше, и здесь больше нечего распространяться на эту тему. А теперь спросим себя: а какая же общественная связь между людьми ближе и непосредственнее всего выражает это отношение к природе? Ясно, что именно трудовая. Труд есть процесс соприкосновения между обществом и природой. Путем труда переливается из природы в общество энергия, за счет которой общество живет и развивается (если оно развивается). Труд и выражает собой активное приспособление к природе. Другими словами, процесс производства есть основной жизненный процесс общества. А, следовательно, трудовая связь есть основная общественная связь. Или, как говорил Маркс, «анатомию общества нужно искать в его экономии», т.-е. строение общества есть его трудовое строение (его «экономическая структура»). Следовательно, наше определение общества будет таково: это есть наиболее широкая система взаимодействующих людей, обнимающая все длительные их взаимодействия и опирающаяся на их трудовую связь.

Мы пришли таким образом ко вполне материалистическому взгляду на общество. Основа его строения есть трудовая связь точно так же, как основа жизни есть материальный процесс производства.

На это, однако, могут возразить — и чрезвычайно часто возражают — следующим образом: «Прекрасно, пусть будет по-вашему; но как устанавливаются трудовые связи? Разве в процессе труда люди не разговаривают, не думают? И разве трудовая связь не есть психическая, духовная связь? Где же тут материализм? И не пора ли отказаться от этой материалистической чепухи? Что же означает ваш труд и ваши трудовые связи, если не нечто психическое?»

Разберем вопрос подробнее. Он заслуживает того, чтобы быть разобранным: иначе возникает, действительно, много недоразумений. Для ясности возьмем сперва простой пример. Предположим, что перед нами фабрика на ходу. На этой фабрике существуют чернорабочие, затем разные виды квалифицированных рабочих; одни работают на одних машинах, другие — на других; одни — в одних цехах, другие — в других; затем есть мастера, инженеры и т. д. Вот как описывает это Маркс («Капитал», т. I, собр. сочин. Маркса и Энгельса, т. Ⅳ, стр. 415, издан. 1920 г.): «Существенное различие наблюдается между рабочими, которые заняты действительно при рабочих машинах (сюда же относятся некоторые рабочие, которые заняты наблюдением за двигательной машиной или ее питанием), и между простыми чернорабочими или помощниками (почти исключительно дети) этих машинных рабочих. К чернорабочим же в большей или меньшей степени относятся и все feeders (которые просто подкладывают под машины материал труда). На ряду с этими главными классами выступает количественно незначительный персонал, который занят наблюдением за всеми машинами и постоянной их починкой, напр., инженеры, механики, столяры и т. д.». Вот вам трудовые отношения между людьми на фабрике. В чем они выражаются прежде всего? В том, что каждый занят «своим делом», но это дело есть лишь часть общего. Это значит, что каждый работник стоит в определенном месте, делает определенные движения, входит в материальное соприкосновение с вещами и другими работниками, тратит определенное количество материальной энергии. Это все материальные, физические отношения. Конечно, все эти физические, материальные отношения сопровождаются своей «духовной» стороной: люди думают, обмениваются мыслями, разговаривают и т. д. Но это определяется тем, как они расставлены в фабричном здании, у каких машин они стоят и проч. Другими словами, они расставлены в фабрике, как определенные физические тела; они находятся поэтому в определенных физических, материальных отношениях во времени и в пространстве. Это и есть материальная трудовая организация работников фабрики, которую Маркс называет «собирательным» или «коллективным рабочим»; перед нами материальная людская трудовая система. Когда эта трудовая система на ходу, происходит процесс материального труда: люди затрачивают энергию, вырабатывают материальный продукт. Это тоже материальный процесс, который тоже имеет свою «духовную» сторону.

То, что имеется в этом нашем примере, т.-е. на фабрике, происходит в более сложном и неизмеримо более обширном размере во всем обществе. Ибо и все общество представляет из себя своеобразный людской трудовой аппарат, где подавляющая масса людей или группа людей занимает определенное место в трудовом процессе. Возьмем теперешнее общество, которое охватывает все так называемое «культурное человечество» и даже более широкий круг. Мы видим, что пшеница производится, главным образом, в одних странах, а какао — в других, металлические изделия — в третьих и т. д. А внутри этих стран точно так же: одни фабрики производят один продукт, другие —другой. Те рабочие, крестьяне, колониальные батраки, а равно инженеры, надсмотрщики, мастера, организаторы и проч., которые расставлены по разным уголкам земного шара, разбросаны по разным частям света, — ведь они все фактически, сами того, быть может, не сознавая, работают друг на друга. И когда товарные массы переливаются из страны в страну, с фабрики на рынок, с рынка через торговцев к потребителю, — что это выражает? Это и есть материальная связка между всеми этими людьми. Это и значит, что они составляют материальный остов, скелет, трудовой аппарат единой общественной жизни. Когда описывают, скажем, жизнь пчел, не считают ни капли удивительным начинать с того, какие бывают пчелы, какие работы они выполняют, в каких отношениях они находятся друг к другу во времени и пространстве, — словом, описывать материально-трудовой аппарат «пчелиного царства». И при этом никому не приходит в голову определять пчел в улье, как психическую совокупность, или «духовное содружество», хотя и говорят об инстинктах и психической жизни пчел, об их «нравах» и проч. Но помилуйте, как же можно так обижать божественного человека!

Само собою понятно, что психические взаимодействия самого разнообразного свойства у человеческого общества неизмеримо богаче, чем даже у стада высших обезьян. «Дух» человеческого общества, т.-е. все эти психические взаимодействия, у него настолько же выше «духа» обезьяньего стада, насколько «дух» отдельного человека выше «духа» отдельной обезьяны. Но бесконечно разнообразные, сложные, необычайно богатые, блещущие всеми цветами радуги духовные узоры тех психических взаимодействий, которые составляют «дух» современного общества, имеют и свое «тело», без которого они не могут существовать так же, как не может существовать «дух» отдельного человека без его грешной и бренной плоти. И этим «телом» является трудовой остов, система материальных отношений между людьми в процессе труда, или, как их называет Маркс, производственных отношений.

Глуповатым девицам мещанского свойства, вроде тех, о которых поют:

Что танцуешь, Катенька? Польку, польку, папенька…

кажется очень «ужасным», если, скажем, «божественный» аромат нарциса объяснять раздражением такой прозаической вещи, как слизистая оболочка носа. На уровне нашей Катеньки, однако, пребывает большинство буржуазных ученых- «органическую» теорию они еще осмеливаются иногда осмеять. Так, напр., итальянский профессор А. Лориа, обокравший и плохо переваривший Маркса, пишет (А. Лориа: «Социология», СПБ., изд. Общ. Польза, 1903 г., стр. 45): «Немецкий ученый Шеффле дошел прямо до смешного, перечисляя социальные полости, органы, сегменты, двигательные центры, нервы и нервные узлы. Но и остальные социологи этой школы не более умерены: они описывают социальное бедро, социальный главный симпатический нерв, социальные легкие; сосудистая система общества олицетворяется, по их мнению, сберегательными кассами; один сорбоннский профессор назвал духовенство ожиревшей… тканью — …другой социолог сравнивает нервные волокна с телеграфными проводами… Третий пошел так далеко, что различает государства мужские и женские: мужскими… являются государства, подчиняющие себе другие по праву завоевания, тогда как завоеванные государства… суть женские». Все это превосходно. Но посмотрите, как стыдливы становятся буржуазные ученые, даже лучшие, когда они подходят к самой грани материализма в социологии! Проф. Э. Дюркгейм, напр., в своей книге «О разделении труда», после того, как он ввел понятие «моральной плотности» (под этим он понимает частоту и интенсивность психических взаимодействий между людьми), пишет: «Моральная плотность не может возрастать без того, чтобы в то же время не возрастала материальная плотность» («La densité morale ne peut donc s’accroître sans que la densité matérielle s’accroisse en même temps…»). Что это значит? Это значит, что «духовный оборот» между людьми имеет своим основанием их «материальный оборот», т.-е. густота и частота материальных, физических взаимодействий есть условие для соответствующей густоты и частоты их духовных взаимодействий. Это вполне правильно. Но г. Дюркгейм, высказавши эту материалистическую мысль, сейчас же пугается и прячется в кусты: «Впрочем, бесполезно (!!) исследовать, которое из обоих явлений определяет другое: достаточно констатировать, что они неотделимы» (E.Durkheim: «De la division du travail social», Paris. 1893, p. 283). Это почему же «бесполезно»? Да потому, что «совестно» быть в порядочном буржуазном обществе материалистом!

Громадное большинство современных буржуазных социологов рассматривает общество, как некоторую психическую систему, «психический организм» или что-либо подобное. Это вполне соответствует идеалистическому мировоззрению. Основной недостаток этих теорий состоит в том, что они «дух» отрывают от «материи и поэтому делают этот «дух» необъяснимым, т.-е обожествляют его. В самом деле. Предположим, что в одном обществе психические взаимодействия одни, в другом — другие. Например, в России эпохи Николая I царил «дух» полицейщины, преклонения перед властью царя, любовь к старинному и т. д., а в советской России господствует совершенно иной «дух», т.-е. психические взаимодействия совершенно переменились. Почему? На этот вопрос психиологические теории общества вразумительного ответа дать не смогут. Насколько недостаточными являются эти теории, можно судить, напр., по тому, что даже известный идеалистический философ В. Вундт ясно чувствует эту недостаточность: «…зависимость развития психики от окружающей природы делает неприемлемой фикцией (воображаемой величиной. Н.Б.) допущение психологических законов, предшествующих всякому отношению к физической организации и обращающих последнюю разве в средство для достижения своих целей». («Проблемы психологии народов», кн-во Космос, 1912, стр. 20). Единственно научным взглядом и здесь будет взгляд материалистический (Маркс говорил о «производственном организме», см. «Капитал», т. Ⅲ, ч. 1, стр. 313).

§ 28. Общество и личность. Примат (первенство) общества над личностью.

Не подлежит никакому сомнению, что общество состоит из отдельных людей. Не было бы отдельных людей, не было бы и общества — это понятно и без дальнейших разговоров. Но нужно твердо запомнить, что общество вовсе не есть простая куча людей, их сумма: подсчитал отдельных Иванов и Матрен — и получилось общество. Мы уже видели, что общество есть реальная совокупность, «система»; мы видели, что здесь есть целая сложная сеть взаимодействий между отдельными людьми, самых разнообразных и разнокалиберных. А что это значит? Это значит, что общество, как целое, больше суммы своих частей. Оно вовсе не сводится к этой сумме. Так постоянно бывает с самыми разнообразными системами, будь то живой организм или мертвый механизм. Возьмем, например, какую-нибудь машину или простые часы. Разложим эти вещи на их составные части и сложим эти части в одну кучу. Это будет их сумма. Но это не будет машина, это не будут часы. Почему? Потому, что здесь отсутствует та определенная связь, то определенное взаимодействие частиц, которое и делает из этих частей определенный механизм. Что делает их частью общего? Их определенное расположение. Ровно то же самое получается и в обществе. Общество состоит из людей. Но если бы эти люди в процессе труда не занимали бы в каждое данное время определенного места, если бы они не были связаны трудовой связью прежде всего, не было бы и никакого общества.

Здесь нужно отметить еще одно явление, которое мы наблюдаем в обществе. А именно: общество представляет из себя не только взаимодействующих отдельных лиц, прямо и непосредственно влияющих друг на друга: оно представляет из себя и взаимодействующие группы людей, другие «реальные совокупности», которые стоят, так сказать, между обществом и личностью. Возьмем для примера теперешнее общество. Оно громадно. Оно охватывает почти все человечество, потому что люди самых отдаленных стран связаны уже, и связываются все больше и больше, трудовой связью: существует и развивается мировое хозяйство. Но это общество, состоящее из почти полутора миллиарда взаимодействующих людей, связанных основной связью (трудовой) и бесчисленными другими связями, содержит внутри себя частичные системы так или иначе объединенных людей: классы, государства, церковные организации, партии и т. д. В других местах книги нам придется говорить об этом подробно. Сейчас же нам важно отметить вот что: внутри общества есть ряд человеческих групп; в свою очередь эти группы, конечно, состоят из отдельных людей; взаимодействия между этими людьми обычно бывают чаще и быстрее «в своем кругу», чем взаимодействия между людьми вообще (немецкий философ и социолог Г. Зиммель правильно утверждает, что чем уже круг взаимодействующих людей, тем, вообще говоря, теснее связи между ними); но эти группы приходят в соприкосновение и между собою. Таким образом в обществе отдельные люди часто влияют друг на друга не непосредственно, а через группы, через частные системы внутри одной общей системы, имя которой — человеческое общество. В самом деле. Представим себе отдельного рабочего в капиталистическом обществе. С кем он чаще всего встречается, говорит, обсуждает разные вопросы и т. д.? Конечно, чаще всего это происходит с рабочими, гораздо реже с ремесленниками, или крестьянами, или с буржуа. Тут видна классовая. спайка, классовая связь. И с другими классами этот рабочий приходит очень часто в соприкосновение не просто как отдельная личность, «индивидуум», а как член класса, а иногда и член сознательно построенной организации—партии, профессионального союза и т.д. Похожая история разыгрывается и по отношению к другим группировкам, кроме классовых: ученые чаще встречаются с учеными. Журналисты — с журналистами, попы с попами, и т. д.

В области материальной мы знаем, что общество не есть куча людей, что оно больше простой суммы, что соединение людей и их определенная «расстановка» (Маркс выражался: их «распределение», «Distribution») в трудовом процессе дает нечто новое и большее, чем «сумма» и «куча». Но то же самое происходит и в области психической («духовной») жизни, которая играет громаднейшую роль. Мы проводили несколько раз пример, как из оценок отдельных лиц складывается цена. Цена есть общественное явление, общественная «результанта», продукт взаимодействия людей. Есть ли цена средняя оценка? Нет. Есть ли цена нечто похожее на отдельную оценку? Тоже не совсем. Потому что отдельная оценка это дело личное, это касается одного человека, оно «живет в его душе», и только в его душе, а цена есть нечто, что давит на каждого; это есть нечто независимое, с чем нужно считаться, нечто объективное, хотя и нематериальное (смотри гл. Ⅱ этой книги); цена, другими словами, есть нечто новое и живущее своей собственной, общественной жизнью и даже независимое от отдельных людей, хотя оно и «делается» людьми. То же происходит и с остальными проявлениями психической («духовной») жизни. И язык, и политическое устройство, и наука, и искусство, и религия, и философия, и целый ряд более мелких явлений и частностей, вроде моды, обычаев, «правил приличия» и т. д. и т. п., — все это продукты общественной жизни, результат взаимодействия людей, их непрестанного общения друг с другом.

Точно так же, как общество не есть простая сумма людей, точно так же и духовная жизнь общества не есть простая сумма идей и чувств отдельных людей, а это есть продукт их общения, нечто до известной степени особое, новое, что не может быть просто сведено к арифметическим слагаемым, — новое, что возникает именно из взаимодействия людей.

В сущности, этим объясняется и необходимость в особых общественных науках. Вундт совершенно правильно замечает, что «совместная жизнь многих одинаковых по организации индивидуумов и вытекающее из этой жизни взаимодействие их между собою должны, как вновь привходящее условие, порождать и новые явления с своеобразными законами» («Пробл. псих, народов», стр. 14).

Отдельный человек немыслим вне общества, без общества, помимо него. Ни в коем случае нельзя себе общество представлять на такой манер, что есть отдельные люди в их, так сказать, «натуральном естестве», а потом эти изолированные, отдельные люди сходятся, соединяются и образуют общество. Это представление было когда-то довольно распространено. Но оно совершенно неверно ни с какой стороны. Если мы проследим, как шло развитие человеческого общества, то увидим, что оно образовалось из стада, а вовсе не из отдельных человекообразных существ, живших в совсем разных местах, некоторые вдруг, в один прекрасный день, будто бы поняли, что им выгоднее (какие умные дикари!) жить вместе и, удачно убеждая друг друга на митингах, стали соединяться в общества. «Исходным пунктом (науки. Н.Б.), — писал К. Маркс, — являются индивидиумы (отдельные лица), производящие в обществе, а отсюда общественно обусловленное производство индивидуумов. Отдельный и изолированный охотник и рыбак… принадлежат к лишенным фантазии измышлениям XⅧ столетия… Производство изолированных отдельных лиц вне общества… есть такая же дичь (бессмыслица, Unding), как развитие языка без вместе живущих и говорящих друг с другом людей» (К. Магх: «Einleitung zu einer Kritik der polit.Oekonomie», 8. XⅢ).

Особенно ярко учение об отдельном человеке, который соединяется с другими, выразилось в сочинении Ж.-Ж. Руссо «Общественный договор» («Contrat social», появился в 1762 г.): Человек рождается свободным, в «естественном» состоянии. Чтобы гарантировать свою свободу, он вступает в сношение с другими, и на основе «социального договора» создается общество-государство (Руссо не отличает государства от общества). «Общественный договор, — пишет Руссо (кн. Ⅱ, гл. 5), — имеет своею целью поддержание тех, которые его заключают». По сути дела, у Руссо исследуется не действительное происхождение общества или государства, а то, как с точки зрения «разума» нужно мыслить общество, т.-е. как нужно строить порядочное общество. Кто нарушил «договор», тот подлежит наказанию. Если короли употребляют во зло свою силу, их нужно смести, — таков был вывод. Вот почему, несмотря на абсолютную неправильность взглядов Руссо, его учение сыграло в высшей степени революционную роль во время Великой французской революции.

Общественные свойства человека могли развиться только в обществе. Смешно предполагать, что человек (да еще дикий) познал пользу общества, никогда этого общества не видев. Это, действительно, то же самое, что развитие языка у неразговаривающих и разбросанных по разным местам людей. На самом деле человек всегда был, по выражению Аристотеля, «общественным животным», т.-е. животным, жившим в обществе и никогда вне общества. Нельзя представить себе дело таким образом, что человеческое общество «основывалось» (так дело мог представить себе легче всего какой-нибудь купец, основывавший общество на паях и думавший, что и человеческое общество возникало, примерно, на такой же манер). В действительности оно существовало все время, как существовал человек, и человека не было вне общества. Человек — общественное животное «по природе»; его «природа» есть общественная природа и меняется вместе с обществом; именно «по природе», а не по договору или соглашению люди живут в обществе.

Если человек постоянно жил в обществе, т.-е., если он постоянно был общественным человеком, это значит, что отдельная личность имела постоянно своей средой общество. А раз общество было всегда средой для отдельной личности, то не трудно понять, что эта среда и определяла собой отдельную личность: одно общество, одна среда — и личности вырастают одни; другое общество, другая среда — и личность развивается по другому: «с кем поведешься, от того и наберешься».

Тут возникает один вопрос, о котором велись и ведутся бесконечные споры, а именно вопрос о роли личности в истории.

Этот вопрос, однако, вовсе не настолько труден, как это кажется. Играет ли личность какую-либо роль или она ничего не значит в потоке событий? Есть ли она абсолютный нуль или она кое-что «может»? Понятно, что если общество состоит из личностей, то действия любой личности влияют на общественное событие. Значит, личность играет «роль»; значит, действия, чувства, желания любовь человека входят, как составная часть, в общественное явление. «Люди делают историю». А так как «люди» состоят из отдельных людей, то ясно, что отдельный человек вовсе не нуль, а некоторая сила. Из переплетения, из взаимодействия этих сил и образуется, как мы знаем, общественное явление.

Далее. Если отдельный человек влияет на общество, то нельзя ли узнать, чем же определяются воздействия этого отдельного человека? Можно. Мы отлично знаем, что воля человека не свободна, что она определяется внешними условиями. А так как внешние условия для отдельного человека это — общественные условия (условия жизни семьи, группы, данной профессии, класса, положение всего общества в данный момент), то, следовательно, его воля определяется внешними условиями: из них он черпает мотивы своей деятельности. Например, солдат русской армии в эпоху Керенского видел, что его крестьянское хозяйство разоряется, что жизнь становится хуже, что войне конца края не видно, что капиталисты наживаются, что земли крестьянам не дают. Отсюда у него рождались мотивы деятельности: прикончить войну, забрать землю, а для этого скинуть правительство. Следовательно, общественная обстановка определяет мотивы деятельности.

Эта же обстановка ставит пределы осуществимости тех или иных целей, которые есть у отдельного лица. Милюков в 1917 г. хотел укрепить влияние буржуазии и опереться на союзников, но этот номер не прошел: обстановка сложилась так, что у Милюкова ничего не вышло и не могло выйти.

Далее, если мы рассматриваем отдельную личность в ее развитии, то мы видим, что, в сущности, она, как шкурка от колбасы, набита влияниями среды. Человек «воспитывается» в семье, на улице, в школе. Говорит на языке, который есть продукт общественного развития, думает понятиями, которые выработал ряд предыдущих поколений, видит вокруг себя других людей со всем их бытом; на глазах у него весь распорядок жизни, который ежесекундно на него влияет. Он, как губка, всасывает в себя новые и новые впечатления. На этом он и «образуется», как личность. Значит, по сути дела в каждой личности вложено общественное содержание. Сама отдельная личность — это точно сгусток сжатых общественных влияний, завязанных в маленький узелок.

Наконец, нужно отметить еще одно обстоятельство. Часто роль личности довольно велика в силу особого места и особой работы, которую она выполняет. Возьмем, например, армию и ее генеральный штаб. Генеральный штаб состоит всего из нескольких лиц, тогда как армия насчитывает сотни тысяч, а иногда и миллионы людей. И тем не менее всякий видит, что значение нескольких лиц (генерального штаба) во много раз превышает значение такого же числа лиц из армии (солдат или офицеров). Если неприятелю удается взять в плен генеральный штаб, это, при некоторых условиях, может означать поражение всей армии. Таким образом, значение этих лиц довольно велико. Однако приглядимся ближе к делу. Что означал бы генеральный штаб без телефонной связи, без рапортов без донесений, без карт, без возможности отдавать приказы, без армейской дисциплины и т. д.? Ровно ничего. Люди из генерального штаба были бы почти такими же, как и все остальные. В чем же их сила, в чем их значение? Что эту силу и это значение создает? Ее создает та особая общественная связь, та организация, среди которой эти люди работают. Конечно, они должны быть способны выполнять свои функции (иметь достаточное образование или природные способности, развившиеся на опыте, как это было со многими генералами Наполеона или командирами нашей Красной армии). Но вне этой особой связи они теряют свою силу. Что же все это означает в нашем примере? То, что возможность сильного влияния на армию со стороны генерального штаба дается самой армией, ее строем, ее распорядком, всей совокупностью взаимодействий, которые здесь складываются.

Примерно то же происходит и в обществе. Возьмите хотя бы политических вождей. Роль их, конечно, неизмеримо больше, чем роль среднего человека данного класса и данной партии. Конечно, чтобы быть политическим вождем, нужно иметь соответствующие способности, ум, опыт и проч. Но ясно, что без соответствующих организаций (партий, союзов, их своеобразного подхода к массам и т. д.) «вожди» не могли бы играть такой роли. Сила социальных связей дает силу и отдельным выдающимся лицам. Не иначе дело обстоит и в других случаях, когда речь идет об изобретателях, ученых и т. д. Они могут «развернуться» лишь при определенных условиях. Предположим, что талантливый от природы изобретатель-техник не мог «пробиться»: не учился, не читал, вынужден был заниматься совсем другим делом, скажем, торговать тряпьем. Его «талант» заглох бы: никто даже о нем и не узнает. Как полководец не мыслим вне армии, так и изобретатель-техник не мыслим вне машин, аппаратов и соответствующих людей. И, наоборот, если бы нашему тряпичнику удалось «пробиться в люди», т.-е. стать на определенное место в системе социальных связей, он, быть может, стал бы Эдиссоном № 2. Таких примеров можно было бы привести великое множество. Само собой разумеется, что во всех этих случаях общество влияет еще и так, что «развернуться» можно лишь на том, в чем ощущается общественная (классовая, групповая, общая) потребность.

Итак, общественные связи сами дают силу отдельной личности, — вот вывод из вышеприведенных примеров.

Эта точка зрения с трудом пробивала себе дорогу. Причины прекрасно выяснены тов. М. Н. Покровским («Очерк истории русской культуры», часть I, изд. т-ва «Мир», стр. 3). «Историк, по своему личному положению, человек умственного труда, интеллигент — это, во-первых; а затем, если переходить к признакам более частным, он человек труда письменного, литератор. Что могло быть естественнее для него, как принять умственный труд за главное в истории, а произведения письменности, от стихов и романов до философских трактатов и научных исследований, за основные культурные факты?.. Но этого мало: людьми умственного труда — и это тоже было довольно естественно — овладела та же гордыня, которая диктовала фараонам их хвалебные надписи. Им стало казаться, что это они делают историю». Сюда нужно добавить лишь, что такая профессиональная точка зрения вполне совпадала с классовой точкой зрения господствовавших классов меньшинства, которое командует громадным большинством. Не трудно видеть, что это выделение и превознесение руководителей — прежде всего царей, князей и т. д., а затем так называемых гениев — сродни религиозной точке зрения, ибо здесь не видят социальной, общественной силы, которую общество вливает в личность, а вместо этой социальной силы видят ничем необъяснимую, т.-е. по сути дела «божественную», силу самой личности. Это прекрасно выражено русским философом В. С. Соловьевым («Оправдание добра», гл. Ⅳ; цит. по Хвостову: «Теория исторического процесса», 1919, стр. 291-292): «Провиденциальные люди, приобщившие нас к высшей религии и человеческому просвещению, не были первоначально созидателями этих благ. То, что они нам дали, они сами приняли от прежних всемирно-исторических гениев, героев и подвижников, на которых и мы должны распространить свою благодарную память. Мы должны с наибольшей полнотой восстановить всю вереницу и духовных своих предков, — людей, через которых Провидение двигало человечество по пути к совершенству… В этих «избранных сосудах» почитается и то, что Он (Отец небесный) вложил в них; в этих видимых образах невидимого Божества познается и прославляется Оно само». Возражать против этой галиматьи особо не приходится. Она достаточно говорит сама за себя.

Из вышесказанного следует, что «личность» всегда действует, как общественная личность, как член, составная часть группы, класса, общества. «Личность» всегда заполнена общественным содержанием, а потому, чтобы понять развитие общества, нужно идти от рассмотрения общественных условий и от них переходить, если это нужно, к личности, а не наоборот. Из общественных отношений — из рассмотрения условий всей общественной жизни, жизни класса, профессиональной группы, семьи, школы и т. д. — мы можем объяснить более или менее развитие личности; а из развития «личности» мы отнюдь не сможем объяснить развития общества. Потому что каждое отдельное лицо, что-либо делающее, прежде всего считается с тем, что уже сложилось в обществе. Напр., покупатель идет на рынок покупать сапоги или хлеб. Как он их оценивает? Да он заранее прикидывает, приспособляет свою личную оценку к той цене, которая уже есть или была на рынке. Изобретатель выдумывает какую-нибудь новую машину. Тогда он заранее исходит из того, что уже есть: из уже имеющейся техники, из уже имеющейся науки, из тех вопросов, которые поставлены этой наукой, из тех требований, которые выдвигаются практической работой, и так далее. Словом, если мы будем стараться, как это делают некоторые буржуазные учёные, объяснять общественные явления из явлений личных (индивидуально-психологических), тогда у нас получится не объяснение, а чехарда: общественное явление (скажем, цена) мы будем пробовать объяснить личным (скажем, той оценкой, которую дает товару Сидор Карпыч или Петр Петрович), а эту оценку нам придется объяснить той ценой, к которой приноравливались Сидор Карпыч и Петр Петрович. Что же получается из такого объяснения? «Земля на китах. А киты на воде. А вода на земле». И это обязательно будет получаться всякий раз, как мы захотим из личностей и их поведения вывести общество. Значит, необходимо идти от общества. Это понятно. Ибо, как мы видели, из общественной среды черпает личность свои мотивы, в общественной среде и условиях ее развития она имеет границы своей деятельности, общественными условиями определяется ее роль и т. д. Общество первенствует над личностью. Или, как говорят на ученом жаргоне, существует примат (первенство) общества над личностью.

§ 29. Образующиеся общества.

Из того обстоятельства, что человек, поскольку он является человеком, постоянно существовал в обществе, вовсе не следует, что не могли образоваться новые общества или расти старые.

Предположим, что в определенное время на земном шаре гнездами сидят в разных местах различные человеческие объединения. Предположим далее, что эти человеческие объединения не вступают между собой ни в какую связь: они разделены горами, реками и морями и не достигли еще такой степени «культурного развития», чтобы преодолевать эти препятствия. Если и случается им соприкасаться друг с другом, то это бывает очень редко и происходит нерегулярно: о прочной связи и говорить не приходится.

Имеем ли мы в данном случае единое большое общество, обнимающее наличные объединения людей? Нет, не имеем. Здесь налицо не одно общество, а столько их, сколько существует объединений. Почему? Потому, что основой общества, главнейшим его признаком является прочная трудовая связь, «производственные отношения», составляющие костяк, скелет всего общественного тела. В данном примере этой связи между объединениями нет; значит, нет и единого общества, а есть разные общества, имеющие каждое свою собственную историю.

Когда здесь говорят о «людях», то их можно объединять не в одно общество, а объединять их, как людей, в отличие от других животных; или, другими словами: их можно рассматривать, как нечто единое («люди») с биологической же точки зрения, то-есть как один и тот же биологический вид (не блохи, не жирафы, не слоны, а один вид: люди); с точки же зрения общественной науки, с точки зрения социологии, здесь единства, единого общества не будет. Один животный вид, а несколько обществ. Для биологического единства нужно, чтобы данные животные имели то же строение, те же органы и проч. Для социологического единства нужно, чтобы эти животные-люди вместе работали в той или другой форме. Не параллельно, не просто одновременно, а совместно.

Правда, многие оспаривают факт замкнутости обществ. Так, напр., проф. Виппер пишет («Новые горизонты в исторической науке», «Совр. Мир», 1906 г., ноябрь): «Полной замкнутости, чистого натурального хозяйства, может быть, никогда не было с первых шагов культуры. Искони существовали торговые сношения, колонизации и передвижения, пропаганда. Без сомнения, на местах шла и самостоятельная работа, многое достигнуто одновременно в разных географических рамках и условиях самобытными усилиями, но, может быть, еще чаще следующая ступень развития бралась скачком, в виде преждевременного урока, грубо и несовершенно воспринятого, но все-таки взятого с чужого голоса и потом разученного». Но если даже никогда не было абсолютной («полной) замкнутости, то все же не подлежит никакому сомнению, что меновая связь была между разными человеческими обществами крайне слабенькой. Ну, какая же прочная связь была, скажем, у европейских народов до колумбова открытия с Америкой? Да и между европейскими народами, скажем, в средине века, связь была очень слаба. Следовательно, нельзя в этих случаях говорить о едином человеческом обществе; человечество было тогда не что иное, как биологическое единство, не более.

Предположим теперь, что между нашими обществами начинаются сперва военные соприкосновения, затем торговые сношения. Эти торговые сношения становятся все прочнее и прочнее; наконец, наступает такое время, когда одно общество не может жить без другого: одни производят, главным образом, одно, другие — другое; этими продуктами меняются и таким образом работают друг на друга, при чем эта работа носит не случайный, а регулярный, необходимый для существования обоих «обществ» характер. Что тогда? Тогда мы имеем уже единое общество большего размера. Оно образовалось из слияния прежде раздельных обществ.

Может быть, однако, и обратный процесс. При определенных условиях общество может распасться на несколько обществ (это бывает в условиях упадка).

Что отсюда вытекает? Отсюда вытекает то, что и общество не есть нечто застывшее и от века данное. Мы можем наблюдать и процесс образования общества. Такой процесс мы, например, наблюдали во вторую половину XIX и в начале XX века. Разными путями (через колониальные войны, рост обмена, ввоза и вывоза капитала, через движение населения из страны в страну и тому подобное) между странами устанавливалась все более и более тесная взаимозависимость. Все страны связывались прочной (не случайной) хозяйственной связью, т.-е. в конечном счете связью трудовой. Выростало мировое хозяйство, рос мировой капитализм, все частички которого воздействовали друг на друга. А вместе с международным движением вещей и людей, товаров, капитала, рабочих, купцов, инженеров, коммивояжеров и т. д. хлынул из страны в страну гигантский поток идей — научных, художественных, философских, религиозных, политических, — каких угодно. Мировой материальный оборот повлек за собой и мировой духовный оборот. Стало возникать единое человеческое общество, имеющее единую историю.

Литература к Ⅳ главе: К. Маркс: К критике политической экономии. Он же: «Einleitung zu einer Kritik der polit.Oekonomie». Он же: Капитал, т. I. Ф. Энгельс: Анти-Дюринг. Он же: Людвиг Фейербах. Г. Кунов: Социология, этнология и материалистическое понимание истории. Изд. 1906 г. Он же: Die Marxsche Geschicts-Gesellschafts und Staatstheorie. Grundzuge der Marxschen Soziologie, Band I. 1920, Berlin (не переведено на русский). Плеханов: За 20 лет. Н. Бухарин: Политическая экономия рантье.

Из противников материалистического понимания истории достаточно прочесть Кареева: Старые и новые этюды об экономическом материализме. Об установлении производственных отношений см. нашу работу: Мировое хозяйство и империализм.

ГЛАВА V.

Равновесие между обществом и природой.

§ 30. Природа, как среда для общества. § 31. Соотношение между ними; процесс производства и воспроизводства. § 32. Производительные силы. Про­изводительные силы, как показатель соотношения между природой и обще­ством. § 33. Равновесие между природой и обществом, его нарушения и вос­становления. § 34. Производительные силы, как исходный пункт социологи­ческого анализа.

§ 30. Природа, как среда для общества.

Если мы рассмат­риваем общество, как систему, то средой для нее будет «внешняя природа», т.-е. в первую очередь наша земная пла­нета со всеми ее натуральными (естественными) свойствами. Вне этой среды человеческое общество немыслимо. Природа является и питательной средой для человеческого общества. Этим определяется ее жизненное значение. Но, разуме­ется, было бы глупо рассматривать природу телеологически: человек, мол, — царь природы, природа приуготована для него, и все приспособлено для человеческих потребностей. На самом деле природа часто обрушивается на человека так, что от «царя природы» остается мокренько. И только в процессе долгой и суровой борьбы с природой человек начинает накла­дывать на нее свою железную узду.

Однако, человек, как животный вид, и человеческое общество сами являются продуктами природы, частью этого огромного бесконечного целого. Человек никогда не будет в состоянии выпрыгнуть из природы. И даже тогда, когда человек покоряет природу, он не делает ничего большего, как использует законы природы в своих целях. Понятно поэтому, какое влияние должна иметь природа на все развитие человеческого общества. Прежде, чем приступить к изучению тех отношений, кото­рые складываются между природой и человеком, а также и тех форм, в которых природа воздействует на человеческое общество, мы должны посмотреть, какими сторонами природа, так сказать, задевает человека больше всего. Стоит только посмотреть вокруг нас, чтобы увидеть зависимость общества от природы: «Земля (с экономической точки зрения к ней относится и вода), первоначально снабжающая человека пищей, готовыми средствами существования, существует без всякого содействия с его стороны, как всеобщий предмет человеческого труда. Все вещи, которые труду остается лишь вырвать из их непосредственной связи с землей, суть данные природой пред­меты труда. Напр., рыба, которую ловят…, дерево, которое рубят в первобытном лесу, руда, которую выламывают из жилы… Являясь первоначальной кладовой его (т.-е. человека) пищи, земля является также и первоначальным арсеналом его средств труда. Она доставляет ему, напр., камень, которым он поль­зуется для того, чтобы метать, производить трение, давить, резать и т. д.» (К. Маркс: «Капитал», т. I, стр. 155, популярное изд. М. 1910.) Природа является непосредственно пред­метом труда в добывающей промышленности (горное дело, охота, отчасти земледелие и т. д.). Другими словами, она опре­деляет сырой материал, извлекаемый для дальнейшей перера­ботки и ряд средств существования. При всем этом человек, как мы уже сказали, использует законы природы в борьбе с природой. «Он пользуется механическими, физическими, хими­ческими свойствами тел для того, чтобы в соответствии со своей целью заставить их, как силы, действовать на другие тела». Человек использует силу пара, электричества и т. д., притяжение тел к земле (законы падения тел) и проч., и проч. Раз так, то понятно, что состояние природы в данном месте и в данном времени не могут не воздействовать на чело­веческое общество. Климат (количество влаги, ветры, темпера­тура и т. д.), устройство поверхности (горы или долины, рас­пределение воды, характер рек, наличность металлов, минера­лов, всяких горных пород), характер берега (если местность приморская), распределение между сушей и водой, наличность определенных животных и растений и т. д. и т. п. — вот глав­ные стороны, влияющие на человеческое общество. На суше нельзя заниматься китоловством и рыболовством. В горах не позанимаешься, как следует, земледелием; в пустыне нельзя вести лесного хозяйства; в холодных странах невозможно жить зимой в шатрах; в жарких — нечего топить хаты; где нет метал­лов в земле, они не свалятся с потолка и их из пальца не высосешь, и т. д.

