Архив автора: red_w1ne

Военная организация ЦК РСДРП(б) и Военно-революционный комитет 1917 г.

Кто опубликовал: | 25.02.2018
Подвойский

Николай Ильич Подвойский

I.

 

На этих страницах мы хотим остановиться на работе коммунистической партии по овладению армией, превращению ее, этой обреченной на распад и разложение массы в орудие пролетарской революции и, по созданию новой революционной силы, сменившей старую.

Невольно возникает вопрос, каким образом эти титанические работы партией были выполнены. Каким инструментом или аппаратом она, выходившая из недр угнетенного класса и загоняемая даже в революционное время в подполье, крайне немногочисленная вначале по количеству явных членов, охватила колоссальный военный механизм с миллионами частиц?

Таким инструментом явилась Военная Организация большевиков, слитая в своих работах непосредственно с сердцем партии, ее Центральным Комитетом.

С первых же дней февральской революции для каждого вдумчивого человека было ясно, какую колоссальную политическую роль в процессе революции играла царская армия и особенно Петроградский гарнизон, состоявший в большинстве своем из гвардейских полков, и потому с первых же дней переворота все взоры России обратились на фронт, — что он скажет по поводу всего происходящего[1].

Включением 28-го февраля в состав Петроградского Совета депутатов от петроградского гарнизона[2] было положено крепкое организующее начало непрерывному росту влияния на ход и развитие революции этих огромных, вооруженных, но политически совершенно не обработанных, полупролетарских, полудеревенских масс.[64]

Направить эту силу по определенному руслу, захватить влияние над ней в свои руки, сделать ее, овладев ею, орудием выполнения определенных политических задач стало вопросом жизни и смерти для каждой партии, а в том числе и для большевиков, сразу же после февральского переворота приступивших к планомерному овладению этой серой крестьянской массой – армией.

При выполнении этой цели вся тяжесть ее выпала на долю Военной Организации, и последняя сумела не только овладеть многолюдной царской армией и тем обеспечить блестящий успех октябрьского переворота, но и дала образец чисто пролетарской вооруженной силы – Красной Гвардии – опыт, еще не имевший места до сих пор в тех размерах, до каких дошла Красная Гвардия.

Военная Организация подготовила будущих организаторов, тактиков, стратегов и вождей гражданской и революционной войны, выдвинула, в качестве основного рода оружия, революцию слова, агитацию и пропаганду; создав, таким образом, новую революционную тактику, дала образец самой компактной организации вооруженных сил, создала жизненные методы обработки и обслуживания не только самих вооруженных масс, но и того резервуара, из которого формировались эти вооруженные силы. По пути этой Военной Организации пошла и ее продолжательница Всероссийская Коллегия по организации и формированию Красной Армии, созданная в декабре 1917 года в недрах Народного Комиссариата по военным делам. В качестве специального органа, Всероссийская Коллегия, построенная по образцу Военной Организации, явилась, собственно, лишь видоизменением последней и второй ступенью ее. В ней, так же, как и в Военной Организации, на первый план был выдвинут аппарат агитации и пропаганды. Основным принципом организации ею вооруженных сил также явился принцип отбора – принцип добровольчества, на котором строились Военной Организацией пролетарские вооруженные силы. Отсюда же, естественно, этот принцип перешел и во вновь созидаемую Красную Армию.

Военная Организация начало свое берет на второй день после февральского переворота, после того, как на втором по счету легальном заседании Петербургского Комитета партии большевиков было постановлено создать специальную правомочную организацию для работы в войсках Петроградского гарнизона. 7-го марта Петербургским Комитетом уже были утверждены и в общих чертах приняты программа и план работы в войсках и избрана, в целях исполнения их, Военная Комиссия в составе тов. Сулимова А.Н., Подвойского Н.И. и Нарвского С. На этом же заседании Петербургского комитета решено было вызвать для работы в Военной Организации тов. Вл.Ив. Невского, который в скорости прибыл и вошел в состав Военной Комиссии. Через короткое время в Военную Комиссию вошли и сделались виднейшими ее работниками: солдат гренадерского гвардейского полка тов. Механошин К.А., солдат гвардейского саперного батальона тов. Беляков Н.К., вожак броневых частей солдат Елин, подпоручик Красносельского гарнизона, тов. Дашкевич, П.В., рабочий Орлов, Кирилл, [65] посланный на работу среди моряков в Кронштадт. Еще через некоторое время в Военную Комиссию были введены: старая партийная работница Размерович, Евг.Ф., прапорщик огнеметно-химического батальона, тов. Женевский, А.Ф., вожак автомобилистов солдат, тов. Киселев, А.А., вожак пулеметчиков солдат, тов. Ильинский. Еще позднее: от фронта – прапорщик Крыленко, Н.В., штабс-капитан гренадерского гвардейского полка тов. Дзевалтовский, солдат Васильев, от моряков – мичман Раскольников, Ф.Ф.

Перед Военной Организацией сперва стояла лишь задача овладеть войсками Петроградского гарнизона и создать, одновременно, пролетарскую вооруженную силу, способную в Петрограде отстаивать завоевания революции, охранять фабрики и рабочие кварталы от контр-революционных посягательств.

В первые недели Военная Организация поставила своей задачей путем митингов, собраний, бесед по больным вопросам быта и неурядиц солдатской жизни расположить к себе самые широкие и отсталые слои солдатских масс, как Петербурга, так и других ближайших гарнизонов. Для этой цели члены Организации и работающие в ее аппарате товарищи командировались не только в казармы Петербурга, но и в его окрестности: Царское Село, Гатчину, Ораниенбаум, Петергоф, в Стрельну, Кронштадт, а также в Гельсингфорс, Выборг, Новгородскую губернию и в другие города и места расквартирования сильных гарнизонов Петроградского Военного Округа.

Дальнейшей задачей агитации Военной Организации являлось внедрение в солдатские массы лозунгов о необходимости немедленного заключения мира, передачи всей земли крестьянам, установления контроля рабочих над производством. С особым вниманием к состоянию сознания солдатских масс эти последние воспитывались на мысли о возможности решительной победы над помещиками, капиталистами и переустройства, затем, на социалистических началах жизни, только при условии союза крестьянства с пролетариатом и при установлении их диктатуры. На каждом собрании, на каждом митинге, на каждой беседе с солдатами говорилось, что у полупролетарского деревенского элемента нет интересов, отличающихся от интересов рабочего класса. Только идя рука об руку с рабочим классом, признавая его вождем революции, полупролетарские массы получат для себя и землю, и власть, и возможность устраивать свою хозяйственную жизнь так, как это будет в интересах беднейших классов. И, наоборот, отколовшись от пролетариата своими колебаниями, нерешительностью и соглашательством с господствующими классами, они будут затягивать войну, будут оттягивать разрешение земельного, политического и социальных вопросов и тем самым будут ставить завоевания революции под удары своих злейших врагов, который сейчас не выказывают своего подлинного лица только потому, что боятся их силы – силы вооруженного пролетариата. В этот период работы в войсках, продолжавшийся до первого кризиса революции 19-21 апреля, Военная Организация более всего потратила силы на то, чтобы оторвать солдатские массы от влияния помещичье-буржуазных вождей: Родзянко-Гучкова-Милюкова и лже-социалистических партий. [66]

Военная Организация старалась открыть глаза солдатам на действительные интересы тех, которые старались убаюкивать их революционными фразами, прикрывающими их контр-революционную сущность. Позиция, которую занимали по отношению к войне, миру и революции буржуазные и примыкавшие к ним партии, давала возможность ставить этот вопрос Военной Организации достаточно резко.

Отмечая противоречие классовых интересов в этой войне, Военная Организация подводила мысль солдата к тому, что все народы, поставленные в такие же тягостные условия, как и Российский народ, поймут, что от господствующих классов им не дождаться устройства жизни, что только общепролетарскимиусилиями возможно будет избавиться от гнета капитализма и ужасов войны – детища капиталистического строя.

Период до 19-го апреля прошел во все развивающейся агитационной работе. За это время Военной организации удалось достичь значительного влияния в гарнизонах: Петербургском, Красно-Сельском, Петергофском, Кронштадтском, Ораниенбаумском, Выборгском и Гельсингфорском. В Петербургском гарнизоне к этому времени Военная Организация имела господствующее влияние в Финляндском полку, в 180-м, 1-м пулеметном, Гренадерском и части Московского. В 180-м полку выделилась скоро активная группа молодых прапорщиков: Куделько, Вишневецкий, Занько, Тер-Арутюнянц, Клим, Далматов, Коцюбинский, которые скоро политически были обработаны. При помощи их и введенных в группу большевиков прапорщика 3-го Стрелкового Гвардейского полка Павлуновского и других Военная Организация сумела провести работу с особенной интенсивностью не только в 180-м полку, но и в других полках Петроградского Военного Округа. Буржуазия с кадетской партией во главе, видя рост влияния большевиков в войсках, стала развивать бешеную контр-агитацию, натравливая малосознательные солдатские и мелко-буржуазные массы на большевиков и рабочий класс вообще[3]. Были пущены в ход все средства, чтобы натравить армию на рабочих.

Солдаты, главным образом находившиеся в окопах, оборванные, истощенные, замученные войной, не знавшие от революции никакого облегчения, кроме посулов на получение земли после победной войны, быстро поддавались влиянию кадетской агитации. [67]

В Петроград, Москву и другие города армия вереницей стала посылать делегации инспирированных агентами буржуазии меньшевиков и правых эс-эров.

Однако, Военной Организации удалось широко использовать эти делегации в целях контр-агитации и установления связи с фронтами и влияния на солдатские массы в окопах.

Залучив делегацию к себе, ответственный работник Военной Организации растолковывал ей причины, смысл и цель натравливания буржуазией солдат на рабочий класс, направляя ее на заводы, чтобы та воочию сама убедилась в клевете буржуазии.

На заводах рабочие раскрывали истинные причины понижения производительности труда и политически просвещали и обрабатывали делегации, а те, побывав на заводах, впечатления свои передавали в полки, а те выносили соответствующие, опровергающие буржуазную ложь резолюции, которые в период с апреля до июня печатались во всех демократических органах по несколько штук в день, напоминая буржуазии о ее клевете. Провокаторская игра, таким образом, была сорвана, в конечном итоге принеся даже пользу, ибо начала спаивать фронт с заводским пролетариатом.

Скоро Военная Организация большевистской партии уже явилась для делегаций единственным местом, где они получали истинные, прямые ответы на интересующие вопросы. Путем непрестанного общения окопов с Военной Организацией влияние большевиков постепенно, таким образом, начало переноситься из тыловых городов в окопы. Таким образом, шаг, задуманный врагами, был обращен в орудие, направленное против самой буржуазии.

Естественно, что благодаря такой работе Военной Организации пролетариат Петербурга и большевистская партия смогли вынести тот бешеный натиск, с которым буржуазия набросилась на партию, на рабочий класс и на его вождя тов. Ленина.

С приездом тов. Ленина 3-го апреля в Петроград, буржуазия свою ненависть к большевистской партии обратила на него. И это было вполне понятно, ибо буржуазия ясно понимала значение приезда тов. Ленина в Россию.

Десятки тысяч рабочих и солдат всех родов оружия, встречая тов. Ленина, выражали свой искренний восторг и приветствовали своего вождя.