Более подробно рассматривая влияние природы, мы приходим к таким результатам:

Распределение суши и моря. Вообще говоря, человек — животное сухопутное. Море действует двояко: во-первых, оно разде­ляет. Поэтому очень часто море служило естественной границей; с другой стороны, на определенной ступени развития море, наоборот, становится наиболее удобной дорогой. Берега влияют, главным об­разом, в зависимости от того, насколько удобны или неудобны они для гаваней. Даже большинство современных гаваней основано при­менительно к естественным удобствам берега, за очень немногими исключениями (напр., Шербург). Поверхность земли, действуя через мир животных и растений, действует и непосредственно, хотя и различно, в зависимости от степени культурного развития, главным образом, в силу влияния, на пути сообщения (тропинки, дороги, желез­ные дороги, туннели и т. д.). Каменистые породы и мине­ралы. В зависимости от породы строятся здания; в горных местно­стях преобладают твердые породы (гранит, порфир, базальт, шифер и т. д.); в долинах — более мягкий грунт. Что касается минералов и ме­таллов, то их значение возросло именно в последнее время (железо, уголь). Некоторые минералы были важнейшей причиной переселений и колонизации (олово привлекало финикийцев на север, золото манило их в Южную Африку и Ост-Индию; золото и серебро привлекли испан­цев в Америку и т. д.). В зависимости от месторождений угля и железа располагается теперь крупная тяжелая индустрия. Свойства почвы определяют прежде всего растительный мир вместе с климатом. Мате­риковые воды. Прежде всего вода имеет значение, как питьевая вода (ср. ее «драгоценность» в пустыне); затем идет ее значение для сельского хозяйства (в зависимости от ее количества почву приходится или осушать, или орошать); известно, какое значение имели для сельского хозяйства разливы крупных рек (Нила, Ганга и проч.) и какое влияние оказало это на культуру египтян и индусов; далее, вода имеет большое значение в качестве механической двигательной силы (водяные мельницы — одно из стариннейших изобретений; отсюда рост городов около таких мест; в новейшее время достаточным примером может служить использование воды для электрификации, так называе­мый «белый уголь», что очень широко практикуется в Америке, Гер­мании; Швейцарии, Норвегии, Швеции и Италии); наконец следует от­метить значение водной системы для путей сообщения (некоторые ученные приписывают этому факту огромное значение). Климат воздей­ствует на людей, главным образом, через свое влияние на производ­ство. В области сельского хозяйства от климата зависит выбор того или иного сорта растений; климат определяет также и длительность сельско-хозяйственного сезона (напр., у нас в России этот сезон очень короток, в то время, как в некоторых местах на юге этот сезон длится почти целый год); тем самым климат влияет и на промышленность, высвобождая рабочие руки и проч. Для транспорта климат тоже играет большое значение (санный путь зимой; замерзающие или незамерзаю­щие порты, реки и т. д.). Холодный климат требует большего коли­чества труда на пищу, одежду, жилище, искусственное отопление и проч.; на севере больше проводят времени в домах, на юге — под открытым небом. Растительный мир воздействует различным образом. На низших ступенях культуры от характера лесов зависели дороги («не­проходимые леса»); лесом определяется характер построек, топлива и проч.; от свойств растительности (леса или степи) зависят охота, земледелие, тот или иной вид земледелия; то же и со скотоводством. Животный мир для первобытных народов был крупной враждеб­ной силой, вообще служил источником пищи, поэтому — предмет охоты и рыболовства; позднее им определилось приручение животных, — отсю­да влияние и на производство, и на транспорт (вьючный скот). Море, как условие транспорта, играло и играет крупную роль. Сношения и перевозка грузов гораздо дешевле морским путем; море представляет, кроме того, поле для ряда производственных отраслей (рыболовство, ки­толовство, охота на тюленей и проч.). (См. A.Hettner: «Die geographischen Bedingungend der menschlichen Wirtschaft» в «Grundriss der Sozialökonomik» von Gottl-Herkner, Tübingen, 1914). Влияние климатиче­ских условий иллюстрируется следующим: основываясь на карте годич­ных средних температур (так называемых изотермических линий), «можно заметить, что самые значительные в мире скопления населения сгруппированы между двумя крайними изотермическими линиями в +16° и +4°. Изотерма (линия средней годовой температуры. Н.Б.) в +10° с достаточной точностью определяет центральную ось этого климатического и культурного пояса; на ней сгруппированы богатейшие и многолюднейшие города мира: Чикаго, Нью-Йорк, Филадельфия, Лондон, Вена, Одесса, Пекин. На изотерме +16° лежат: Сан-Луи, Лиссабон, Рим, Константинополь, Охозака, Киото, Токио. На изотерме +4°: Квебек, Христиания, Стокгольм, Петербург, Москва. К югу от изотермы в + 16°, в виде исключения, рассеяно несколько городов с населением более чем в 100.000 ч. (Мехико, Новый Орлеан, Каир, Александрия, Тегеран, Калькутта, Бомбей, Мадрас, Кантон.) Северная граница или изотерма +4° носит более абсолютный характер; к севе­ру от нее нет значительных городов, кроме Винипега (Канада) и ад­министративных центров Сибири»… (Л. И. Мечников: «Цивилизация и великие исторические реки. Географическая теория развития совре­менных обществ», Перев. М. Д. Гродецкого, СПБ. 1898, стр 38-39).

§ 31. Соотношение между обществом и природой. Процесс производства и воспроизводства.

Мы знаем уже, что когда речь идет о системе, то причины изменений этой системы нуж­но искать в соотношении ее со средой. Мы точно так же знаем, что даже самые основные линии развития (прогресс, застой или разрушение системы) зависят именно от того, в каком соотношении данная система находится со своей средой. В изменении этого соотношения и нужно искать, таким образом, причину, вызывающую изменение самой системы. Где же нуж­но искать постоянно изменяющихся соотношений между обще­ством и природой?

Мы уже видели раньше, что эти меняющиеся соотношения лежат в области общественного труда. В самом деле, в чем выражается процесс приспособления человеческого обще­ства к природе? Или, другими словами, в чем заключается состояние подвижного равновесия между обществом и природой?

Человеческое общество, поскольку оно существует, должно перекачивать материальную энергию из внешней природы. Без этой перекачки оно не может существовать. Оно приспосо­бляется к природе тем лучше, чем больше оно перекачивает (и усваивает) энергию из этой природы; только тогда, когда это количество возрастает, мы имеем развитие общества. Пред­положим, например, что в один прекрасный день остановятся все предприятия, замрут все работы — на фабриках, на заводах, в шахтах, на железных дорогах, в лесах и на полях, на суше и на воде. Общество не смогло бы продержаться ни единой недели, потому что даже для того, чтобы существовать на старые запасы, необходимо их перевозить, разгружать, распре­делять. «Всякий ребенок знает, что любая нация погибла бы с голода, если бы она приостановила работу, не говорю уже на год, а хотя бы на несколько недель» (К. Маркс: «Письмо к Кугельману», СПБ. 1907, стр. 43). Люди возделывают землю, получают пшеницу, рожь, маис; они разводят и пасут животных; они возделывают хлопок, коноплю и лен; они рубят леса, до­бывают в каменоломнях камень и, таким образом, удовлетво­ряют свои потребности в пище, одежде, жилище. Они выка­пывают из глубины земли уголь и железную руду и строят стальные машины, при помощи которых вгрызаются в природу по разным направлениям, превращая всю землю в гигантскую мастерскую, где люди стучат молотками, стоят за станком, ко­паются под землей, следят за плавным ходом громадных, чу­довищных машин, прорезают горы туннелями, пересекают на гигантских кораблях океаны, перевозят тяжести по воздуху, опутывают землю сетью рельсов, прокладывают по дну моря кабели — и везде, повсюду, начиная с шумных городов-спрутов и кончая медвежьими уголками земного шара, суетятся, как муравьи, добывая себе «хлеб насущный», приспособляясь к при­роде и приспособляя эту природу себе. Одна часть природы среда, то, что мы называем здесь внешней природой, противо­стоит другой части — человеческому обществу. И формой со­прикосновения этих двух частей единого целого является процесс человеческого труда. «Труд есть прежде все­го процесс, совершающийся между человеком и природой, про­цесс, в котором человек своей собственной деятельностью об­условливает, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой. Веществу природы он сам про­тивостоит; как сила природы» («Капитал», т. I, стр. 153). Непо­средственное соприкосновение общества с природой, т.-е. пе­рекачивание энергии из природы, есть материальный про­цесс. «Для того, чтобы присвоить вещество природы в извест­ной форме, пригодной для его собственной жизни, он (человек. Н.Б.) приводит в движение принадлежащие его телу есте­ственные силы, руки и ноги, голову и пальцы» (там же). Этот материальный процесс «обмена веществ» между обществом и природой и является основным соотношением между средой и си­стемой, между «внешними условиями» и человеческим обществом.

Для того, чтобы общество продолжало существовать, необ­ходимо, чтобы процесс производства постоянно возобновлялся. Предположим, что к такому-то времени произведено было столько-то пшеницы, сапог, рубашек и т. д. и что за этот же период все это съедено, сношено, потреблено. Ясно, что производство должно было своевременно начать новый круг дви­жения. Оно должно постоянно повторяться, один круг должен зацепляться и следовать за другим. Процесс производ­ства, рассматриваемый с точки зрения повторения этих круж­ков (или, как говорят, производственных циклов), называется процессом воспроизводства. Чтобы процесс воспроиз­водства совершался, необходимо, чтобы производились все материальные его условия. Например: для производства ткани нужны теперь ткацкие станки, для ткацких станков нужна сталь, для стали нужны железная руда и уголь, для перевозки по­следних нужны железные дороги, следовательно, рельсы, паро­возы и проч., а также шоссейные дороги, пароходы и т. д.; нужны склады, фабричные здания и проч. Словом, нужен це­лый длинный ряд материальных продуктов самого разнообразного свойства. Нетрудно видеть, что эти материальные продукты — одни быстро, другие не так быстро — исчезают в процессе производства: пища, которую получают ткачи, съедается; ткацкие станки снашиваются; складочные здания стареют и требуют ремонта; паровозы начинают болеть; шпалы и рельсы портятся. Значит, необходимым условием вос­производства является постоянная замена (путем производ­ства) сношенных, потребленных, исчезнувших вещей во всем их материальном разнообразии. В каждый данный момент че­ловеческое общество нуждается для продолжения процесса воспроизводства в определенном количестве пищи, строений, продуктов добывающей промышленности, продуктов обрабаты­вающей промышленности, составных частей транспорта и т. д. Все эти вещи должны быть произведены, если общество не будет понижать своего жизненного уровня, начиная с пшеницы и ржи, угля и стали и кончая микроскопами или выделкой мела для школ, книжными переплетами, или газетной бумагой. Ибо все эти вещи входят в материальный оборот обще­ства, являются материальными составными частями общего процесса воспроизводства.

Таким образом, «обмен веществ» между обществом и приро­дой мы рассматриваем, как материальный процесс. Он есть материальный процесс, ибо он имеет дело с материальными ве­щами (предмет труда, средства труда и продукт, который полу­чается в результате, — все это здесь материальные вещи); с другой стороны, сам процесс труда есть трата физиологиче­ской энергии (нервов, мускулов и т. д.), которая материально проявляется в физических движениях работающих людей. «Если рассматривать весь процесс с точки зрения его результата, продукта, то средства труда и предмет труда, то и другое, являются средствами производства, а самый труд — производительным трудом» («Капитал», т. I, стр. 157).

Материальный характер производительного труда в стыдливой форме признают и буржуазные профессора, когда им приходится за­ниматься «по специальности». Так, напр., проф. Геркнер пишет (H.Herkner: «Arbeit und Arbeitsteilung» в цитир. Grundriss’е, стр. 170 Ⅱ тома): «Если желают выяснить сущность труда, то необходимо принять во внимание два ряда явлений… Во-первых, физический (körperliche) труд проявляется в определенных внешних движениях. Напр., левая рука кузнеца берет щипцами раскаленный кусок железа и кладет его на наковальню, в то время, как правая рука формует предмет труда ударами молота… Здесь можно установить число, вид и величину тру­довых результатов… Здесь можно описать весь трудовой процесс и т. д. Это Геркнер называет трудом «в объективном смы­сле». С другой стороны, можно рассматривать тот же процесс с точки зрения тех мыслей и чувств, которые разыгрываются у работающего. Это будет рассмотрением «труда в субъективном смысле». Так как мы ищем соотношения между обществом и природой и так как это со­отношение выражается как раз в объективном (материальном) труде, то мы можем сейчас оставить без всякого внимания «субъ­ективную» сторону этого процесса. Итак, здесь важно исследовать материальное производство всех необходимых для процесса воспроизводства материальных элементов (составных частей вещей).

Однако из того, что, например, измерительные приборы суть материальные вещи, и их производство принадлежит к материальному производству, необходимому для процесса воспроизводства, вовсе не следует, как это имеет место у Каутского («Neue Zeit», 15. Jahrg., I B., S. 223; по-русски в сборнике «Исторический материализм») и у Кунова («Produktionsveise und Produktionsverhältnisse nach Marxscher Auffassung», «N. Z.», Jahrg. 39, Band 1,S. 408), что математика и математические занятия сами принадлежат к производству на том основании, что они нужны для этого производства. Однако, если бы все люди внезапно онемели, а других способов общения, кроме исчезнувшей речи, сразу бы не оказалось, ясно, что производство тоже остановилось бы. Таким образом, и язык «нужен» для воспроизводства, как очень и очень многое в любом обществе. Но зачислять язык в производство было бы смешно. Нас здесь ни капли не должен интере­совать и другой, якобы «мучительный» вопрос: что раньше: курица или яйцо, общество или производство? Этот вопрос бессмысленен. Общество немыслимо без производства, а производство немыслимо без общества. Важно вот что: правда или неправда, что изменение си­стемы обусловливается изменением между нею и внешней средой? Если да, то следующий вопрос таков: в чем нужно искать этого изменения когда речь идеть об обществе? Ответ: в материальном труде. При такой постановке вопроса отпадает большинство «глубокомысленных» возражений против исторического материализма и становится ясным, что «причины всех причин» в общественном развитии нужно искать именно здесь. Об этом будет речь идти и ниже.

«Обмен веществ» между человеком и природой состоит, как мы видели, в перекачке материальной энергии из внешней природы в общество; трата человеческой энергии (производ­ство) есть выкачка энергии из природы, — энергии, которая должна быть доставлена обществу (распределение продукта между членами общества) и усвоена обществом (потребле­ние); это усвоение есть основа для дальнейшей траты и т. д., таким образом, вертится колесо воспроизводства. Процесс вос­производства, взятый в его целом, включает в себя, таким об­разом, разные стороны, которые вместе образуют одно целое, одно единство, основой которого является все же процесс про­изводства. Ибо всякому понятно, что непосредственнее всего и ближе всего к внешней природе человеческое общество при­касается все же в процессе производства: оно «трется» о при­роду именно этим боком; поэтому внутри процесса воспроиз­водства производственная сторона определяет собою и распре­делительную, и потребительную стороны.

Процесс общественного производства есть приспособление человеческого общества к внешней природе. Но он есть актив­ный процесс. Когда какой-либо животный вид приспособля­ется к природе, то по сути дела он, как материал, подвергается постоянному воздействию среды. Когда приспособляется чело­веческое общество, то оно приспособляется к среде, приспо­собляя ее к себе. Оно подвергается воздействию природы, как материал. Но в то же время оно само превращает при­роду в материал для себя. Например, когда у некоторых видов насекомых или птиц окраска становится похожей на окраску той среды, в которой эти виды живут, это происходит вовсе не в результате каких-либо усилий со стороны данных орга­низмов и вовсе не в результате их воздействия на внешнюю природу. Здесь, ценою гибели бесчисленного количества отдельных единиц, в течение многих тысячелетий, путем выжи­вания наиболее приспособленных и их постоянного скрещивания, получился такой результат. Совсем другое с человеческим об­ществом. Оно борется с природой. Оно бороздит грудь земли, прорубает дороги сквозь непроходимые леса, скручивает силы природы, используя их в своих целях, меняет самое лицо земли. Это — не пассивное, а активное приспосо­бление. В этом одно из существеннейших отличий человече­ского общества от прочих животных видов.

Это отлично видели еще физиократы (французские экономисты XⅧ века). Так, напр., Н.Бодо (Nicolas Baudeau: «Première introduction à la philosophie économique ou analyse de états policés, 1767. «Collection des Economistes et des Réformateurs sociaux de la France», publié par Dubois, Paris 1910, p. 2) говорит: «Все животные ежедневно трудятся, чтобы найти продукты, произведенные природой, т.-е. пищу, которую доставляет им сама земля. Некоторые виды… собирают и сохраняют эти блага… Один человек, предназначенный к тому (мысль выражена в телеологической форме. Н.Б.), чтобы изучать тайны природы и ее плодородия…, (может добывать) своим трудом больше полезных про­дуктов, чем он находит на поверхности дикой и необработанной (inculte) земли. Эта деятельность (cet art) есть, может быть, одна из благороднейших и наиболее отличительных черт человека на земле».

«…Человек, — пишет географ Л. Мечников (1. с., стр. 44), — разделяя со всеми организмами драгоценную способность приспособляться к среде, господствует над всеми благодаря ему одному свойственной и еще более драгоценной способности приспособлять среду к своим нуждам».

Строго говоря, зародыши активного (трудового) приспособления есть у некоторых видов так называемых общественных животных (у бобров, которые строят плотины; у муравьев, которые делают гигант­ские муравейники, используют травяных вшей и некоторые растения; у пчел и т. д.); с другой стороны, первоначальные формы человече­ского труда были тоже животнообразными, инстинктивными формами труда.

§ 32. Производительные силы. Производительные силы, как показатель соотношения между природой и обществом.

Итак, процесс обмена веществ между обществом и природой есть процесс общественного воспроизводства. В этом процессе общество тратит свою трудовую человеческую энергию и получает определенное количество усвояемой природной энер­гии («вещества природы», как выражался Маркс). Совершенно очевидно, что для развития всего общества решающее значение имеет тот баланс, который получается при этом. Превышает ли получка затрату? Если превышает, то насколько? Ясно, что от степени этого превышения будет зависеть очень многое.

Предположим, что какое-либо общество для покрытия своих самых необходимых потребностей должно затрачивать все свое рабочее время. Это значит, что по мере потребления полу­чаемых продуктов ровно столько же этих продуктов произво­дится вновь, не больше. У общества в этом случае нет вре­мени, не хватает этого времени, чтобы произвести добавочное количество продуктов, расширить свои потребности, произвести какие-нибудь новые продукты: оно едва-едва сводит концы с концами, живет со дня на день — сколько произвел, столько и проел; едят столько, чтобы иметь возможность работать; все время уходит на выработку одного и того же количества продук­тов. Общество топчется на одном и том же нищенском уровне существования. Никакой рост потребностей здесь невозможен: «по одежке протягивай ножки»; а одежка-то никудышная и ее нечем сменить.

Предположим теперь, что в силу каких-либо причин то же самое количество необходимейших продуктов получается при затрате не всего рабочего времени, а только половины его (напр., первобытная орда переселилась в место, где дичи и вся­кого зверья вдвое больше, или земля вдвое плодороднее; или изменились способы обработки земли, или появились новые орудия и т. д. и т. п.).

Тогда у общества высвобождается целая половина его прежнего рабочего времени. Это время оно может потратить на новые отрасли производства: на выделку новых орудий, на добычу нового сырья и т. д., а затем и на некоторые виды духовного труда. Здесь возможен рост новых потребно­стей, здесь впервые дается возможность и для зарождения и развития так называемой «духовной культуры». Раз высвободи­вшееся время употреблено на то, чтобы хоть отчасти усовер­шенствовать прежние виды труда, то тем самым в будущем на удовлетворение прежних потребностей пойдет уже не поло­винное количество всего рабочего времени, а несколько меньше (дают себя знать новые усовершенствования в про­цессе труда), в следующем обороте (цикле) воспроизводства еще меньше и т. д., а высвобождающееся время будет уходить во все большем размере на выделку новых и новых орудий, инструментов, машин, с одной стороны, на новые отрасли произ­водства, удовлетворяющие новые потребности — с другой, и на «духовную культуру», прежде всего на те стороны ее, которые так или иначе связаны с процессом производства — с третьей стороны.

Предположим теперь, что то количество необходимых по­требностей, на которое раньше шло все рабочее время, требует для своего покрытия не вдвое меньшего, а вдвое большего количества времени (напр., истощилась почва); тогда ясно, что если нет перехода к другим способам труда или некуда пере­селиться, общество должно идти назад, часть его должна не­избежно при таких условиях вымереть. Предположим далее, что уже высокоразвитое общество, с богатой «духовной культурой», с разнообразнейшими потребностями, бесконечным количеством различных отраслей производства с процветающими «науками и искусствами», встречает затруднение в покрытии своих по­требностей: скажем, оно не в состоянии, в силу каких-либо при­чин, овладеть имеющимся у него техническим аппаратом (на­пример, идет непрерывная классовая война, в которой ни один класс не может одолеть другой, и процесс производства с высокой техникой замирает); тогда происходит возврат к старым приемам труда, тогда для покрытия прежних потребностей нужно было бы затрачивать огромнейшее количество времени, о чем не может быть и речи; производство сокращается, возвращается к прежним формам; потребности сокращаются; жизненный уровень понижается; цветок «наук и искусств» увядает; духов­ная жизнь оскудевает; общество, если это понижение не вызвано преходящими причинами, «варваризуется», идет вспять.

Что во всех приведенных случаях самое достопримечатель­ное? То, что развитие общества определяется успешностью, или, иначе, производительностью общественного труда. Под производительностью труда разумеется отноше­ние между количеством полученного продукта и количеством затраченного труда; или, другими словами, производительность труда есть количество продукта на какую-нибудь единицу рабочего времени, напр., количество продукта, вырабатываемого в день, или в час, или в год. Если количество продукта, получаемого за час работы, возрастает вдвое, говорят, что производительность труда вдвое увеличилась; если оно уменьшается вдвое, говорят, что произ­водительность общественного труда вдвое понизилась.

Легко сообразить, что производительность обще­ственного труда вполне точно выражает весь «баланс» между обществом и природой. Производительность обществен­ного труда и есть показатель того соотношения между средой и системой, который определяет положение это системы в среде и изменения которого указывают на неизбежные изменения во всей внутренней жизни общества.

При рассмотрении вопроса о производительности обществен­ного труда нужно зачитывать в трату и ту затрату человече­ского труда, который шел на изготовление соответствующих орудий труда. Если, например, какой-нибудь продукт выделы­вался ручным способом, почти без орудий, а потом стал выделываться путем применения очень сложных машин, и если при применении этих машин в то же самое время стали вы­делывать вдвое больше продуктов, это еще не значит, что для всего общества производительность труда увеличилась вдвое: мы здесь не засчитали трату человеческого труда, ушедшего на выделку машин (вернее, той части этого труда, которая переносится на продукт при снашивании этих машин). Таким образом увеличение производительности труда окажется здесь меньше, чем двойное.

Можно, при достаточном наличии придирчивости, возражать против самого понятия производительности общественного труда в его при­менении ко всему обществу, как это делает, напр., П. П. Маслов (см. его «Капитализм»). А именно, можно сказать, что понятие про­изводительности труда годно лишь в применении к отдельным отраслям производства: в этом году произведено в столько-то рабочих часов столько-то пар сапог; в следующем — за то же количество времени — вдвое больше. Но как сравнивать и складывать производительность труда в области производства свиней и в области производства апельсинов? Не будет ли это похоже на сравнение музыки, вексельного курса и сахарной свеклы, над чем так издевался Маркс? На это, однако, можно выставить два возражения: во-первых, все полезные и усвояемые об­ществом продукты соизмеримы, как полезные энергии; ведь выражаем мы рожь, пшеницу, свеклу, картофель в калориях; если мы теперь еще не дошли до того, чтобы на практике так выражать и другие вещи это еще ровно ничего не доказывает: нам важно знать, что это можно сделать. Во-вторых, мы косвенными и сложными приемами можем сравнивать кучи (комплексы) разнородных предметов. Как это де­лается—здесь невозможно рассказывать. Приведем лишь наиболее про­стые случаи. Если, напр., в одном году за определенное количество рабочих часов произведено 1000 пар сапог +2000 пачек папирос +20 машин, а в другом году за то же время 1000 пар сапог +1999 пачек папирос +21 машина +100 вязанных курток, то мы безоши­бочно можем сказать, что производительность труда в целом увеличи­лась. Мыслима еще одно возражение, состоящее в указании на то, что производятся не только продукты потребления, но и средства произ­водства. Практически здесь, действительно, громадное затруднение. Но мы опять-таки довольно сложными приемами может учесть и это обстоятельство.

Итак, отношение между природой и обществом выражается отношением между количеством вырабатываемой полезной энер­гии, с одной стороны, и затратой общественного труда — с другой, т.-е. производительностью общественного труда. Но затрата общественного труда, как мы уже видели выше, сама складывается из двух частей: из труда, заключенного в средствах производства, и из труда «живого», т.-е. из траты живой рабочей силы. Если величину производительности труда рассматривать с точки зрения ее составных материальных частей, тогда мы получим три величины: во-первых, массу произведенных продуктов; во-вторых, массу средств производ­ства; в-третьих, массу рабочих сил, т.-е. живых работников. Все эти величины зависят одна от другой. В самом деле, ясно и очевидно, что если мы знаем, каковы средства производства и каковы рабочие, то мы знаем и сколько они произведут за определенное количество времени; эти две величины опреде­ляют и третью — производимый продукт. Эти две величины, взятые вместе, и образуют то, что мы называем материаль­ными производительными силами общества. Если мы знаем про какое-либо общество, какими оно обладает средствами производства, сколько их, какими работниками оно обладает и сколько этих работников, то тем самым мы знаем, какова производительность общественного труда, какова степень власти этого общества над природой, в какой мере это обще­ство подчиняет себе природу и т. д. Другими словами, в средствах производства и рабочих силах мы имеем точный материальный показатель степени общественного развития.

Мы можем, однако, заглянуть в дело и несколько глубже. Мы можем сказать, что средства производства определяют собой и рабочие силы. Если, скажем, в систему общественного труда вошла наборная машина, то появляются и соответствующе обученные рабочие. Элементы, действующие в трудовом про­цессе, тоже не куча вещей и людей, а система, где каждая вещь и каждый человек поставлен, так сказать, на своем месте: одно прилажено к другому. Следовательно, если нам даны средства производства, то тем самым разумеется само собою, что есть и соответствующие работники. Далее, среди самых средств производства можно различать две крупные группы: сырой материал и орудия труда. Легко заметить, что именно орудия труда составляют активную часть: ею рабо­тает человек над сырым материалом. Но если нам говорят о том, что в данном обществе есть налицо такие-то и такие-то орудия, то тем самым, разумеется, сказано, что здесь есть и соответствующее сырье (мы разбираем случаи нормального хода воспроизводства). Таким образом мы можем совершенно уверенно сказать следующее: точным материальным по­казателем соотношения между обществом и при­родой является система общественных орудий труда, т.-е. техника данного общества. В этой технике находят свое выражение материальные производительные силы общества и производительность общественного труда. «Такую же важ­ность, какую строение останков костей имеет для изучения организации исчезнувших животных видов, останки средств труда имеют для изучения исчезнувших общественно-экономи­ческих формаций (т.-е. обществ различного типа. Н.Б.).

«Экономические эпохи различаются не тем, что произво­дится, а тем, как производится, какими средствами труда»(К. Маркс, «Капитал», т. I, стр. 156, популярное издание.)

Можно подойти к решению этого вопроса и другим путем. Мы знаем, что животные «приспособляются» к природе. В чем выражается это приспособление прежде всего? В изменении раз­личных органов этих животных: ног, челюстей, плавников и т. д.

Это — пассивное, биологическое приспособление. Чело­веческое же общество приспособляется активно, и не биоло­гически, а технически. «Орудия труда есть предмет или комплекс (сочетание) предметов, которые рабочий помещает между собой и предметом труда и которые служат для него в качестве проводника его воздействий на этот предмет… Итак, предмет, данный самой природой, становится органом его деятельности, — органом, который он присоединяет к органам своего тела, удлиняя, таким образом, вопреки библии, естественные размеры послед­него» («Капитал», т. 1,155). Таким образом, человеческое обще­ство в своей технике создает себе искусственную систему орга­нов, которые и выражают собою непосредственное, прямое и активное приспособление общества к природе (в скобках за­метим, что тем самым делается лишним телесное непосредствен­ное приспособление человека к природе: уже по сравнению с гориллой человек — слабенькое существо; в борьбе с природой он выставляет вперед не свои челюсти, а систему машин). Рассматривая вопрос с этой точки зрения, мы приходим к тому же выводу: точным материальным показателем отношения между обществом и природой является техническая система общества.

В другом месте «Капитала» Маркс говорит: «Дарвин пробудил интерес к истории естественной технологии, т.-е. к истории развития органов растений и животных, играющих роль орудий производства для поддержания их существования. Неужели же история развития про­изводительных органов общественного человека, этих материальных базисов каждой данной общественной организации, не заслуживает та­кого же внимания?.. Технология разоблачает активное отношение чело­века к природе, тот непосредственный процесс производства, которым он поддерживает свое существование, а с тем вместе также и способ формирования его общественных отношений и вытекающих из них умственных представлений»… «Употребление и создание средств труда, хотя и свойственные в зародышевой форме некоторым видам животных, составляют специфически (особливо. Н.Б.) характерную черту чело­веческого процесса труда, и потому Франклин определяет человека, как «a tool making animal», как животное, делающее орудия».(«Капитал», I, 156). Любопытно то, что первоначальные орудия действительно были созданы «по образу и подобию» органов человеческого тела. «При использовании имеющихся непосредственно под рукой предметов перво­начальные орудия (Werkzeuge) представляются, как удлинение, усиление и более резкое выражение (Verschärfung) телесных органов» (Ernst Kapp: «Grundlinien einer Philosophie der Technik», Braunschweig 1877, S. 42). «Как тупое (в орудиях) имеет своим образцом кулак, так остро­та орудий — ногти пальцев и зубы-резцы. Молот с острой стороной превращается в топор и колун; поднятый указательный палец с его острым ногтем превращается, в своем техническом отображении, в бу­рав, простой ряд зубов — в напильник и пилу, в то время, как хватаю­щая рука и обе челюсти — в клещи и тиски. Молот, топор, нож, долото, бурав, пила, клещи суть первоначальные орудия»… (Там же, стр. 43-44). «Скрюченный палец становится крюком; рука, сложенная горстью (dei hohle Hand), — чашей; в мече, копье, руле, лопате, граблях, вилах мы имеем и некоторые тенденции руки, кисти руки, ее пальцев…» и т. д. (Там же, стр. 45). Как от простых орудий дело идет к более сложным, тоже легко видеть на первобытных орудиях: «Палка разви­вается на разные лады (mehrfältig), далее: для того, чтобы тяжело об­рушиваться на врага (für das derbe zuschlagen gegen den Fend — в ду­бину; для того, чтобы ковырять землю, обрабатывая ее für das pflegliche stochern in der Erde), — в палку для копанья; для того, чтобы за­калывать дичь, бросая в нее эту палку, — в копье» и т. д. (Gottl-Ottlilienfeld: «Wirtschaft und Technik» в «Grundriss der Sozialökonomik». Ⅱ. Abt., S. 228).

Связь между техникой и так называемым «богатством культу­ры» бросается в глаза. Стоит только сравнить, напр., современный Китай и Японию. В Китае — в силу целого ряда условий — производи­тельность общественного труда и общественная техника развиваются крайне медленно, и Китай представляет пока что сравнительно застой­ную культуру. Революционизирующее же влияние производят здесь ростки новой капиталистической техники. В Японии же за последние десятилетия был сделан колоссальный шаг вперед в области тех­нического развития, — соответственно этому быстро стала двигаться вперед и культура Японии: достаточно лишь упомянуть японскую науку.

В первую половину средних веков, которые в общекультурном отно­шении стояли много ниже так называемого «античного мира» — «техни­ка… сделала огромный шаг назад сравнительно с древностью, и мно­гие приемы и механические изобретения античного мира были совер­шенно позабыты…, исключением являлись лишь военная техника и связанная с нею металлургия железа» (В. К. Агафонов: «Современ­ная техника». «Итоги науки», т. Ⅲ, стр. 16). Совершенно ясно, что на такой технической основе было немыслимо и «духовное богатство»: слишком мало жизненных соков имело общество, чтобы жить такой «богатой жизнью». Быстрый рост Европы совпадает не с чем иным как с ростом капиталистической машинной техники (в проме­жутке между 1750 и 1850 г.г. произошол переворот в технике: паровая машина, паровой транспорт, уголь, механизация обработки железа и т. д.), а затем идет применение электричества, турбинная техника, мо­торы Дизеля, автомобиль, воздухоплавание. Техническая основа обще­ства и его производительные силы поднимаются на небывалую высоту. Немудрено, что при таких условиях человеческое общество оказалось в состоянии развить крайне сложную и разнообразную «духовную жизнь». Ибо, даже если мы возьмем расцвет старых культур, с отно­сительно сложной духовной жизнью, то сразу видна вся отсталость да­же этой техники по сравнению с капиталистической техникой новой Европы и Америки. Главное применение более или менее сложных орудий ограничивалось строительными работами, водоснабжением и горным делом. Даже наиболее крупное производство основывалось не на совершенстве орудий, а на применении колоссального количества живых рабочих сил. «Геродот повествует о том, как сто тысяч чело­век в течение трех месяцев тащили камни для Хеопсовой пирамиды (2800 л. до Р. X.) и как понадобилось десять лет предварительных земля­ных работ, чтобы проложить путь от места добычи камня до Нила» (Агафонов, I. с., 5). Насколько сравнительно бедна была техника, видно из определения, данного «машине», инженером древнего Рима Витрувием: «Машина есть деревянное приспособление, оказываю­щее величайшие услуги при подъеме грузов» (idem, 3). Эти деревянные «машины» обслуживали, главным образом, именно работы «по подъему грузов», да и то требовали значительного количества человеческой или животной силы.

§ 33. Равновесие между природой и обществом, его на­рушения и восстановления.

Если мы рассмотрим теперь весь процесс в его целом, то увидим, что процесс воспроизводства есть процесс постоянного нарушения и восстановления равно­весия между обществом и природой.

Маркс различает простое воспроизводство и воспроизвод­ство расширенное.

Когда имеем мы простое воспроизводство?

В процессе производства, как мы знаем, тратятся средства производства (перерабатывается сырой материал, потре­бляются всякие вспомогательные вещества вроде машинного масла, тряпок и т. д.; снашиваются сами машины, здания, где производится работа, всевозможные инструменты и их части); с другой стороны, тратится и рабочая сила (когда люди трудятся, тогда они тоже снашиваются, их рабочая сила потре­бляется, и нужны определенные затраты, чтобы эта рабочая сила была восстановлена). Чтобы дальше шел процесс произ­водства, нужно, чтобы в нем самом и посредством него выра­батывалось то, что в нем исчезает. Например, в текстильном производстве потребляется, как сырье, хлопок, снашиваются ткацкие станки. Чтобы производство шло и дальше, нужно, чтобы в то же время возделывался и хлопок и производились станки. В одном месте хлопок исчезает и превращается в ткань. В другом месте исчезает ткань (ее снашивают рабочие и проч.) и появляется хлопок. В одном месте изчезают станки, в дру­гом они появляются. Другими словами, необходимые элементы производства, потребляемые в одном месте, должны произво­диться в другом; должно происходить постоянное замещение всего нужного для производства. Если это замещение происходит ровно в той же степени, что и исчезновение, тогда это и будет простое воспроизводство. Этот случай соответ­ствует тому, что производительность общественного труда остается той же, производительные силы не сдвигаются с места, общество не двигается ни вперед, ни назад. Это, как нетрудно видеть, и будет случай устойчивого равновесия между обществом и природой. Здесь постоянно происходит нарушение равновесия (произведенные продукты исчезают) и постоянно происходит его восстановление (они появляются вновь); но это восстановление происходит на той же самой основе: сколько потреблено, ровно столько произведено; вновь потреблено столько же, и опять произведено точь-в-точь столько же и т. д. Воспроизводство танцует все один и тот же танец.

Другое происходит при росте производительных сил. Тогда, как мы видели выше, часть общественного труда вы­свобождается и обращается на расширение общественного производства (другие, новые отрасли; расширение старых). Это значит, что не только замещены те элементы производства, которые были раньше, но в новый круг производства бросаются еще новые элементы. Производство не повторяет здесь того же самого пути, не делает того же самого круга, а захватывает шире. Это есть расширенное воспроизводство. Легко видеть, что здесь равновесие восстанавливается по-иному: потреблено столько-то, произведено больше; потреблено больше, произведено еще больше. Равновесие каждый раз устанавли­вается на новой, более широкой, основе. Это есть подвижное равновесие с положительным знаком.

Наконец, третий случай будет при падении производитель­ных сил. В этом случае процесс воспроизводства идет вспять: воспроизводится все меньше и меньше. Потреблено столько- то, — произведено вновь меньше; потреблено меньше, — произве­дено еще меньше, и т. д.

И здесь воспроизводство не повторяет того же самого круга. Но оно каждый раз захватывает не более широкий кружок, а, наоборот, все более и более узкий. Жизненная основа общества все более и более суживается. Равновесие между обществом и природой восстанавливается на новой основе, но эта основа становится все меньше и меньше.

Вместе с тем общество само приспосабливается к этой все более узкой жизненной основе лишь путем частичного своего разрушения. Это есть подвижное равновесие с отри­цательным знаком. Воспроизводство в данном случае можно назвать отрицательным расширенным воспроизвод­ством, или расширенным недопроизводством.

Мы с разных сторон, так сказать, обсасывали вопрос. И всюду и везде обнаружилось одно и то же. Дело, следовательно, сводится к характеру равновесия между обществом и приро­дой. А так как производительные силы служат точным выра­жением равновесия, то мы можем по ним судить и об этом характере. Вместе с тем ясно, что то же самое можно ска­зать и о технике общества.

§ 34. Производительные силы, как исходный пункт социо­логического анализа.

Из всего вышеизложенного вытекает с неизбежностью такого рода научное правило: при рас­смотрении общества, условий его развития, его форм, его содержания и проч., нужно начинать это рассмотрение с анализа производительных сил, или с технической основы общества.

В самом деле. Разберем некоторые из возражений, которые делаются — или могут быть сделаны—против такого взгляда.

Прежде всего — некоторые возражения, идущие из среды ученых, признающих в общем и целом материалистическую точку зрения. Так Г.Кунов говорит («Neue Zeit», 39. Jahgr., Ⅱ B., S. 350 ff.), что техника «связана в высочайшей мере условиями природы. Наличность определенных сырых мате­риалов (Das Vorkommen bestimmter Rohmaterialen) решает, например, смогут ли определенные виды техники вообще образоваться и в каком направлении они будут развиваться. Где, напр., нет определенных видов каменных пород, или де­ревьев, или руды, или волокон, или раковин, — там, конечно, и туземцы этих областей не смогут самостоятельно обучиться перерабатывать эти вещества природы и делать из них ору­дия и оружие». Мы приводили сами в начале этой главы дан­ные о влиянии природных условий. Почему же не начинать с них? Почему методологический исходный пункт не должен находится именно в природе? Она, бесспорно, влияет на тех­нику приблизительно в том смысле, в каком говорит Кунов. С другой стороны, всякому ясно, что природа была раньше общества. Не погрешаем ли мы сами против «настоящего» материализма, когда берем за основу анализа вещественный технический аппарат человеческого общества?