Т. Ленин – символ стальной воли и решимости пролетариата – в первой же своей речи, сказанной на площади с броневика, обратился к встречавшему его пролетариату и солдатам с призывом к беспощадной и решительной борьбе с российским и международным хищником – империализмом и с призывом стремиться к мировой революции, к социалистической революции.

— «Да здравствует социалистическая революция!» — воскликнул он, вступив по приезде в Петроград на перрон Финляндского вокзала.

И эти слова гулом прокатились в прессе Петрограда и Москвы и сразу закружили мир бешенства против т. Ленина и всей большевистской партии. [68] Пустили в ход клевету, и в словах буржуазных ораторов и в прессе всеми мерами стараясь доказать, что Ленин – изменник отечества, германский шпион, предатель, сумасшедший, авантюрист, что он прислан сюда самим Вильгельмом, получив с него сначала четыре, потом 20 миллионов марок за продажу России. Потом эта цифра выросла в 40 миллионов марок, затем стали составляться подложные письма, документы, а некоторые прямо призывали к убийству старого революционного вождя, разгрому большевистской партии и «подметными» письмами предлагали ему прямо выехать из России, если он не хочет быть убитым[4]. Под этим зловонным потоком, под оглушающими криками уличных демагогов, не могла не гнуться пропаганда партии в солдатских массах, ибо клеветнические слова и речи добирались до окопов, сбивали с толку нетвердых еще в оценке своих друзей и врагов солдат. Казалось, в настроении их наступает переломный момент в пользу буржуазии, и партия встала перед смертельной опасностью утратить свое влияние в массах, что было равносильно смерти. В таком она была положении, когда разразился в апреле первый кризис власти.

С остервенением пустились вожди «сгнивших» и «требующих погребения» партий – Церетели, Гольденберг, Авксентьев, Керенский и другие в атаку на большевизм и на его апостола. Ленина называли сумасшедшим, [69] безумцем, который совершенно не считается с действительностью, строит фантастические замки, обвиняли в бунтарских замашках, называли футуристом революции и т.д., совершенно не предвидя того, что через какие-нибудь шесть месяцев «бред сумасшедшего» претворится в действительность, и от вождей соглашения и всей политики соглашательства не останется ничего, кроме скверного воспоминания. Но провидеть это было трудно: слишком смелыми казались выводы т. Ленина даже для самых его восторженных последователей, и не раз на заседаниях Петроградского комитета партии большевиков и Военной Организации ставился ответственными работниками вопрос о всех таких выступлениях Ленина. Констатировалось, что выступления эти временно отбросили от рабочего класса колеблющиеся элементы, поставили пролетариат и партию большевиков одинокой и тем, разумеется, ухудшили положение пролетариата и партии до крайности. Но констатируя это все, однако, не могли не радоваться, что над пролетариатом и его большевистской партией пронесся «грозный, но живительный ветер», что и пролетариат, и его партия, наконец, подняты революционной бурей на гребень революции и несутся по волнам хотя не на вполне еще оснащенном корабле, но с таким рулевым, который не только знает, куда итти, но знает и как дойти до цели скорее и не теряя классового достоинства, и что схватка с буржуазией грудь с грудью недалека.

В быстро приближающейся этой первой схватке пролетариату необходимо было построить свои силы, свои ряды так, чтобы победить.

Для этой грядущей победы Петроградский комитет партии, Военная Организация пускали в ход чрезвычайные средства. Необходимо было спешить, чтобы победить, и для борьбы были мобилизованы все силы и средства. Лозунги большевизма о мире, земле говорили истомившимся в безнадежном ожидании массам сами за себя, и проповедывать их мог с успехом каждый, выходящий из недр пролетариата или крестьянской бедноты. Военная Организация это именно и учла в полной мере. Из Кронштадта были вызваны матросы, могущие сколько-нибудь агитировать и в силу своей веры в дело могущие простым непосредственным убеждением разбивать ту агитацию, которая велась в воинских частях буржуазией и соглашательскими партиями через офицерство и солдатские комитеты, представлявшие в большинстве своем засилье соглашательской интеллигенции. Сотни наиболее сознательных матросов были оторваны от обычных занятий и переброшены в Петербург на помощь поднятому для великой кампании всему составу агитаторов рабочих из фабрик и заводов. С этими простыми, но преданными апостолами революции наскоро репетировались их роли, разбирались их задачи в казармах, в частях, а затем эти колонны убежденных агитаторов пошли в солдатские массы побеждать и убеждать, и пред их безыскусственными доводами пасовала самая искусная диалектика соглашательских и буржуазных ораторов: серая крестьянская масса понимала их, так сказать, «нутром», чувствовала в них своих, и в короткое время настроение частей явно начало склоняться на сторону большевизма. Убедившись в наступлении такого перелома в той или иной части, агитаторы Военной [70] Организации возвращались из казарм, согласно полученному наказу – возвращаться только тогда, когда в полной мере сделано будет дело, т.-е. в части будет создано настроение во всех отношениях благоприятное для партии и ее Военной Организации.