Однако, стоит только внимательнее присмотреться к вопро­су, чтобы увидеть, насколько неправильны такие доводы, как куновские. Без залежей угля, конечно, этого угля из земли не выкопаешь. Но его, увы, не особенно выковыряешь и пер­стом. А в особенности трудновато его достать, если люди даже и не знают его полезных свойств. «Сырые материалы» вовсе не «находятся», как говорит Кунов, в природе. «Сырые материалы», по Марксу, это — продукты труда и они так же мало могут «находиться» в недрах природы, как картина Ра­фаэля или жилет г. Кунова (Кунов путает здесь «сырые ма­териалы» с возможным «предметом труда»[2]). Кунов совершенно позабывает, что для того, чтобы деревья, руда, волокно и т. д. смогли играть роль сырых материалов, нужна соответ­ствующая техника. Уголь становится сырым мате­риалом лишь тогда, когда техника развивается настолько, что, врезаясь в недра земли, вытаскивает его из темного царства на свет божий. Влияние природы в смысле доставле­ния материалов и проч. является само продуктом развития техники. Ибо, пока техника не овладела углем, этот уголь ни капли не мог «влиять». Пока техника не подобралась своими щупальцами к железной руде, эта железная руда могла спать мертвым сном, и ее влияние на человека было равно нулю.

Человеческое общество работает в природе и над природой, как предметом труда. Это не подлежит никакому сомнению. Но те элементы, которые имеются сами по себе в природе, они имеются здесь более или менее постоянно. Поэтому они не могут объяснить изменений. Изменяется же обще­ственная техника, которая, конечно, приспособляется к тому, что есть в природе (к пустышке никакого приспособления быть не может, и из дыры пушки не сделаешь). Раз перемен­ной величиной является техника, и именно это движение тех­ники и вызывает изменение отношения между обществом и при­родой, то ясно, что тут и должен лежать исходный пункт анализа общественных изменений [3].

В нелепой форме Л. Мечников выражает это таким образом: «Я далек от присоединения к теории географического фатализма, ко­торую зачастую упрекают за проповедь принципа всеопределяющего влияния среды (т.-е. природы. Н.Б.) в истории. По моему мнению… изменений следует искать не в самой среде, а в тех соотношениях, которые возникают между средой и природными способностями ее оби­тателей к участию в кооперации и солидарном общественном труде (мой курсив. Н.Б.). Таким образом историческая ценность той или другой географической среды, предполагая даже, что в физическом отношении она при всех обстоятельствах неподвижна, может и должна изменяться, смотря по степени способностей обитателей к доброволь­ному солидарному труду (op. cit., 27-28). Это, впрочем, не мешает самому Мечникову впадать в переоценку «географии» (см. рецензию Плеханова в сборнике «Критика наших критиков»). Пассивный характер влияния природы признается теперь почти каждым географом, хотя эта порода буржуазных ученых, конечно, ничего не знает об историческом материализме. Напр., Макферлен (John Macfarlane: «Economic geography», London. Isaak Pitman and sons) пишет о «природ­ных условиях экономической деятельности» (гл. I): «Эти физические факторы… не определяют в абсолютном смысле (целиком, absolutely) характера хозяйственной жизни, но имеют вли­яние на нее, которое, без сомнения, более заметно в ранние стадии человеческой истории, но которое не менее реально в передовых ци­вилизациях, когда человек научился приспособляться к своей среде (environment) и получать от нее возрастающее количество благ (an increased benefit)». Известно, какую роль играет уголь и насколько от него зависит вся индустрия. Однако, с изменением техники в добыче и переработке торфа значение угля может сильно понизится, а это влечет за собой полную перегруппировку промышленных центров. С электрификацией приобретает особое значение алюминий, который раньше играл крайне малую роль. Вода, как силовой источник, когда-то имела большое значение (принцип мельничного колеса), потом по­теряла его, а теперь снова его приобретает (турбины, «белый уголь»). Пространственные соотношения в природе остаются теми же, а пути сообщения сокращают их для человека; с развитием воз­духоплавания картина еще более изменится.

Это влияние транспорта (величины, в высокой степени переменной в зависимости от техники) имеет решающее значение даже для гео­графического расположения индустрии (по этому по­воду в высшей степени интересные рассуждения есть в теории А. Вебера о «месте расположения промышленности»; см. A.Weber: «Industrielle Standortslehre» в «Grundriss», стр. 58-59 и сл. Ⅵ отдела; также книгу: «Ueber den Standort der Industrien». 1. Teil. «Reine Theorie des Standortes», 1909).

Поэтическим выражением роста могущества человека над природой, его активной силы, может служить «Прометей» Гете:

Закрой, Зевес, парами облаков

Твое разгневанное небо

И забавляйся, как мальчишка,

Сбивающий головки у волчцов;

Громи дубы и горные вершины:

Моя земля останется за мною,

И хижина, что создал я, не ты,

И мой очаг,

Чей жгучий пламень

В тебе тревожит зависть.

(Пер. К. Д. Бальмонта).

Таким образом, ясно, что различия природных условий могут объ­яснить различие в развитии разных народов, но не могут объ­яснить развития одного и того же общества. Природные различия ста­новятся затем, при объединении этих народов в одно общество, бази­сом для общественного разделения труда. «Не абсолютное плодородие почвы, а ее дифференцирование, разнообразие ее естественных про­изведений составляют естественную основу общественного разделения труда и заставляют человека, в силу разнообразия окружающих его естественных условий, разнообразить свои собственные потребности, способности, средства и способы производства» (Маркс: «Капитал», т. I).

Второй группой возражений против изложенного понимания общественного развития являются возражения, указывающие на решающее и основное значение роста населения. Ведь стремление к размножению неистребимо заложено в челове­ческой природе. Оно дано нам еще до человеческой истории. Это — естественный, животный, биологический процесс, который был в наличности еще до общественного хозяйства. Не лежит ли в основе всего развития именно этот процесс? Не опре­деляет ли возрастающая плотность и густота населения хода общественного развития?

Однако, нё трудно видеть, что закономерность здесь есть закономерность обратного порядка, а именно: от степени развития производительных сил, или, что одно и то-же, от степени развития техники зависит даже самая возможность численного прироста населения. Увеличение числа людей (более или менее дли­тельное увеличение) есть ведь не что иное, как расширение и рост общественной системы. А этот рост возможен лишь тогда, когда меняется в благоприятную сторону соотношение между обществом и природой. Большее количество людей не может жить без расширения жизненной основы общества. Наоборот, сужение этой жизненной основы должно неизбежно отразиться и на уменьшении количества людей. Другой вопрос, какими путями это будет происходить: путем ли понижения рождае­мости, путем ли искусственного регулирования этой рождае­мости, путем ли вымирания, увеличения процента смертности от болезней, путем ли преждевременного снашивания орга­низмов и сокращения средней продолжительности жизни, — все равно: это основное соотношение между жизненной основой общества и величиной этого общества проложит себе дорогу тем или иным путем.

Кроме того, совершенно неправильно представлять себе рост населения, как чисто биологический, «естественный» про­цесс размножения. Этот процесс зависит от всевозможнейших со­циальных, общественных условий: от деления на классы, поло­жения этих классов, а, следовательно, от формы общественного хозяйства. Форма же общества, его строй, как мы покажем ниже, зависят от уровня развития производительных сил. Здесь, как видит всякий, связь между развитием техники и движением населения, т.-е. изменением его численности, совсем не про­стенькая. Только наивные люди могут думать, что теперь дело с размножением у людей обстоит так же примитивно и просто как у животных. Например, в обществе, чтобы увеличилось население, всегда нужно, чтобы увеличились и производитель­ные силы. Иначе, как мы уже указывали, добавочному населе­нию нечего будет кушать. Но, с другой стороны, не всегда и не для всех классов рост материального благосостояния вы­зывает усиленное размножение: в то время, как пролетарская семья может искусственно сокращать число детей из-за трудных условий жизни, великосветская дама отрекается от материнства, чтобы не испортить себе талии, а французский крестьянин не желает иметь больше двух детей, чтобы не дробить наследства. Таким образом, в зависимости от ряда общественных условий, в зависимости от формы общества и положения в нем отдель­ных классов и групп, оказывается также и движение народо­населения.

Следовательно, относительно населения мы можем сказать следующее: бесспорно, что увеличение народонаселе­ния предполагает развитие производительных сил общества, это — во-первых; во-вторых, каждая эпоха, каждая форма общества, разнообразное положение классов вызывают особые законы движения народонаселения. «Абстрактный (всеобщий, независимый от данной формы. Н.Б.) закон населения суще­ствует только для растений и животных, пока в эту область исторически не вмешивается человек»; …«всякому особенному историческому способу производства свойственны свои особен­ные, имеющие историческое значение, законы населения» (К. Маркс: «Капитал», I, 679). А исторический способ производства, т.-е. форма общества, определяется развитием производительных сил, т.-е. развитием тех­ники. Таким образом, оказывается, что не закономерность движения народонаселения является решающей величиной, а развитие производительных сил и закономерность этого раз­вития (или упадка) определяет собою движение населения.

Буржуазия неоднократно старалась поставить на место обществен­ных законов «законы» такого порядка, которые бы доказывали не­избежность от бога положенной нищеты масс и независимость такого положения от общественного строя. На этом основана в учении о среде переоценка «географии» и проч., когда за волосы притягиваются явле­ния природы для объяснения исторических событий (так, напр., Эрнст Миллард «доказывал» зависимость хода истории от земного магне­тизма, Джевонс «объяснял» промышленные кризисы пятнами на солнце и т. д.). К числу таких попыток принадлежит и знаменитая попытка английского попа и экономиста Роберта Мальтуса, кото­рый бедствия рабочего клрсса выводил из греховного стремления людей размножаться. Его «абстрактный закон народонаселения» состоял в том положении, что население возрастает быстрее, чем средства существо­вания (средства существования — в арифметической прогрессии, т.-е. как 1:2:3:4:5 и т. д., тогда как население — в геометрической, т.-е. как 1:2:4:8:16 и т. д.). В новейшей науке взгляды буржуазных уче­ных начинают резко меняться, и учение Мальтуса попадает в немилость: это происходит потому, что в некоторых странах (Франция, а за нею и другие) рост населения настолько замедляется, что для буржуазии нехватает полноценных солдат, пушечного мяса, и она всячески стремится поощрить рабочий класс и крестьянство к усилен­ному деторождению.

Зависимость роста населения от развития производительных сил была известно еще физиократам. Так, напр., у Мерсье де-ла-Ривьера (La Merciere de la Revière: «L’ordre naturel et essentiel des sociétés politiques», 1767, рр. 5-6) мы читаем: «Если люди питались бы только продуктами, которые дает земля сама по себе… без каких-либо предварительных работ понадобились бы чрезвычайно обширные пространства земли для существования очень небольшого количества людей; но мы знаем по своему собственному опыту, что в силу нашего естественного устройства (l’ordre phisyque de notre constitution) мы имеем тенденцию к весьма значительному размножению. Это естественное свойство было бы противоречием, неустройством в природе…, если бы естественный порядок воспроиз­водства средств существования не позволял бы им умножаться в той мере, в какой размножаемся мы сами»(мой курсив. Н.Б.). И далее: «Я нисколько не опасаюсь того, что будут искать аргументов, указывая на некоторые народы Америки, чтобы доказать мне, будто естественный порядок рождения не делает необходимым культуры. Я знаю, что существуют такие народы, кото­рые почти или вовсе не хозяйствуют (ne cultive point ou presque point), но, несмотря на то, что их почва и климат в равной степени благо­приятствуют им, они уничтожают детей, удушают стариков, прибегают к лекарственным средствам, чтобы воспрепятствовать естественнному процессу рождения». Э. Гроссе (Grosse: «Formen der Familie und Formen der menschlichen Wirtschaft». 1896, S. 36) говорит, между прочим: «Бушмены и австралийцы имеют обыкновение, носить «пояс голода» по весьма основательным причинам. Жители Огненной Земли страдают по­стоянно от нужды. И в рассказах эскимосов голод играет весьма боль­шую роль… Население, которое ограничено таким несовершенным про­изводством, конечно, никогда не может возрасти до многочисленного народа… В силу этого примитивные охотники сами заботятся о том, чтобы их число было в правильной пропорции с имеющимися сред­ствами пропитания. А именно: в Австралии необыкновенно часто упо­требляется для этой цели детоубийство. Большая детская смертность доделывает остальное». «О племенах полинезийских островов мы знаем, что у них есть предписания, по которым каждой семье разрешается иметь только самое малое количество детей, за превышение которого необходимо платить штраф» (P.Mombert: «Wirtschaft und Bevölkerung» в «Grundriss d.soc. Oek. Alt. Ⅱ, S. 62). Момберт приводит такие факты. После описания хозяйственного роста в эпоху Каролингов (переход к трехполью и т. д.), он пишет: «Вследствие (следом, im Gefolge) этого сильного расширения производства предметов питания мы на­блюдаем в это время необычайно сильный прирост населения в Гер­мании» (64). В XIX столетии Европа обнаруживает громадный прогресс в области сельско-хозяйственного производства. «И одновременно население Европы начинает расти в такой мере, что оставляет за собой какой бы то ни было рост в прошлом» (там же). Затем начинается период, когда на этой основе рост населения начинает перегонять рост средств существования. Что происходит тогда? Выселение в Аме­рику. В России основная закономерность та же самая (см. по этому вопросу работы тов. М. Н. Покровского).

Наконец, следует отметить еще одну группу возражений против теории исторического материализма, а именно те теории, которые известны под именем «расовых теорий». Они сводятся вот к чему. Общество состоит из людей. Но в историю люди вступили не одинаковыми, а разными: с разными черепами, с разными мозгами, с разной кожей и волосами, с разным физи­ческим строением, а, следовательно, и с разными спо­собностями. А отсюда легко понять, что на пир истории является много званных, но мало избранных. Одни народы оказываются «историческими», ибо таковы уж эти народы: их имя гремит во всем мире, и ими занимаются профессора всех университетов; другие, «низшие расы», от природы ничего не могут и не могли сделать выдающегося и, в сущности, пред­ставляют нечто вроде исторического нуля; эти народы не заслуживают имени «исторических народов»: они, в лучшем случае, — навоз для истории, как колониальные народы и раз­ные «дикари», которые удобряют почву для европейской бур­жуазной цивилизации. В этом различии рас и лежит причина различного развития обществ. Раса — вот из чего нужно ис­ходить при рассмотрении этого развития. Такова в общих чертах расовая теория.

По поводу этой теории Г. В. Плеханов писал совершен­но справедливо следующее: «Когда поднимается вопрос о при­чине того или другого исторического явления, то часто бывает, что неглупые и серьезные люди довольствуются такими отве­тами, которые не решают ровно ничего, представляя собою лишь повторение вопроса в новых выражениях. Положим, вы задаете «ученому» один из поставленных выше вопросов. Вы спрашиваете, — почему одни народы развиваются с такой пора­зительной медленностью, между тем, как другие быстро идут по пути цивилизации? «Ученый» без запинки отвечает вам, что это объясняется свойствами расы. Понимаете ли вы смысл такого ответа? Некоторые народы развиваются медленно по­тому, что таково уже свойство их расы, чтобы им развиваться медленнее; другие же цивилизуются очень быстро, потому что главное свойство их расы заключается в том, что они могут развиваться быстро» («Критика наших критиков». СПБ. 1906, стр. 283).

Расовая теория прежде всего противоречит фактам. «Низ­шей» расой, которая якобы неспособна по самой своей при­роде ни к какому развитию, считается черная раса. А в то же время доказано, что старинные представители этой черной расы, так называемые кушиты, создали чрезвычайно высокую цивилизацию в Индий (до «индусов») и в Египте; желтая раса которая тоже не в фаворе, в лице китайцев создавала такую культуру, которая была бесконечно выше культуры живших в то время белых: белые тогда были мальчиками по сравнению с желтыми. Теперь мы очень хорошо знаем, как много позаим­ствовали античные греки от ассиро-вавилонян и египтян. Уже этих немногих фактов достаточно, чтобы сказать, что «расовое» объяснение — никуда негодное объяснение. Однако могут воз­разить: вы, может, и правы, но решитесь ли вы утверждать, что средний негр по своим качествам стоит на уровне евро­пейца, тоже среднего? На этот вопрос ни в коем случае нельзя ответить добродетельной уверткой, как иногда делают некоторые либеральные профессора: все, мол, люди равны; по Канту человеческая личность — самоцель; Христос учил, что несть эллин, ни иудей и т. д. (ср., напр., у Хвостова: «Весьма вероятно, что… правда на стороне защитников равен­ства людей»… «Теория исторического процесса», стр. 247). Ибо стремиться к равенству людей, это — не то, что признавать одинаковость их свойств. Да и стремятся-то ведь к тому, чего нет. Иначе это бы называлось ломиться в открытую дверь. Нас сейчас вовсе не интересует вопрос: к чему надо стре­миться? Нас интересует вопрос: есть разница между куль­турным и всяким иным уровнем белых и черных, в общем, в целом, в большом масштабе? Есть, безусловно. Сейчас «белые» стоят выше. Но что это доказывает? То, что теперь так называемые расы поменялись местами.

А это есть опровержение расовой теории! В самом деле, ведь она сводит все к свойствам рас, к извечной их «природе». Если бы это было так, то эта «природа» давала бы себя знать во все периоды истории. Что же отсюда вы­текает? Отсюда вытекает то, что эта самая «природа» по­стоянно меняется в зависимости от условий существования данной «расы». А эти условия и определяются не чем иным, как соотношением общества с природой, т.-е. состоянием произ­водительных сил. Таким образом расовая теория ни в малой степени не объясняет условий общественного развития. Ока­зывается и здесь, что анализ нужно начинать с движения производительных сил.

Относительно самого понятия расы и расовых делений господ­ствует среди ученых громаднейшая разноголосица. Так, напр., Топинар (цит. у Мечникова, 54) вполне резонно замечает. «Термином «раса» пользуются для совершенно посторонних целей. Говорят, напр., об индо-германской, латинской, немецкой, славянской, английской ра­сах, хотя все эти термины служат только для обозначения случайных агрегатов (образований) из самых разнообразных антропологических элементов. В Азии народы были столько раз и столь радикально пере­мешаны, что самая характеристическая для нее раса находится, быть может, где-нибудь за Тихим океаном или около полярного круга. В Африке тот же самый процесс повторялся несколько раз. В Америке, где нечто подобное происходило уже в исторические времена, нельзя встретить первобытных рас, а только результаты бесконечных смеше­ний и скрещиваний». Весьма убедительно замечает Э. Мейер: «Что касается… расы, то, конечно, возможно, что человеческий род с самого начала выступил на сцену в различных вариациях (видах) или весьма рано на них распался; по этому вопросу мне кажется, что нет обосно­ванного суждения (steht mir kein Urteil zu). Наоборот, вполне досто­верно то, что все человеческие расы постоянно смешивалась… что рез­кое разграничение между ними не удалось и вообще абсолютно невоз­можно,— типичный пример представляют племена долины Нила, — и что так называемый чистый расовый тип имеется только там, где племена находились благодаря внешним обстоятельствам в искусствен­ной изоляции, как, напр., в Новой Гвинее и в Австралии. Однако ничто ровно не оправдывает предположения, что здесь мы имеем при­родное, первобытное и первоначальное состояние человеческого рода; гораздо более вероятно, что эта однородность, наоборот, есть результат изоляции»… (I. с., 73). Проф. Р. Михельс (R. Michels: «Wirtschaft und Rasse» в «Grundriss», SS. 78 ff.) приводит ряд интересных приме­ров, показывающих всю изменчивость так называемых расовых свойств в области труда. Напр., «весьма велика выносливость китайских рабо­чих, и она делает их пригодными для носки тяжелых грузов. Отсюда широкое применение китайских кули». Ясно, однако, что «тяжести, взваливаемые на кули, обусловлены еще и полуколониальным рабством. Негров считают за плохих работников. Однако сохранилась француз­ская пословица: «Я работал, как негр» (j’ai travailler comme un nègre). Негры редко становились хозяевами. Но их бойкотировали белые и т. д. Еще интереснее примеры из области «национальных различий»: «Когда в Германии проводились первые железные дороги, один немецкий автор предостерегающе говорил, что железные дороги не имеют никакой цен­ности для немецкого народного характера, так как, слава богу, этот характер построен на festina lente («спеши медленно» — латинская по­говорка. Н.Б.); для пользования жел. дорогам нужен-де другой народ, другая жизнь, другой способ мышления. Кант упрекал итальянцев за их узко практические склонности и за цветущее состояние банков. Теперь главенство этого явления нужно искать кое-где в другом месте» и т. д. Михельс приходит к такому абсолютно правильному заклю­чению: «Степень хозяйственной годности народа соответствует степени технической и морально-интеллектуальной (умственной и нравственной) цивилизации, — степени, которой он достиг к тому моменту, когда о нем произносят суждение» (101).

Наибольшее количество абсурдов наболтали сторонники расовой теории во время войны, которую они тоже стремились объяснить борь­бой рас, хотя полная абсурдность этого была видна всякому не сошед­шему с ума человеку (сербы воевали с болгарами, имея союзниками японцев и т. д.; англичане — с русскими против немцев и проч.). Наи­более талантливым представителем расовой теории в социологии счи­тается Гумплович.

Литература К V главе. Кроме означенных в предыдущих главах: Л. Меч­ников: «Цивилизация и великие исторические реки». СПБ. 1898. П. Мас­лов: «Теория развития народного хозяйства». Он же:« Аграрный вопрос», т. I. Он же: «Капитализм». Н. Бухарин: «Экономика переходного периода», глава Ⅵ. Kunow: «Die Stellung der Technik in der Marxschen Wirtschaftsaffassung», «Neue Zeit», 37. Jahrg, 2 Band, №15). Роза Люксембург: «Накопление капитала» (о процессе воспроизводства). Каутский: «Развитие и размножение в природе и в обществе». Он же: «Еврейство и раса»(«Rasse und Judentum»).

ГЛАВА Ⅵ.

Равновесие между элементами общества.

§ 35. Связь различных общественных явлений. Постановка вопроса. § 36. Ве­щи, люди, идеи. § 37. Общественная техника и экономическая структура общества. § 38. Надстройки и их структура. § 39. Общественная психология и общественная идеология. § 40. Идеологические процессы, как отдифферен­цированный труд. § 41. Значение надстроек. § 42. Формирующие принципы общественной жизни. § 43. Типы экономических структур и типы различных обществ. § 44. Противоречивый характер развития; внешнее и внутреннее равновесие общества.

§ 35. Связь различных общественных явлений. Постанов­ка вопроса.

Выше мы разобрали вопрос о равновесии между обществом и природой. Мы видели, что это равновесие посто­янно нарушается и постоянно восстанавливается, что здесь на­лицо противоречие, которое постоянно преодолевается и вновь возникает, и вновь преодолевается, и что в этом заложена основная причина общественного развития или общественного упадка. Нам необходимо теперь посмотреть на, так сказать, «внутреннюю жизнь» общества.

Когда спрашивают о степени общественного развития, очень часто мы слышали такие ответы: «Высота культурного развития определяется количеством потребляемого мыла»; другие изме­ряют эту высоту распространением грамотности, третьи—коли­чеством газет, четвертые — техникой, пятые — развитием науки и т. д. Один немецкий профессор (Шульце-Геверниц; смотри его книгу о крупной текстильной промышленности в России) выдвинул даже положение, что степень культурности измеряется характером устройства отхожих мест. Таким образом, от этих последних, вплоть до самых возвышенных произведений чело­веческого духа, — все выдвигалось, как некий градусник, кото­рым можно измерять высоту общественного развития.

Кто же прав здесь? Чей градусник является действительно градусником? И откуда такое превеликое множество различных ответов на один и тот же вопрос?

Если присмотреться к вышеприведенным ответам, то легко можно убедиться, что каждый из этих ответов более или менее правилен. Разве не растет действительно потребление мыла с ростом «культуры и цивилизации»? И разве не растет число га­зет? Или общественная техника? Или наука? Конечно, да. Ка­кое же заключение можно отсюда сделать? То, что в каждое данное время общественные явления связаны друг с другом. Как — это вопрос другой, и мы скоро будем это разбирать. Но связанность их не подлежит никакому сомнению. И именно поэтому каждый из ответов, о которох мы говорили, был пра­вилен. Все равно, как возраст человека можно приблизительно определить или по складу и крепости костей, или по виду лица (его цвету, морщинкам, растительности и т. д.), или по харак­теру мышления, или по языку, — точно так же и о степени раз­вития общества можно судить на основании разных признаков, ибо один из них связан с другим, и с третьим и т. д. Если бы нам показали прекрасные произведения искусства или сложные научные системы, мы могли бы сказать, что и то, и другое могли воздвигнуть лишь в развитом обществе. То же мы ска­зали бы, если бы обнаружили богатую и сложную технику. И в обоих случаях мы были бы, конечно, правы.

Эта связанность, взаимная обусловленность самых различных общественных явлений бросается в глаза. Стоит только задать себе ряд вопросов, чтобы убедиться в этом. Возможно ли, например, чтобы сто лет тому назад была поэзия футуристов? Конечно, нет. Или, чтобы у эскимосов во льдах был ими изобретен беспроволочный телеграф? Или, чтобы со­временная наука по звездам предсказывала судьбу? Или, чтобы в средние века появился марксизм? Все это, разумеется, не­возможно. Футуризм не мог появиться сто лет тому назад, по­тому что тогда жизнь шла более ровно и тихо. А футуризм взрощен на мостовых городов, с грохотом, шумом, трескотней, среди милитаристского лязга и развала буржуазной культуры. Это поэзия всеобщей тарарабумбии, которая не могла бы вы­расти сто лет тому назад, как не мог бы вырасти репейник на недавно покрашенной крыше. Эскимосы во льдах не могли бы изобрести беспроволочного телеграфа, так как у них нет уменья обращаться и с простым телеграфом. Современная наука не станет заниматься такими пустяками, как гаданье на звездах, так как уровень науки теперь отвергает эти вещи. В средние века не мог появиться марксизм, так как и пролетариата-то не было: неоткуда было вырасти марксистской теории. А вот, например, высокая техника, пролетариат, громадное количество газет, реклама грандиозных размеров, тресты, футуризм, аэро­планы, теория электронов, дивиденды Рокфеллера, стачки угле­копов, коммунистические партии, Лига Наций, Третий Интерна­ционал, электрификация, миллионные армии, Ллойд — Джордж, Ленин и т. д. — все это явно явления одного времени, одной эпохи, — точно так же, как явлениями одного и того же времени (средних веков) являются, скажем, власть римского папы, убо­гая сравнительно техника, крепостной труд крестьян, поповская наука (схоластика), поиски философского камня (которым можно из ерунды делать золото и проч.), инквизиция, плохие дороги, безграмотность даже королей, деревенская община, колдуньи, цехи ремесленников, плохой латинский язык (на нем говорили и писали ученые), рыцарские разбои и проч. Нельзя переса­дить Ленина, Ллойд — Джорджа, Круппа в средние века. И на­оборот, на Красной площади теперь нельзя увидать турнира, рыцарей, бьющихся на смерть ради дамских улыбок. «Иные вре­мена — иные птицы. Иные птицы — иные песни».

Итак, не подлежит никакому сомнению связанность обще­ственных явлений, «приспособленность» одних общественных явлений к другим, другими словами, известное равновесие внутри общества между его элементами, между его составными частями, между различными видами общественных явлений.

Уже у О. Конта отмечено, что различные стороны обществен­ной жизни в каждое данное время согласованы друг с другом (так на­зываемый consensus). С большой резкостью это обстоятельство подчер­кивает Müller-Lyer («Die Phasen der Kultur», S. 344): «Как масштаб высоты культуры может быть взята, в сущности, любая социологическая функция, любое культурное явление: напр., искусство, наука, мораль, хозяйство, государственная организация, свобода индивидуума, филосо­фия, социальное положение женщин и т. д., вплоть до потребления мыла и т. п. И было бы даже все равно, какой масштаб выбирать, если бы все культурные явления развивались бы строго параллельно и с абсолютной пропорциональностью по отношению друг к другу». Один из новейших писателей, удрученный событиями германской бур­жуазии, О. Шпенглер (O. Spengler: «Der Untergang des Abendlandes». I Band, S. 8) пишет: «Кто знает, что между дифференциальным счислением (особая отрасль высшей математики. Н.Б.) и династиче­ским государственным принципом времен Людовика XⅣ, между ан­тичной государственной формой полиса («полис» — государство-город в древней Греции. Н.Б.) и эвклидовой геометрией, между перспективой в западно-европейской живописи масляными красками и преодолением пространства железными дорогами, телефоном и дальнобойными ору­диями, между контрапунктной инструментальной музыкой и хозяйствен­ной кредитной системой существует глубокая связь формы?» Против такого сопоставления, какое делает Шпенглер, можно спорить. Но нель­зя спорить против самой мысли о том, что разнороднейшие обществен­ные явления все же связаны между собой.

§ 36. Вещи, люди, идеи.

Мы определяли выше общество, как совокупность людей. В более широком смысле, однако, в общество входят также и вещи. Возьмите, например, тепереш­нее общество: все эти каменные громады городов, гигантские сооружения, железные дороги, гавани, машины, дома и прочее и прочее — ведь все это материально-технические «органы» общества. Любая машина вне человеческого общества те­ряет свое значение, как машина: она превращается просто в кусок внешней природы, комбинацию частей стали, дерева и т. д. — больше ничего. Представим себе, что затонул гигантский океанский пароход, эта живая громадина, с мощным двигателем, сотрясающим все чудовищное стальное тело плавучего дома, с тысячью всевозможных приспособлений, начиная от кухонных тряпок и кончая радиостанцией. Когда он лежит мертвым гру­зом на дне морском, вся его сложная конструкция теряет общественное значение. На корпус будут налипать рако­вины, деревянные части обрастут водорослью, в каютах посе­лятся крабы и т. д., но пароход перестает быть пароходом, ибо он потерял уже свое общественное бытие, он выско­чил из общества, перестал быть его составной частью, пере­стал нести свою общественную службу, из общественной вещи превратился просто в вещь, как любая часть внешней природы, не соприкасающаяся непосредственно с человеческим обществом. Техника — это не просто куски внешней природы: это удлиненные органы общества, это общественная тех­ника. Поэтому мы можем говорить об обществе в более ши­роком смысле, чем говорили раньше. Тогда в него войдут и вещи в их «общественном бытии», т.-е. прежде всего техни­ческая система общества. Это есть материально-вещественная часть общества, его вещественный трудовой аппарат. Стро­го говоря, вещи вовсе не исчерпываются средствами производ­ства и даже могут иметь к производству весьма отдаленное отношение (если не считать того, что сами они иногда бывают продуктами материального производства): сюда относятся, на­пример, книги, карты, диаграммы, музеи, картинные галлереи, библиотеки, астрономические обсерватории, метеорологические станции (везде речь идет о материально вещественной их ча­сти), лаборатории, измерительные приборы, всевозможные теле­скопы и микроскопы, колбы, реторты и так далее и тому по­добное. Все эти вещи не относятся непосредственно к процессу матераильного производства и, следовательно, не входят в общественную технику, не принадлежат к составу материаль­ных производительных сил. Тем не менее всякому понятна их роль; они тоже не просто куски внешней природы; они тоже имеют «общественное бытие»; они, следовательно, тоже входят в понятие общества в том его более широком значении, о ко­тором мы говорили выше.

Из Ⅳ главы мы знаем, что общество представляет из себя систему объединенных людей. Теперь мы видим, что сюда вкраплены и вещи. Но в более узком смысле слова под обще­ством все же разумеются люди, и притом не простая их куча, а связная система. Мы рассматривали этих людей в первую очередь, как работающие материальные тела. Таким образом, мы выяснили, что общество есть прежде всего трудовая орга­низация, трудовая система, людской трудовой аппарат. Но мы отлично знаем, что люди — это не просто физические тела: они думают, чувствуют, желают, ставят себе цели и постоянно обмениваются своими мыслями и желаниями. Отношения ме­жду людьми это не только материально-трудовые отноше­ния, — это и отношения психические, «духовные»; и общество производит ведь не только материальные предметы: оно про­изводит и так называемые «духовные ценности»: науку, искус­ство и проч.; оно, другими словами, производит не только вещи, но и идеи. А раз эти идеи произведены, они складываются в целые системы идей.

Таким образом, мы находим троякого рода элементы в обще­стве: вещи, людей, идеи. Конечно, нелепо думать, что это ка­кие-то совершейно самостоятельные элементы: всякий сообра­зит, что не было бы людей, — не было бы идей, что идеи живут только в людях, а не плавают в пространстве, как масло в воде. Но из этого не следует, что мы не можем их различать. И точно также ясно, что между всеми этими элементами должно быть известное равновесие. Г рубо, приблизительно го­воря: общество не могло бы существовать, если бы строй вещей, строй людей и строй идей не со­ответствовали бы друг другу. Но это нужно, конечно, доказать гораздо более подробно. Тогда мы поймем и ту связь явлений, которая всякому бросается в глаза и о которой мы говорили в предыдущем параграфе.

§ 37. Общественная техника и экономическая структура общества.

Мы уже доказали в предыдущем, что при рассмотре­нии общественных явлений нужно исходить из общественных, материальных производительных сил, из общественной техни­ки, из системы орудий труда. Нам нужно теперь сделать не­которые дополнения к тому, что было уже сказано выше. Ко­гда мы говорили об общественной технике, то под этим нужно подразумевать не одно какое-нибудь орудие и не кучу разных орудий, а систему этих орудий, их совокупность во всем обществе. Необходимо представить себе, что в данном обще­стве, в разных местах, но в определенном порядке раз­бросаны станки и двигатели, инструменты и аппараты, простые и сложные орудия. В одних местах они сидят громадными гнездами (напр., в центрах крупной промышленности), в других местах другие орудия разбросаны. Но в каждый данный момент, раз люди связаны трудовой связью, раз у нас есть общество, по существу дела связаны, между собою и все ору­дия труда, маленькие и большие, простые и сложные, ручные и механические, словом, все те, которые есть налицо в дан­ном обществе в данное время. (Конечно, всегда господствует какой-нибудь тип орудий: в теперешнее время машины и ап­параты, раньше — ручные орудия; позднее значение аппаратов и автоматически действующих машин возрастет еще более.) Дру­гими словами: мы можем рассматривать общественную технику как нечто целое, где каждая из частей в данный момент общественно-необходима. В чем выражается этот факт? Поче­му мы, действительно, можем рассматривать общественную тех­нику, как целое? В чем сказывается это единство всех ча­стей технической системы общества?

Для того, чтобы, по возможности, яснее представить себе это, предположим, что в один прекрасный день, ну, хоть в со­временной Германии, взяты чудом на небо все машины, служа­щие для добычи каменного угля. Что бы получилось? Всякий поймет: это означало бы остановку почти всей промышленно­сти. Нечем было бы топить фабрики и заводы; все машины и инструменты на этих фабриках тоже остановились бы, то-есть выпали бы из производственного процесса. Техника в одной области повлияла, таким образом, на технику почти во всех других областях. А это и значит, что на самом деле не только в нашем мышлении, а объективно, реально, все «техни­ки» отдельных производственных отраслей образуют нечто це­лое, единую общественную технику. Общественная техника, как мы уже говорили, не куча отдельных орудий труда, а их связная система. Это значит, что от каждой части этой системы зависят все остальные. Это значит также, что в каждый данный момент различные части этой техники связаны определенной пропорцией, определенным отношением. Если на отдельной фабрике на столько-то станков нужно столько-то веретен, столько-то рабочих и т. д., то и во всем обществе при более или менее нормальном ходе общественного воспро­изводства на определенное количество доменных печей прихо­дится определенное количество машин и механических орудий, определенное количество средств производства и в металлур­гической, и в текстильной, и в химической, и во всякой дру­гой индустрии. Правда, тут нет такой точной определенно­сти, как на отдельной фабрике, но все же между «техниче­скими системами» отдельных отраслей производства суще­ствует некоторое необходимое соотношение, которое в неорга­низованном обществе устанавливается стихийно, в организо­ванном — сознательно, но которое все же существует. Немыс­лимо, например, чтобы имелось на фабрике в десять раз больше веретен, чем нужно. Но также немыслимо, чтобы производство угля было в десять раз больше необходимого, и что машин и приспособлений, добывающих уголь, в десять раз больше, чем это нужно для обслуживания других отраслей производства. Точно так же, как между отраслями производства имеется определенная связь и определенная пропорциональность, так и в общественной технике между ее частями есть определенная связь и определенная пропорциональность этих частей. Это обстоятельство и делает из простой суммы орудий, машин, инструментов и проч. систему общественной техники.

Если это так, тогда понятно и следующее: всякая дан­ная система общественной техники определяет собой и систему трудовых отношений между людьми.

В самом деле, может ли быть так, что техническая система общества, строй его орудий — один, а строй людских отноше­ний — совсем другой? Может ли быть, например, так, что тех­ническая система общества — это машинная техника, а произ­водственные, трудовые отношения — это отношения ремеслен­ников, работающих вручную? Ясно, что этого быть не может. Если общество существует, то должно быть определенное рав­новесие между его техникой и его экономикой, т.-е. между совокупностью его орудий труда и его трудовой организацией, между его производительным вещественным аппаратом и его производительным людским аппаратом.

Приведем для пояснения пример. Возьмем и сравним так называемое «античное общество» с современным капиталисти­ческим. Начнем с техники. А. Нейбургер (Albert Neiburger: «Die Technik des Altertums». Voigtländers Verl., Leipzig 1919), который склонен скорее преувеличивать, чем пре­уменьшать значение античной техники, пишет: «Аристотель в своих «Проблемах механики» дает нам перечисление употре­блявшихся древними (технических) вспомогательных средств. В качестве таковых он называет рычаг с противовесом у колод­ца-журавля (Ziehbrunnen), равноплечные весы (gleicharmige Wage), безмен (Schnellwage), клещи, клин, топор, ворот, вал, колесо телеги, ролик, блок, шкив, пращу, руль, равно как и вращательные колеса из меди или железа с различным напра­влением вращения, под которыми нужно, по всей вероятности, подразумевать зубчатые колеса» (стр. 206).

Это самые элементарные технические приспособления, иначе называемые «простыми машинами» (рычаг, наклонная плоскость, клин, ролик). Ясно, что на этом далеко не уедешь. Это нахо­дит свое выражение и в переработке металлов. Вполне по­нятно, что лишь металлический остов производительных сил создает впервые прочную основу для их развития. Однако из металлов здесь перерабатывается в первую очередь золото; большая часть металла вообще идет на изготовление предме­тов непроизводительного потребления. Исключение предста­вляет лишь кузнечное дело, где производились довольно примитивные орудия путем употребления молота, наковальни, щипцов, клещей, напильника и прочих несложных инструмен­тов (изготовлялись по преимуществу топоры, молотки, мотыги, подковы, гвозди, цепочки, вилы, лопаты, ложки и проч.); литье шло, главным образом, для изготовления статуй и прочих не­производительных поделок. Недаром, как мы уже знаем, Витрувий определял «машину», как «деревянное приспосо­бление».