Таким образом от общих с блестящими ораторами митингов на площадях, в цирках, театрах и больших залах, залитых электричеством, перешли к незаметной, но верной обработке масс «кучковыми» беседами, медленной, терпеливой, упорной агитацией, иногда даже с одиночками. Рабочие, матросы и члены Военной Организации, которая в это время имела уже активнейших, готовых на все до 200 членов, — действовали колоннами. Их часто не пускали в казармы, арестовывали, угрожали расстрелами, но у них был наказ побеждать, и они упорством, терпением и в буквальноммысле «единым словом» пробивали не только стены подозрительности и несознательности, но двойные цепи часовых и караульщиков и добирались до сердца казармы, до солдатских масс. По приходе в казармы они пользовались каждой минутой, каждым занимавшим солдата эпизодом, каждым его вопросом для овладения им. Овладевали сначала наиболее чутким элементом, а потом, при помощи его, и прочими; сбивая своим матросским, рабочим и солдатским словом, горячим доводом, присущим подлинным детям революции, врагов ее, они оставались в казармах пить, есть, спать и таким образом получали возможность агитировать и учить беспрерывно. Бытовая жизнь солдата на каждом шагу давала материал для возбуждения солдатского негодования против буржуазии и внушения необходимости общими усилиями рабочих и солдат победить опасность, которую буржуазия готовит для революции.

Результаты такой работы получились поразительные. По истечении трех-четырех дней члены Военной Организации возвращались из казарм с докладами, в каких полках им удалось революционными беседами выжечь ту ненависть к рабочему классу, которая воспитывалась агентами буржуазии. Так простыми рабочими и матросами создавался перелом в настроениях, и взрыхлялась почва для дальнейшей большевистской работы, т.-е. произведено было перевоспитание масс при помощи самих масс, — работа в обыкновенных условиях почти невероятная, титаническая.

Убедившись в переломе частей петроградского гарнизона в пользу пролетариата, Военная Организация направила свои силы на обработку наиболее активных и сознательных представителей солдат в целях приготовления из них уже не рядовых, а более или менее ответственных солдатских руководителей, более глубоко и последовательно вводя их в идеологию большевизма. Обработка эта велась по преимуществу путем бесед в тех же казармах, а, в особенности, в открытом Военной Организацией солдатском клубе «Правда», и в районных военных и обще-пролетарских клубах, и через печатное слово. С этой целью была создана несравнимая по своему дальнейшему влиянию с прочими газетами всех направлений газета «Солдатская Правда», которая связала организацию уже с далекой, фронтовой солдатской массой. Тираж этой газеты сразу же определился 50.000, [71]ибо в ней Военная Организация, уловляя и фиксируя солдатские нужды, горе и недоумения, отзываясь на все стороны солдатской жизни, нашла возможность, разрешая эти нужды и запросы, простейшим языком передавать сотням тысяч солдат коммунистическое учение, сроднять с большевистскими идеями, приучать их к большевистскому мышлению и тактике, связывать их идейно с пролетариатом, выявлять значение пролетариата, как вождя революции, и значение большевистской партии как его представительницы.

Учитывая колоссальный рост большевистского влияния, буржуазия теряла с каждым днем покой и решила дать рабочему классу генеральный бой. Она ясно сознавала, что дальнейшее промедление для нее опасно. Силы пролетариата возрастали с необычайной быстротой, и бой по существу являлся неизбежным и открылся со стороны буржуазии нотой Милюкова от 18 апреля, где империалистский министр иностранных дел обнаруживал противные интересам трудящихся захватнические цели войны, где буржуазией от лица свободного народа подтверждалась готовность вести войну до полной победы и свято сохранить договоры, заключенные еще царем с шайкой захватчиков других стран.

Соглашательские партии и их пресса старались доказать, что в ноте нет ничего особенного, что «гарантии и санкции для предупреждения новых кровавых столкновений в будущем» и есть «мир без аннексий и контрибуций», что Петроградский Совет, заслушав объяснения Временного Правительства по поводу ноты, признал их исчерпывающими… Но, несмотря на это, пролетариат ответил на ноту вооруженным выступлением 19-го апреля. В этот и последующие два дня Красная Гвардия получила первое кровавое крещение в схватке с буржуазией. Пролетариат в этой грандиозной демонстрации был не один: он был уже энергично поддержан войсками. Финляндский полк, 180-й запасный полк, Броневой дивизион, моряки Балтийского флотского экипажа и другие части вооруженные вышли на улицу и площади и пришли к Мариинскому дворцу, где помещалось Временное Правительство. И на этой самой площади, на которой в 1825 году было разбито Николаем I восстание декабристов и солдат, потомки сраженных тогда от имени революции потребовали от министра иностранных дел Милюкова ответ по поводу его ноты союзникам, обещавшей, вопреки воли революционного народа, продолжение войны до победоносного конца. Спрятанные в разных местах провокаторы начали предательски стрелять в толпу. На улицах благодаря этому, произошли схватки между офицерскими, белогвардейскими бандами и Красной Гвардией, которая после февральской революции усиленно формировалась Военной Организацией[5]. [72]

Были жертвы. Но все-таки 21-го апреля буржуазия сдалась. Кризис под напором вооруженных масс разрешился в интересах дальнейшего развития революции.

Апрельские дни имели ту выгоду, что показали неустойчивость положения буржуазии в широких слоях народа, показали, что и кого считать враждебным революции и что ждать от врагов ее. Но в то же время эти же дни показали, что недостаточно влиять в известном направлении на солдатские массы, а что необходимо эти массы организовывать в боевые колонны, превращать в боевую силу революции, ибо решительные схватки с буржуазией были впереди, и – с буржуазией организованной.

Но апрельские дни не одинаково учитывались различными группами пролетариата и, тем более, солдат. Большинство пролетариата и солдат, торжествуя апрельскую победу над буржуазией, рассчитывали на мирный переход к власти из рук буржуазии и соглашателей в руки рабочих и крестьян под давлением воли революционного народа, воплощенной в большевистских лозунгах о немедленном заключении мира, о конфискации земли, об установлении контроля рабочих над производством. И лишь небольшая часть пролетариата и солдат смутно, скорее инстинктивно, чем сознательно, чувствовала, что власть не передается, а берется «оружием», как формулировал тов. Ленин.