«Целые столетия техника застывала на одном уровне», го­ворит Сальвиоли (Salvioli: «Der Kapitalismis im Altertum», S. 101), разумея под этим, конечно, не абсолютный за­стой, а относительно медленное развитие античной техники.

Такая техника определяла собою и тип работника, его трудовую квалификацию, а равно и трудовые отношения, про­изводственные отношения.

Тип работника на основе такой техники мог быть лишь один: тип ручного, ремесленного работника. Кузнецы, плотники, каменьщики, ткачи, золотых дел мастера, рудокопы, тележники, шорники, шорники-седельники, токари, серебряники, гончары, красильщики, кожевники, стекольщики, слесаря и т. д. и т. п., — вот тип производительного работника (см. Gustave Glotz: «Le travail dans la Gréce anciene». Felix Alcan. 1920, p.p. 265-276; Paul Louis: «Le travail dans le monde romain». 1912, p.p. 234-244). Таким образом, общественная техника обусло­вливала качество живой рабочей машины, т.-е. тип работ­ника, его трудовую «квалификацию». Но эта же техника об­условливала и отношения между работающими людьми. В самом деле, уже из того, что мы видим здесь определенные виды работников, ясно, что перед нами есть распадение про­изводства на ряд отраслей, из которых в каждой произво­дится только один вид работы. Это есть разделение труда.

Чем обусловливалось это разделение труда? Ясно: налич­ностью соответствующих орудий труда. Но и форма этого разделения труда тоже была определенной: «Разделение труда не позволяет здесь привести к таким же последствиям, как в современных обществах, потому что здесь оно не является функцией машинизма. Оно знаменует здесь не режим громадных фабрик (de grandes usines), а мелкую и сред­нюю промышленность»… (Glotz, 1. с., 275). «Древнему миру было чуждо крупное производство, он никогда не выходил за пределы ремесла» (Salvioli, 1. с., 131). Вот вам и другая форма трудовых, производственных отношений, которая тоже, как мы видим, опирается на технику. Даже когда речь идет о колоссальном сооружении, то часто оно выполняется ремеслен­ным путем. Так, при постройке одного из водопроводов в Риме правительство заключило контракт с тремя тысячами (!) мастеров-каменьщиков; они работали сами со своими рабами (ibidem, 139). Там же, где производство было сравнительно крупных размеров, оно могло существовать при такой технике лишь при употреблении внеэкономической силы: так было с рабским трудом, когда целые армии рабов ввозились после победонос­ных войн, распродавались и наполняли собой имения и кре­постные мастерские (ergastula). При другой технике рабский труд был бы невозможен: рабы портят сложные машины, и рабский труд не окупается. Значит, даже такое явление, как труд вывезенных рабов, объясняется, в данных исторических условиях, орудиями общественного труда. Или возьмем такой вопрос. Известно, что, несмотря на довольно значительное развитие торгово-капиталистических отношений, в общем и целом хозяйство древнего мира было натуральным хозяйством. Люди не стояли в тесном экономическом общении: обмен был гораздо менее развит, чем в наше время; очень многое производилось в крупных имениях (латифундиях) и в их ка­торжных мастерских для собственного употребления. Это ведь тоже определенный строй труда, тоже вид производственных отношений. И опять-таки ясно, чем он объясняется: он объяс­няется слабым развитием производительных сил, слабостью техники. Производство при такой технике не могло выбра­сывать массы излишков. Словом, мы видим, что отношения между людьми в трудовом процессе определяются высотой тех­нического развития: античная экономика, так сказать, прила­жена к античной технике.

Сравним теперь с этим капиталистическое общество. Прежде всего, его техника. Для того, чтобы бросить на нее общий взгляд, достаточно просмотреть список некоторых отраслей производства. Мы берем только две группы: постройка машин, инструментов и аппаратов — раз; электротехническая индустрия — два. Получаем такую картину:

I. Производство машин, инструментов и аппаратов.
a) Силовые машины.
1. Локомотивы.
2. Локомобили.
3. Другие силовые машины.
b) Рабочие машины вообще.
1. Машины для обработки металлов, дерева, камня и других материалов.
2. Насосы
3. Подъемные краны и транспортные машины.
4. Прочие машины.
c ) Рабочие машины в особых отраслях.
1. Прядильные машины.
2. Сельско-хозяйственные машины.
3. Специальные машины по добыче сырья.
4. Специальные машины для оружейной и муниционной индустрии.
5. Специальные машины для изготовления тонких фабрикатов.
6. Производство машин различного рода.
d) Мастерские по починке машин.
е) Котлы, аппараты и инвентарь.
1. Паровые котлы.
2. Котлы, аппараты и инвентарь для специальных отраслей (за ис­ключением рабочих машин).
f) Инструменты для машин и машинные части.
1. Инструменты для машин.
2. Машинные части.
g) Постройка мельниц.
h) Кораблестроение и постройка корабельных машин.
i) Строение воздушных кораблей и летательных аппаратов и их частей.
k) Газовые предохранители.
l) Производство средств передвижения.
1. Велосипеды и их части.
2. Моторы. 3. Строительство ж.-д. вагонов.
4. Постройка телег и экипажей.
5. Производство других средств передвижени; кроме водных и воз­душных.
m) Производство часов и их частей. n) Производство музыкальных инструментов.
o) Оптические и тонкие механические изделия, а также изготовлений зоологических и микроскопических препаратов.
1. Изготовление оптических и тонких механических инструментов, а равно и фотографических аппаратов.
2. Изготовление хирургических инструментов и аппаратов.
3. Изготовление зоологических и микроскопических аппаратов.
p) Изготовление колпачков и ламп (кроме тех, которые относятся к электротехнике).
Ⅱ. Электротехническая индустрия.
a) Производство динамомашин и электромоторов
b) аккумуляторов и элементов.
c) кабелей и изолиров. проволоки.
d) электрических измерительных приборов, счетчиков и часов.
e) Производство электрических аппаратов и установленного инвентаря
f) ламп и прожекторов.
g) медицинских приспособлений.
h) аппаратов слабого тока.
i) электрических изоляционных приборов.
k) изделий крупными фирмами.
l) Починочные мастерские для электротехнических изделий всякого рода.
(Rudolf Meerwarth. «Einleitung in die Wirtschaftsstatistik». Jena. Gustav Fischer, 1920. S. 43-44.)
Стоит только сравнить этот список с «машинами», о кото­рых упоминает Аристотель или Витрувий, чтобы понять гро­мадную разницу между техникой античного общества и техни­кой общества капиталистического. Но точно так же, как антич­ная техника определяла собой античную экономику, точно так же капиталистическая техника определяет собою капиталисти­ческую, современную экономику. Если бы можно было подсчитать все население, скажем, старого Рима и современ­ного Берлина или Лондона и разделить это население по про­фессиям, по роду занятий, тогда ясной стала бы глубокая про­пасть, которая отделяет нас от «древности». Теперь мы най­дем (в зависимости от машинной техники стоящих) ра­ботников, которых там вовсе не было. Вместо ремесленников (каких-нибудь fabri ferrarii[4]) мы найдем у нас электротехни­ков, монтеров, установщиков, механиков, котельщиков, токарей по металлу, фрезеровщиков, оптиков, наборщиков, литографов, жезнодорожников, машинистов, шофферов, молотобойцев у парового молота, рабочих при жнейках, косилках, сноповязал­ках, паровом плуге, инженеров-электротехников, химиков, спе­циалистов по паровым котлам, наборщиков на наборной ма­шине и проч. и проч. Таких видов работников даже по назва­нию вовсе не было, потому что не было даже соответствую­щих отраслей производства и не было соответствующих орудий труда. Но если мы перейдем к такого рода работ­никам, которые имеют то же название и работают в области, которая существовала и раньше, то и то у нас будет Федот, да не тот. В самом деле, что общего между современным ткачем, работающим на крупной текстильной фабрике, и ремес­ленником или рабом античной Греции или Рима? То был со­всем другой человек, который так же ловко чувствовал бы себя на современной ткацкой фабрике, как Юлий Цезарь в вагоне нью-йоркской подземной железной дороги. У нас другие ра­бочие силы другой трудовой квалификации. Наши рабочие силы суть продукты иной техники, к которой они и приспо­соблены.

Выше мы заметили, что теперь есть бесчисленное множество отраслей производства, которых раньше не было. Это прежде всего значит, что в капиталистическом обществе существует совсем другое разделение общественного труда. А разделение общественного труда есть одно из основных производствен­ных отношений. На чем основано современное разделение труда? Не трудно видеть, что оно определяется современ­ными орудиями труда, характером, видом, сочетанием машин и орудий, т.-е. технической системой капиталистического обще­ства. Посмотрим на форму современного предприятия. Это есть крупная фабрика. Это не мелкая производственная единица, не хозяйство ремесленника, даже не домашнее хо­зяйство владельца латифундии. Это — огромная организация, включающая в свой строй тысячи людей, расположенных в определенном порядке, по определенным местам, выполняющих строго определенный вид работы. Если мы возьмем, так ска­зать, образец капиталистического предприятия, напр., автомо­бильную фабрику Форда в Детройте (Сев. Америка), то нам сразу бросится в глаза ее специфически (особливо) современ­ный вид. Точное разделение труда, машинный его характер, автоматический характер машин и контроль над ними со сто­роны рабочих, строгая последовательность операций и т. д. На движущихся платформах лежат части продукта. Стоящие у своих машин и орудий рабочие разных сортов и разной ква­лификации во-время проделывают свою операцию над «проезжающим» на платформе полуфабрикатом. Весь ход работы рассчитан по секундам. Учтено каждое перемещение рабочего, каждое движение его руки и ноги, каждый наклон его тела. «Персонал» следит за общим ходом работ. Все построено на часах, на хронометре. Это разделение труда и его «научная организация» по системе Тейлора. Такая фабрика тоже, если мы рассматриваем ее людской строй, т.-е. отношения между людьми, есть производственное отношение. И опять-таки, чем определяется расположение людей? Чем опреде­ляются их отношения друг к другу? Техникой, системой машин, их сочетанием, организацией вещественного аппарата фабрики.

«Наиболее решающим фактором организации труда надо признать современное развитие тех­ники… Машина на заводе не одна. Машины разбиты на группы. Они спаяны родством или последовательностью операций. Переход работы со станка на станок, заводский транспорт… предстоят перед техни­ческими руководителями, как величина, подлежащая учету и сужению. План цехов, распланировка станков и всех рабочих мест, генеральный и будничный транспорт точно так же регламентируется, автоматизи­руется, нормализируется… и постепенно превращается в тонко рас­считанную машину управления предприятием… В общей системе этого движения вещей передвижение человека и его воздействие на других тоже оказалось… часто определяющим оазисом… Явилась система научного администрирования» (А. Гастев: Наши задачи. «Организация Труда». Ежемесячник Института Труда, № 1. М. 1921 г., стр. 12-13). Чтобы составить себе представление о цехах крупных металлических заводов, перечислим цехи русских за­водов: механический, электрический, кузнечный, котельный, литейный, сталелитейный, чугунолитейный, железо-стале-прокатный, термическая обработка металлов, мартеновские доменные печи, печи Сименса, ти­гельный, лафетный, химический, деревообделочный, строительный, вспо­могательный. На Путиловском заводе в 1914-1916 г.г. были следую­щие категории рабочих: слесаря, токаря, фрезеровщики, строгальщики, долбежники, сверловщики, клепальщики, чеканщики, сборщики, кузне­цы, молотобойцы, прессовщики, шишельники, кочегары, старшие на пе­чах, вальцовщики, машинисты, обрубщики, печники, формовщики, ва­гранщики, обойщики, столяры, плотники, маляры, медники, жестяники, кабельщики, чернорабочие-мужчины, чернорабочие-женщины (см. «Вестник Металлиста», СПБ,, 1917, стр. 13). Уже многие названия показы­вают, что данный вид работы связан с определенным орудием, ма­шиной, инструментом. При определенном сочетании этих орудий труда, их распланировке, на предприятии имеется и такая же определенная распланировка людей. Второе определяется первым.

Таким образом, производственные отношения крупного производства определяются техникой. И точно так же, как из техники античной Греции и Рима вытекали производ­ственные отношения, свойственные мелкому и среднему произ­водству, точно так же из современной техники вытекают отно­шения крупного производства. Между общественной техникой и общественной экономикой имеется и тут и там относительное равновесие.

Наконец, мы видели, что слабость техники античного мира приводила к слабости обмена, — к тому, что хозяйство носило преимущественно натуральный характер: связи между хозяйствами были очень неплотными. Это тоже определенные производственные отношения. Наоборот, современная капитали­стическая техника позволяет выбрасывать огромные массы про­дуктов. Да и разделение труда приводит к тому, что все произ­водство рассчитано на рынок: не носит же фабрикант подтяжек, сам, миллионы этих подтяжек, которые выбрасывает его фабрика! Таким образом и производственные отношения товарного хозяйства оказываются следствием соответствующей техники.

Мы подходили к вопросу с разных сторон: во-первых, какие есть рабочие силы; во-вторых, какое разделение труда между ними; в-третьих, какой размер производства, т.-е. в каких мер­ках, в каких масштабах организованы люди в отдельных хо­зяйствах; в-четвертых, какие отношения существуют между этими отдельными хозяйствами, И всюду, на примере двух разных обществ (античного и современного) мы пришли к вы­воду, что сочетания орудий труда, общественная техника определяет собой сочетания и отноше­ния людей, т.-е. общественную экономику. Однако, все это составляет лишь одну сторону, одну часть производ­ственных отношений. Теперь нам нужно остановиться на дру­гом, чрезвычайно большом и чрезвычайно существенном, вопросе, а именно на вопросе об общественных классах.

Подробно нам придется говорит об этом ниже. Здесь же нужно рассмотреть его с точки зрения производственных отношений.

Когда мы рассматриваем отношения людей в производствен­ном процессе, то мы почти везде (за исключением так назы­ваемого первобытного коммунизма) открываем, что люди груп­пируются так, что одна группа стоит не рядом, а над другой. Возьмем отношения при «крепостном праве». Помещики — под ними управляющие, бурмистры, приказчики, — под ними, в свою очередь, крестьяне. Возьмем капиталистические отношения про­изводства. И тут мы увидим, что люди в процессе труда де­лятся не только на литейщиков, монтеров, железнодорожни­ков, табачников и т. д., которые, несмотря на разнообразие своих занятий, все же работают по одному типу, стоят «на одной ноге» в производстве. Мы увидим здесь тоже, что одна группа людей стоит в процессе труда над другой: над рабо­чими — служащие (средний технический персонал: мастера, ин­женеры, техники, агрономы и т. д.); над служащими — высшие служащие (управляющие, директора); над ними — так называе­мые владельцы предприятий, капиталисты, высшие командиры и верховные распорядители судьбами производственного про­цесса. Возьмем, наконец, латифундию римского помещика-бо­гача: тут тоже целая лестница людей: на низшей ступени рабы («говорящие орудия», instrumenta vocalia, как их называли рим­ляне в отличие от «орудий полуговорящих», то-есть мычащего скота, и от орудий немых», то-есть вещей); за рабами идут погонщики рабов, надсмотрищики и т. д.; далее управляющие; наконец, сам владелец латифундии и его почтенное семейство (жена обычно стояла во главе некоторых домашних работ). И слепой увидит, что здесь налицо разного типа отноше­ния между трудящимися людьми. Все перечисленные лица прини­мают то или иное участие в процессе труда и состоят поэтому в известных отношениях друг к другу. При этом всех их нужно подразделить на разного рода группы: можно разделить их по специальностям, можно их подразделить по профессиям, можно их подразделить по классам. Когда мы делим их по профес­сиям или по специальностям, у нас получатся кузнецы, слесаря, токари и проч.; затем, скажем, инженеры-химики, инженеры-механики, инженеры-специалисты по паровым котлам, или по обработке волокнистых веществ, или по паровозам и проч. Но ясно видно, что слесарь, токарь, машинист, грузчик — это одна статья; инженер, агроном и т. д. — нечто уже другое; а капиталист, распоряжающийся всем и вся, — это уже нечто совсем другое. За одну скобку всех этих людей не поставишь. Всякий заметит, что при всем различии в труде слесаря, токаря, наборщика — все же они относятся друг к другу в процессе общего труда по одному, а слесарь и инженер — по-другому, слесарь и капита­лист — совсем и абсолютно по-другому. Больше того, ясно за­метно и вот еще что: слесарь, токарь, наборщик — все, вместе и порознь, стоят в одинаковых отношениях ко всем инженерам и в одинаковых, еще более далеких отношениях ко всем верховным распорядителям, командирам производства, «капитанам промышлености», капиталистам. Здесь налицо крупнейшие различия в производственной роли, в производственном значении, в типе, в характере отношений между людьми: капиталист на фабрике перемещает и расставляет рабочих так же, как он расставляет вещи — орудия; рабочие отнюдь не «расставляют» капиталистов (пока речь идет о капиталистическом строе, конечно): они «расставляются» этими капиталистами. Здесь отношение господ­ства — подчинения («Herrschafts — und Knechtschaftsverhältniss», как говорит Маркс), «команда капитала» («Komando des Kapitals»). Вот эта совершенно различная роль в процессе производ­ства и есть основание для деления людей на различные обще­ственные классы.

Здесь мы должны обратить внимание на один очень важный факт. Мы знаем уже из предыдущего, что в процесс обще­ственного воспроизводства входит и процесс распределе­ния. Процесс распределения есть, так сказать, обратная сто­рона процесса общественного производства. Что же такое процесс распределения, если его рассмотреть более подробно? И как он связан с процессом производства?

Маркс пишет об этом следующее («Einleitung zu einer Kritik der Politischen Oekonomie»): «Распределение (Distribution) в вульгарном (простецком) понимании представляется, как рас­пределение продуктов; более того, — как нечто отдаленное от производства и как бы самостоятельное по отношению к нему. Но раньше, чем распределение является распределением про­дуктов, оно является, во-первых, распределением орудий производства (der Produktionsinstrumente) и, во-вторых, — что является дальнейшим определением того же соотношения, — распределением членов общества между различными видами производства (соподчинение индивидуумов определен­ным производственным отношениям). Распределение продуктов есть, явным образом, результат этого распределения, которое само включено в процесс производства (die innerhalb des Produktionsprozesses selbst einbegriffen ist) и которое определяет расчленение этого производства. Рассматривать производство, отвлекаясь от этого включенного в него распределения, — пу­стая абстракция; наоборот, вместе с этим распределением, об­разующим момент (в смысле элемент. Н.Б.) производства, рас­пределение продуктов дано само собой» (курсив везде наш. Н.Б.). Эти положения Маркса нужно разобрать.

Мы видим прежде всего, что процесс производства продуктов определяет собой процесс распреде­ления продуктов. Если, например, производство ведется в независимых, отдельных хозяйствах (в отдельных капитали­стических предприятиях или отдельными ремесленниками), в то же время в каждом хозяйстве уже производится не все, что для него нужно, а какой-нибудь специальный продукт (в одних хозяйствах — часы, в других — хлеб, в третьих — железные замки, молотки, щипцы и т. д.), тогда ясно, что распределение про­дукта будет идти путем обмена. Люди, выделывающие замки, не могут одеваться в эти замки или есть их за обедом. А люди, производящие хлеб, не могут запирать хлебом свой амбар с мукой, им нужен замок и ключи. Значит, они неизбежно будут меняться, торговать. Значит, здесь распределение произведен­ных в обществе продуктов будет идти путем обмена. Из того, как производят, вытекает и то, как распределяют про­дукт. Распределение продукта вовсе не есть нечто независимое от производства этого продукта. Наоборот: оно им определяется и вместе с ним составляет часть материального обще­ственного воспроизводства.

Однако само производство включает в себя два других «распределения»: во-первых, распределение людей, их разме­щение в процессе производства, в связи с их различной ролью в производственном процессе (об этом мы, главным образом, и говорили в данном параграфе); во-вторых, распределение орудий производства между этими людьми. Эти два «распределения» входят в число составных частей самого производства, или, как говорил Маркс, «включены» в него. В самом деле, возьмем наши прежние примеры, хотя бы пример с капиталистическим обществом. Мы видим в нем «распределе­ние людей». Эти «распределенные», т.-е. определенным обра­зом расставленные в производстве люди, делятся, как мы видели, на классы, при чем основанием этого деления является различная роль в процессе производства. Но посмотрите! Вместе с этим различным «распределением людей», вместе с этой различной ролью этих людей в производстве связано и распределение средств труда: капиталист, владелец лати­фундии, помещик имеют в своем распоряжении эти средства труда (фабрику и машины, имение и каторжные мастерские, землю и постройки), в то время, как рабочий никаких средств производства не имеет, кроме своей рабочей силы, раб не может распоряжаться даже своим собственным телом, а кре­постной крестьянин тоже ушел недалеко от этого. Мы видим таким образом, что различная роль классов в производстве опирается на распределение между ними средств производства. В лондонской газете «Народ» (№№ от 6 и 20 августа 1859 г.) Энгельс, давая отзыв о книге Маркса «К критике политической экономии», писал: «Политическая экономия говорит не о вещах, а об отношениях между людьми, в последней инстанции об отношении между классами; эти же отношения всегда связаны с вещами и представляются, как вещи». Что это значит? Поясним опять-таки примером. Возьмем самые обычные отношения классов капиталистического общества, отношения между капиталистами и рабочими. С какой «вещью» они связаны? Да с тем, что имеется в руках капиталистов, с теми средствами производства, которые имеются в распоряжении капиталистов и которых абсолютно нет у рабочих. Эти средства производства служат для капиталистов орудием выкачки при­были, средством эксплоатации рабочего класса. Это не просто вещи, а вещи в особом общественном значении. В каком? В том, что они служат здесь не только средством производства, но и средством эксплоатации наемного рабочего. Другими словами, в этой «вещи» выражено отношение между классами, или, как говорит Энгельс, эти отношения между классами привязаны к вещам. В нашем примере это есть капитал.

Итак, особый вид производственных отношений, который состоит в отношениях между классами, определяется раз­личной ролью этих групп людей в производственном процессе и распределением между ними средств производства. Распре­деление продуктов целиком этим дано.

Почему капиталист получает прибыль? Потому, что у него средства производства; потому, что он капиталист.

Классовые производственные отношения, т.-е. отношения, связанные с различным распределением средств производства, имеют особенно важное значение в обществе. Они-то и определяют собою, в первую очередь, вид этого общества, его строение, или, как это называл Маркс, его экономическую структуру.

Производственные отношения, как видит теперь всякий, чрез­вычайно разнообразны и многосложны. Если вспомнить еще, что распределение продуктов мы рассматриваем, как часть воспроизводства, тогда будет тем самым понятно, что в про­изводственные отношения входят и отношения между людьми в процессе распределения. Этих отношений тоже в сложном обществе превеликое множество. Отношения между купцами, банкирами, приказчиками, менялами, розничными торговцами, рабочими, потребителями, продавцами, коммивояжерами, разнос­чиками, фабрикантами, пароходовладельцами, матросами, инже­нерами, мастерами и т. д. и т. п., — все это производствен­ные отношения. Они в действительной жизни все перепле­таются друг с другом в самых разнообразных сочетаниях, в самых причудливых комбинациях, в самых странных узорах. Но среди всех этих узоров особое значение имеет основной рисунок: отношения между большими группами людей, имя которым (группам) — общественные классы. От того, ка­кие в обществе существуют классы, как эти класы расставлены друг по отношению к другу, какую роль они играют в про­цессе производства, как распределены орудия труда — от всего этого и зависит, что за общество мы имеем перед собой: вверху — капиталист, внизу — наемный рабочий, — это капитали­стическое общество; вверху владелец поместья, распоряжаю­щийся и всеми вещами и всеми людьми с кожей и волосами,— это рабский строй; вверху рабочие, которые всем распоря­жаются, — это строй пролетарской диктатуры, и так далее. Конечно, когда классов вовсе нет, это не значит, что общество исчезло. Это значит, что нет классового общества. Тако­во, напр., первобытное коммунистическое общество, таково будет и коммунистическое общество будущего.

Теперь перед нами появляется такой вопрос. Мы раньше видели, что производственные отношения изменяются вместе с общественной техникой. Годится ли это положение для тех производственных отношений, которые являются в то же время отношениями между классами? Стоит лишь взглянуть на дей­ствительный ход развития какого угодно общества, чтобы тот­час же убедиться в том, что это положение правильно. На глазах теперешнего поколения, например, произошли громад­ные изменения среди классов. Всего несколько десятков лет тому назад был значителен еще класс самостоятельных ремес­ленников. И он стал быстро таять. Почему? Росла машинная техника, вместе с ней крупное производство, фабричная система. Вместе с этим в свою очередь рос пролетариат, росла промышленная крупная буржуазия и исчезало ремесло. Классовая группировка становилась другой. Иначе, конечно, и быть не мо­жет. Ибо, когда изменяется техника, то изменяется и разделе­ние труда в обществе, исчезают или становятся менее важными одни функции в производстве, появляются новые и так далее. Вместе с тем изменяется и группировка классов. Когда произво­дительные силы общества слабо развиты, то в таком обществе совсем слабо развита промышленность и общественное хозяй­ство носит аграрный, сельско-хозяйственный, деревенский характер. Не мудрено, что в таком обществе преобладают дере­венские классы и во главе всего общества стоит класс круп­ных землевладельцев-помещиков. Наоборот, когда в обществе производительные силы — уже высокоразвитая величина, тогда налицо могучая промышленность, города, фабричные поселки и так далее. Но тем самым громадное влияние приобретают именно городские классы. Помещик отходит на задний план перед промышленной буржуазией или другими частями буржуа­зии. Становится мощной силой пролетариат. Само собою оче­видно, что постоянная перегруппировка классов может изменить совершенно форму общества. Это будет тогда, когда класс, бывший внизу, становится вверху. Как это происходит — об этом речь будет идти в следующей главе. Сейчас с нас доста­точно того, что классовые отношения, — самая важная часть производственных отношений — точно так же изменяются в связи с изменением производительных сил. «В зависимости от характера средств производства изменяются и общественные отношения производителей друг к другу, изме­няются отношения их совместной деятельности и их участие во всем ходе производства. С изобретением нового военного орудия — огнестрельного оружия — необходимым образом измени­лась вся внутренняя организация армии, равно как и все те взаимные отношения, в которых стоят входящие в состав армии личности и благодаря которым она представляет собой органи­зованное целое; наконец, изменились также и взаимные отноше­ния целых армий. Общественные отношения произ­водителей, общественные отношения производ­ства меняются, следовательно, с изменением и развитием материальных средств производства, т.-е. производительных сил» (К. Маркс: «Наемный труд и капитал», «Lohnarbeit und Kapital»). Другими словами: «Органи­зация всякого данного общества определяется состоянием его производительных сил. С изменением этого состояния непре­менно должна раньше или позже измениться и общественная организация. Следовательно, она находится в неустой­чивом равновесии[5] везде, где растут (или падают. Н.Б.) общественные производительные силы» (Г. Плеханов: «О материалистическом понимании истории. Критика наших кри­тиков», 324).

Совокупность производственных отношений и является эко­номической структурой общества, иначе — способом производства. Это есть людской трудовой аппа­рат общества, его «реальное основание».

Мы, рассматривая производственные отношения, сводим их к раз­мещению людей в пространстве. В чем выражается отношение? В том, что каждый человек имеет, как мы уже писали, свое место точно так же, как винтик в часовом механизме. Именно эта опреде­ленность положения в пространстве, «на трудовом поле», и делает из этого «размещения», «распределения» общественно-трудовое отношение. Каждая вещь, понятно, находится в пространстве и дви­жется в нем. Но здесь люди связаны именно определенностью своих, так сказать, трудовых позиций. Это есть материальное отношение, такое же, как отношение частиц часового механизма. Нуж­но иметь в виду, что критики исторического материализма постоянно путают понятия, пользуясь тем, что слово «материальный» имеет не­сколько значений. Так, например, «сводят» исторический процесс к материальным «потребностям» или «интересам», а потом торжествуют легкую победу над историческим материализмом, справедливо доказы­вая, что «интерес» есть вовсе не нечто материальное в философ­ском смысле слова, а видимым образом нечто психическое. И действи­тельно, интерес — это вовсе не материя. Но беда в том, что и некото­рые «сторонники» исторического материализма (соединяющие, по пре­имуществу, Маркса с кем-либо из буржуазных философов и не соглас­ные с философским материализмом) тоже не прочь путать. Так, напр., Макс Адлер, соединяющий Маркса с Кантом, видит в обществе со­вокупность психических взаимодействий: у него все психично (то же было у А. А. Богданова. См. «Из психологии общества»). Вот образец подобных рассуждений: «Но отношение ведь никоим об­разом не является материей в смысле философского материализма приравнивающего материю к неодушевленному веществу. Вообще труд­но поставить «экономическую структуру», «материальный базис» исто­рического материализма в какое-либо отношение к «материи»фило­софского материализма, как бы ее ни понимать… И это относится не только к тому, что производит действие, но и к тому, что создается этим действием. Средства производства… скорее являются продуктами человеческого духа…» (Макс Цеттербаум: «К материалистическо­му пониманию истории». Сборник «Исторический материализм». Изд. Моск. Сов. 1919, стр. 218). М. Цеттербаума смущает, что маши­ны делаются не бездушными людьми. Но так как и сами люди дела­ются тоже не покойниками, то, значит, все в обществе является про­дуктом духа, не имеющего тела, т.-е. очень добродетельного духа. Зна­чит, машина есть нечто психическое. Значит, у общества нет никакой «материи». Однако, очевидно, что это не совсем так. Ибо даже и безгрешный дух не построил бы ни людей, ни машины без грешной пло­ти. Более того: не имея этой плоти, он не загорелся бы желанием за­ниматься такими делами. Но как же быть с «отношением»? Поясним г. Цеттербауму еще раз. Надеемся, что г. Цеттербаум не станет про­тестовать, если мы будем говорить о солнечной системе, как о мате­риальной системе. Но что же такое эта система и почему она система? Да как раз потому, что ее составные части (солнце, земля, всякие дру­гие планеты) находятся в определенных отношениях друг к другу, ибо в каждый данный момент они занимают определенное место в про­странстве. Точно так же, как совокупность планет, находящихся в опре­деленных отношениях, образует солнечную систему, так и совокупность находящихся в производственных отношениях людей образует эконо­мическую структуру общества, его материальный базис, его людской аппарат. У Каутского, который иногда безбожно путает технику и экономику, есть тоже очень сомнительные места (напр., на стр. 104 указанного сборника). Этим утверждениям мы можем противо­поставить следующее место из архибуржуазного В. Зомбарта. Вот что говорит этот далеко не материалистически настроенный профессор: «Если говорить образно, то можно говорить о хозяйственной жизни, как организме, и выставить положение, что этот последний состоит из тела и души. Тело образуют внешние формы, в которых разыгры­вается хозяйственная жизнь: хозяйственные и производст­венные формы (die Wirtschafts-und Betriebsformen), органи­зации многоразличного вида, в кругу которых и с помощью которых хозяйствуют» и т. д. Ясно, что под руб­рику хозяйственной формы и организации можно и должно, в первую очередь, подвести всю экономическую структуру общества. Она и есть, «образно выражаясь», тело этого общества. (См. Werner Sombart: «Der Bourgeois». Verl. Dunker u. Humblot. München und Leipzig 1913, S. 2).

§ 38. Надстройки и их структура.

Нам необходимо теперь приступить к рассмотрению других сторон общественной жизни. Тут перед нами появляются такие ряды общественных явлений: социально-политической строй общества (устройство его госу­дарственной власти, организация классов, партий и т. д.), обычаи, право и нравственность (общественные нормы, т.-е. правила поведения людей), наука и философия, религия, искус­ство и, наконец, язык — средство общения между людьми. Обычно все эти явления, за исключением социально-политического строя общества, называют «духовной культурой».

Слово «культура» на латинском языке означает «обработка». Под культурой, следовательно, разумеется все то, что является «делом рук человеческих» в широком смысле слова, т.-е. все, что так или иначе произведено общественным человеком. «Духовная культура» точно так же является продуктом общественной жизни, входит в общий жиз­ненный процесс общества. Поэтому, чтобы понять ее, необходимо ее представить именно как часть этого общего жизненного процесса. Между тем некоторые буржуазные ученые во что бы то ни стало хо­тят оторвать эту «духовную культуру» от жизненного процесса общества, т.-е. по сути дела обожествить ее, сделать из нее осо­бую сущность, независимого от тела и безгрешного духа. Так, напр. Альфред Вебер (Alfred Weber: «Der soziologische Kulturbegriff». Verhandlungen des Ⅱ. Deutschen Soziologentages. Tübingen. Verl. Mohr. 1913), называя рост общественной жизни, ее сложности и богатства процессом внешней цивилизации, пишет: «Но мы теперь чувству­ем (!), что культура стоит над всем этим, что мы под культурным развитием подразумеваем нечто иное… Только тогда, когда… жизнь становится чем-то стоящим над своими необходимостями и полезно­стями, только тогда имеется налицо культура» (S.S. 10, 11. Курсив автора). Другими словами, культура есть часть жизни, но не определяется «необходимостями и полезностями жизни», то-есть вы­скакивает из общества, не определяясь этим обществом. Ясно, что та­кая точка зрения приводит к отказу от науки и к замене ее верой. Недаром главным доказательством Вебера является ссылка на то, что мы «чувствуем».

Чтобы перейти к этой «духовной культуре», нам удобнее предварительно рассмотреть в самых общих чертах социаль­но-политическое строение общества, потому что оно непосредственно определяется, как мы это сейчас увидим, экономическим его строением.

Наиболее ярким выражением социально-политического стро­ения общества является государственная власть. Что такое го­сударственная власть? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно спросить себя: да как же возможно существование классового общества? Ведь ясно, что если общество состоит из разных классов, то у этих классов есть разные интересы. Одни владеют всем, другие почти ничем. Одни приказывают, распоряжаются, присваивают себе продукты чужого труда, другие повинуются, выполняют чужие приказания, отдают то, что они произвели своими руками. Положение классов в производстве и распределении, то-есть условия их существования, их роль в обществе, их «общественное бытие», вызывает и определенное сознание. Мы ведь хорошо знаем, что все на свете детерми­нировано, что нет ничего беспричинного. Неудивительно, что различное положение классов определяет различие их интере­сов, их желаний, их борьбу, иногда борьбу не на живот, а на смерть. Как же при таких условиях достигается равновесие в строении классового общества? Как оно не разваливается в каждый данный момент? Как возможно само существование такого общества, где, как говорил один английский политик, среди одной нации существуют на самом деле две «нации» (т.-е. два класса)?

Мы знаем, однако, что классовые общества существуют. Значит, должно быть добавочное условие равновесия. Должно быть нечто, что играет роль обруча, стягивающего классы, не дающего обществу распасться, развалиться, окон­чательно расколоться. Таким обручем является государство. Это — организация, которая бесчисленными нитями опутывает все общество и держит его в сетке своих щупальцев. Но что же это за организация? Откуда она берется? Ясное дело: с неба она упасть не может. Не может она быть и неклассовой, и притом по очень простой причине: неклассовых людей в классовом обществе нет. Нет, следовательно, материала для того, чтобы построить внеклассовую или «надклассовую» орга­низацию, чтобы ни распевали соловьи-разбойники из лагеря буржуазных ученых. Государственная организация есть целиком и без остатка организация «господствующего класса».

Теперь зададим себе такой вопрос: какой же класс «господствует»? Организацией какого общественного класса является государственная власть, которая держит в повиновении другие классы своей мощью, своим насилием, своими идейными, ду­ховными путами, своим разветвленным и громадным аппаратом? И опять-таки на этот вопрос не трудно будет ответить, если мы будем только помнить о всем, что мы говорили раньше. В самом деле, представим себе капиталистическое общество. В производстве здесь господствует класс капиталистов. Может ли быть, чтобы длительно в государстве господствовал, ска­жем, пролетариат? Ясно, что нет. Ибо тогда не было бы одного из основных условий равновесия, и должно было бы произойти что-либо одно из двух: либо пролетариат взял бы в свои руки и господство над производством, либо буржуазия взяла бы в свои руки государственную власть. Значит, поскольку обще­ство с определенной экономической структурой существует, постольку его государственная организация должна быть при­лажена к его экономической организации; другими словами, экономическая структура общества определяет собою и его государственно-политическую структуру.

Обратим наше внимание еще вот на что. Государство — огром­нейшая организация, охватывающая целую страну, господствую­щая над многими миллионами людей. Она требует сама целую армию служащих, чиновников, солдат, офицеров, законодателей, юристов, министров, судей, полководцев и прочее, и прочее. Она тоже в самой себе имеет целые пласты людей, располо­женные друг над другом. И в этом своем строении она, как в зеркале, отражает то, что имеется в производстве. В капита­листическом обществе, например, в производстве, верховным командиром является буржуазия; в государстве — тоже; непосредственно за фабрикантом стоит директор фабрики, часто тоже сам капиталист; то же происходит с министрами в капитали­стическом государстве, с самыми высокими дельцами буржуаз­ного государства; из этого же круга в армии имеются генералы; в производстве среднее место занимает техник и инженер, техническая интеллигенция; эта же интеллигенция сидит в ка­честве среднего чиновника в государственном аппарате и от­сюда вербуется часто офицерство. А рабочему классу соответ­ствуют низшие служащие, солдаты и проч. Конечно, есть и кое-какие отличия. Но в общем строение государственной вла­сти соответствует строению общества. Ибо предположим на минуту, что чудом низшие служащие стали бы выше высших. Это означало бы, что прежний класс упустил из своих рук го­сударственную власть. А это возможно лишь в том случае, когда все общество выходит из равновесия, т.-е. когда про­исходит революция. Но эта революция опять-таки не может быть без того, чтобы и в производстве не произошло соответствующих перемен. Таким образом здесь мы видим, что строение самого аппарата государственной власти отражает экономическое строение, т.-е. одни и те же классы стоят на одних и тех же местах.

Приведем несколько примеров из разных эпох и областей. В древнем Египте, например, управление производством почти сливалось с управлением государством, при чем во главе и производ­ства, и государства стояли крупные землевладельцы. Громадная часть производства была производством крупно-землевладельческого государ­ства. Роль общественных групп в производстве совпадала с их положением в качестве высших, средних или низших чиновников этого государства и его рабов (O.Neurath: «Antike Wirtschaftsgeschichte». Verl. Teudner, 1909, S. 8). «Семейства знатных (der «Grossen») являются, правда, земле­владельческими семействами, в то же самое время и прежде всего они являются служилой знатью (Dienstadel)» (Max Weber: «Agrargeschichte». Handw. der Staatwissenschaften). Иногда связь государствен­ной власти и командной власти в производстве достигала поразительно яркого выражения. В XV столетии в итальянской торгово-капитали­стической республике Флоренции господствовал банкирский дом Ме­дичи; «медичейский банк и флорентийская казна совершенно совпали, и банкротство торгового дома Медичи слилось с падением флорентий­ской республики» (М. Покровский: «Экономический материализм». Москва 1905, стр. 27). Во второй половине XⅧ века в России господ­ствовали в производстве помещики, сидевшие на крепостном крестья­нине; в государстве поэтому тоже господствовали помещики, даже специально сорганизозанные в привилегированное «благородное» дворян­ское сословие. И когда «мужики» подняли так называемый «пугачевский бунт», дворянская императрица Екатерина Вторая выразила самую суть тогдашней государственной власти, приняв, в качестве «помещицы казанской», участие в формировании конного полка для усмирения «черни», что вызвало у казанских помещиков взрыв верноподданниче­ских чувств. Оживленные сношения с французскими вольнолюбивыми философами не мешали Екатерине установить, напр., крепостное право на Украйне. А. Толстой недурно изобразил связь этих обстоятельств:

Великому народу,

Которому вы — мать,

Должны вы дать свободу.

Должны свободу дать.

Она им говорила:

«Messieurs, vous me comblez»[6],

И тотчас прикрепила

Украинцев к земле.

В современной Америке (Соед. Штатах) в производстве всем командует финансовый капитал, клика банковиков и организаторов трестов. Государственнная власть принадлежит им же, и притом на­столько, что решения парламента предварительно решаются гораздо более основательно за кулисами объединенного капитала.

Социально-политическое строение общества, однако, вовсе не исчерпывается одной государственной властью. И у господ­ствующего класса и у классов угнетенных имеются многораз­личные организации и самые разнообразные формы объедине­ний. Каждый класс обычно имеет свой авангард наиболее «сознательных» своих членов, которые образуют борющиеся за господство в обществе политические партии. У господствую­щего класса есть обычно своя партия, у угнетенных — своя, у «средних классов» — тоже своя. А так как в среде класса есть еще подразделения, то немудренно, что у класса бывает и по нескольку партий, хотя наиболее длительные интересы, проч­ные и самые основательные, выражает только одна партия. Кроме оформленных партий, имеется и ряд других организаций: напр., у теперешних американских капиталистов есть и боевые их союзы против рабочих, и специальные организации для изби­рательных мошенничеств (так называемый Tammany Hall—«Таммани-Холл»), и организации по вербовке штрейкбрехеров, и организации шпионов-провокаторов (сыскные частные бюро Пинкертона), и скрытые от всего мира и строго законспирированные группы наиболее влиятельных капиталистических фирм и наиболее влиятельных политических дельцов, — группы, решения которых потом проводятся через официальные государственные органы. В России подсобной организацией помещичьего госу­дарства была, напр., полууголовная «черная сотня», связанная даже с царствовавшим домом Романовых; в Италии такую роль в 1921 г. играли «фашисты», в Германии так называемый «оргеш». У угнетенных классов тоже, кроме партий, есть и разного рода «экономические» союзы (напр., профсоюзы), бое­вые организации, клубы; сюда же относятся такие явления, как «шайки» Стеньки Разина или Пугачева. Словом, все организа­ции, ведущие классовую борьбу, начиная с «золотой молодежи», немецких студенческих «корпораций» и кончая государством — с одной стороны, начиная с партии и кончая клубом — с другой, все они входят в социально-политическое строение общества. Не нужно особенно напрягать мозги, чтобы понять, чем опре­деляется их существование. Это есть отражение и выражение классов. Следовательно, и здесь «экономика» опреде­ляет собой политику.

Но мы в своем рассмотрении этой «политической надстройки» общества можем и должны обратить внимание на такой факт. Ведь из приведенных уже примеров вытекает, что эта полити­ческая надстройка не ограничивается одним людским аппа­ратом. Она, как и все общество, состоит в свою очередь из комбинации, из сочетания вещей, людей и идей. Возьмем хотя бы государственный аппарат. Здесь мы имеем свою веществен­ную часть, свою иерархию (лестницей построенную организацию людей), свои систематизированные идеи (нормы: законы, указы и т. д.) и проч. Или армия. Это часть государства. Но в ней есть и своя «техника» (пушки, ружья, пулеметы, хозяйственная часть), и строй людей, по известному образцу «распределенных», и свои «идеи», которые внушаются всем членам армии (идея повиновения, дисциплины и проч.) путем сложной военной вы­учки и специальной обрабротки людей. Если мы с этой сто­роны подойдем к рассмотрению армии, то без труда придем к следующим результатам. Техника армии определяется общей техникой производительного труда в данном обществе: пушки не сделаешь, если не умеют лить стали, т.-е. если нет соответствующих средств производства. Расположение людей, строй армии, зависит от военной техники и в то же время от классового расчленения общества. От того, какое есть оружие и какого рода это оружие, зависит деление армии на артилле­рию, пехоту, саперов, кавалерию, инженерные корпуса и проч.; от этого зависит, какие имеются виды солдат, начальников, людей с особыми функциями (телефонисты, например). С дру­гой стороны, от классового состава общества зависит, из ка­кого слоя организуется, например, офицерский корпус, пред­ставители какого класса распоряжаются всеми действиями армии и т. д. Наконец, специальные идеи, которыми про­питана армия, определяются, с одной стороны, строем армии (внедрение уставов, чувство дисциплины и проч.), а с другой стороны, классовым строением общества (в царской армии го­ворили: повинуйся царю, охраняй «веру, царя и отечество»; в Красной армии говорят: соблюдай дисциплину, чтобы оградить трудящихся от империалистов). Этих примеров будет доста­точно, чтобы увидеть следующее: социально-политиче­ская надстройка есть вещь сложная, состоящая из различных связанных между собой элемен­тов. В общем она определяется классовым стро­ением общества, — строением, которое в свою оче­редь зависит от производительных сил, т. — е. от общественной техники. Некоторые же элементы зависят непосредственно от техники («военная техника»), другие — как от классового характера общества (его экономики), так и от «техники» са­мой надстройки («строй армии»). Таким образом, все элементы ее, прямо или косвенно, зависят от раз­вития общественных производительных сил.

Особое место среди людских организаций занимает организация семьи, т.-е. совокупности мужей, жен и детей. Эта половая органи­зация, постоянно изменявшаяся, имела своим основанием определен­ные экономические отношения. «И семья является не только социальным, но также (и прежде всего) хозяйственным образованием, которое покоится на разделении труда между мужчиной и женщиной, на «половой дифференциации»… Примитивный брак есть не что иное, как выражение этого экономического соединения» (Müller-Layer, l. c., S. 150; ср. Маркс: «Капитал», I, стр. 342 популярного русского изд.: «В пределах семьи… естественное разделение труда возникает вследствие половых и возрастных различий…»). При этом сама семья, как нечто прочное, появляется в результате изменений хозяй­ственного племенного строя с его первобытно-коммунистическим характером (первичными формами половых отношений были формы так называемого «беспорядочного полового общения», т.-е. свободного и непрочного полового схождения мужчин и женщин). Вот как характе­ризует М. Н. Покровский такого рода первобытную семью славян («большую семью», «дворище», «печище», сербскую «задругу», «велику кучу»): «Члены такой семьи, работники в одном хозяйстве, солдаты одного отряда, наконец, поклонники одних и тех же богов — участники общего культа» («Русская история», т. I. Изд. «Мир». 1920, стр. 17-18). Эконо­мические основания такой семьи еще резче оттеняются следующим фак­том: «Мы очень бы ошиблись,— гов. М. Н. Покровский, — если бы придали этой кровной связи первенствующее значение: она обыкновенна, но вовсе не безусловно обязательна. Подобное же коллективное хозяй­ство на севере вели сплошь и рядом совсем посторонние друг другу люди, соединявшиеся по договору «складства»: они образовали такое же точно «печище», но не навсегда, а на известный срок, напр., на 10 лет… И здесь, значит, связь экономическая идет впереди кровной, в «родственной» в нашем смысле» (ibidem, 16). Изменение форм семей­ных отношений в зависимости от экономических условий можно про­следить и в новое время: стоит лишь сравнить семью крестьянина, семью рабочего, семью современного буржуа. Семья крестьянина — это прочное объединение, ибо имеет под собою непосредственное производ­ственное основание «Как же без бабы? Без бабы нельзя». Нужно доить коров, смотреть за свиньями, заботиться о столе, готовить обед, мыть, стирать, ходить за детьми и проч. Хозяйственное значение семьи на­столько велико, что и брак диктуется своеобразным хозяйственным рас­четом: «нужна хозяйка в доме». Члены семьи учитываются тоже с эконо­мической точки зрения: как «работники» и как «едоки». Имея под собой такой «базис», и притом базис относительно неподвижный, крестьянская семья сама отличается патриархальной прочностью, пока ее не задело и не расшатало «развращающее» влияние городов. Иначе обстоит дело у рабочего. У него нет, в сущности, своего хозяйства. Его «домаш­нее хозяйство» — чисто потребительское, расходующее его заработную плату. С другой стороны, город с его столовыми, трактирами, прачеч­ными и проч. делает не настолько необходимым домашнее хозяйство вообще. Наконец, крупная промышленность «разлагает семью», заста­вляя женщину-пролетарку работать на фабрике. Все эти обстоятельства формируют иные, более подвижные и менее устойчивые формы семей­ные отношений. У крупной буржуазии частная собственность поддерживает сохранение семьи, но растущий паразитизм буржуазии и образование в ее среде целых слоев, стригущих купоны (рантье) пре­вращает женщину в вещь, в изящную, но изрядно безмозглую куклу, орудие наслаждения, будуарную принадлежность. Различные формы брака (единобрачие — моногамия; многоженство — полигиния; многомуже­ство — полиандрия и др.) тоже стоят в связи с условиями хозяйственного развития. Не нужно упускать из виду, что половое общение в мас­совом масштабе никогда почти не покрывалось этим общением в пре­делах семьи. Такие явления, как проституция, встречаются еще в седой древности. Формы же проституции и ее размеры опять-таки связаны с экономикой общества: стоит лишь вспомнить о роли проституции при капиталистическом режиме. Есть основания полагать, что в коммунисти­ческом обществе, вместе с окончательным исчезновением частной соб­ственности и угнетения женщины, исчезнут и проституция и семья.

Перейдем теперь к рассмотрению других «надстроек». Из того, что люди и в обществе, как целом, и в отдельных своих частях находятся в положении или прямой борьбы, или непол­ного единства, вытекает общественная необходимость социальных норм (правил поведения). Сюда относятся обы­чай, нравственность, право и целый ряд разнообразных других норм («правила приличия», «этикет», «церемонии» и проч.; с другой стороны, уставы различных обществ, организаций, кор­пораций и так далее). Что является причиной их роста? Да не что иное, как рост жизненных противоречий в разросшемся и усложненном до крайности обществе. Наиболее резкое проти­воречие — это, как мы видели, противоречие между классами. Поэтому оно и «требует» наиболее мощного регулятора, по­давляющего до поры до времени это противоречие; таким регулятором является, как мы знаем, государственная власть и ее распоряжения, так называемые нормы права. Но есть еще ряд производных противоречий и между классами, и внутри классов, и внутри профессий, групп, объединений и всевозмож­ных разрядов людей вообще. Каждый человек, вне зависимо­сти от его классового положения, приходит в соприкосновение с всевозможнейшими людьми, подвергается обстрелу со стороны громаднейшего количества влияний, которые перекрещиваются по самым разнообразным направлениям; он бывает в различных положениях, которые быстро меняются, чередуются одно с другим, исчезают и вновь появляются. Противоречия здесь на каждом шагу. А общество все же существует, и в нем существуют различные группы, которые обладают как-ни­как относительно прочным характером. Капиталисты, владельцы предприятий, торговцы, купцы выступают на рынке, как конкуренты, а тем не менее они в одном и том же государ­стве не лезут с ножом друг против друга, и их класс не рас­падается от того, что его члены ведут конкурентную борьбу. Покупатели и продавцы заинтересованы в совершенно противо­положных вещах. Однако дело вовсе не доходит каждый раз до драки. Среди рабочих есть и безработные, которых во время стачки капиталисты не прочь подкупить. Но не всякого удается подкупить, и классовая спайка среди рабочих побеждает. Как же это возможно? Эта возможность облегчается именно благодаря существованию разнообразных добавочных норм, кроме права. Эти добавочные нормы (правила поведения) внедряются в самые головы людей, действуют, так сказать, извнутри, представляются людям священными по своей природе и выполняются ими, как говорят, «по совести», а не страха ради иудейска. Таковы, например, правила морали, которые в то­варном обществе представляются вечными, незыблемыми и свя­щенными, светящимися каким-то внутренним светом и обязатель­ными для каждого порядочного человека. Таков обычай, «заветы предков». Таковы «правила приличия», «вежливости» и проч.

Однако, несмотря на всю кажущуюся «надземность» этих священных правил, не трудно прощупать их земные корешки, в какой бы богобоязненный трепет не приходили от этого их беспрекословные почитатели. При рассмотрении их мы прежде всего натыкаемся на два основных факта: во-первых, на из­менчивость этих правил; во-вторых, на их связь с классом, группой, профессией и т. д. А обнаружив эти факты, мы, углубившись еще немного, увидим, что они тоже «в конечном счете» зависят от развития производительных сил. В общем и целом можно сказать, что эти правила намечают линию по­ведения, при которой сохраняется данное общество, или класс, или группа, где минутные интересы отдельного человека подчиняются интересам группы. Эти нормы суть таким образом условия равновесия, сдерживающие внутренние противо­речия людских систем. Понятно, почему они неизбежно должны оказаться более или менее согласованными с экономическим строем общества. Поставим лишь такой вопрос: если общество существует, может ли быть так, чтобы система его господ­ствующих обычаев и господствующей морали долгое время противоречила его основному, т.-е. экономическому, строению? Ответ ясен: конечно, это состояние, как длительное состояние, невозможно. Если бы все обычаи и мораль, господствующие в обществе, были в резком противоречии с его экономическим строением, тогда налицо не оказалось бы одного из основных условий общественного равновесия. На самом деле и право, и обычаи, и мораль, господствующие в данном обществе, всегда приспособляются к экономическим отношениям, на их основе вырастают, вместе с ними изменяются и исчезают. Представим себе такой пример: в капиталистическом обществе, как известно, господствует над вещами (средствами производства) капиталист. В законах капиталистического государства это выражается в так называемом праве частной собственности, которое защи­щается всем аппаратом государственной власти. Производ­ственные отношения капиталистического общества называют­ся на языке права (на «юридическом» языке) имущественными отношениями, и вот эти-то имущественные отношения и защи­щаются многочисленными законами. А могло бы быть так, чтобы в капиталистическом обществе правовые нормы (законы) не защищали бы имущественных отношений этого общества, а разрушали бы их? Конечно, это предположение нелепо. Но то же самое нужно сказать и о морали. «Моральное сознание» капиталистического общества отражает и выражает его мате­риальное бытие. Возьмем хотя бы тот же пример с частной собственностью. Мораль гласит, что воровать нехорошо, что нужно быть добросовестным и чужого ни под каким видом не брать. Оно и понятно. Если бы, например, не было этой мораль­ной узды, вкоренившейся в головы людей, тогда капиталисти­ческое общество живо бы разложилось.

На это можно сказать следующее: вы говорите, что здесь все просто. Но вот, например, коммунисты не признают, что частная собственность священна, а тем не менее не отважатся сказать, что воровство — хорошая вещь. Значит, есть что-то такое, что священно для всех людей и что нельзя объяснить земными причинами. Это возражение, однако, неправильно, хотя на первый взгляд как будто бы и убедительно. Суть дела вот в чем. Во-первых, коммунисты вовсе не за полную неприкосновенность частной собственности. Национализация предприятий — это экспроприация буржуазии. У нее берут «задарма». Рабочий класс берет здесь «чужое», нарушает право частной собственности, «деспотически вторгается в имущественные отношения» (Маркс). Во-вторых, коммунисты против воровства. Почему? Да потому, что если бы рабочий в отдельности брал в свою пользу у капиталистов, он не смог бы вести общей борьбы, а сам превращался бы в мещанина. Конокрады и домушники, хотя бы они происходили из самого чистого пролетариата, никогда не будут борцами за класс. Если бы многие из класса стали воровать, класс рас­пался бы и был бы обессилен. Вот почему у коммунистов правило: не воруй, а то будешь негодяй. Это есть норма не охраны частной собственности, а средство поддержать в цело­сти класс, предохранить его от «деморализации», распада, предостеречь его от неправильных путей, средство направить людей из пролетариата по совсем другим рельсам. Это есть классовая норма поведения пролетариату. Не нужно после всего этого уже особенно распространяться, что рассмотренные прави­ла поведения определяются экономическими условиями общества.

Конечно, пролетарские нормы поведения противоречат эко­номическим условиям капиталистического общества. Но мы говорили о господствующих нормах. Когда пролетарские правила поведения становятся господствующими, тогда конец капитализму (об этом в следующей главе).

Чтобы пояснить сказанное в тексте, приведем ряд примеров. В по­ловой области на определенной ступени развития, когда род держался и на кровной связи, а люди другого рода (т.-е. по сути дела другого общества) были врагами, не считался предосудительным брак между ближайшими родственниками; особливо священным считался брак с матерью и дочерью (напр., в древне-иранской религии).

Когда производительные силы были слабо развиты и для экономи­ки общества было не по силам выдерживать лишний балласт, обычай и мораль считали нужным убивать стариков (об этом сообщают древние историки Геродот, Страбон и др.). Теми же причинами вы­зывался обычай (о нем сообщает Страбон), в силу которого старики добровольно умерщвляли себя ядом. Наоборот, в тех случаях, когда эти старики играли роль в производстве или в управлении им, обычай по­велевал их чтить (см. E. Meyer: «Elemente der Antropologie», 31-32 ff). Сплоченность рода, его солидарность в борьбе с жестокими врагами, выливалась в форму кровной мести, в чем принимали участие и женщины. Достаточно вспомнить образы Брунгильды или Гудрун из сказания о Нибелунгах; вот как характеризуется Гудрун (менее свирепая, чем Брунгильда):

За братьев мстила,

Собак спустила

И кровь излила

Концом меча.

(Песня о Сигурте, пер. К. Бальмонта)

Э. Мейер совершенно справедливо пишет: «По своему содержанию положения морали, обычая и права зависят от имеющегося в данное время социального строя и живущих в данном обществе (Gemeinschaft) воззрений… Поэтому они в разных обществах (Gesellschaft) и в различные времена могут иметь диаметрально противоположный характер» (43). В древнем Китае огромное значение имела своеобразнопостроенная феодальная государственная власть, с большим слоем чиновников различных степеней. Господство этого землевладельческо-бюрократического слоя идеологически опиралось на учение Конфуция, состоявшее из систематизированных правил поведения. Одним из важных пунктов этого морального учения было учение о почтительности и уважении к выше стоящим (hiao); «должно идти на то, чтобы переносить клевету, и даже идти под ее преследованиями на смерть, если это полезно для чести государя; можно (и должно) вообще верной службой выправить все ошибки государя, и в этом заключается хиао (почтительность)» (Max Weber: «Gesammelte Aufsätze zur Religionssoziologie». Tübingen, Verl. Mohr, 1920, B. 1,S.419). Нарушение этого «хиао» является единственным грехом. Варвар тот, кто этого не понимает, кто поэтому не понимает «благопристойности» (основное понятие в учении Конфуция). «Пиэтет (хиао) по отношению к ленному владельцу упоминается на-ряду с хиао по отношению к родителям, учителям, начальникам в бюрократической иерархии и должностным лицам» (ibid, 446). Дисциплина, вместе с почтительностью, тоже одна из важнейших добродетелей. «Неподчинение хуже подлого образа мыслей» (447). Обобщающая идея — идея данного порядка: «Лучше жить, как собака, но в мире, чем быть человеком, но в состоянии анархии,—говорит Чен-Ки-Тонг» (457). «Как всякая бюрократическая мораль, и мораль конфуционизма отклоняла, конечно участие чиновников в приобретательском труде…, как деле сомнительном этически и недостойном этого сословия» (447). Друзей нужно выбирать себе только из равных по социальному положению; богатые лучше бедных, ибо могут выполнять все церемонии; народ — «глупый народ» (yuinmin) в противоположность «джентльмену» (буквально: человеку-князю). Характерно то, что вся эта громадная система норм, поддерживавших феодально-дворянский строй, называлась «hungfan», хунг-фан, т.-е. «великий план» (454). Связь этого учения с устройством общества ясна, как на ладони. И все многочисленные «китайские церемонии» стояли на самом деле в связи с господствовавшими течениями мысли и служили сложной шелковой сеткой, опутывавшей общество и поддерживавшей соответствующий строй.

Или возьмем средневековых северно-французских рыцарей XⅡ и XⅢ столетия. Они воспевали «прекрасных дам» и дрались «за них» на турнирах. Однако их «идеальные представления о чести и любви» носили форму «сословной чести» (der Standesehre. См. «Weltgeschichte» von H.Helmolt, hg von Armin Tiile, V. Band Leipzig und Wien 1919, S. 496). Главной ролью рыцарства в обществе была война и военные действия. Немудрено поэтому, что «нормы» способствовали выработке военного типа людей, замкнутых в особый класс: «рыцарь, который… показал себя в споре трусом, изгонялся, бывал публично опозорен герольдом, проклят церковью; палач разбивал его герб и оружие, щит. привязывали к конскому хвосту…» и т. д. «Для упражнения в военном деле служили… турниры…» (ibid., 496)

С нарастанием капиталистических отношений меняются и господ­ствующие нравы, мораль и проч. На место расточительности становится страсть к накоплению и соответствующие добродетели. «Не поведение феодального сеньера делает честь порядочному человеку, а то, что у него в порядке его хозяйство» (W. Sombart «Der Bourgeois» , 140). «Нужно жить «корректно»… нужно воздерживаться от всяких излишеств, показыватся только в порядочном обществе; нельзя быть пьяницей, игроком, охотником до женщин; нужно ходить к священной литургии и к воскресной проповеди; коротко говоря, нужно по отношению к внешнему миру быть хорошим «гражданином» — из интересов дела, потому что такая нравственная жизнь поднимает кредит» (ibidem, 88. 162-163). Конечно, это протестантски-ханжеская мораль уступила свое место другой, когда изменилось положение буржуазии и когда дела фирмы уже перестали зависеть от поведения ее владельца.

Показать изменчивость права в зависимости от экономического строя еще легче, ибо классовый характер законов виден везде и всюду. Но даже и такие неуловимые нормы, как мода, как это можно до­казать, стоят в зависимости от общественных условий. У буржуа считается «непорядочным» быть неподходяще одетым: в этом его классовое отличие, по одежде он узнает «порядочных людей». Но и в революционной среде есть много похожего. Так, напр., в револю­цию 1905 г. была прямо партийная мода: социал-демократы хо­дили в черных рубашках (знак пролетариата), эс-эры предпочитали красные (революционное крестьянство), вряд ли нашлась бы дюжина интеллигентов в большом городе, участвовавших в революции и не носивших той или другой молчаливо признаваемой партийной формы.

Кроме классовой морали, есть еще подвиды ее: напр., профессио­нальная мораль — такова профессиональная мораль врачей, юристов и проч. Сходными условиями вызывается и воровская мораль (своего не выдавай), которая очень строго соблюдается. Таким образом все выше рассмотренные нормы являются скрепами, поддерживающими единство общества, класса, профессиональной группы и т. д.

Нам нужно перейти теперь от норм поведения к другому разряду общественных явлений, а именно к науке и фило­софии. Философия, как мы увидим, опирается на все научные сведения. Сама же наука представляет из себя чрезвычайно сложную величину, если говорить о сколько-нибудь развитой науке. Прежде всего здесь дело не исчерпывается одними системами идей. В науках есть своя техника, свой вещной аппарат (инструменты, приборы, карты, книги, лаборатории; музеи и т. д.; стоит взять лишь какую-нибудь громадную ла­бораторию или научную экспедицию куда-нибудь на Северный полюс или в центральную Африку); здесь есть также и свой людской аппарат, иногда организованный в крупном масшта­бе (напр., научные съезды, конференции, научные общества и другие организации, со своими журналами и всевозможными изданиями); здесь есть, наконец, и система идей, мыслей, приведенных в порядок, которые и составляют науку в соб­ственном смысле слова.

Прежде всего нужно установить следующее положение: всякая наука родится из практики, из условий и потребностей жизненной борьбы общественного человека с природой и различных общественных групп с общественной стихией или с другими общественными группами. «Дикарь обладает весьма разнообразным опытом. Он узнает растения, съедобные и ядо­витые, находит животных, за которыми он охотится по их следам, и умеет защитить себя от хищных животных и ядови­тых змей. Он умеет использовать для своих целей огонь и воду, выбирать камни и дерево для своего оружия, научается плавить и обрабатывать металлы. Он научается считать при помощи пальцев, измерять пространства при помощи рук и ног. Он смотрит, подобно ребенку, на небесный свод, наблюдает вращение его и перемещение на нем солнца и планет. Но все свои наблюдения или большую часть их он делает случайно или с целью полезного их применения для себя. Тот же примитивный опыт образует и зародыш различных на­ук. Но наука могла возникать лишь тогда, когда материаль­ная обеспеченность доставила достаточно свободы и досуга, а с другой стороны, частым упражнением интеллект (ум челове­ка. Н.Б.) был настолько усилен, что возник достаточный инте­рес к наблюдениям самому по себе…» (Мах: «Позна­ние и заблуждение», изд. Скирмунта, М. 1909, стр. 92. Курсив автора). Наука, следовательно, появляется лишь тогда, когда рост производственных сил высвободил время для научных наблюдений. С другой стороны, материал, который первона­чально имелся у науки, — это материал из области производства. Совершенно естественно, что непосредственное поддержание жизни путем производства, т.-е. интересы производства, и да­вали толчок развитию наук. Практика породила теорию и толкала ее вперед.

Астрономия, например, возникла из потребностей ориенти­роваться в степи по звездам, из потребности выяснить значение вре­мен года для земледельческого хозяйства, из потребности в точном делении времени (часы, напр., проверяются астрономически) и т. д. Физика стояла в непосредственной связи с техникой материального производства и военного дела. Химия вырастала на почве роста про­мышленного производства, в особенности горного дела (начатки химии мы видим еще в Египте и Китае в связи с производством стекла, кра­сильным делом, эмалировкой, производством красок, металлургией и т. д.; самое слово «химия» происходит от слова «chemi» (хеми=черный) и указывает на свое египетское происхождение). Так назыв. алхимия была еще у египтян и вызывалась старанием найти закон превраще­ния металлов в золото; в XV столетии химии дала толчок также медицина. Минералогия (учение о минералах) имела корнем сво­им производственное употребление минералов и изучение свойств этих минералов для производственных надобностей. Ботаника (наука о растительном царстве) первоначально опиралась на сведения о лекар­ственных растениях, затем о полезных растениях вообще, а затем и обо всех растениях. Зоология, т.-е. знание о животных, развивалась из потребности знать полезные и вредные свойства их. Анатомия, физиология, патология возникли на почве практической меди­цины (первыми «учеными» в этих областях были египетские, индус­ские, греческие и римские врачи: напр., грек Гиппократ, римлянин Клавдий Гален и др.). География и этнография развились на почве торговли и колониальных войн. Наиболее торговые народы древ­ности (напр., финикияне, карфагеняне и т. д.) были и лучшими геогра­фами. В средние века география заглохла. Ее гигантский рост начи­нается уже в новое время, в XV столетии, в эпоху торгово-капитали­стических колониальных войн и великих, связанных с этим полуторговых, полуразбойничьих, полунаучных путешествий. Во главе этих путе­шествий и открытий стояли торгово-пиратские государства: Португалия, Испания, Англия, Голландия. Этнография развилась тоже в связи с колониальной политикой (практический вопрос здесь: как приспосо­бить дикарей к работе на «культурную» буржуазию?). Математика, одна из, казалось бы, самых далеких от практики наук, тем не менее целиком выросла из практики. Ее первоначальными орудиями бы­ли, как и в области материального производства, пальцы рук и ног (счет по пальцам; пятеричная, десятичная, двадцатеричная си­стема счета; первоначальные обозначения углов и т. д. по сгибу ко­лена; единицы меры пространства=локоть, фут и проч. См. M.Cantor: «Vorlesungen über die Geschichte der Mathematik», Lpz., 1907). Ее мате­риалом были потребности производства: измерение полей (геометрия значит землемерие), постройки, измерение ёмкости сосудов, кораблестроение, еще раньше счет скота, в торговые эпохи — калькуляция, выведение балансов и т. д. Египетские и греческие геометры, рим­ские землемеры (agrimensores), александрийские инженеры (вроде Герона Александрийского, который изобрел нечто вроде зародыша паровой машины) — были и первыми математиками. (См. Rudolf Eisler: «Geschichte der Wissenschaft», Lpz., 1906).

Не иначе происходило дело и с науками общественными (мы говорили уже об этом во «Введении»). История возникла из потребности разобраться в «судьбах народов» в целях практической политики. Нау­ка права началась с собирания и приведения в порядок (с так на­зываемой «кодификации») существовавших законов опять-таки с прак­тическими целями. Политическая экономия родилась вместе с капитализмом, первоначально как наука купцов, служившая потреб­ностям их общеклассовой политики. Филологические науки первоначально складывались, как «грамматики» различных языков и вырастали на базисе торговых сношений и потребности оборота. Ста­тистика начиналась с купцовских «таблиц», посвященных разным странам (отчасти и начатки политической экономии: у отца политич. экономии Вильяма Петти одно из сочинений называется «Поли­тическая арифметика»), и т. д., и т. д. На наших глазах растут из про­изводства и новые науки: напр., из технического опыта в применении системы Тейлора вырастает т. наз. «психотехника», психофизиология труда, учение об организации производства и проч.

Развиваясь, науки разрастаются в своем объеме и дробятся (специализируются). Однако всегда можно доказать их прямую или косвенную зависимость от состояния производительных сил. Как в непосредственной материально-производственной дея­тельности общество «удлиняет» свои естественные человече­ские органы и этими удлиненными «вопреки библии» органами, своей техникой, может захватызать гораздо больше материала для переработки, точно так же в науке человеческое обще­ство имеет свое «удлиненное» сознание, которое увеличивает его умственную «дальнозоркость» — позволяет охватить, «по­нять» большее количество явлений, лучше в них «разобраться», а следовательно, и лучше действовать.

Любопытно, что очень многие буржуазные ученые, когда говорят конкретно о науке, невольно становятся на эту материалисти­ческую точку зрения. Но боже их сохрани свести концы с конца­ми! Вот как говорит о «смысле науки» один из выдающихся русских ученых, проф. А. Чупров (сын): «Пока жизнь несложна, человечество во всем своем обыденном обиходе довольствуется «жизненным опы­том» — этим случайным способом накопления обрывочных знаний и навыков, переходящих по традиции от отца к сыну. Однако с расширением круга интересов эти бесформенные знания перестают быть на высоте задачи, и является потребность в систематической работе, со­знательно и планомерно направляемой к цели познания окружающего нас мира — к науке. Начиная давать себе отчет в том, что scentia et potentia humana in idem conductum[7], и что quod in contemplatione instar causae est, id in operatione instar regulae est[8] люди проникаются мыслью, что ignoratio causae destetuit effectum[9], и научаются ценить… знание, как основу практической работы» («Очерки по теории стати­стики», СПБ., 1909, стр. 21-22).

Связь между состоянием науки и производительными сила­ми общества многосложна. Она вовсе не так проста, как это иногда утверждают, и чтобы обнаружить ее в полной мере» нужно рассматривать вопрос с разных сторон. Мы знаем, что у науки есть (или бывает) своя техника, своя организация на­учного труда, свое содержание, свой метод и проч. Все эти составные части, конечно, влияют и друг на друга и на все состояние данной науки в данное время. Понятно поэтому, что необходимо рассмотреть вопрос о каждом из этих составных элементов и обнаружить его прямую или косвенную связь с экономикой и — в последнем счете — с техникой общества.

Прежде всего ясно, что для того, чтобы наука суще­ствовала вообще, нужно, чтобы производительные силы достигли определенного уровня своего развития. Там, где нет прибавочного труда или где его размеры ограничены и не увеличиваются, там не может быть научного развития.

«Это стремление (к науке,— Н.Б.) может проявиться только по про­шествии того момента, когда человек дал удовлетворение своим другим потребностям (appetits)… Некоторые (научные) данные идут к нам из Китая, Индии, Египта, но — любопытная вещь! — они получили в этих странах только очень несовершенное развитие» ( A. Bordeaux: «Histoire des sciences phisiques, chimiques et géologiques au XlX siêcle» Paris et Liêge, 1920, p. 11).

Содержание науки определяется в конечном счете технической и экономической стороной общества («практиче­ские корни», о которых мы говорили выше). Именно поэтому часто происходит, что одно и то же научное открытие, изоб­ретение, постановка или решение одной и той же проблемы делаются одновременно в разных местах, и притом часто со­вершенно «независимо» друг от друга. Тогда соответствующие «идеи» «носятся в воздухе». Это значит, что они вырастают из всей сложившейся жизненной обстановки, которая упирается в состояние производительных сил.

А. Бордо приводит в своей «Истории» следующие открытия, вы­званные, как он выражается, «наличием идей в воздухе и обстоятельствами жизни» («par l’existance des idêes dans l’air et par les circostances de la vie»): открытие соотношения между теплотой и механической работой, индукция, индукционная катушка, кольцо Грамма, счисление бесконечно-малых величин (кроме Лейбница и Ньютона, он упоминает их предшественников: «Fermad, Cavalieri и т. д. вплоть до Архимеда»). Общий его вывод таков: «Что касается науки… то она обнаруживает… трудность узнать, кто же в действительности (т.-е. какое лицо. — Н.Б.) сделал открытие» (1. c., p. 8). Нужно заметить, что практический смысл науки вовсе не предполагает, что каждое и всякое научное положение непосредственно влияет на практику. Предположим что важно для практики положение A. Но для того, чтобы доказать это положение, нужны еще положения B, C, D. Сами по себе эти B, C, D не имеют непосредственного практического значения (они, как говорят, имеют «чисто теоретический интерес»), но, как звенья единой научной цепи, они тем не менее имеют все же косвенное практическое значение. Неполезной и бесполезной научной системы нет, как нет бессмысленных, ни на что не годных механических орудий.

Если постановка задач, главным образом, идет из области техники и экономики, то, с другой стороны, их решение в ряде наук зависит от изменений в научной технике. Инструменты научного исследования чрезвычайно расширяют горизонты. В первой половине XⅦ столетия был, напр., изобретен микроскоп. Само собой понятно, какое громадное влияние оказал он на развитие науки. Он двинул вперед ботанику (изучение строения растений), анатомию животных, анатомию человека, создал целую новую отрасль знания — бактериологию (учение о бактериях) и т. д. Понятна также роль астрономической техники (устройство обсерваторий, качество телескопов, фотографических аппаратов для съемки звезд и проч.). С своей стороны, научная техника зависит от материального производства вообще (она — продукт материального труда). В научном труде имеется обычно и соответствующая организация этого труда, которая точно так же определяет собой состояние научных знаний. Разделение научного труда (специализация в науке), организация крупных научных единиц (лабораторий, напр.), организация научных обществ и научный обмен, научный оборот — чрезвычайно много значат. А все эти стороны определяются в конечном счете опять-таки экономическими и техническими условиями (напр., современные химические лаборатории зависят от роста крупного производства; научный оборот тем больше, чем гуще экономические связи, и т. д.). Технические и экономические условия «определяют» науку и в других отношениях. При быстро растущей технике изменяются быстро и экономические отношения, вместе с ними и весь жизненный уклад. При таком положении вещей не только происходит быстрое развитие науки, но и самая наука руководствуется мыслью об изменяемости (она пользуется динамическим методом  — см. гл. Ⅲ). Наоборот, при консерватизме техники, ее медленном ходе, и экономическая жизнь развивается медленно, и вся психология людей видит во всем постоянство. Тогда наука топчется на месте и руководится принципом постоянства. Вместе с тем и классовые черты тоже проглядывают в науке в разных формах: то как отражение того способа мыслить, который имеется у данного класса, то как отражение интереса этого класса. А способ мыслить, «интерес» и т. д. определяются в свою очередь экономической структурой общества.

Вот некоторые примеры разных зависимостей. Известно, что в античном мире слабо развивалась техника. Поэтому слабо развивались и технические знания. «Это пренебрежение техникой имеет различные причины. Прежде всего античный мир… настроен крайне аристократически. Даже выдающиеся художники, вроде Фидия, расцениваются, как ремесленники и не проламывают железной стены, которая отделяет аристократический круг… от ремесленников и крестьян… Вторая причина слабого развития технических открытий (Entdeckungen)… лежит в античном рабском хозяйстве… Отсутствовали побудительные причины вводить машины, замещающие ручную работу… Наука… была мертва, и интерес к техническим проблемам (за исключением некоторых забавных вещей, вроде водяных часов или водяного органа) замер (Hermann Diels: «Wissenschaft und Technik bei den Hellenen» in «Antike Technik». Verlag Teubner,Lpz. und Berlin, 1920, S.S. 31, 32, 33). Отсюда же проистекал и характер существовавшей науки: «Естествен­ные науки могли развиться из ремесел в качестве побочного продукта. Но ремесло и вообще физический труд презирались в древнем мире, и существовала резкая грань между рабами, занимавшимися физи­ческим трудом и наблюдавшими природу, и господами, которые занимались на досуге умозрениями, но природу часто знали только по наслышке. Этим в значительной части объясняется наивное, туман­ное и фантастическое в античном естествознании» (Э. Мах. «Познание и заблуждение», стр. 94, подстр. примеч. Курсив автора). В средние века мы имеем слабую, плохо развивающуюся технику и феодально-крепостнические отношения в экономической жизни, где была выстроена целая лестница властей, кончая главным помещиком и в то же время монархом. Немудрено, что господствующая мысль была малоподвижна, противилась всему новому (за ереси сжигали на кострах и четвертовали), не занималась исследованием природы, а ко­палась в богословских вопросах, обсуждая, напр., проблему:

Какого роста был Адам,
И был брюнет он или рыжий,
сколько ангелов можно поместить на кончике иглы и т. п. Этот не­подвижный, консервативный, богословский, пустой (формальный, «схо­ластический»), направленный против опытного исследования характер тогдашней науки объясняется условиями общественной жизни, в конце концов, лежащими в основе общественного развития техническими и эхономическими условиями. Совсем другой оборот приняло дело с ро­стом капиталистических отношений. Здесь налицо не мало­подвижная, а быстро растущая техника, здесь постоянно появляются новые отрасли производства, здесь необходимы механики, техники, химики, инженеры, а не богословы и не рыцари; военное дело тоже требует знания естественных наук и математики. Понятно, что такой переворот в технических и экономических условиях должен был вызвать поворот в науке: от схоластики, латинского языка, богословия и т. д к опытному изучению природы, естественным наукам, «реальной» школе. Мы здесь даем пример общего поворота в содержании науки. Этот поворот, при подробном исследовании, обнаружился бы и в приемах исследования, и в орудиях научной мысли, и в целом ряде других сторон науки.