Партийным, обще-пролетарским и Военной организациям необходимо было и самим воспитаться и проделать большую работу по воспитанию пролетарских и солдатских масс в духе этой очередной формулировки тов. Ленина. А для этого необходимо было, рядом с обработкой масс, поставить и организацию их для боевых целей. Следующей ступенью работы Военной Организации, во исполнение этого, была организация в полках большевистских ячеек. Военная Организация разбила Петроград, Москву и другие города с большими гарнизонами на военные районы, в которых были организованы районные комитеты. Работа пошла медленная, но чрезвычайно успешная особенно в Петербурге, где находился центр военной организации. В Петербурге скоро появилась одна за другой наши ячейки в Павловском полку, Преображенском, Егерском, Измайловском, Петроградском, 180-м зап. п. п., Финляндском, Московском, 1-ом Пулеметном, Гренадерском. Опираясь на эти ячейки, газета «Солдатская Правда» становилась важнейшим революционизирующим солдат фактором на фронте, в тылу и в гарнизоне, сильно укрепляя влияние Военной Организации, органом которой она служила. Через ячейки росла связь с солдатскими массами, поступала информация. Выяснились больные вопросы, тревожившие и беспокоившие солдатские массы. Работа настолько росла, настолько ширилась, что у молодой Военной Организации не хватало сил, чтобы вести ее так, как требовал момент. Небольшой кадр ее ответственных работников нес [73] грандиозную работу, руководя всей агитационной и организационной работой в армии, составляя и редактируя для нее «Солдатскую Правду», ставя и держа на уровне интересов масс популярное издательство для солдатских и крестьянских масс – «Солдатская и Крестьянская Библиотека», систематически ведя лекции в клубах для солдатских масс, проводя агитационные курсы для работников в армии, проводя работу непосредственно в ячейках. Образчиком постановки работ военных организаций служил Петербург. Его организации постепенно превращались в школы для приезжающих из провинциальных гарнизонов или с фронта членов Военной Организации, а также для делегаций. Посещая петербургскую Военную Организацию, посещая большевистские ячейки в полках, приезжие знакомились с содержанием, характером, методами работы среди войск в самом очаге военной работы большевиков.

Тов. Невский, тов. Беляков, тов. Подвойский и обработанные военной организацией прапорщики не пропускали почти ни одного свободного дня, чтобы не побывать в том или другом полку. Благодаря этому, руководители Военной Организации ни на день не отрывались от масс, работа организации была жизненной и яркой, газета наполнялась почерпнутым из непосредственного общения и из непосредственных бесед с солдатскими массами материалом и была в уровне интересов и запросов масс.

Работе Военной Организации сильно способствовал тот политический курс, который, благодаря непрерывному нажиму буржуазии, все решительней брал Керенский. Политика «крови и железа» сплотила массы против правительства и бросила их к единственной партии, решительно и широко ставшей на защиту рабочих и крестьянских интересов. Солдаты стали реагировать на политику Керенского не только отдельными возгласами, но и требованиями путем демонстрации показать правительству, что массы переросли тот соглашательский принцип революции, который продолжал еще быть действительным для Керенских, Церетели, Либеров, Данов и проч. Массы рвались на улицу, чтобы выразить свой протест, и, начиная с мая, Военная Организация направляла свою работу для того, чтобы целесообразнее использовать такое настроение с одной стороны, а с другой, чтобы предотвратить возможность распыления неорганизованных выступлений. Проделав эту чисто организационную работу, Военная Организация начала ставить вопрос о необходимости обще-пролетарской и солдатской демонстрации пред Центральным Комитетом партии, и последний, благодаря настояниям Ленина, стал на точку зрения Военной Организации. Началась усиленная подготовка к демонстрации, причем детали ее, время и порядок были установлены на общем заседании пролетарских организаций, совместно с Военной Организацией и представителями полков, где были ячейки партии. Демонстрация была назначена на воскресенье, 10 июня. В течение трех дней мобилизованные члены организации и вызванные из Кронштадта несколько сот матросов окончательно объединяли полки петроградского гарнизона под знаменами партии, разъясняя значение демонстрации.

Известие о ней дошло в субботу вечером до происходившего тогда 1-го Съезда Советов, состоявшего на три четверти из оборонцев. Узнав [74] об этом и имея слишком много оснований думать, что демонстрация будет далеко не дружественной, последний пришел в негодование, и на партию посыпались обвинения в заговорщистве, подготовке вооруженного восстания для захвата власти, требовали от нас отмены демонстрации и чтобы, если таковая необходима, то пустить ее под флагом съезда, т.-е. от его имени, грозя, в противном случае, объявить большевикованти-советской партией.

На устроенном после этого фракционном заседании большевиков, на котором против демонстрации, опасаясь того, что она отколет партию совершенно от съезда, особенно ратовали т.т. Каменев, Зиновьев и Ногин, решено было, согласно предложениям съезда, устроить демонстрацию от его имени, но принять все меры к тому, чтобы она, считаясь организованной съездом, показала последнему и всем влияние и значение большевизма на пролетариат и войска. При выполнении последнего было бы ясно, кому тот и другие сочувствуют и как смотрят на самый съезд и его политику.

В связи с этим решением, Военной Организации предстояла колоссальнейшая задача, — до утра успеть успокоить рвущиеся к демонстрации и уже к ней технически и психологически подготовленные солдатские массы. С этой задачей Военная Организация справилась с честью. С 7 часов утра до 11-12 часов дня воскресенья руководители Военной Организации посетили почти все полки, где смогли дать указания всем ячейкам об отмене демонстрации, причем бок-о-бок с членами Военной Организации о том же говорили и мобилизованные съездом около 300 членов его, использовавшие свои выступления, главным образом, для агитации против большевиков.