Примером отражения классовой психологии, а следовательно, и классового строения общества, может служить упоминавшаяся нами ранее «органическая теория» в социологии. Вот что говорил по этому поводу проф. Р. Ю. Виппер: «Сравнение общества с организмом, термин «органическая связь личности с обществом», употребляемый в противоположность понятию о механических связях, — все эти сравнения, формулы и антитезы были брошены в ход реакционной публицистикой начала XIX века. Противопоставляя организм механизму, эта публицистика имела в виду резко отделить свои требования от просветительных и революционных начал предшествующего века. «Го­сударство — механизм» значило в ее терминологии: равные права лиц, в своей совокупности представляющих верховный народ; «государство-организм» значило: распределение людей по старинной социальной иерархии, подчинение лица своей «естественной» группе, т.-е. подчине­ние каждого своему старому социальному авторитету. Органические связи в переводе на конкретный язык означали: крепостное право, цеховая регламентация, подчинение рабочих патрону, охрана дворян­ской чести и дворянских привилегий и т. п.» (Р. Виппер: «Несколько замечаний о теории исторического познания», Сборн. «Две интеллигенции» М., 1912., стр. 47-48.)

Мы приведем еще некоторые общие данные по истории мате­матики, так как обычно считается, что именно математика, как чистое созерцание, не имеет никакого отношения к практической жизни. Мы пользуемся при этом капитальным трудом M.Kantor’а («Vorlesungen über die Geschichte der Mathematik», Lpz, Verl. Teubner, 1907, I Band, 3 Aufl.). У вавилонян математические знания возникали и разви­вались на почве землемерия, измерения емкости сосудов, счета, потреб­ностей в точном делении времени (календарь), т.-е. распределения его по годам, суткам часам и т. д. Математическими «инструментами» первоначально были пальцы, затем счеты; в географии — бечевка с колышками (обозначавшаяся сумерийским словом tim), затем инстру­мент, напоминающий астролябию. Математические знания тесно пере­плетались с религией, числа обозначали также и богов, их небесный чин и т. д. У древних египтян математика достигла значитель­ного развития. В очень старинном математическом «справочнике Амеса», названном так по имени переписчика (точное заглавие сборника гласит: «Инструкции для достижения познания всяких загадочных вещей, всех тайн, которые заключены в вещах» и т. д.), имеются такие отделы: «пра­вила, как измерять круглый склад для плодов»; «правила для измерения полей»; «правила, как делать украшения» и проч. (l. c., S. 59). Арифме­тические и отчасти алгебраические действия показываются на задачах, содержание которых позволяет судить о практике. Это — распределение хлебов, распределение ржи, вычисление дохода и т. д. (стр. 77 и след.). Заключение этого математического руководства указывает тоже на связь с земледельческим хозяйством. Оно состоит в таком обращении к чита­телю: «Лови вредных насекомых, мышей, травы сорные свежие, пауков многих. Проси Ра (египетский бог.— Н.Б.) о тепле, ветре, воде высокой» (85). Инструментами счета служили сперва, повидимому, пальцы, потом нечто вроде счетов (шнурки с камешками, такие же, как у перуанцев). Основой геометрии служило землемерие; на ряду с задачами по изме­рению земельных участков Амес приводит и задачи по измерению объ­емов (объемов и поместительности овощных складочных пунктов, складов или магазинов). Греческий историк Диодор писал про египтян: «Жрецы учат своих сыновей двоякого рода письму: так назыв. священному и тому, который называют обыкновенным. Они усердно занимаются гео­метрией и арифметикой. Ибо, раз река (т.-е. Нил) ежегодно много раз изменяет поверхность земли, то она вызывает многочисленные споры о межах между соседями; эти же споры не могут быть легко изжиты, если землемер (геометр) не восстанавливает действительного отношения непосредственной промеркой. Арифметика служит им (египтянам, — Н.Б.) в их домашне-хозяйственных делах» (стр. 103. Наш курсив. — Н.Б.). Астрономические, геометрические, алгебраические правила были в то же время связаны с религиозными обрядами; это были священные таинства, доступные лишь посвященным. Так назыв. «гарпедонапты» («натягивальщики бечевы») обладали профессиональной тайной, как натягивать веревку, как располагать колышки, в каком отношении к меридиану и т. д. (вообще углы пирамид, их стороны, расположение их частей — все это имело и священно-научно-астрономи­ческий смысл, и по этому, вероятно, учились «сыновья жрецов»). У римлян геометрия росла вместе с потребностями поземельной соб­ственности, которая была так священна, что и боги имели ее. Наиболь­шего процветания («исключительный случай» по Кантору) математика достигает при Юлии Цезаре. Этот расцвет обусловливается двумя пра­ктическими задачами: составлением календаря (так наз. юлианский кален­дарь; сам Цезарь написал книгу: «О звездах». — «De astris») и промеркой земель, принадлежащих Риму. Последняя задача была решена при Ав­густе, при чем, повидимому, к работам был приглашен знаменитый гре­ческий инженер и математик — Герон Александрийский; впервые была составлена карта империи. Позднее у Колумелы (Columella) мы на­ходим рассмотрение математики в связи с сельским хозяйством, у Се­кста Юлия Фронтина — важное для математики вычисление от­ношения окружности к диаметру (π) в связи с расчетом водопроводных труб; в так назыв. арцерианском кодексе (юридическо-статистический справочник для чиновников Ⅶ-Ⅵ века до Р. X.) различные статьи по землемерию в связи с задачами налогового обложения (стр. 554). Что касается арифметики, то ее развитие обуславливалось, главным образом, развитием торговли. Вычисления процентов, которые были, по Горацию обычным ежедневным делом (561), вычисления доли наследников в связи со сложным римским законодательством в этой области, счета купцов (563) — таковы были движущие причины развития этой математической отрасли. У древних индусов особенно развиты были астрономия, алгебра и начатки тригонометрии. Имеется масса сходного с остальными древними народами. В математических главах одного ученого сборника (Ариабхаты) названия и содержание задач говорят о жизненней основе индусской математики. Вот, например, стих, обозначающий один мате­матический прием: «умножение становится делением, деление — умноже­нием; что было доходом, становится потерей, что было потерей, становится доходом» (стр. 617); в другом месте задача: «16-летняя ра­быня стоит 32 нишка, сколько будет стоит 20-летняя» (618); далее идут задачи на проценты (при чем месячный процент равен 5!); затем задачи на вычисление возможных торговых операций (стр. 619) и т. д. То, что в нашей алгебре обозначается буквами x, y и т. д. («неизвест­ные»), у индусов называлось словами «монета» (rupaka); положитель­ные числа назывались словом «имущество» («dhana» или «sva»), отри­цательные — «долгами» (rina или kshaya) (621). Архитектура и ее мате­матические правила и здесь покрывались тайной и имели особливый астрономическо-божественный смысл. Измерение земли, постройка дворцов и храмов, расчеты объемов давали толчок индусской геометрии. У древних китайцев развитие математики шло, примерно, таким же путем. Пожалуй, еще резче выдвигался классовый характер науки, монопольность ее (напр., было даже три способа писания цифр: государственно-чиновничий, научный и гражданско-купеческий). В одном из сбор­ников законоположений (Tcheou-ly, «Чеоу-ли») мы находим следующие математические должности: потомственный чин придворного астронома, (фонг-сианг-ши) и придворного астролога (пао-чанг-ши); главного на­чальника измерительных работ (лианг-джин), который намечал планы стен как дворцов, так и городов; далее там есть особый чиновник (ту-фанг-ши), который с помощью особого инструмента, отбрасывавшего тень (куэн), делал различные вычисления и т. д. (676).

Из этих примеров нетрудно видеть: 1) что содержание науки да­валось из технической и экономической области; 2) что развитие ее, между прочим, определялось орудиями научного познания; 3) что раз­личные общественные условия то тормозили, то способствовали «про­грессу»; 4) что способ научного мышления определялся экономической структурой общества (религиозный, божественно-таинственный характер древней математики, когда иногда даже число представлялось божеством, есть отражение рабско-феодального строя, с недоступным властелином, жрецами-чиновниками и т. д.); 5) что классовая структура общества налагала на математику свою классовую печать (от­части в виде просто способа мышления, отчасти и в виде интереса, который не допускал «простых смертных» к священной тайне). В но­вейшее время имеются те же зависимости, только они сложнее и имеют, понятно, другую форму: не та техника и не те экономические отно­шения.

Мы теперь переходим к следующим «надстройкам» над эко­номикой обществ, а именно к религии и философии.

Совершенно естественно, что всевозможные мысли и все­возможные данные опыта, накоплявшиеся у человеческого об­щества, вызывали потребность в объединении и систематизации всех этих данных. Мы видели, что из такой же потребности выросла наука. Но наука довольно рано стала дробиться на разные ветви, на разные отрасли. Внутри этих специаль­ных наук шло «приспособление мыслей к мыслям», т.-е. их систематизация. А между ними? Где эта скрепа всех «знаний» и «ошибок»? Где это условие равновесия между ними? Вот это объединяющее начало и должны были дать религия и философия. Они должны были давать ответ на самые общие (самые абстрактные) вопросы: что является причиной всего су­ществующего? что такое мир? такой он, каким он предста­вляется нам, или какой-то другой? что такое дух и тело? как мы можем познавать мир? что такое истина? от чего зависит все в мире? есть ли границы нашего познания и где они лежат? и целый ряд других в том же роде. Понятно, что от ответов на эти вопросы будет зависеть, как мы будем рас­сматривать все явления частного порядка. Например, если пра­вильно, что все зависит от воли божьей, которая правит ми­ром по своему божественному плану, то мы должны все наши знания выстроить в телеологическую или теологи­ческую шеренгу (в соответствии с этим и в действитель­ности наука иногда принимала такую форму). Тогда мы во всех явлениях должны искать божественной цели, так называе­мого «перста божия». Если правильно то, что боги не при чем, а что важна причинная связь явлений, мы будем совсем иначе рассматривать все явления мира. Другими словами, философия и религия — это очки, сквозь которые рассматри­ваются все факты на определенной ступени развития. Чем же определяется строение этих «очков»?

Начнем с религии. Мы уже знаем, что «сущность» религии состоит в «вере» в сверхъестественные силы, в чудесных ду­хов (одного или многих, грубых или весьма неуловимых и эфирных — все равно). Это понятие «духа», «души» и т. д. воз­никло, как отражение особой экономической структуры об­щества, когда выделился «старший в роде», или позднее па­триарх (при патриархате; то же, по существу, и при матриархате), когда, другими словами, разделение труда привело к выделе­нию организаторского труда, труда по управлению и т. д. В производстве старший в роде, как хранитель всего нако­пленного опыта, организует, управляет, приказывает, намечает план работ, является деятельным, «творческим» началом, в то время как другие повинуются, выполняют приказания, под­чиняются свыше установленному плану, действуют по чужой воле. Это отношение производства и сделалось моделью для рассмотрения всего существующего и самого человека прежде всего. Человек распался на душу и тело. «Душа» — это то, что руководит «телом». Душа настолько же выше тела, на­сколько организатор и управитель выше простого исполнителя (у Аристотеля есть где-то сравнение души с господином, а тела с рабом). По такому же образцу стал рассматриваться и весь остальной мир: стали думать, что за всякой вещью сидит «дух» этой вещи; вся природа оказалась одухотворенной (это воззрение называется в науке «анимизмом» от латинского слова «анима»=душа или «анимус»=дух). Раз возникло такое пред­ставление, то оно привело неизбежно и к религии, которая началась с почитания (культа) предков, старших в роде, управителей, организаторов. Их «души» или «духи», натурально, рассматривались, как наиболее знающие, опытные, могуще­ственные духи, которые могут помочь, от которых зависит все совершающееся в мире. Это и есть уже религия. Значит, са­мое происхождение религии показывает, что она возникла, как отображение производственных отношений (именно тех из них, где налицо господство-подчинение) и обусловливаемого ими политического строя. Религия объясняла весь мир по тому образцу, по которому объяснялась жизнь внутри общества. И вся дальнейшая история религии показывает, что с изменением производственных и социально-политических отношений изменялась и форма религии: если общество состоит из нескольких слабо связанных друг с дру­гом племен, у каждого из которых есть свои старшины и князьки, — тогда религия имеет форму многобожия; а когда, напр., происходит процесс объединения, создается централизо­ванная монархия, — параллельно то же происходит и в небесах, где воцаряется единый бог, такой же свирепый, как и земле­владельческий царь; на лицо какая-нибудь рабовладельческая торговая республика (вроде Афин в V веке), — и боги устраи­ваются почти на республиканский манер, хотя из многих богов выделяется богиня победоносного города — Афина-Паллада. И точно так же, как во всяком «порядочном» государстве суще­ствует целая иерархия начальников, точно так же и на небесах святые, ангелы, боги и проч. располагаются в зависимости от своей знатности, наделяются различными чинами и орденами. Более того, между богами, как и между начальниками на земле, растет разделение труда: один — по военной части (у римлян — Марс, у «православных христиан» — Георгий Победоносец или архистратиг, т.-е. фельдмаршал, Михаил), другой — по торговой (Меркурий), третий — по части земледелия и т. д. Дело здесь доходит до курьезов: напр., в России среди святых есть даже «спецы» по коннозаводству (Фрол и Лавр). И повсюду, где есть отношения господства-подчинения, там есть и религия, отражающая именно эти отношения. Следует заметить еще, что подобно тому, как в действительной жизни происходят войны, порабощения, восстания, так, по религиозным учениям, проис­ходит дело и в небесных сферах: черти, демоны, «князья тьмы» — не что иное, как отражение враждебных вождей, которые на земле пытаются разрушить государство, а в небе свергнуть императорскую власть всемогущего бога и опрокинуть весь небесный «существующий строй».

Вышеприведенная теория происхождения религии, которую мы считаем абсолютно правильной, принадлежит А. Богданову и впервые была им формулирована в сборнике «Из психологии общества». Позднейшие специальные исследования вполне подтвердили эту догад­ку. Очень близко к ней подходит Г. Кунов в своей книге: «Возник­новение религии и веры в бога» (русский перевод И. Степанова). Критикуя взгляд, по которому религия произошла из различных впе­чатлений от внешней природы, Кунов совершенно справедливо пи­шет: «Конечно, так как всякий образ, существующий в представлении, обусловливается лежащим в его основе восприятием (субстратом), то в известном смысле можно сказать, что как окружающий мир природы (естественная обстановка), так и социальная среда (общественная жизнь) оказывает определяющее воздействие на религиозную идеологию; но, не говоря уже о том, что воззрения на природу в большой степени зави­сят от того, насколько успел человек технически использовать силы природы в производстве своей материальной жизни[10], — образы, полу­чаемые в результате созерцания природы, дают только материал для внешних украшений, — хотелось бы сказать: почти только придают местный колорит (окраску. — Н.Б.) для религи­озного мысленного построения» (указ, сочин., стр. 29 рус­ского издания. Курсив наш. — Н.Б.). Однако Кунов не доводит до конца этой точки зрения и поэтому наивничает совершенно недо­пустимо. Так, на стр. 33 мы читаем, что «дикие и полукультурные народы совершенно естественно (!!) дуалисты». Это вроде того, как у Адама Смита «обмен» — «совершенно естественное» свойство человека, или же вроде объяснения того, как произошла наука: у людей-де есть врожденная слабость «к причинному объяснению» (это называется у немецких ученых «Kasualitätstrieb»). По Кунову распад человека на душу и тело укрепляется видениями сна и обморока (как будто что-то уходит из тела, затем снова приходит). Но «укрепляться» может только то, что уже имеется. Быть может, смерть служит таким явлением, которое создает представление о «душе», отдельной от «тела»? Но сам Кунов (стр. 31, 32) приводит примеры, когда дикари не понимают необходимости естественной смерти (стр. 31). Более того, самую смерть, некоторые племена (Джон Фрезер сообщает это об австралийцах в Новом Южном Уэльсе) приписывают обычно «тай­ной злобе какого-нибудь духа» (32). Значит, и это ровно ничего не объясняет. (Кстати сказать тов. М. Н. Покровский выводит рели­гию из страха к смерти, боязни покойников и т. д. Но как же быть, когда нет даже понятия о том, что «все люди смертны»? Ясно, что историческую категорию, имеющую свое историческое начало, тов. Покровский взял в качестве почти «естественной».) У Кунова рели­гия развивается так: зачатки культа духов, затем культ тотема (так называются животные, птицы или растения, которые были пле­менными знаками-гербами) и предков. Но во всех почти примерах, приводимых Куновым его «самые первоначальные» духи и суть духи предков. В главе «Зачатки культа духов» Кунов пишет: «Благо­расположенными считаются только духи ближайших родственников или хотя бы члены своей собственной орды, да и то не всегда; напротив: духи умерших из чужих орд и племен все считаются враждебно на­строенными духами» (47). На той же странице дух отца и матери, на следующей — дух деда и «прародителя», на 49 — дух именуется, как «отче» и т. д. У Кунова, таким образом, не сведены концы с кон­цами. На стр. 16 он соглашается с формулой, что религиозные пред­ставления вызываются «впечатлениями общественной жизни» (наш курсив. — Н.Б.), а на стр. 26 уже говорит не об обществен­ной природе, а о «собственной природе», «возникновении» и… «прежде всего смерти» (курсив автора). Но вряд ли Кунов отважится назвать смерть и рождение специфически обществен­ными явлениями! На самом деле то, что относится к внешней при­роде, то относится и к биологической природе человека: впечатления от всех этих явлений (смерть, сон, обморок, точно так же, как и гро­за, буря, землетрясения, блуждающие. огни, солнце и т. д.) дают под­собный материал для того, чтобы этот материал был выстроен и по­добран под углом зрения дуализма (мысли о двух началах, духовном и телесном), который вовсе не прирожден, а вытекает именно из основных условий общественной жизни.

Мы так долго останавливались на Кунове, потому что его в общем очень ценная книга является почти единственной маркси­стской книгой по истории религии. E.Meyer (1. с., 8. 85) считает основной причиной происхождения религии «непосредственно данное» стремление к причинному объяснению и (тоже «непосредственно дан­ный»!) дуализм: человек наблюдает, «с одной стороны, психические процессы чувства, представления, воли, с другой — вызванные этим телесные движения, произвольные действия. Дуализм тела и души является поэтому первоначальным опытом (urspüngliche Erfahrung), а вовсе не продуктом последую­щего, хотя бы и примитивного, размышления». Эта замечательная теория, «с одной стороны», противоречит фактам, «с другой», как всякий видит, ровно ничего не объясняет: она просто ограничивается описанием того, что нужно объяснить. К правильной постановке вопроса подходит проф. Ахелис (Prof.Th. Ahelis: «Soziologie», Göschensche Verlagschandlung, Lpz., 1899, S.S. 85 ff.), для ко­торого религиозные представления — это «только отражение социально- политических представлений и учреждений» (91). Даже смерть могла обратить внимание дикаря лишь в обществе (97. Тут Ахелис ближе к истине, чем Кунов). «Всякая дифференциация в области политической власти и то значение, которое выказывают отдельные конкретные организационные формы, находят здесь (в религии. — Н.Б.) свое верное отображение; то, чем являются среди людей вожди или короли, это означают великие боги среди менее значительных духов, так что само собой, совершенно по земному образцу, из пестрого разнообразия раз­личных богов выкристаллизовывается импонирующая фигура одного более или менее всеобще признаваемого властелина» (96). Превосход­ная (ибо марксистская) глава о религии не мешает Ахелису безбожно перевирать Маркса, замалчивать его и… расшаркаться перед религией. Противоречие между развитием науки и интересами буржуазии здесь видно, как на ладони.

Приведем теперь примеры, подтверждающие правильность мар­ксистской точки зрения. У древних вавилонян (2-3 тысяче­летие до Р. X.) «небо — прототип (прообраз. — Н.Б.) земли, все земное создано по образцу небесного, между тем и другим неразрывная связь» (проф. Б.А.Тураев: «История Древнего Востока», часть I, стр. 124). Боги — это покровители (духи) отдельных людей («бог-хранитель», «мой бог», то же, что у нас так называемый «ангел-хранитель») улиц, городов, местностей и т. д. «Божество неразрывно связано с судьбами своего города; …его величие росло с расширением преде­лов городской территории; если его народ присоединял другие города, то божества подчиненных становились в подчиненное положение к нему; наоборот, увезение изображения божества из города и разрушение его храма было равносильно политическому уничтожению города» (124). На ряду с крупными богами (Ану, Энлиль, Эа, Син, Шамаш и т. д.) есть еще ряд мелких духов, небесных («игиги») и подземных («анунаки»). Параллельно образованию Вавилонской монархии воцарилась и небес­ная монархия: «Возвышение Вавилона повлекло за собой некоторые изменения в пантеоне. Бог Вавилона должен был занять первое место. Таким богом был Мардук, также имевший сумерийское имя. Это было божество весеннего солнца. Династия Хаммураби (Хаммураби — вавилонский царь, при котором был написан свод законов, обнаружен­ный при раскопках на месте прежнего Вавилона. — Н.Б.) действительно возвела его на степень верховного бога» (127). При этом с остальными высшими богами произошла такая «эволюция»: «Энлиль, царь неба и земли, передал Мардуку… владычество над четырьмя странами света и свое имя владыки стран». Что касается Эа, то «Мардука объявили его первородным сыном, которому отец уступил милостиво свои права и свою силу, свою роль в мироздании» (127). А когда Вавилонская монархия стала на ноги, то «мало-по-малу выработалось представление о единой божественной силе, проявлявшей себя во множестве видимых форм и носившей, сообразно этому, множество различных наименований». Жрецы стали говорить, что другие высшие боги — лишь про­явление Мардука: «Ниниб — Мардук силы, Нергал — Мардук битвы, Энлиль — Мардук власти и царства» (129). Вот отрывок из одной мо­литвы-гимна богу Сину, крайне характерно изображающий монархи­ческую власть на небе: «Господь, владыка богов, единый великий на небе и земле… Создавший землю, основавший храмы и наименовавший их, отец, родитель богов и людейМогу­чий вождь, сокровенную глубину которого не исследовал никакой бог… Отец, виновник бытия всего. Владыка, решающий судьбы неба и земли, повеление которого неотменимо, который держит холод и жар, управляет живыми существами. Какой бог тебе подо­бен? Кто велик на небе? Ты един. А на земле кто велик? Когда на небе раздается твое слово, — ниц падают Игиги; когда оно слышится на земле, — целуют прах Анунаки… Владыка! В господстве на небе и на земле у тебя нет соперника среди богов, твоих братьев», и т. д. (цит. по Б.Тураеву, 1. с.,144). Син изображается здесь пря­мо, как небесный император, перед которым проделываются все со­ответствующие церемонии (падают ниц, целуют землю и т. д.). Раз­умеется, что официальная религия выражала и выражает идеи господ­ствующего класса прежде всего. Это отражается и в мелочах: напр., в феодальную эпоху, когда воинская добродетель ценилась превыше всего и господствующим классом были раньше всего воинствующие землевладельцы, в загробной жизни хорошо чувствуют себя только пав­шие в бою, хуже всего — те, «о заупокойных дарах которых некому позаботиться» (т.-е, беднота).

Относительно древних индусов массу интересного дает в своих любопытнейших исследованиях о хозяйственной морали мировых ре­лигий Макс Вебер (Max Weber, I. c., B. Ⅱ. «Hinduismus und Buddhismus»). Здесь экономически-классовое и профессиональное расчле­нение общества приняло непосредственно религией закрепленную фор­му каст. По старинному юридическому сборнику законов Ману 4 главных касты — это браманы (жрецы, ученые, литераторы-дворяне), кшатрии (дворяне-рыцари, вояки), вайсиа (vaisia; земледельцы, а затем ростовщики и купцы), судра (рабы, ремесленники и т. д.). Таким образом, каста «постоянно и по самому существу своему является чисто социальным либо профессиональным частичным объединением внутри общественного союза» (34). Браманы и кшатрии распоряжались всем и вся. Вайсиа считается только «чистой» кастой, достойной того, чтобы браманы брали от принадлежащих к ней воду или пищу. Судра делятся на «чистых» и «нечистых»; у последних дворянин не возьмет воды, цирульник не будет стричь им ногтей на ногах и т. д. К нечи­стым судра примыкают и другие «нечистые»; одни из них не могут появляться в храмах, другие считаются настолько «погаными», что их прикосновение загрязняет; иногда даже приблизиться на 60 футов к такому человеку для дворянина или «чистого» вообще значит «опоганиться»; поганит взгляд «нечистого», брошенный на еду, etc. (46;) наоборот, даже испражнения брамана считаются священными (62). Тысячи правил и религиозных церемоний охраняют данный порядок. Короли и цари происходят из кшатриев; государственно-дворянское управление распростирается и на экономическую жизнь (таксация цен, натуральные налоги, государственные магазины) при невероятном бюрократическом аппарате (69). Основными религиозными идеями, взрощенными на такой социальной почве, М. Вебер считает две (стр. 117-121): идея переселения душ (Samsara) и связан­ное с ней учение о воздаянии (Karman). Каждое деяние чело­века засчитывается; у него нечто вроде текущего счета, с балансом его хороших и плохих поступков; когда он умирает, то ему суждено возродиться в той форме, какую он заслужил, какая определяется ба­лансом его поступков к моменту его смерти. Он может возродиться королем, браманом; может превратиться и в «червя в кишке собаки». Чем же определяются главные добродетели? Выполнением касто­вого порядка. Если ты раб и поганый, знай свой шесток. Если ты с него никогда не будешь соскакивать и будешь помнить, что ты поганый, тогда в будущей жизни, после смерти, быть может, попадешь в дворяне. На земле же кастовый строй незыблем, и нелепо думать о его изменении. Нет никакой «случайности рождения»: каждый родится в той касте, которую он заслужил в своей прежней жизни, которая была до его теперешнего рождения (120). Отражение общественного строя и интересов господствующих классов здесь яснее ясного. Еще раньше мы тоже находим это отражение. Напр., боги Вед (сборник древнейших священных гимнов) «суть функциональные и героические боги, наподобие гомеровских, точь-в-точь, как герои ведийского вре­мени, сидящие в замках, сражающиеся на колесницах военные короли со свитой и… с более или менее скотоводческим крестьянством возле себя» (23). Характерны: «Индра, бог грозы и, как таковой (подобно Иегове), страстный вояка и герой, …и Варуна, мудрый, всевидящий бог вечного порядка, прежде всего правового порядка»… (29). (Любо­пытно, что небо предназначалось сперва лишь для браманов и кша­триев — см. стр. 119.) На ряду с официальной религией господствующих классов была и простонародная религия, связанная между прочим часто с половыми манипуляциями. Веды прямо называют один из таких культов «гнусным обычаем подчиненных». Следовательно, здесь налицо несколько классовых религий. Вот, напр., описание рели­гиозного раскола в Ю. Индии (кстати сказать, это немного похоже на наш российский религиозный раскол): «Часть низших каст и приезжие королевские ремесленники оказали сопротивление подчинению браманам, и таким образом возникли и сейчас еще суще­ствующие секты «валан-гаи» и «идан-гаи», касты «правой» и «левой» руки» (324). У древних греков точно так же феодальный, а затем рабский строй имел свое отражение на небе, при чем во главе богов стоял Зевес, Деметра была богиней хлебопашества, Гермес — торговли и путей сообщения, Гелиос — «свободных профессий» (искусства).

И опять-таки и по этой линии шла классовая борьба. В Афинах V века (эпоха высшего расцвета и начало упадка) у господствующего класса купеческой «демократии» религия — одно из главных орудий: «по убеждению Софокла (крупнейший поэт этого времени из «право­верных». — Н.Б.), весь мир разлетается в щепки, если исчезает вера, ибо всякий нравственный и государственный порядок покоится, по его мнению, на воле богов» (E.Meyer: «Geschichte des Altertums», 4 Band, 3 Buch: «Athen vom Frieden von 446 bis zur Capitulation Athens im Jahre 404 v. Chr.», S. 140). Дворянская оппозиция и деклассированные слои пользуются критикой религии, как критикой существующего порядка. Купеческая демократия казнит за высказанное сомнение в суще­ствовании богов.

У древних славян мы находим то же самое. Культ предков, родовых богов, домашних богов (домовых), профессиональных богов был и тут. Главным государственным богом был бог торговцев и вои­нов-дворян, в то же время бог грома, — Перун. Рай отводился для душ умерших князей и их дружинников, а для простого смертного там не было места (ср. Н. М. Никольский: «Первобытные религиозные верования и появление христианства» в «Русской Истории» Покровского, т. I. Сам Н. М. Никольский выводит религию из боязни мерт­вецов и т. д.). Наконец, возьмем современные формы христианской религии. Русское «православие» было и есть точным отражением ви­зантийско-московско-питерского самодержавия. Бог — император. Бого­матерь — императрица. Николай-чудотворец и другие излюбленные святые — министры. Затем целый штат чиновников (ангелы, архангелы, престолы, господие, власти, херувимы, серафимы и т. д.). Между этими небесными придворными разделение труда: архистратиг Михаил — это фельдмаршал (архистратиг по-гречески и значит «главный полководец»), богородица — главная дама-патронесса («заступница»), Николай — глав­ным образом, бог плодородия почвы, Пантелеймон — нечто вроде ме­дика, Георгий Победоносец — божественный «ударник» и вояка и проч. Более знатным — больший почет: лучшие венчики, ризы, жертвы и т. д. Классовая борьба не раз и у нас принимала религиозные фор­мы (раскол, секты штундистов, хлыстов, молокан и проч.). Но об этом здесь дальше распространяться не место. Отметим лишь в заключение, что русские обозначения божества ясно указывают на происхождение этой милой идеи бога: господь — значит господин («а мы рабы твои»), бог того же корня, что и «богатый»; «владыка», «царь небесный», «судия», «отец» («отче наш») и т. д., — все это клички для небесного феодально-дворянского монарха, который народ рассматривает, как ра­бов. Недаром «самодержавию» так нравилось «православие».

Религия — это такая надстройка, которая состоит не только из приведенных в систему, прилаженных друг к другу идей; она имеет и соответствующую организацию людей (цер­ковную организацию, выражаясь нашим обычным языком) и систему особых приемов и правил почитания божества (напр. наши «службы»: литургия, вечерня, всенощная со всякими об­рядами, заклинаниями, произнесениями магических формул и различными непонятными колдовскими действиями), так назы­ваемый культ.

Здесь мы точно так же видим, что и эта сторона религиоз­ной надстройки связана с ходом общественной жизни, неотде­лима от него. Церковь в каждую эпоху воспро­изводила и повторяла в своей среде современ­ное ей общество в его экономических и культур­ных чертах. Церковный строй был магнатский и феодально­крепостной в эпоху сеньората; в нем выдвинулись демократи­ческие элементы и формы денежного хозяйства в эпоху город­ского развития и т. д.» (Виппер: «Несколько замечаний о теории исторического познания», стр. 46 сборника «Две интеллигенции»). Первоначальной формой духовенства, как профессии, были колдуны, лекари, ясновидцы, пророки, вещатели и т. д, которые, по Э. Мейеру, и были первым из известных нам со­словий. Вообще говоря, руководящий слой жрецов является частью господствующего класса, который делит внутри себя труд: одни являются военными предводителями, другие — жрецами, третьи — законодателями и проч. Немудрено поэтому, что церковь «воспроизводит и повторяет современное ей общество».

Господствующая церковь представляет из себя и хозяйствен­ную организацию, экономические отношения которой соста­вляют часть экономических отношений всего общества. Так, напр., из свода законов вавилонского царя Хаммураби мы знаем, что храм бога Шамаша «вел денежные операции, давая большею частью по 20%; при займах зерном % возвышался до 33.7 и даже изредка до 40%» (Тураев, 1. с., 112). Римско-католическая церковь была в средние века настоящим фео­дальным королевством, с огромным хозяйством, финансовыми поборами и налогами (так назыв. «десятина») и административ­ным аппаратом. Всякий знает также, какую роль в России играли монастыри и «лавры», накопившие несметные богатства (характерно то, что грандиозный дом московской биржи при­надлежал Троице-Сергиевской лавре). Выполняя свою роль, как успокоительницы масс, удерживающей их от посягательств на существующий строй, церковь сама являлась и является частью эксплоататорской машины, слаженной по тем же архитектурным правилам, что и эксплоататорское общество, взятое целиком.

Мы знаем, однако, что общество, за исключением самой ранней поры своего развития, всегда было обществом клас­совым. Его производственные отношения были отношениями господства — с одной стороны, подчинения — с другой. Его по­литический строй отражал и выражал эти отношения. Его ре­лигия оправдывала их и примиряла с ними массы (иногда не­обычайно ловко: ср., например, индусское учение о воздаянии, о котором мы говорили выше). Однако это примирение не всегда удавалось. Тогда против официальной религии угнетен­ные классы, которые сами же могли выпрыгнуть из религиоз­ной оболочки, вырабатывали свою религию: против ортодо­ксального, правоверного церковного учения вырастали так назы­ваемые «ереси», против официальной церкви — своя народная религиозная община, иногда принимавшая формы конспиратив­ной, нелегальной организации, со своими священниками или пророками, которые были в то же время и политическими вождями.

Сравнительно недавно такая точка зрения на религию и церковь казалась совершенно недопустимой, простым кощун­ством. Однако теперь даже буржуазные исследователи, когда они специально занимаются предметом, волей-неволей приходят к ней. Вот к какому общему результату относительно азиат­ских религий приводит нас лучший новейший исследователь религии Макс Вебер: «В общем мы замечаем то же одно­временное существование культов, школ, сект, орденов всякого рода, которое было свойственно и западному античному миру. При этом эти конкурирующие направления никоим образом не были равноценными в глазах тогдашнего большинства господ­ствующих слоев, а часто также и политических властей. Име­лись правоверные и еретические (orthodoxe und heterodoxe), а между правоверными — более и менее классические школы, ордена и секты. Прежде всего — и это для нас особенно важно — они отличались друг от друга и социально. С одной стороны… смотря по слоям, в которых они гнездились (in denen sie heimisch waren). С другой… смотря по виду «обетования», ко­торое они возвещали различным слоям своих приверженцев. Первое явление имело место, отчасти, в такой форме, что господствующему социальному слою, резко отрицающему всякую религиозную веру в «искупления» (Erlösungsreligiosität), проти­востояли в массах простонародные сотериологии[11]; тип этого дал Китай. Отчасти же в такой форме, что различные соци­альные слои имели различные виды сотериологии» («Max Weber, I. c., B. Ⅱ, Abschn. Ⅲ. «Die asiatische Sekten- und Heillandsreligiosität», S. 364). Примером классовой борьбы, шед­шей под религиозными знаменами, может служить так назы­ваемая реформация, первый натиск ряда классов на феодаль­ное господство и на его выражение в З. Европе — «римско-католическую церковь». Здесь владетельные князья шли вместе с папой, мелкие помещики и буржуазия — с умеренными, во главе которых в Германии был Лютер, основатель протестанской церкви; ремесленники, полупролетарии, отчасти крестьяне шли за крайними сектами (вроде «перекрещенцев», анаба­птистов, часто с коммунистическими устремлениями). Религиоз­ная борьба, лозунги, блоки приверженцев того и другого направления в точности соответствовали, борьбе, стремлениям и блокам общественно-политического характера.

Таким образом мы видим, что и религиозная надстройка определяется материальными условиями существования людей. Ее стержнем является отражение социально-политического и экономического строя общества. Вокруг этого стержня под­бираются другие идеи, но их ось — это общественная структура, перенесенная в невидимый мир и рассматриваемая, кроме того, с точки зрения того или другого класса. «Дух» и здесь ока­зывается функцией общественной «материи».

Против этого понимания можно было бы выставить одно возражение, которое касалось бы как раз капиталистического строя. Ведь в капиталистическом обществе религия продолжает существовать, и притом в Европе всюду имеет вид единобожия. Между тем капиталистическое общество имеет разные формы буржуазного господства в области политики (монархия, республика), а производственные отношения хотя и построены по типу господства-подчинения, тем не менее не носят мо­нархического характера: капиталист, правда, монарх на своей фабрике, но в обществе класс капиталистов господствует обычно не через одно лицо. Как же объяснить такое «проти­воречие»? Не рушится ли и вся наша марксистская теория на капиталистической религии? Ни капли. Наоборот. Только с марксистской точки зрения и можно понять религиозные формы современности.

Что «правит» экономическими отношениями капитализма? В феодальном обществе, мы знаем, монархи и их подчиненные князья и чиновники направляли полунатуральное хозяйство. При капитализме же появляется новый, мощный, но стихийный, безличный регулятор. Это — рынок, с его непонятными при­чудами, рынок, который возвышает одних, разбивает жизнь дру­гим, который играет людьми, как слепая («иррациональная»), непонятная, неуловимая сила. «Что наша жизнь? — Игра. Сегодня ты, а завтра — я. Пусть неудачник плачет, кляня свою судьбу.» Вот этот характер судьбы и приняло божество (уже у рим­лян и греков, как мы знаем, были «парки» и «мойра», «ананке» — «необходимость», «принудительная сила», судьба, которая стояла даже над богами; это представление было связано с ростом меновых отношений и вытекавших отсюда торговых войн, которые ставили на карту существование Греции). Рань­ше боги (и единый бог) были вовсе не бесплотными духами. Они любили поесть, выпить, закусить, забираться к женщи­нам, хотя бы под видом голубя, как это устраивает так назы­ваемый «святой дух» (в Греции, где процветала неестествен­ная однополая любовь, Зевс, в виде орла, проделывает то же с мальчишкой Ганимедом). Экономическое развитие, приведшее к меновому хозяйству и разрушившее феодальный политиче­ский строй, выщипало у бога не только орлиные и голубиные перья, но и бороду, и усы, и прочие принадлежности прежних изображений. Теперь верующий буржуа верит в бога, как в не­известную, непознаваемую божественную силу, от которой все зависит, но которая по виду ничего общего с человеком не имеет: это — божественный дух, а не какое-нибудь грубое бо­жество дикарей. Таким образом, в экономике капитализме есть, с одной стороны, отношение господства-подчинения, с другой — отношение неорганизованной связи через обмен. Первое обстоятельство объясняет, почему религия сохраняется, второе — почему бог приобретает такой тощий и бесплотный характер.

Мы должны все время помнить, что речь идет лишь об основных идеях религии. Мелкие, второстепенные идеи должны быть каждый раз объяснены из особых условий развития.

В заключение разбора религии мы должны сказать, что из такого взгляда на нее вытекает необходимость для пролетариата активной борьбы с религией. Г. Гортер в своей книге «Историче­ский материализм» отступает не только от философского материализма, но и чисто-мещански и оппортунистически понимает положение «рели­гия — частное дело». По его мнению, это означает, что нам на рели­гию не стоит обращать внимания: исчезнет, мол, сама собой. Между тем «само собой» в обществе ничего не происходит, и Маркс в одной из своих блестящих и едких работ («Критика готской про­граммы») зло издевался над «гортеровским» пониманием «религии, как частного дела». По Марксу, этот лозунг должен означать лишь требование рабочих к буржуазному государству, чтобы оно не совало своего полицейского носа, куда не следует, а вовсе не требование к самому себе быть «терпимым» ко всякому на­следию подлых отношений и ко всякой реакционной силе. Гортеровская точка зрения в этом пункте никоим образом не может быть названа революционно-коммунистической. Это настоящая социал-демократическая точка зрения.

Мы должны теперь сказать несколько слов о философии. Философия появляется, как размышление о самых общих во­просах, как обобщение всех знаний, как «наука наук». Перво­начально, когда науки не развились, не отделились одна от другой, философия, вместе с религией, от которой она тоже еще не отделилась, включает в себя и чисто-научные вопросы; в ней находятся и те обрывки знаний о природе и о человеке, которые вообще имеются в то время в наличности. Потом на­уки специализируются, разветвляются, занимают самостоятель­ные места. Но то общее, что есть во всех науках и, в первую очередь, вопрос о нашем собственном познании, о его отноше­нии к миру и т. д., — это остается на долю философии. Она долж­на объединять науку, разобранную на множество специально­стей. Она пытается свести «концы с концами», быть скрепой всего, что известно, быть фундаментом общего взгляда на мир (так называемого «мировоззрения»). Вот, напр., в начале этой кни­ги мы разбирали вопрос о причинности и телеологии. Этот вопрос не занимает специально физику, или политическую экономию, или науку о языке (филологию), или статистику. Но он касается всех этих наук, он есть общий вопрос, т.-е. во­прос философский. Точно так же вопрос о «духе» и «материи», или, иначе, об отношении «мышления» к «бытию». В специ­альных науках этот вопрос не очень-то разбирается, а ме­жду тем он относится ко всем наукам. Или, например, такие вопросы: правильно ли отражают наши чувства мир? и суще­ствует ли этот мир сам по себе? что такое истина? есть ли границы нашему познанию или нет? и проч., — все эти вопросы опять-таки касаются любой науки, а поэтому их относят к философии. Другими словами: как отдельная наука прочищает, систематизирует, приводит в порядок мысли, касающиеся ка­кой-нибудь специальной отрасли знания, точно так же фило­софия пыталась и пытается привести в порядок, в систему всю совокупность знаний, объединить их одной точкой зрения, од­ним взглядом, связать их в стройное целое. Поэтому филосо­фия помещается, можно сказать, на самой «вершине» человече­ского духа, и открыть ее земное и телесное происхождение труднее, чем в других областях. Тем не менее и здесь мы об­наруживаем ту самую основную закономерность: зависимость «в последнем счете» от технического развития общества, от уровня производительных сил. Здесь неизбежно мы наты­каемся на очень сложный тип зависимости. Это значит, что философия не прямо и непосредственно зависит от техники, а что между ними есть ряд промежуточных звеньев. Приведем для пояснения этой мысли несколько иллюстраций. Философия как мы знаем уже, систематизирует сведения, общие результа­ты отдельных наук. Значит, она зависит непосредственно от уровня развития этих наук: если почему-либо развиваются общественные науки, то и философия получит соответствующую окраску; если, наоборот, в данное время все поглощено есте­ственными науками, то окраска философии будет другая. Чем это определяется? — Умонастроением, общественной психологией, господствующей в данное время в данном месте. А это в свою очередь определяется расположением классов, условиями их существования вообще; эти же «условия существования вообще» определяются положением этих классов в экономике общества, что зависит от данного состояния производительных сил. Та­ким образом между производительными силами (техникой) и философией поместилось изрядное количество звеньев. Приве­дем еще несколько примеров. Предположим, что какое-либо философское учение окрашено в мрачные тона (так наз. пес­симистическая философия): или она утверждает, что никакое познание невозможно, или что вообще ничто не имеет смысла, что все «суета сует и всяческая суета». Тогда мы должны пря­мо обратиться к психологии (т.-е. к чувствам, настроениям, ходячим мыслям), которые вызывают такую философию. И, покопавшись, мы обнаружим, что такие мрачные мысли при­шли не спроста, а что какой-нибудь слой или класс общества или даже все классы общества попали в пиковое положение, не видят из него выхода, потеряли вкус к жизни, и это свое настроение выразили в соответствующей философии, окрасили ее в соответствующий мрачный цвет. Или вообразим себе, что идет в обществе страстная борьба классов и их партий. Может ли это не отразиться на их философии? Конечно, нет. Ведь в жизни человек не двоится: один и тот же человек, или класс, делает политику и думает «о причине всех причин». Легко понять, что общественная борьба накладывает печать на все его мышление и отражается и в самых «возвышенных» его построениях. Предположим, далее, что весь темп общественной жизни страшно замедлен: жизнь течет изо дня в день, моно­тонно, однообразно; сегодня идет так же, как и вчера, вчера, как позавчера и т. д.; все делается по-старинке, по традиции, рутинным способом; нет перемен ни в технике, ни в обществен­ной жизни, ни в науке; одни люди умирают, а на смену им родятся такие же, которые думают так же, как думали умершие, и т. д. При такой неподвижности всего общества и фи­лософия его, в общем и целом, будет покоиться на идее непо­движного, раз на всегда установленного, неизменяемого. Це­почка причин будет здесь такая: неподвижная философия, не­подвижная наука, неподвижная общественная психология, не­подвижная экономика, неподвижная техника.

Можно было бы привести еще много таких же примеров, но и сказанного достаточно, чтобы видеть неизбежную зависи­мость философии «в конечном счете» от экономики и техники общества.

Вышесказанное подтверждается всем действительным ходом развития философской мысли.

В древней Греции, которая считается обычно классической страной философии, наиболее ранние философские системы появились в ионийских торговых городах. Эти города лежали на больших морских путях между Малой Азией и Европой; сюда же шли нити экономического характера из Египта. Больше чем где бы то ни было в античном мире этого времени (Ⅵ-V век до Р. X.) были раз­виты торговля, ремесло и рабская промышленность, — в первую голову торговля. На ряду с экономической связью с другими странами был налицо и обмен идей (влияния Вавилона, Египта и т. д.); «культурная» жизнь здесь била ключом. Развивались начатки естественных наук: астрономии, геометрии, арифметики, медицины и проч. На этой основе и выросли первые философские системы: это была так наз. натур­философия, т.-е. философия, связанная с естественными науками, ее задачей было найти естественную первооснову всего существующего. Ионийская школа (Фалес, Анаксимандр, Анакси­мен и их ученики) искала единства материи то в воде, то в воздухе, то в «бесконечном» и т. д. На ряду с размышлениями о «сути вещей» у этих философов было и много чисто научных наблюдений, а Анакси­мандр, напр., составил карту земли, которая была в ходу очень долгое время. У ионийской школы философская мысль еще не оторвалась от науч­ных наблюдений, которые были связаны с практикой. Затем мы ви­дим рост богатств, их накопление, рост рабского труда, рост паразитизма высших классов общества; вместе с этим растущее пренебрежение к труду, к трудовой жизни, к производству, к непосредственным (не че­рез служащих) торговым занятиям остановило рост технически-научной мысли и превратило философию в совершенно оторванное от жизни умствование (философия приобрела, как говорят, чисто «спекулятивный» характер). Но это не значит, что она развивалась «сама из себя». Ее формировала и определяла общественная жизнь. Посмотрим, напр., на философию одного из величайших философов Греции — Ге­раклита Эфесского. Его родина — Эфес — был богатым торговым городом, переживавшим массу треволнений (войн, гражданских войн и т. д.); «ни один город в Ионии не переживал таких пертурбаций, как Эфес» Купеческая демократия пустила здесь глубокие корни и полити­чески господствовала над поземельной аристократией. Гераклит же происходил из старо-дворянской семьи, где сохранились феодально-коро­левские традиции, и «если он и не был партийным человеком аристо­кратов, то он был фанатичным врагом демократии, господства слепой массы». (E.Meyer, I. c., Ⅳ B., Ⅲ Buch., S. 217). Самому ему, как контр­революционеру, было боязно заниматься политикой, и он даже свою философию излагал нарочито темным, полуконспиративным языком. «Один единственный — писал он — стоит десятков тысяч, если он лучший». «Что за ум и разум имеют они (теперешние властители. — Н.Б.)? Они слушаются певцов, они допускают, чтобы их учила чернь, ибо они не понимают, что большинство — это нечто плохое, и только немногие хороши. Эти лучшие, вместо всего другого, выбирают себе одно: вечную, славу среди смертных. Толпа же насыщает себя, как скот» (ib., 218.). Из этого положения гонимой родовитой аристократии, среди бурных пере­воротов и потрясений, вышла на свет божий и философия Гераклита. Общество полно противоположностей и смут, жестокой борьбы, и тем не менее оно существует, как целое. Так и все на свете. Суть всего и состоит в том, что оно «целое и не целое, стремящееся к общности и разваливающееся на части, созвучие и диссонанс; из всего одно единое и из одного все». «Как раз в этих противоположностях и со­стоит единство, суть вещей». Нелепо проповедывать покой, которого нигде нет, и нельзя успокаиваться, когда господствует твой враг. Отсюда: «война есть отец и король (!!) всех вещей; одних она сде­лала богами, других — людьми, одних — рабами, других — свободными». «Гомер, который хотел удалить вражду и спор среди людей и богов, не замечал, что этим самым он проклинал и осуждал всякое возникно­вение». И разве, действительно, не нелепо говорить даже о покое, когда все кипит и меняется? Наоборот, нет ничего неподвижного и застыв­шего. «Мы не можем ступить в одну и ту же реку дважды, ибо все время протекает другая вода». Говорят повсеместно, что теперешние порядки хороши. Но ведь истина относительна: «Море — это самая чистая и самая нечистая вода; для рыб она питьевая и целительная, для людей — непитьевая и вредоносная». Это ничего, что теперь купцы и демократические выскочки правят городом. Нельзя смотреть на одну поверхность явлений, нужно смотреть глубже: «Чувства обманывают, так же и глаз который все же является лучшим свидетелем, чем ухо». В жизни зреют перемены, и то, что существует, неизбежно погибнет: «Огонь живет, потому что умирает земля, воздух живет смертью огня; вода живет смертью воздуха, земля — смертью воды». Не только классы сменяют друг друга, но и общественные вещи постоянно меняются местами: «Все меняется на огонь и огонь на все, как вещь на золото и золото на вещь» (I. с., 221). В чем сущность общества? Она именно в этой золотой субстанции, за которую можно получить все, в вездесущей и всепроникающей силе денег. По­этому огонь, воплощение этой силы, и есть суть вещей, животворящая сила, из которой все исходит. «Точно так же и жизненный дух, душа, есть огонь и теплота». Рынок, конкуренция, война — стихийны; это судьба, принудительная и всевластная. Поэтому и бог не человек с кудрями, а бестелесный неотвратимый закон, «предопределенная принудительная сила судьбы, которая всем вещам дает свои вечные правила и определяет свою меру, коих нельзя преступить без того, чтобы не попасться в руки Эриний, помощниц справедливости». Но божество, разум, Логос, судьба, которая правит миром, в конце концов восстановит попранную справедливость: настанет день страшного суда, «по всему пройдет огонь, пламя охватит все и будет судить»; «справед­ливость будет расправляться (схватывать) лжецов и лжесвидетелей».

Таким образом, в философии Гераклита ясно проглядывают причудливо переплетенные моменты современной ему общественной жизни: сущность развивающегося под знаком денег хозяйства, клас­совая борьба, оппозиционное положение аристократии, надежды на лучшее будущее, призывы к мужеству, вера в победу, опора для этой веры во всеобщей изменяемости вещей, признание безличной судьбы и правящего миром таинственного Разума — отражения законов мира торговли, конкуренции и войны,—отрыв от производительного труда, ненависть к «черни» родовитого аристократа, традиции дворянства и феодальной воинственности и т. д., и т. п. — вот общественные корни его философского построения.

Характерно, что в то время, как оппозиционно-настроенный Гераклит, представитель аристократии, не заинтересованный в сохра­нении существующего строя, защищал принцип изменяемости, проти­воречий, борьбы, динамики, философы другой, господствующей, школы с неменьшим усердием защищали принцип неизменяемости и постоянства. Наиболее крупным из них был Парменид. Анак­сагор, приближенный вождя купеческой афинской демократии V века, Перикла, так сказать официальный государственный философ Афин, чрезвычайно остроумно старался переместить центр тяжести страстного философского спора. «Греки, — писал он, — неправильно говорят о воз­никновении и исчезновении, ибо из имеющихся уже вещей все суще­ствующее проистекает путем смешения и разграничения». Другими словами, Анаксагор становится на точку зрения постепенного раз­вития, что вполне вытекало из общественного положения класса, кото­рый он представлял. (Анаксагор, между прочим, дал толчок атоми­стической теории).

Мы не можем здесь в подробностях останавливаться на греческой философии. Совершенно ясно, что она не была в состоянии найти вы­хода на почве высасывания из пальца и неосознанных впечатлений от общественной жизни. Последняя в то же время все более запутывалась. Необычайно сложная борьба и до крайности тревожное положение в руководящих городах вызывали многочисленнейшие течения, споры и критику; общественные связи, нормы, обычаи старого типа начали гнить. Люди «запутались». И параллельно с этим во всей философии произошел резкий сдвиг в сторону так наз. практической философии, т.-е. разговоров о природе человека, о морали и т. д. Вместо исследования о сущности мира стали говорить о сущности чело­века, о нормах поведения, о должном, о «добре» и «зле» (с одной стороны, софисты, подвергавшие все критике, с другой — Сократ). О величайшем рабовладельческом философе древности, ярко черносотен­ного характера, Платоне, с его законченной системой философского идеализма, воплощавшей чистый разум и добро одновременно с палкой для рабов, мы упоминали в начале книги. Приведем еще пример из времен упадка Римской империи, который был и упадком всей средиземной античной культуры. Громадный рост городов, на­копление богатств на основе грабежа колоний и эксплоатации рабов, полный паразитизм господствующих классоз, паразитизм развращенной государственными подачками праздной толпы свободных люмпен-про­летариев, беспросветная забитость рабов — вот краткая характеристика «внутреннего положения». А вот как богач-философ стоической школы Сенека обучает своего друга Люцилия жизненной фило­софии: «Разве у тебя есть что-либо, что может удерживать тебя от смерти? Ты перепробовал все наслаждения, которые заставляют тебя медлить. Ни одно из них не ново для тебя, всеми ты уже пресытился. Ты знаешь вкус вина и вкус меда, так не все ли равно, сто или тысяча бутылок пройдут сквозь твое горло. Точно так же ты отведал устриц и раков. Благодаря твоей роскоши, на будущие годы для тебя не оста­лось ничего неизведанного. И от этого ты не можешь оторваться? Чего же еще тебе может быть жаль? Друзей и родины? Но разве ты их ценишь хотя бы настолько, чтобы ради них позднее поужинать? О, если бы было в твоей власти, ты погасил бы самое солнце, ибо ты ничего не сделал достойного света. Сознайся, что ты медлишь смертью не потому, что тебе жаль курии, форума или даже природы. Тебо жаль покинуть мясной рынок, на котором ты, однако, уже все перепробовал» (Сенека, «Письма к Люцилию». Цит. по Н. Васильеву: «Вопрос о падении Западной Римской империи». Извест. Общ. археологии, истории и этнографии при Казанском унив., том XXXI, вып. 2-3). Философия полного индивидуализма распылившихся личностей, пессимизм, про­поведь смерти, бесплодная критика всех общественных установлений, культ отвлеченного разума, который на все плюет, — вот философия того времени. Разве здесь не видно отражения психологии пресыщенного, упадочного, потерявшего всякий вкус к жизни паразитического класса? А такая его психология вытекала из тех общественно-экономических условий, которые были в то время налицо.

В средние века сложившийся в Западной Европе строй был строем феодальным, с громадной иерархией подчинения; по такому же типу была построена и церковь. Нормы права, обычаи, мораль религия,— все эти надстройки отражали в себе такой порядок и укрепляли его. Понятно, какую громаднейшую роль должна была играть здесь религия. Ведь основа религии и есть отношения господ­ства-подчинения. Стало быть, именно на прочных устоях феодализма неизбежно должно было процветать и религиозное духовное крепостни­чество. Поэтому и философия носила резко выраженную религиоз­ную окраску. Она считалась «служанкой богословия» (ancilla theologiae).

Наиболее характерный ортодоксальный философ средневековья, Фома Аквинский (1225-1274 г.г., главное сочинение «Summa theologiae» — «Богословская Энциклопедия»), достаточно ярко отразил в своей философии феодальные отношения. Мир распадается на две части: обычный видимый мир и «формы», которые в нем живут. Наивысшая и наиболее чистая «форма» — это бог. Кроме него существуют отдель­ные, особые, специфические «формы» («formae separatae»), расположен­ные по определенным ступеням достоинства: таковы ангелы, души лю­дей и т. д. Вся эта философская система проникнута идеей постоянства традиции, авторитета. «Но с ростом буржуазии шаг за шагом разви­лась также с необычайной силой и наука. Снова стали заниматься астрономией, механикой, физикой, анатомией, физиологией. Для раз­вития своего промышленного производства буржуазия нуждалась в науке, которая исследовала бы свойства тел и деятельность сил природы. До этого времени наука была по отношению к церкви лишь смиренной служанкой… Теперь наука объявила бунт церкви, а буржуа­зия, нуждаясь в науке, присоединилась к этому бунту» (Фридрих Энгельс: «Об историческом материализме». Сборн. «Исторический материализм», стр. 174-175). Эти потребности развития отражались даже там, где у руля правления стояла поземельная аристократия. Так, напр., в Англии первым провозвестником великого переворота во всем мировоззрении, а следовательно, и в философии, был Френсис Бэкон (1561-1626). По его мнению, природу надо изучать, чтобы ее подчинять. Для этого требуется прежде всего «искусство изобрете­ния» («ars inveniendi»); старую схоластическую ерунду и даже Аристотеля нужно бросить. Теперь «старина отступила, разум победил» («vetustas cessit, ratio vicit»). Маркс считал Бэкона родоначальником англий­ского материализма: «Естествознание он (т.-е. Бэкон. — Н.Б.) считает действительным знанием, а опытную физику — важнейшей частью естествознания… По его учению, чувства не обманывают и служат источником всех знаний. Наука есть опытное знание и состоит в при­менении рационального метода к чувственно данному (т.-е. к тому, что мы ощущаем своими внешними чувствами. — Н.Б.). Индукция, анализ, сравнение, наблюдение, опыт — вот главные условия рационального метода. Среди изначальных свойств материи первым и главным является движение!! На ряду с этим Маркс открывает у Бэкона и множество «теологических (богословских) непоследовательностей» (K.Marx und Fr.Engels: «Die heilige Familie», 1845, S. 201 ff., цит. также у Энгельса в «Историческом материализме»). Иначе, конечно, и быть не могло, если принять во внимание время и классовое положение самого Бэкона.

Французский материализм XⅧ столетия в философской области объявлял самую решительную войну феодальному мировоззре­нию точно так же, как в области политики и экономики буржуазия объявила такую же войну феодально-помещичьему обществу. Он не­обычайно энергично поддержал и развивал учение английского философа Локка о том, что у человека «нет врожденных идей», что все психи­ческое в человеке есть лишь «видоизменение ощущений» (эта сторона учения называется сенсуализмом), что ощущение есть свой­ство материи. На ряду с этим царила вера во всемогущество чело­веческого разума и просвещающей идеи («рационализм»). Все это было пропитано индивидуализмом, который нашел свое отражение и в области «практической философии» («права» личности, свобода «лич­ности» и проч.). Эта в высшей степени революционная для того вре­мени философия вытекала из революционной позиции тогдашней бур­жуазии, крушившей феодальный мир, его авторитеты, его традицию, его церковь, его религию и его теологическую и консервативную фи­лософию. Революционное же настроение буржуазии можно легко по­нять из экономики общества XⅧ века и из состояния производи­тельных сил, которые в дворянско-помещичьем строе наткнулись на важнейшее препятствие в своем развитии и должны были руками буржуазии, мелкой буржуазии, ремесленников и полупролетариев сло­мать эти преграды.

Чтобы оттенить еще более зависимость философии от хода обще­ственной. жизни, приведем в качестве последнего примера философию буржуазии времен ее упадка (после империалистской миро­вой войны 1914-1918 г.г.). Громаднейший военный кризис, кризис экономический, кризис социальный, который на наших глазах превра­щается в крах капитализма и потрясает до основания все его куль­турное здание, вызывает среди господствующих классов психологию отчаяния, глубокого скептицизма и пессимизма, неверия в свои силы, в силу интеллекта, порождает возврат к мистике, жажду таинственного, тягу к тайным культам и старинным религиям, на ряду с увлечением современной формой светского колдовства — спиритизма. Многими своими чертами эта философия напоминает философию господствующих классов времен упадка Римской империи. Вот образцы этой философии, знаменующей крах капитализма:

Paul Ernst (Пауль Эрнст): «Der Zusammenbruch der deutschen Idealismus» («Крушение немецкого идеализма»). Автор дает здесь критику капиталистической организации, которая привела к войне. Эта организация была слепой, подавлявшей личность. «Откуда может придти перемена? Есть лишь один путь: человечество должно образу­миться и сказать себе, что самая возвышенная задача, возложенная Богом (!) на человека, заключается в том, чтобы ставить себе и своей деятельности определенные цели». Идеала мудрости нужно искать… в Китае (!). «Мы должны уяснить себе, что причиной страданий челове­чества являются не учреждения, а порождающие эти учреждения воз­зрения». «Почему в Китае не обосновался капитализм? А по той про­стой причине, что китаец любит и чтит земледельческий труд, всегда может раздобыть (?!) себе нужный ему клочок земли и производить на нем все то, что ему, при его скромных потребностях, необходимо»… «Не реформы и революции нужны нам, а возвращение к истинной морали…» «…Первоисточником всех целей… являются люди высшего порядка». «Высшими достижениями метафизического мышления мы обязаны людям, жившим нагишом в лесах Индии и питавшимся зер­нами риса, которые выпрашивали для них, как милостыню, их уче­ники». Итак: высшие формы и методы познания — у людей, из своего пупка выковыривавших божественную премудрость; высшие формы жизни — у китайского крестьянина с его добродетельной супругой. Бег­ство от цивилизации, зашедшей в тупик, — вот лозунг текущего фило­софского момента.

Hermann Keyserling: «Reisetagebuch eines Philosophen» (Герман Кайзерлинг: «Дорожный дневник философа»). «Всякая истина, в конечном счете, представляет собою лишь символ;… солнце вернее выражает характер божественного, нежели лучшее логическое построе­ние». «Все солнцепоклонники… правы перед Господом» (это все пишется не «для смеха», а всерьез! — Н.Б.). «Божественное открывается человеку всегда в рамках его интимных предрассудков». Индусские факиры — идеал веры и познания, ибо «нет более грубого суеверия, чем вера в непреодолимость естественной определенности». «Человек есть дух по сокровенной сути своей, и чем он это себе больше уясняет, тем больше цепей спадает с него. Возможно, таким образом, что в соответствии с индусским мифом, совершенное познание преодолевает даже смерть». «Человек завершенной эрудиции, спиритуалист, пользуется верою по своему желанию, как инструментом. На такой высоте стояли величай­шие из индусов. Они… знали, что всякое религиозное построение — человеческого происхождения, и вместе с тем они, с верой в сердце, приносили жертвы то тому, то другому богу…» и т. д., и т. д.

Oswald Spengler: «Der Untergang des Abendlandes» (О.Шпенглер: «Гибель Запада»): «Систематическая философия нам теперь бес­конечно далека, этическая же завершена. Остается еще третья, соответ­ствующая эллинскому скептицизму возможность в рамках мира идей Запада». Это — скептическая история фи­лософии. При рассмотрении всей человеческой истории Шпенглер за­меняет идею причинности идеей судьбы. Каждому обществу суждено сделать свой круг, от юности до старости, которая неизбежно кончается смертью. Европейский «культурный круг» исчерпал свои творческие силы и идет под уклон. Предугадать этот уклон и приспособиться к неизбежному — вот в чем задача.

Буржуазные философы, подобно пресыщенным римским обер-бюрократам и расслабленным знатного происхождения «мудрецам», путеше­ствуют по далеким странам и ищут людей, ходящих нагишом, чтобы приобщиться к великой тайне. Шпенглер предрекает Европе судьбу Римской империи. Но расчеты сделаны без хозяина: устремив глаза на Индию и Китай, упустили у себя дома пролетариат. Если в «древ­ности» низшие классы были способны только на то, чтобы выработать «философию» христианства, то теперь имеется марксистский коммунизм, который лишь закаляется в хаосе гибнущего «Запада». Он имеет свою философию, которая есть философия действия и борьбы, науч­ного познания и революционной практики.

Таким образом, мы приходим еще раз к заключению, что и фило­софия не есть нечто независимое от общественной жизни, что и она является величиной, которая изменяется в зависимости от изменений различных сторон общества, т.-е., в конечном счете, в зависимости от его экономики и техники.

Мы переходим к другому ряду общественных явлений, именно к искусству. Искусство такой же продукт общественной жизни, как и наука или любой продукт материального произ­водства; если мы говорим о предметах искусства, то это очевидно само собой. Но оно является продуктом обществен­ной жизни и как особый род «духовной» деятельности. Точно так же, как и наука, оно может развиваться лишь при опреде­ленном уровне производительности труда. Иначе оно неизбежно хиреет и гибнет. Однако и этим дело не ограничивается. Мы сейчас перейдем к разбору того, как искусство определяется ходом общественной жизни. Но нам сперва нужно уяснить себе, что же такое искусство, и в чем заключается его основная обще­ственная роль.

Мы видели, что наука систематизирует мысли людей, при­водит их в порядок, прочищает их, освобождает от противо­речий, из обрывков знаний, из клочков шьет целое покры­вало научных теорий и систем. Но общественный человек не только мыслит, он также чувствует: страдает, наслаждается, желает, радуется, горюет, предается отчаянию и т. д.; его чув­ства могут быть бесконечно сложны и тонки, его душевные переживания могут быть настроены то на один, то на другой камертон. Искусство и систематизирует эти чувства, вы­ражая их в художественных образах или словом, или звуками, или движениями (напр., танец), или какими-нибудь другими средствами (иногда «весьма» материальными, наприм., в архи­тектуре). Можно сказать то же самое несколько иначе, а именно, можно сказать, что искусство есть средство «обобществления чувства», или, как вполне правильно определял Л. Толстой («Что такое искусство?»), средство эмоционального[12]«зараже­ния». Если вы слышите, положим, музыкальное произведение, в котором выражено определенное душевное настроение, то и вы и все другие слушатели проникаются этим настроением, «заражаются» им; то, что было настроением одного, то стало настроением многих, передалось им, «повлияло» на них, «за­разило» их этим настроением; душевное состояние, чувства здесь «обобществились». Но то же самое происходит в обла­сти всякого другого искусства: живописи, архитектуры, поэзии, скульптуры и т. д.

Теперь понятно, что такое искусство: это есть систематиза­ция чувств в образах. Понятна и непосредственная роль искусства, как средства обобществления этих чувств, их передачи, их распространения в обществе.

Чем же определяется искусство в своем развитии? Каковы здесь формы зависимости от хода общественного развития? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, возьмем какой-ни­будь вид искусства, хотя бы ту же музыку, и разложим ее на составные части. Тогда мы обнаружим, примерно, такие ее элементы:

1) вещественно-материальная часть, в первую оче­редь музыкальная техника; сюда мы относим музыкальные ин­струменты, а также системы музыкальных инструментов (напр., в оркестре, в квартете и т. д.; здесь налицо определенное со­четание инструментов, подобное сочетанию машин и инструмен­тов на предприятии); сюда относятся также такие веществен­ные символы и знаки, как, например, ноты, сборники нот и проч.; 2) организация людей; к ней мы относим всевоз­можные виды соединения людей в процессе музыкальной дея­тельности (расположение людей в оркестре, в хоре, в процессе музыкального творчества; с другой стороны, всевозможные музыкальные кружки, общества и проч.); 3) «формальные элементы» в музыке; сюда можно отнести такие вещи, как ритм, гармонию (в изобразительном искусстве — симметрию) и т. д.; 4) далее следует способ или вид сочетания различных форм, «принцип построения», то, что называют стилем в ис­кусстве; в более широком смысле можно говорить о типе ху­дожественной формы; 5) затем идет «содержание» художе­ственного произведения или, если мы берем целое течение или направление, то содержание художественных произведений: здесь речь идет, главным образом, не о том, как изображают, а о том, что изображают, следовательно, о выборе предмета (или, как говорят, «сюжета») изображения; 6) наконец, к му­зыке же можно отнести, как «надстройку в надстройке», и теорию музыкальной техники (наприм., учение о кон­трапункте и проч.).

Проследим теперь различные зависимости между развитием музыки и общественным развитием вообще, упирающимся в экономическое и техническое развитие общества.

Во-первых. Мы уже говорили, что необходим прежде всего известный уровень производительных сил, чтобы искус­ство могло получить сколько-нибудь широкое развитие. Это понятно и без дальнейших объяснений.

Во-вторых. Нужна особливая «атмосфера» в обществе, чтобы из всех бесчисленных надстроек развивалось именно искусство или в нем — именно музыка. Мы при разборе вопроса о технике и о науке видели, например, что у греков V-Ⅳ веков технические науки и естественные науки вообще не раз­вивались, а философское высасывание из пальца развивалось в высочайшей степени. «Надстройки», в общем, развиваются тем быстрее, чем быстрее развивается общественная техника. Это бесспорно. Но так же бесспорно и то, что из этого вовсе не следует, будто надстройки идут вперед (или, смотря по об­стоятельствам, назад) ровным шагом. Этого не бывает и в материальном производстве. Вовсе не обязательно, чтобы производство колбасы с развитием производственных сил шло точно таким же шагом, как паровозостроение или изготовление касторового масла. Наоборот, обычно бывает так, что одни производства развиваются быстрее, другие медленнее, а может быть так, что некоторые виды производств по каким-либо при­чинам и вовсе исчезают. То же и в области «надстроек». В Афинах V века плохо дело было с техникой, хорошо со спе­кулятивной философией. В Америке XX века очень хорошо с техникой и очень плохо с философией. Или пример из обла­сти музыки. Раньше церковное пение (составная часть музыки вообще) было в большом ходу. А теперь пришлось бы долго рыскать, чтобы обрести пару-другую ископаемых пле­шивых старикашек и богобоязненных старушенций, так назы­ваемых «любителей церковного пения». Высшие надстройки — это духовные «отростки» (Энгельс) общества, и понятно, что именно тот «отросток» выпирает, который почему-либо полу­чает больше «соку» для своего роста. В Афинах считалось делом «неблагородным», почти грязным, достойным лишь ту­пых «ремесленников», заниматься опытным изучением природы в связи с практикой. Отсюда понятна была нелюбовь к есте­ственным наукам. Это стояло в связи с размещением классов, экономикой общества, которая в свою очередь определялась его техникой. То же и здесь. «Церковное пение» могло играть большую роль в музыке тогда, когда вся музыка стояла под знаком религии и была ее «служанкой» точно так же, как и философия. А развитому капиталистическому обществу она под­ходит лишь немного больше, чем Сергию Радонежскому брюки генерала Людендорфа. Следовательно, степень той роли, которую музыка играет, зависит от состояния общества, от того, на какой тон настроено оно в целом, какие у него по­требности, взгляды, чувства и проч. А это объясняется рас­становкой классов, их психологией, что в свою очередь объ­ясняется экономикой общества и условиями ее развития.

В-третьих. «Техника» музыки зависит, в первую очередь, от техники материального производства. Дикари не сумеют сде­лать рояля, а без рояля нельзя ни играть на нем, ни сочинять вещей, написанных для игры именно на этом инструменте. Стоит только сравнить первоначальные музыкальные инстру­менты (кроме естественного, т.-е. голоса), именно, возникшие из потребностей охоты рог и свисток (Kothe Prochazka: Abriss der allgemeinen Musikgeschichte. Lpg. 1919, S. 4), с очень сложной конструкцией современного рояля, чтобы понять все значение инструментов. «Мы видим, что она (музыка), как са­мостоятельное искусство, стала впервые возможна лишь с образованием и возникновением соответствующих средств, ин­струментов, и их развитием» (Lu Märten: Historisch-matelialistisches über Wesen und Veränderung der Künste. S. 18). «Скалу ощущений она может выразить лишь в скале имеющихся ин­струментов» (ibid.). Мы знаем уже, что производство таких вещей, как телескоп, и таких, как рояль, входит в обществен­ное материальное производство. Понятно, почему музыкальная «техника» (в смысле инструментов) зависит от техники этого материального производства.

В-четвертых. Организация людей точно так же прямо или косвенно зависит от основ общественного развития. В са­мом деле. Чем, например, определяется расположение людей, образующих оркестр? Оно — точь в точь, как на фабрике — опре­деляется инструментами и сочетанием этих инструментов. Дру­гими словами, размещение, организация людей определяется здесь музыкальной техникой (в нашем, условном, смысле) и через нее связывается с самой основой общественного раз­вития, с техникой материального производства. Возьмем вопрос об организации людей из другой области, скажем, музыкаль­ные кружки. Совершенно ясно, что их число, размах их дея­тельности, характер этой деятельности, состав этих кружков и проч., — все это будет определяться рядом условий обществен­ной жизни, в первую очередь, размерами склонности к музыке (это определяется общественной психологией, о чем мы уже говорили), возможностью для разных классов эту склонность удовлетворять и т. д. (Это, в свою очередь, определяется коли­чеством свободного времени у разных классов, т.-е. классовым положением и степенью производительности общественного труда.) Или возьмем вопрос о размещении людей в самом твор­ческом процессе. Мы имеем здесь тоже разные формы. Напр., наиболее древней считается безличное (без имени отдельных лиц), так называемое «народное творчество». Здесь продукт искусства творится стихийно, тысячами безымянных авторов. Совсем другое, когда отдельный художник работает «на заказ», по желанию какого-нибудь князя, короля, богача. Иной вид имеется тогда, когда художник работает, как ремесленник, на неизвестный рынок и зависит от прихотей рынка, от покупа­тельской публики. Может быть и такой вид художественной работы, когда эта последняя принимает форму общественной службы и т. д. Нетрудно видеть, что эти формы отношений между людьми прямо зависят от хозяйственного строя (бывали в рабском хозяйстве и рабы-музыканты; еще совсем недавно были крепостные музыканты, игравшие и тво­рившие не по приказу рынка, а по приказу барина). Все эти стороны, понятно, тоже отражаются на искусстве.

В-пятых. «Формальные элементы» (ритм, гармония и проч.) опять-таки стоят в связи с общественной жизнью. Дело в том, что некоторые из этих элементов имеются налицо и до исто­рии: их можно наблюдать и у животных. Так, наприм., Карл Бюхер говорит о чувстве ритма у лошадей: «Ритм исхо­дит из органического существа человека. Повидимому, в каче­стве регулирующего элемента наиболее бережливого расходо­вания сил, он управляет всеми естественными проявлениями деятельности животного тела. Бегущая лошадь и навьюченный верблюд движутся так же ритмически, как гребущий лодочник или кующий кузнец. Ритм возбуждает приятное чувство, по­этому он служит не только для облегчения работы, но и одним из источников эстетического удовольствия и тем элементом искусства, чувство которого врождено всем людям, на какой бы ступени образованности они ни находились» (Карл Бюхер: Работа и ритм. Пер. Карабчевского. СПБ. Стр. 88). Все это справедливо. Но в то же время ритм развивался — как это показывает упоминаемая работа Бюхера — под влиянием общественных условий и сперва под непосредственным влиянием материального труда (на этой основе возникла и «тру­довая песня», напр., наша «Дубинушка»; ритм здесь был сред­ством организации труда). Значит, несмотря на то, что «формальные элементы» (вроде ритма) могут появиться и до истории, т.-е. до того, как человек стал человеком, они дальше развиваются не сами из себя, а под влиянием развития общества.