К 12 часам Военная Организация и с ней вместе вся партия могли торжествовать победу, потому что увидели, за кем идет солдатская масса и кто среди нее пользуется наибольшим влиянием. В самом деле, эти массы, хотя и кричали, протестуя против отмены демонстрации, хотя и обвиняли большевиков в нерешительности, но везде и всюду, во всех полках и частях, единогласно решали, что нужно подчиниться требованиям Ц.К. партии, хотя он и делает неправильный шаг, что нужно показать врагам революции организованность революционных сил. Речи представителей Военной Орг. встречались тепло и задушевно, в то время как ораторов съезда прерывали возгласами: «соглашатели», «изменники», «предатели» и т.п. Было ясно, что отмена демонстрации является для съезда пирровой победой и что в дальнейшем демонстрация, под каким бы флагом она ни назначалась, пройдет под большевистскими лозунгами.

И действительно, следующая демонстрация 18-го июня блестяще это подтвердила.

Это было торжественное и наполнявшее пролетарское сознание гордостью зрелище. Стройные колонны Московского, 1-го Пулеметного, Гренадерского, Литовского, Волынского, Петроградского, Измайловского, Финляндского, 180-го запасного полков шли под целым лесом красных знамен и плакатов, надписи которых явились пугалом для обывательской мещанской толпы и полным разочарованием для всех «соглашательских партий» — [75] «Вся власть советам», «Долой соглашателей», «Мир хижинам – война дворцам», «Долой войну», «Долой 10 министров-капиталистов», «Вся земля крестьянину», «Национализация капитала», «Да здравствует всемирная пролетарская революция», «Да здравствует коммунистическая партия» и т.д. И только мелкие группы, например – самокатного батальона и часть некоторых казачьих полков имели плакаты «Да здравствует коалиционное министерство», «Да здравствует Временное Правительство».

Вид демонстрирующих был определенно пролетарский, и немногочисленные котелки и шляпы группы «Единство» эс-эров, меньшевиков тонули в море серых простых фуражек и потрепанных рабочих кепок. Было видно, что рядом с волей того, кто вывел эти массы на улицу, вырастала другая воля, свежая, сильная, революционная, которая не сегодня, завтра возьмет судьбы страны и революции в свои руки, и было также видно, что этой «мирной» демонстрацией выявление этой воли не ограничится.

В то же время не оставалось никаких сомнений, что после демонстрации враги будут стараться всячески спровоцировать солдатское и рабочее движение, чтобы разбить его в периоде роста, не дать ему вылиться в мощное народное движение[6].

Начали усиленно готовиться к предположенной конференции военных организаций. Уполномоченные Военной Организации были посланы во все крупные гарнизоны (Киев, Екатеринослав, Орел, Минск, Могилев, Брянск, Самару, Саратов, Нижний, Ярославль, Казань и др.) и непосредственно на позиции; отпечатаны были обращения к воинским частям с указанием значения конференции. «Солдатская Правда» изо дня в день останавливалась на вопросе о конференции, стремясь собрать мнения солдат по затронутым в порядке дня вопросам, предлагая выносить по ним резолюции, чтобы, таким образом, и построение, и работа съезда отвечали тому, что имелось в мыслях самих солдатских масс.

Демонстрация 18-го июня отозвалась гулким эхом во всех крупных городах, вызвав ответные волны, ответные демонстрации под теми же лозунгами, [76] докатившиеся набатным призывом и до армии. И поэтому конференция, как по представительству своему, так и по своей силе получила колоссальнейшее значение. Она насчитывала представительство от 26 тысяч организованных в коммунистические ячейки солдат. 160-ю делегатами было представлено около 500 полков. За исключением Кавказа и Сибири (далекий тыл) была представлена вся «Солдатская Россия», несомненно несколько миллионов солдат, так как не было ни одной крупной единицы, в которой бы влияние большевизма сильно не чувствовалось. Были полки, находившиеся исключительно под этим влиянием, были полки, где влияние еще только зарождалось, но оно росло так быстро и сильно, что через самое короткое время эти полки полностью становились большевистскими.

Конференция обнаружила, что все те лозунги, которые выставлял Ц.К. партии большевиков, являются также и лозунгами солдатских масс и что, таким образом, Центральный Комитет ни на шаг не уклонился от выявления истинных интересов и стремлений масс. Конференция была обставлена так, что голос ее должен был быть услышан издалека: с этой целью тут же издавались бюллетени ее, распространялись в виде летучек ее резолюции, наиболее важные из которых комментировались в «Солдатской Правде», на митингах и т.п.

Но уже во время конференции стало проявляться нетерпение в ожидании момента, когда революционный народ выявит свою волю к власти путем свержения соглашательского правительства, а часть петербургского гарнизона готова была видеть в конференции же и тот орган, который должен стать во главе восстания, и усиленно агитировала в этом смысле на конференции. Руководители конференции, будучи убежденными в неподготовленности масс к восстанию, усиленно боролись с такими настроениями, смутно предчувствуя, что оно разжигается не непосредственным чувством и чутьем, а чем-то другим, идущим со стороны и крайне враждебным[7], и в конце концов овладели волей съезда и повели его в спокойных тонах. Но, несмотря на это, 3 июля 1-й пулеметный полк выступил из казарм и пришел, с оркестром во главе, ко дворцу Кшесинской – местопребыванию Центрального Комитета и Военной Организации партии и, исполнив интернационал, [77] объявил о своем намерении итти к Таврическому дворцу с требованием передачи всей власти Советам[8].

Т.т. Подвойский, Невский, Лашевич и другие, выступив перед полком, всеми мерами старались удержать его от каких-либо выступлений, уговаривали вернуться в казармы и дожидаться сигнала к восстанию от партии и от ее военной организации, предлагали по крайней мере отложить выступление, ограничиться посылкой в Таврический дворец делегации и здесь дожидаться ее возвращения. Но никакие убеждения не действовали: подгоняемый темным элементом полк и слышать не хотел ни о каких отсрочках, и, убедившись в бесполезности попыток предотвратить выступление, вождь пулеметчиков т. Ильинский, после последней попытки овладеть своим полком, наконец послал его к Таврическому дворцу, предупредив, чтобы по пути не было допущено никаких эксцессов. Полк отправился, но вслед за ним у дворца Кшесинской появился Гренадерский полк, потом 180-й запасный, рабочая Красная Гвардия, броневики с красными знаменами, и все двинулись вслед за пулеметным полком. Улицы перед Таврическим дворцом превратились в военный лагерь. [78]

Подойдя к Таврическому дворцу, где в то время заседал Центральный Исполнительный Комитет советов, солдаты потребовали к себе представителей Ц.И.К. и, затем, допуска в заседание своих делегатов. Командированные Ц.И.К. т.т. Каменев и Зиновьев были встречены солдатами с энтузиазмом, но к их выступлению отношение было довольно сдержанное: солдаты склонны были считать их недостаточно учитывающими важность момента и необходимость захвата власти. Выступавшие же за ними Церетели, Чхеидзе были встречены враждебно: их не хотели и слушать, прямо заявив, что они предатели и изменники революции. Массы кипели, и с минуты на минуту можно было ждать чего-нибудь бурного, отчаянного. Однако, последнее выступление т. Зиновьева, с трудом хотя, но угомонило их. Солдаты заколебались, а потом решили разойтись. Все как будто кончилось благополучно. Но недолго продолжалось это затишье, потому что еще с утра на следующий день в Военную Организацию и в Ц.К. партии стали поступать от полков, от районов категорические требования вывести «весь рабочий и солдатский Петроград» на улицы. Противиться им больше не представлялось возможным[9], и Петроградский комитет вынужден был, во избежание неорганизованных разрозненных выступлений, грозящих выступающим крупными бедствиями, взять руководство движением в свои руки, известив об этом районы и полки, и выступление началось, причем полки, Красная Гвардия усилились прибывшими в тот день из Кронштадта, в количестве 10.000, моряками[10]. Как и накануне, все направлялись к Таврическому дворцу. Движение по Литейному и к Невскому проходило спокойно: массы, хотя и [79]шли вооруженными, но не на бой, и в то же время мощность и внушительность их отбивала всякую надежду остановить их путем прямого противопоставления другой силы. Но дальше, когда демонстрирующие стали проходить Невским и прилегающими к нему кварталами, населенными по преимуществу буржуазией, стали появляться зловещие признаки столкновения: странные, неизвестно откуда и кем производимые выстрелы, которые все учащались и учащались в тишине напуганного города; кое-где с прилегающих улиц стали слышаться крики о помощи. Колоннами сначало овладело смущение, затем, наименее твердые и выдержанные стали открывать беспорядочную стрельбу, среди демонстрантов оказались жертвы, и это разбило стройное шествие на кучки, что уже непременно должно было привести их в панику. И паника началась, характеризуясь частой беспорядочной, бесцельной стрельбой, в силу чего, под предлогом подавления беспорядков на месте действия, показались сорганизованные враждебные части, немедленно открывшие по кучкам демонстрантов сильный огонь. Начались бои, обратившие разбившуюся на кучки демонстрацию в бегство. «Подавители беспорядков» продолжали стрелять им вслед, пока не наткнулись на сопротивление: оправившись от первой паники, революционные войска, Красная Гвардия и матросы стали отвечать тем же.

Во всех буржуазных кварталах завязались рукопашные схватки демонстрантов с быстро организовавшимся и накоплявшимся офицерством, студенчеством, чиновничеством, соединявшимся во всевозможные партизанские отряды. По улицам происходили разоружения, отбирания оружия победителями у побежденных.

Так длилось до вечера. К вечеру правительство смогло уже двинуть против демонстрантов регулярные войска с артиллерией. На Литейном произошел самый сильный бой 1-го пулеметного полка с казаками. Казаки были потрепаны, а их пушки отбиты. Чтобы преградить движение противнику, революционные войска устроили баррикады. Баррикады преградили путь к Таврическому дворцу и на Выборгскую сторону, однако, скоро сопротивление начало переходить в разрозненные действия без определенных целей. Солдатские массы расстроенных полков действовали самостоятельно и вразброд, а присосавшиеся к ним темные элементы и провокаторы подбивали их на анархические действия, и, учитывая это, Ц.К. партии большевиков в ночь на 5-е июля постановил: «Призвать рабочих к станкам, солдат в казармы».

Но Временное Правительство этим не удовольствовалось, ибо оно хотело мстить за свой испуг[11].

Нужно отметить, что после демонстрации 18 июня Керенский, ожидая решительного выступления большевиков, озаботился продвижением в Петербург верных правительству войск, но буржуазия, с ним во главе, все время провоцируя массы на выступление, не ожидала его так быстро и оказалась [80] неподготовленной к подавлению его. Керенский и Временное Правительство не располагали организованными силами в петроградском гарнизоне, который почти весь был «под влиянием Военной Организации» и демонстрировал или был «нейтральный». Только казаки и отдельные нестроевые команды из мелко-буржуазных элементов, вроде писарей и различных команд, обслуживающих интендантство и штабы, составляли вооруженный оплот правительства. Среди бушевавшего моря народного негодования первых двух дней этот оплот действовал только предательскими выстрелами из-за угла в буржуазных кварталах, из окон и чердаков буржуазных домов и квартир. Вызванные с фронта верные Керенскому войска еще не успели подойти вовремя на помощь, и, желая выиграть время до прихода их, штаб Петербургского Округа принялся маскировать свои намерения раздавить вооруженными силами выступление пролетариата и солдатских масс. Он попытался вступить в переговоры, как впоследствии оказалось, с согласия В.Ц.И.К., с Военной Организацией большевиков. Та отослала их для переговоров в Центральный Комитет партии.