Любопытно здесь еще вот какое обстоятельство. Для людей одной ступени развития доступен лишь несложный ритм («монотонный, как напевы людоеда»); они не слышат сложного ритма, который чув­ствуют люди другой ступени развития. В одной из своих работ по искусству т. А. В. Луначарский говорит следующее: «Из всего вышеизложенного (т.-е. из определяющей роли экономики. Н.Б.) от­нюдь не следует, чтобы …формы творчества не могли иметь своих имманентных (внутренне им присущих. Н.Б.) психо-физиологических законов; они их имеют и определяются ими целиком (курс, наш Н.Б.) в своей специфической форме (курс, автора), в то время как содержание (авт.) свое получают из социальной среды». Далее следует, что под этим разумеется: «Имманентный психологический за­кон развития искусства… есть закон усложнения. Равные по силе и сложности впечатления, повторенные многократно, начинают произво­дить на психику действие меньшей силы и меньшей сложности, полу­чается ощущение монотонности, скуки — «надоедает». Отсюда естествен­ное стремление всякой художественной школы усложнять и усиливать эффект своих произведений» (А. В. Луначарский: «Еще о театре и социализме». Сборн. «Вершины», стр. 196 и 197). Таким образом, здесь «психо-физиология» противопоставляется «экономике»: экономике дается в полное владение «содержание» психо-физиологии — «форма». Нам представляется этот взгляд по меньшей мере недоста­точным, чтобы не сказать прямо неверным. В самом деле, если мы приглядимся к развитию тех элементов, которые мы называем фор­мальными, то увидим, что это развитие совершалось далеко не одина­ковым темпом. Музыка дикаря, число извлекаемых им гармоничных звуков было крайне скудно; однако и само общественное развитие не отличалось быстротой: очевидно, этого запаса хватало надолго, он дол­го не «надоедал». Древние не знали нашей современной гармонии и употребляли унисон; лишь постепенно узнали они октаву… Есть основания думать, что еще недавно кварта не причислялась к консонансам»(созвучиям) (Л. Оболенский: Научные основы красоты и искус­ства, стр. 97). Таким образом, усложнение формальных элементов идет за усложнением жизни, ибо усложнение жизни меняет психо-физиологическую «природу» человека. «Грубость» слуха дикаря есть такая же функция общественного развития, как «тонкость» слуха жителя гигантских капиталистических городов, с его необычайно чувствительной нервной организацией. «Имманентные законы», таким образом, являются другой стороной общественно­го развития. А так как общественное развитие определяется раз­витием производительных сил, то они являются также «в конечном счете» функцией этих производительных сил. Ибо человек изменяет свою природу, воздействуя на внешний мир.

В-шестых. И тип формы, и стиль точно так же опреде­ляется ходом общественной жизни. Он — воплощение господ­ствующей психологии и идеологии, он — выражение тех чувств и мыслей, того. настроения и той религии, тех впечатлений и тех великих и малых идей, которые «косятся в воздухе». Стиль — это не только внешняя форма, но и определенное «содержание со всеми относящимися сюда наглядными символами»; в исто­рии стилей воплощается «история жизненных систем» («der Lebenssysteme»; Fritz Burger: Weltanschauungsprobleme und Lebenssysteme in der Kunst der Vergangenheit. Delphin-Verlag. München 23). «Стиль формы (Formenstyl) — это отражение, рефлекс жизненной системы общества (der sozialen Vitalität; Wilhelm Hausenstein: Die Kunst und die Gesellschaft. München. Verl. Piper. S. 32). Религиозная музыка древне-индус­ских гимнов (Веды) имеет не тот «стиль», построена совсем не так, как, скажем, кафешантанная французская шансонетка или боевая песнь революции — Марсельеза. Эти вещи выросли в совершенно разных обстановках, на совершенно различной общественной почве, и потому даже их форма разная: рели­гиозный гимн, боевой марш, трактирная песня не могут быть написаны одними и теми же приемами, не могут быть построены одинаково. Они выражают и своей формой разные чувства, мысли и воззрения. А эта разница вытекает из разницы в по­ложении соответствующих обществ и их классов, — разницы, которая объясняется условиями экономического развития и, следовательно, состоянием производительных сил. Нужно отме­тить еще, что на стиль влияют в большой степени и материальные условия данного художественного производства (напр., в музыке — музыкальные инструменты) и способ художествен­ного творчества (см. выше об организации людей в музыке) и т. д. Но все эти стороны точно так же зависят от основной закономерности общественного развития.

В-седьмых. Содержание художественного произведе­ния (его «сюжет»), которое почти неотделимо от формы, явным образом определяется общественной средой, что можно без труда проследить на истории развития искусств. Понятно, что изображается в художественных образах именно то, что в дан­ный момент и в данное время так или иначе волнует души людей. То, мимо чего проходят, не возбуждает творческой мысли. Наоборот, что стоит в центре внимания общества или его отдельных классов, то обрабатывается и в особой отрасли «духовного труда» — в искусстве. «В самом деле, имеется некая моральная температура, которая заключается в общем со­стоянии нравов и духовной жизни (des esprits)» (H.Taine: Philosophie de l’art. Paris 1909, tome I, р. 55). «…семья ху­дожников (под этим Тэн разумеет здесь данное художествен­ное направление, течение, «школу») сама находится в некото­ром более обширном целом, в мире, который ее окружает и вкусы которого соответствуют (est conforme) ее вкусам. Ибо состояние нравов и духовной жизни одинаково и для публики, и для художников; эти последние не изолированные люди» (ibidem, р. 4). Приведенные рассуждения Тэна абсолютно правильны, но он не в состоянии их довести до конца, так как иначе пришлось бы придти к безбожным материалистиче­ским взглядам. В самом деле, чем же определяется эта «мо­ральная температура», эта «среда», о которой говорит Тэн? С таким вопросом, только под другими словесными оболоч­ками, нам уже не раз приходилось встречаться. Мы знаем, что и «нравы», и прочая «духовная жизнь», и чувства, и настрое­ния не развиваются из самих себя; мы знаем, что это «обще­ственное сознание» определяется его общественным бытием, т.-е. условиями существования общества и его отдель­ных частей (классов и групп). Из этих условий существования вытекают и соответствующие «вкусы». Таким образом, оказы­вается, что и содержание искусства определяется в конеч­ном счете основной закономерностью общественного развития: оно (это содержание) есть функция общественной экономики и вместе с нею функция производительных сил.

В-восьмых. Теория музыки явным образом зависит непо­средственно от всех предыдущих разобранных сторон, а сле­довательно, тоже самое вместе с ними «подчиняется» движе­нию производительных сил общества.

Мы нарисовали здесь основной узор тех зависимостей, которые имеются налицо в музыке. Не нужно думать, что этим исчерпывается все: во-первых, вряд ли мы исчерпали все зависимости; во-вторых, все вышеперечисленные элементы вли­яют друг на друга. Эти перекрещивающиеся взаимодействия образуют более сложный и запутанный узор, но его части рас­полагаются и группируются около того основного чертежа, который мы набросали выше. Затем нужно помнить еще одно: мы взяли музыку в качестве примера. Из этого вовсе не следует, что в других искусствах дело происходит точь-в-точь так же. Каждое искусство имеет кое-какие отличительные особенности: в пении, напр., материально-вещественные элементы играют минимальную роль (здесь есть ноты, но «музы­кальный инструмент» один: голос); в архитектуре роль мате­риала, орудий, служебного значения зданий (храм, или жилой дом, или дворец, или музей и т. д.) — огромна. Дело исследо­вателя — помнить об этом. Но во всех случаях, при вниматель­ном рассмотрении предмета, мы обнаружим одно и то же: на разные манеры, прямо или косвенно, непосред­ственно или через многочисленные промежуточ­ные звенья искусство определяется — и притом с разных сторон — экономическим строем и уро­внем общественной техники.

Понятно, что на первых ступенях своего развития, когда челове­ческое общество только-только начинало создавать прибавочный про­дукт, искусство непосредственно соприкасалось с практически-материальной жизнью. Древнейшим видом искусств бы­ли танцы и музыка, отчасти поэзия, слитые еще вместе. Единство настроения, подготовка к каким-либо действиям (нечто вроде упражне­ния или репетиции настоящей практики) — вот их первоначальный смысл. Таковы, напр., у некоторых «диких» племен «танцы совета», «устрашающие военные танцы» и т. д., сопровождавшиеся песней» хлопаньем в ладоши, а затем и употреблением примитивных инструментов. Ритм развивается вместе с работой в качестве ее организую­щего начала, как это превосходно показал К. Бюхер. Примером «ре­петиции» может служить «вызывающий» танец новозеландцев, сопро­вождаемый ужаснейшими гримасами и угрозами, которые должны были внушить противнику страх» (Ю. Липперт; История культуры, стр. 114), затем танцы и песни, изображающие охоту, рыбную ловлю и проч. Особенно большую роль играет т. наз. трудовая песня, которая строится на ритме работы, а по своим словам вырабатывается из тех трудовых звуков, которые непроизвольно вырывались при этой работе. Песни пастухов, песни бедуинов, которыми они «регулируют шаги верблюдов» во время переходов по пустыне и т. д., — все это еще непосредственно примыкает к трудовой жизни. С развитием об­щества и с появлением других идеологий, с ростом «культуры» и т. д., само собой разумеется, что искусство вбирает в себя и эти элементы и, таким образом, перестает в такой степени непосредственно соприкасаться с материально-производственной жизнью. С развитием религии, напр., музыка, танец и т. д. начинают в высокой степени об­служивать нужды культа. В Египте господствующие классы из музыки делали тоже нечто вроде тайны. Жрецы были учеными-музыкантами; религиозная музыка у них главное; наоборот, порабощенные развивали музыку «дома и на поле» (Kothe, I. c., 8. 11); то же у индусов, где музыканты составляли привилегированную касту (осо­бые фамилии музыкантов и певцов); у ассиро-вавилонян, кото­рым приходилось больше других воевать, музыка носит, главным об­разом, военный и военно-религиозный характер (это видно и по ин­струментам: литавры, барабаны и т. д.). Наиболее ранними (из извест­ных нам) музыкальными произведениями у греков были трудовые, пастушеские, затем военные песни (так наз. «песни победы»), затем песни общественно-семейного характера (погребальные, свадебные и проч.). У римлян, главным образом, пастушеско-земледельческие (инструментом служила пастушеская свирель, «fistula») и военные (римляне первые выработали громко звучащие призывные музыкаль­ные инструменты из металла: метталическую трубу, tuba, кривой ро­жок, lituus, нечто в роде тромбона, buccina и пр.). Точно так же и другие виды искусств имеют практический корень. Первоначальная живо­пись, орнаментика, имела, напр., одним из своих источников гон­чарное производство: «орнаменты продолжают напоминать прежнюю связь горшка с плетеной корзиной» (Р. Эйслер: Всеобщая история культуры, стр. 39); с другой стороны, начало живописи есть в то же время и начало письма: «Первым шагом по пути развития пись­ма были рисунки, делаемые для памяти. Не только индейцы, но даже бушмены пытаются рисовать на камне разные видимые ими предметы» (Липперт). Иероглифическое письмо египтян, мексиканские знаки — это прежде всего изображения предметов. Близко по значению стоит раскрашивание тел, татуировка и т. д. «Письмо развилось из более примитивных форм. Вначале мы встречаемся с фигурными изображе­ниями на собственном теле (татуировка), имеющими, кроме религиозных действий (отражение духов и т. д.), своею целью указать племя, звание, возраст и проч. самого татуированного» (Р. Эйслер, I. c., стр. 36). Сюда же относятся устрашающе-военная раскраска и украшения. «Так как все эти украшения имели целью удивить и произвести впе­чатление, то они и употреблялись преимущественно на войне» (Липперт, I. с., 113). Таковы, напр., «боевые маски» одного германского племени, которые, по словам Тацита, употреблялись на войне (здесь уже и зародыш скульптуры). Наиболее «технический» характер носит, по понятным причинам, архитектура. Первоначально это просто постройка полезных в материальном смысле сооружений, «Греческие храмы и готические своды были только более прочным, долговечным воспроизведением полезных деревянных сооружений» (Джон Рёскин: Лекции об искусстве, пер. Когана, М. 1900, стр. 46-47). «Все эти прекрасные формы развились на светских и частных постройках, и только после этого ими стали пользоваться в грандиозных размерах с религиозными целями» (ibidem, 133-134). Понятно, что здеcь непосредственное влияние условий производства сказывалось особенно резко. В Египте, напр., «устойчивости типа здания с наклонными стенами способствовали разливы Нила. Такие стены лучше сопроти­влялись напору воды» (Рерберг: Краткий курс истории искусств); колонны же появились, как подпорки, так как свода еще не знали; «наосы» греческих храмов вызваны тем, «что греки не знали свода и покрыть потолок могли, только перекладывая горизонтально камни или деревянные балки с одной стены, с одной колонны на другую» (ibid. стр. 42).

Чтобы показать зависимость формы и, следовательно, стиля от общественной среды, приведем ряд примеров и из этой области, опираясь, главным образом, на интересные исследования Вильгельма Гаузенштейна. В первобытном изобразительном искусстве мы внаем два периода: чистого натурализма (т.-е. изображение вещей так, как они есть), с одной стороны, стилизованного орнамента, символи­ческих рисунков, очень мало похожих на действительность — с другой. В первом случае мы имеем рисунки бизонов, лошадей, мамонтов, оле­ней, сцен из охотничьей жизни и т. д. на стенах пещер, на лошади­ных костях, на клыках мамонтов, на рогах оленей и т. д. Во-втором, — главным образом, идолов, фигурки людей и животных и проч. в сти­лизованном виде. Макс Ферворн объясняет эту разницу таким образом: «Палеолитический охотник древнейших времен, насколько мы знаем, не имел представления об идее души… Он ничего не искал по­зади вещей (т.-е. еще не был анимистом. Н.Б.) Он не знал никакой метафизики. Он принимал во внимание просто то, что он непосред­ственно воспринимал (wahrnahm). Во всем он был подобен бушмену…». Наоборот, «все народы, у которых представления о душе и религиоз­ные идеи наводнили (überwuchert haben) всю жизнь, напр., негры, ин­дейцы, жители австралийских островов, показывают нам крайне идео- пластическое, (т.-е. символическое, не «натуральное», или, как выражается Ферворн, не «физиопластическое». Н.Б.) искусство» (Max Verworn: «Zur Psycholohie der primitiven Kunst». Naturwissenschaftlich Wochenschrift neue Folge, Band Ⅵ, Jena 1907; цит. также у Hausenstein‘а. I c., 38). Гаузенштейн, видя, что Ферворн не доводит дело до конца, усматривает корень вещей в том, что охотник — более индивидуалист, земледелец — более коллективист. На самом же деле, здесь «корень» в том, что «идеопластическое» искусство появляется, как и религия, с образованием особого производственного отношения, а именно, отношения господства-подчинения. В феодаль­ную эпоху это отношение в производстве и в политике приобретает громадные размеры: дистанция между рабом и деспотом — вот ее мера. Отсюда и особый стиль всех феодальных веков, великолепно проана­лизированный Гаузенштейном. Мощь и господство божествен­ных деспотов, могучих феодальных царей, фараонов, недосягаемая их высота, мужество, храбрость и проч. в противоположность обыкновен­ным смертным — вот основное, что выражается в феодальных стилях у египтян, ассиро-вавилонян, старинной эпохи греков, китайцев, японцев, мексиканцев, перуанцев, индусов и в романском и ранне — готическом искусстве Западной Европы (Hausenstein: Versuch einer Soziologie der bildenden Kunst. Archiv für Sozialwissenschaft und Sozialpolitik. Maiheft. 1913. S.S. 778-779). В самом деле, вспомним литературные памятники этой эпохи. Вот, напр., конец свода законов вавилонского царя Хаммураби, о котором у нас уже говорилось: «Я — Хаммураби, царь несравненный… С могучим оружием, врученным мне Замамой и Иннанной, с премудростью, дарованной мне Эа, с разумом, которым наделил меня Мардук, я истребил врагов на севере (вверху) и на юге (внизу), прекратил раздоры, устроил стране благосостояние… Великие боги призвали меня: я благодетельный пастырь… Я — Хаммураби, царь правды, которому Шамаш дал правосудие. Мои слова изрядны, мои дела несравнимы, возвышенны… они — образец для мудрого, чтобы до­стигнуть славы» (цит. по Тураеву, I. с., т. I, стр. 114-115). А вот славословие царю на одной из египетских гробниц: «Прославляйте царя в телесах ваших, носите его в сердцах ваших. Он — бог премуд­рости, живущий в сердцах… Он — солнце лучезарное, озаряющее обе земли больше солнечного диска; он зеленит больше великого Пила; он наполняет обе земли силой; он — жизнь, дающая дыхание… Питание есть царь, умножение — уста его, он — производитель существующего, он — Хнум, родитель людей… Сражайтесь за имя его» и т. д. (там же, 253). Наоборот, в так называемом «порядочном обществе» низшие должности презирались. В одном египетском отеческом наставлении отец желает сделать из своего сына придворного писца и при этом так отзывается о низших профессиях: «Я не видел кузнеца посланни­ком и ювелира посланным, но видел кузнеца за работой у печи. Его пальцы были подобны крокодиловой коже, он издавал запах хуже, чем гнилая икра… У земледельца вечное платье (т.-е. он его никогда не меняет. Н.Б.). Его здоровье — как человека, лежащего подо львом… Ткач в мастерской слабее женщины. Его ноги на желудке; он не вды­хает воздуха. Если он не доделает днем положенного, его бьют, как лотос на болоте» и т. д. (ibidem, 231). Египетский царь Яхмос го­ворит о себе: «Азиаты подходят со страхом и стоят на его судилище, его меч проникает в Нубию, его страх — в земле Фенеху; страх перед его величеством в земле нашей подобен внушаемому богом Мином» (ibidem, 272). Вот как характеризует древне-египетское, т.-е. феодальное искусство Fritz Burger («Weltanschauungsprobleme und Lebenssysteme in der Kunst der Vergangenheit, S.S. 43, 44): «Египетское искусство есть наглядный образ идеи бессмертия, но не как символ, а как действи­тельность («вечные» пирамиды необычайной прочности, статуи и т. д. H. Б.)… От его произведений исходит гипнотическое притязание на мощь, они велят становиться на колена, в них — нечто повелительно внушающее благоговение воплощенного в них высшего бытия; они го­ворят о дисциплинированной силе жизни в ее страшном напряжении, о повелевающей стоять на почтительном расстоянии гордости сверх­личной вечной силы, о бездушной жестокости безразличного ко всему маленькому существа; они отражают далекий, как звезды, блеск сво­его господина». Поэтому «всякое феодальное искусство пропагандирует культ количества» (Hausenstein: Kunst und die Gesellschaft, 46): гигантские пирамиды, колоссальные статуи фараонов или ассиро-ва­вилонских царей — это форма мощи и величия: искусство монументально и фронтально — феодальным отношениям не могло бы соответствовать «комнатное» буржуазное искусство; постановка фигур господствующих делается по известному определенному образцу: прямая посадка, не натуральная, а полубожественная, в противоположность рабам и про­стым смертным (древние греки называли привычку держаться у рабов и т. д. «proskynesis», т.-е. «собачье ползанье»); один из крупнейших знатоков Египта, Эрман, утверждает, что в египетской живописи чело­веческое тело изображается в различных формах, в зависимости от социальных рангов: натуралистически — у простых смертных, стилизо­ванно — у начальствующих; мощь мужчины выражает ширина груди, которая не сокращается, вопреки перспективе: у египтян, даже если человек рисуется в профиль, грудь изображается во всю ее ширину. Тот же дух господствовал в архаическом, феодальном, ранне-древнегреческом искусстве (героическая, «энергическая сила аттического раннего искусства», «суровая энергия дорийцев», т. наз. «дорический стиль», — см. «Entwickelungsgeschichte der Stilarten» von B.Haendcke, BielefeldLeipzig 1913. S. 10). То же приблизительно мы находим у индусов, перуанцев, мексиканцев, китайцев и японцев. «Когда мекси­канское государство ацтеков было уничтожено конквистадорами (так назывались испанские колониальные завоеватели. Н.Б.) во главе с Кортецом, стиль этого государства как социально, так и эстетически напоминал стиль ассирийской феодальной деспотии» (Hausenstein.I. c., 77) (в литературе, кроме славословий царям в надписях и т. д., процветает героическо-военный эпос и героическо-рыцарская драма: таковы у греков «Илиада» и «Одиссея», у японцев — рыцарская драма, где воспевается верность самураев своему высшему феодальному господину, у инков — тоже героическая драма и проч.). Божественное и не­доступное простому смертному величие и суровую мощь обнаруживает и средневековое европейское искусство, прежде всего архитектура соборов, строившихся долгие годы массами безвестных людей (позднее, в буржуазную эпоху, эти мрачно-торжественные постройки стали вос­принимать, как «бастилии духа»).

Переход от феодального стиля к стилям буржуазным начинался повсюду с ростом торговли, купеческого капитала, торгово­капиталистических отношений в Афинах V века, в торговых городских итальянских республиках (эпоха Возрождения), затем в торговых го­родах остальной Европы. Окончательный же перелом наступил вместе с крушением феодализма навсегда, т.-е. после победы французской ре­волюции 1789-1793 г.г. На место связанной феодальным порядком, лестницей иерархических отношений массы выступает буржуазный индивидуум, купеческий, считающий на счетах и ведущий с при­былью торговые операции, «человек и гражданин». Вот каково было положение дел в области музыки: «Вплоть до XⅥ столетия царил принцип общественности (т.-е., по нашему, феодальной связан­ности, крепостнической, но все же организации. — Н.Б.); индиви­дуум отступал совершенно назад, он растворялся в семье, общине, церкви, гильдий (купеческой или ремесленной организации.— Н.Б.), братстве или государстве. Этому соответствовало и царившее хоровое пение. Теперь, однако, и индивидуум желал пробить себе дорогу (т.-е. пытливый, энергичный, расчетливый, практический и любящий жить, тогда еще «молодой», буржуазный индивидуум. — Н.Б.), и таким образом в области звукового искусства возникло пение «соло» (Einzelgesang) и… музыкальная драма» (Kothe, 1. с., 159). Но­вый музыкальный стиль («stile reprèsentative», т.-е. стиль, связанный с представлением в театре, оперно-драматический стиль), по существу представлял переход к так называемому речитативу, т.-е. к полупенью-полуразговору: мелодия, ритм и т. д. — все было подчинено естествен­ности словесного текста. («В высшей степени интересны, — пишет Kothe, I. c. S., 161,  — побочные обстоятельства, при которых этот новый музыкальный стиль выныривает одновременно с трех сто­рон…, так что трудно сказать, какому «изобретателю» необходимо под­нести венец». Сравните с этим заявление Бордо о науке, которое мы цитировали при разборе этой «надстройки».) Царско-дворянский религиозный флаг образованный купец сменил жаждой земного, инди­видуально-человеческого. Леонардо да-Винчи, один из величайших художников всех времен и народов и один из замечательнейших когда-либо живших людей, гениально выразил новое идейное течение в разных областях: как философ, изобретатель, натуралист, математик, несравненный по силе художник и даже поэт. «Леонардо отворачи­вается от всякого мистицизма. Он сводит факт человеческой жизни к закону кровообращения, который он точно знает и изображает на ри­сунке. Он анализирует с отважным отсутствием всякой почтительности структурные законы из мира человеческих форм и с грубостью (Brutalität) чуждого всяких сантиментов интеллекта (ума. — Н.Б.) дает гра­фическое изображение механики полового акта… К проблеме света (в живописи. Н.Б.) он продвигается по пути познания; влияние света и атмосферы на форму становится проблемой экспериментальной оп­тики. Ритм художественной композиции — это для него тайна геометрии; чудесная картина со святой Анной, Мадонной, ребенком Иисусом и ягненком есть, несомненно, результат кропотливых математических вы­кладок, тщательного обдумывания теорий кривых линий» (Hausenstein, I. c., 100-102). Натурализм, реализм, рационализм, индиви­дуализм — вот характерные «измы» эпохи Возрождения. В литературе (поэзии) переходы от средневеково-готического стиля к новому шли чере Данте к Петрарке, Боккаччио и др. Критика феодального церковничества по содержанию и отвержение феодального стиля в пользу изящного светского и реалистического, но в то же время личного, индивидуалистического, — вот «смысл» этого искусства. Связь с общественной жизнью выступает здесь чрезвы­чайно резко.

Мы не можем останавливаться на дальнейших формах, напр., на стиле барокко (о нем есть хорошая марксистская работа того же Гаузенштейна: «О духе барокко» («Vom Geist des Barock» München, 1920, Piper-Verl.), и переходим к «новому времени». Непосред­ственно перед Великой французской революцией господствовал так называемый стиль рококо. Его общественной основой было господ­ство феодальной аристократии и финансовой олигархии («haute finanse»), выскочек, покупавших себе герцогские и княжеские титулы и усваи­вавших себе аристократически-дворянские манеры. Откупа налогов, биржевые махинации, подозрительные финансовые операции, торгово- колониальная политика, правящее дворянство, нуждающееся в деньгах и продающее титулы, богачи из буржуазии, эти титулы покупающие (вместе с княжескими сыновьями, как мужьями своих дочерей) и т. д., — вот обстановка в «верхах». Отсюда — своеобразные нравы этой «га­лантной эпохи». Все заполняла любовь, не сильная страсть, а любовь, превратившаяся в профессию изящных бездельников. Идеальным ти­пом был тип специалиста по лишению девственности («dèverginateur») галантное учение о «счастливом моменте» для сей операции соста­вляло чуть ли не идейную ось века; о «счастливом моменте» говорили больше, чем о «текущем моменте» в эпоху нашей революции. Рококо — этот вычурный, нарочитый, насквозь эротический стиль — отражал, прекрасно все эти черты общественной психологии (см. Hausenstein: «Rokoko. Französische und deutsche Illustratoren des achtzenten Jahrhunderts». München, 1918, Piper-Verl.). С ростом буржуазии, с ее борьбой и победой водворился опять новый стиль, лучшим вырази­телем которого во французской живописи считается Давид. Этот стиль был воплощением гражданских добродетелей революционной буржуазии: античная «простота» его форм соответствовала его «содержанию», о котором Дидро писал, что искусство должно иметь своей задачей «увековечивать великие и прекрасные деяния, чтить несчастную и по­руганную добродетель, клеймить счастливый порок, вгонять страх тиранам». Тот же самый Дидро советовал драматургам «приблизиться к действительной жизни» и сам в литературе пролагал пути так наз. «мещанской драме» (Fr.Muckle: Das Kulturproblem der französischen Revolution. I. Teil, S. 177 ff.), которая получила название «честного жанра («Le ganre honêtte»; ее образцом может служить «Свадьба Фигаро» Бомарше). Общественные корни этого «нового жанра» можно прощупать руками, до того они выступают наружу. «Если мы возвратимся… после того, как посмотрим на картину Ватто (Ватто — художник рококо. Н.Б.), в нашу комнату и раскроем «Новую Элоизу» (Ж.-Ж. Руссо. Н.Б.), то мы почувствуем, будто попали в другую сферу (G. Brandes: Die Hauptströmungen der Literatur des neunzehnten Jahrhunderts. I. Band, Leipzig, S. 27). Эта другая художе­ственная сфера в точности соответствует другой общественной сфере: мещанин и буржуа стал героем на место изнеженных салонных мотыльков аристократии, и он начал создавать свой «честный жанр».

А теперь для контраста посмотрим на искусство умирающей буржуазии. Это искусство получило особо яркое выражение в Германии, где после военного поражения и Версальского мира, с одной стороны, из-за постоянной угрозы пролетарского восстания — с другой, общий тон жизни буржуазных кругов наиболее мрачен, где капиталистиче­ский механизм распадается скорее, где поэтому быстрее идет процесс деклассирования, превращения буржуазной интеллигенции в «людскую пыль», в одиночек, сбитых с панталыку ходом громадных событий. Вот это состояние разброда выражается в росте индивидуализма и мистицизма. Мучительно ищут нового «стиля», новых обобщающих форм и не находят: каждый день вырастает какой-нибудь новый «изм», который быстро стареет: за импрессионизмом появился неоимпрес­сионизм, футуризм, экспрессионизм и т. д. Бездна направлений и по­пыток, и бездна словесных теорий, и никакого синтеза, сколько бы то ни было прочного. Это происходит и в живописи, и в музыке, и в поэзии, и в скульптуре, словом — по всему фронту искусства. Вот как изображается этот процесс со стороны буржуазных староверов, которые с тревогой следят за распадом своей культуры, своего класса: раз­вивается вера в таинственное, растет вера в колдовство и знахарство, спиритизм и теософию: «Вождь одной группы, так называемых исследователей тайного, («Geheimforschern») пишет книгу за книгой и читает доклад за докладом… Энергичные (betribsame) спири­ты, заклинатели, теософы много рассказывают, но не бывают ни сами захвачены своими, якобы, откровениями, ни захватывают… других» (Max Desoir: Die neue Mystik und die neue Kunst in Einführung in die Kunst der Gegenwart ; Leipzig 1920. Verl. von Seemann. S. 130). «Так же точно и наши новейшие художники утверждают, что их твор­чество есть выражение таинственно-интуитивно («visionär», курсив автора. — Н.Б.) видимых фактов, и что каждое произведение исскусства состоит из «экстатических жестов души» (132); это есть выражение «знахарского идеализма» (des magischen Idealismus); в поэзии жертвуют предложением в пользу слова или даже (проповедуют) дадаизм[13]; в живописи и скульптуре процветает нелепая детская игра… Заклинатели, астрологи и т. д. извращают ту истину, что муд­рость вовсе не сводится целиком к логике понятий, превращая ее (эту истину) в гимн в честь дологической (vorbegriffliche) метафизики негров» (ibid., 133-134); начинается проповедь замкнутых, маленьких «общин, кружков, клик», внутри которых художники будут предаваться таинственному созерцанию потустороннего мира и радостям этого странного творчества. На ряду с этим есть и тяга к своеобразному мистическому «коммунизму чувства» (русские это называют «соборно­стью») — признак глубокого распада буржуазии, как класса. Мистицизм таким образом торжествует. Жюль Ромэн (Jules Romain: Manuel del déification, цит. у Dessoir‘а, S. 137) требует мистиче­ского озарения, как «непременного условия для художественного за­воевания мира». И, насмотревшись на эту картину, Дессуар вы­ражает только одну надежду: что такой нездоровый мистицизм удастся перевести на рельсы… веры в бога прежних времен! (138). Один из теоретиков экспрессионистского стиля, Теодор Дейблер (Theoder Däubler: Der neue Standpunkt. 1919. Insel — Verlag. Leipzig. S. 180) прекрасно выражает эту глубоко-индивидуалистическую, по су­ществу, точку зрения рассыпавшихся социальных атомов: «Центр (der Mittelpunkt) мира — в каждом. Я, даже в каждом я — оправданном (ich — berechtigte; Дейблер пишет слегка «заумным» языком. Н.Б.) про­изведении». Конечно, такая точка зрения неизбежно приводит к мистицизму. «Теперь слышен повсеместно клич: прочь от природы. Что он означает в смысле экспрессионистической поэзии и изобра­зительного искусства, нам известно: это поворот от того, что опосред­ствуется путем наших чувств, выход за пределы чувственного опыта, с тенденцией подняться к тому, что лежит за вещами, к духовному». В музыке же это приводит к «сверхмузыке», к «антимузыке» без гармонии, ритма, мелодии и т. д. (Arnold Schering. Die expressionistische Bewegung in der Musik в цитированном сборнике: Einführung in die Kunst der Gegenwart). Общую социальную оценку с точки зрения капиталистической культуры дает всему этому Max Martersteig (Das jüngste Deutschland in Literatur und Kunst, тот же сборник стр. 25): «Экстазы, которые пришлось пережить, выстрадав чудовищ­ные страдания, должны пробудить благоразумие. Никакой военный психоз или психоз возмущения не может уже более извинять ничего разодранного и анархического». И автор призывает к «высочайшей ответственности». Но эти призывы не подействуют: ибо в рассыпаю­щейся храмине капитализма не может быть найдено новых величе­ственных синтезов; здесь будут неизбежно куски и осколки, бессвяз­ный мистический бред и «экстазы» теософических сектантов. Такова всегда была культура, которой суждена была скорая смерть.

Здесь необходимо сказать несколько слов о моде, о которой мы уже упоминали в предыдущем изложении. Одними своими чертами мода соприкасается с искусством (по своему «стилю»: напр., платья и костюмы эпохи рококо в точности соответствовали этому направлению в искусстве), другими чертами она соприкасается с нормами поведения, с правилами «приличия» , «вежливости» , обычая и т. д. Мода, следо­вательно, тоже развивается в зависимости от общественной психологии. Смена ее форм, темп этой смены зависит опять-таки от характера об­щественного развития. Здесь коренится, например, чудовищно-быстрая изменяемость моды в конце капиталистического развития. «Наша внутренняя ритмика (соответствующая бешеному темпу жизни. — Н.Б.) требует все более коротких периодов в смене впечатлений» (G. Simmel: «Die Mode. Philosophische Kultur», 2 Aufl., Alfred Kröner, Verl. in Leipzig 1919, S. 35). В чем же заключается общественное значение моды? Какую роль играет она в потоке общественной жизни? На этот вопрос прекрасно отвечает Г. Зиммель: «Она есть… продукт клас­сового разделения и играет такую же роль, как и совокупность других образований, прежде всего, как честь, у которой имеется двойная функция: сплачивать один разряд людей вокруг себя и в то же самое время отграничивать его от других… Таким образом мода означает, с одной стороны, принадлежность к кругу равных по положению, един­ство характеризованного ею круга, а вместе с тем отграничение этой группы по отношению к ниже стоящим» (ibidem, 8. 28-29).

Функциями общественного развития являются и две наи­более общие идеологические надстройки, а именно язык и мышление. В марксистской или полумарксистской среде нередко считалось признаком хорошего тона говорить, что вопросы о происхождении этих вещей не имеют отношения к историческому материализму. Каутский, например, дого­варивался до того, что выставлял положение, будто бы мы­слительные способности людей почти не изменяются. Все это, однако, не так. И эти формы идеологии, чрезвычайно важные и существенные, играющие огромную роль в жизни общества, и в своем возникновении, и в своем развитии не пред­ставляют исключений из ряда остальных идеологических «над­строек».

Нам, однако, нужно ответить на один предварительный во­прос, разрешить одно сомнение, которое тотчас набегает, лишь только мы поставили перед собой проблему языка и мышле­ния. «Хорошо, — скажут нам, — мы согласны, что язык имеет отношение к обществу: это есть орудие сношения людей друг с другом, средство их связи; правильно утверждал Маркс, что идиотизм говорить о развитии языка, когда никто ни с кем не разговаривает. Но мышление? Разве отдельный человек не думает? Разве у отдельного человека нет мозга? И разве не впадаем мы сами в область мистической ерундистики, когда хотим искать корней этого мышления отдельного человека в обществе? Ответим на этот вопрос коротко. Мышление все­гда совершается при помощи слов, хотя бы и не произноси­мых; это есть «речь минус звук». Когда человек мыслит, это значит, что происходит процесс того или другого сочетания понятий, которые всегда при этом обозначаются своими сло­весным значками. Часто бывает, например, что человек, хо­рошо изучивший какой-нибудь иностранный язык, начинает думать на этом языке. Всякий без труда может проверить на самом себе, что процесс мышления, обдумывания совершается при посредстве слов. А если это так, и если, в то же время, ясно, что «слово», речь, язык связаны с обществом не только в своем развитии, но и в своем возникновении, то ясно также, что и с мышлением дело не может обстоять иначе. И действительно, факты подтверждают, что развитие мышле­ния шло вместе с развитием языка. Один из крупнейших фи­лологов, Людвиг Нуаре, писал: «Язык и жизнь разума вы­текли из совместной деятельности, направленной к достижению общей цели, из первобытного труда (наш курс. Н.Б.) наших предков» («Ursprung der Sprach». Mainz, S. 331). Точно так же, как музыка и пение развивались из труда, так и речь раз­вивалась из тех трудовых криков, которые вырывались при работе. Наука о языке показывает, что первоначальной осно­вой слов были так называемые «действенные корни», что пер­выми словами были слова, прежде всего означавшие дей­ствие (т.-е., по-нашему, «глаголы»), и что лишь в течение дальнейшего развития появились обозначения вещей (т.-е. «име­на существительные»), да и то постольку, поскольку эти вещи выделялись в человеческой трудовой практике; в первую очередь выделялись орудия труда, которые и получали клички, имена в зависимости от названий соответствующих действий. Параллельно с этим из груды всего, что, образно выражаясь, заполняло мозги человека, звенело у него в ушах, пестрело в глазах и т. д., выделялись и более твердые понятия. Поня­тие же есть основа мышления.

С мышлением и языком происходит в дальнейшем то же самое, что и с остальными идеологическими надстройками. Они развиваются под влиянием развития производительных сил. С этим развитием внешний мир превращается из мира самого по себе в мир для человека, из простой материи — в материал для человеческой практики; «грубыми»,а затем все более тонкими орудиями материального труда, научного позна­ния, бесчисленными щупальцами машин, телескопов, острых мыслей общество втягивает в обработку все большую часть внешнего мира, который раскрывается ему в труде и познании. Таким образом появляется гигантская масса новых понятий, а следовательно, и новых слов: происходит «обогащение языка» , который обнимает всю совокупность того, о чем люди мыслят, о чем они «разговаривают», т.-е. что они передают друг другу.

«Богатство жизни» вызывает следом за собою и «богатство языка». У некоторых пастушеских племен (так наз. «односто­ронних скотоводов») чуть ли не все их разговоры сводятся к разговорам о скоте. Это происходит потому, что низкий уро­вень производительных сил сводит почти всю жизнь к произ­водственному процессу, и язык находится здесь таким образом в непосредственной связи с этим процессом. Когда вы­растает на почве роста производительных сил громадной слож­ности идеологическая надстройка, тогда, понятное дело, язык начинает облекать и ее, т.-е. связь его с производственным процессом становится все более косвенной: язык зависит от производственной техники уже через зависимость от нее (то­же в большинстве случаев косвенную) различных надстроек. Примером роста языка может служит огромный рост «ино­странных слов», связанный с ростом мирового хозяйства , и по­явлением массы одинаковых вещей в разных странах или же важных для всех, по своему значению, событий (телефон, аэро­план, радиостанция, «Лига наций», «Коминтерн», «большевизм», «Советы» и т. д.). Можно было бы показать, что в зависимо­сти от условий общественной жизни изменяется и характер языка, его «стиль». Но это завело бы нас слишком далеко. Однако необходимо все же упомянуть, что классовое, группо­вое, профессиональное деление общества накладывает свою печать и на язык. Всякий знает, что язык «городских» сильно отличается от языка «деревенщины», «литературный» язык от «простонародного». Иногда это отличие достигает такой степе­ни, что люди буквально не понимают друг друга. В ряде стран существуют простонародные «диалекты», мало понятные «обра­зованным и имущим». Таково классовое расщепление языка. То же наблюдается и по отношению к профессиям. Известно, напр., что ученые философы, привыкшие жить в мире самых тонких рассуждений, пишут (а отчасти и говорят) таким язы­ком, от которого трещит голова и который никому не понятен, кроме жрецов этой философии. В желании говорить так скво­зит отчасти то же, что в моде: отграничение от круга «про­стых смертных». То же происходило, когда какой-нибудь рус­ский барич вывозил из Парижа «заграничное платье», дорогую любовницу и картавый русский выговор, коим он выделял себя как человека «высшей марки». Сюда же относится и гнусавый выговор пуритан (английские религиозные рефо