В Петербургский Комитет и Военную Организацию прибыли для переговоров представители В.Ц.И.К. Им руководители Военной Организации и Петербургского Комитета указывали, что демонстрация явилась движением массовым, идущим с низов, и что потому результаты этой демонстрации В.Ц.И.К. должен учесть сейчас же, чтобы революция избежала еще более сильного потрясения.

Им было указано, что правительство всей своей политикой провоцирует пролетариат на выступление.

На совещании во дворце Кшесинской, состоявшемся при участии присланных В.Ц.И.К. членов президиума во главе с Либером и членов Ц.К. партии и Военной Организации, произошло соглашение: В.Ц.И.К. и правительство обязались: 1) не допускать каких бы то ни было погромов и репрессий в отношении партии большевиков, 2) выпустить всех арестованных во время демонстрации, за исключением совершивших уголовное деяние. Ц.К. партии большевиков обязался: 1) увести матросов в Кронштадт, 2) снять роту пулеметчиков, поставленную для усиления гарнизона в Петропавловской крепости, 3) снять с постов броневики и караулы. Мосты, разведенные штабом еще 3-го июля, немедленно свести вновь.

Это соглашение не обольщало большевиков своей ценностью. Они хорошо понимали, что сила всякого соглашения состоит в соотношении собственных сил и сил противной стороны, а силы противной стороны должны были, естественно, увеличиваться по мере того, как рабочие и солдаты станут успокаиваться, и что к моменту окончательного успокоения нужно ждать от озлобленных врагов сильнейших репрессий и попыток к окончательному разгрому партии, ибо лучшего случая для последнего, разумеется, трудно было дождаться.

Действительность оправдала худшие предположения.

Пока партия, на основании достигнутого с Ц.И.К. соглашения, работала по успокоению частей, штаб Округа лихорадочно собирал и формировал [81]в отряды офицеров и солдат – выходцев из буржуазной и мелко-буржуазной среды. Выдергивались из полков отдельные «надежные» роты, стягивалось буржуазное студенчество, чиновничество, созывались группы «диких». Все это организовывалось в один общий отряд, которому высший «демократический» орган в стране В.Ц.И.К. дал вождя – Мазуренко. Отряды старались превзойти друг друга в погромах, обысках, арестах, убийствах, выявляя цель направляющей на это руки буржуазии: разбить, разгромить, задушить, осквернить революцию, залить свои деяния кровью питерского пролетариата, разгромить главный штаб большевизма, дворец Кшесинской.

Вместе с тем велась агитация самая дикая, самая клеветническая, что июльская демонстрация устроена на немецкие миллионы и что во дворце Кшесинской происходит заговор против революции и что там находятся немецкие организаторы, оружие и золото.

В рабочие районы торжествующие погромщики, однако, боялись проникнуть, и там дышалось легко.

К вечеру, 5-го июля, вызванные с фронта для поддержания правительства войска приблизились к Петербургу, и поведение главы соглашательского В.Ц.И.К. сделалось определенно вызывающим, что не хотели даже скрыть.

Когда тов. Каменев, естественно встревоженный тревожными симптомами, напомнил членам Президиума В.Ц.И.К.[12] о заключении днем соглашения, Либер цинично заметил: «теперь соотношение сил изменилось». Ночью на 6-ое июля было обнаружено, что Петербургская сторона, где во дворце Кшесинской помещались Петербургский Комитет большевиков и редакция «Солдатской Правды», Военная Организация и другие учреждения партии, окружается со всех сторон войсками – броневиками, казаками и прибывшими ночью с фронта пехотой и артиллерией.

В 5 часов утра, по телефону, от имени В.Ц.И.К. и правительства было предложено Военной Организации сдать оружие и выдать всех вооруженных, находящихся во дворце Кшесинской, под угрозой бомбардировки последнего. Во дворце в это время находилось 120 матросов, оставленных для охраны находившихся там большевистских учреждений и литературы от погромщиков, и караул в 60 стрелков, вызванных из гренадерского полка.

Как только о положении вещей стало известно матросам и солдатам, охранявшим дворец, все схватились за оружие и приготовились к отчаянной защите. И безусловно, — согласись Военная Организация защищаться, — штурмующим удалось бы достигнуть своей цели, только перешагнув через трупы защитников дворца, которые клялись умереть, но не допускать врага до цитадели большевизма.

Но эта жертва руководителями Военной Организации была признана бесполезной. Матросам и солдатам было предложено перейти в Петропавловскую [82] крепость и, под прикрытием пушек, разговаривать с правительством, что и было исполнено, как в бою, перебежками, ползком, под укрытиями.

В крепость же наскоро были свезены все важнейшие документы, какие только удалось собрать, и едва только это было сделано, как цепи окружавших сомкнулись, и враг с диким криком ворвался во дворец, в котором, кроме коменданта тов. Захарова, который предложил остаться во дворце и некоторым служащим, уже не осталось никого.

Несмотря на это, предводители правительственных банд находились под таким страхом, входя во дворец Кшесинской, что, арестовав замешкавшегося во дворце и отдававшего последние распоряжения коменданту т. Подвойского, ему дали возможность ускользнуть из их рук.

Им чудились бомбы, взрывы, пулеметы, пушки, и они, обезумев от ожидаемых в штабе большевиков ужасов, ничего не соображали, ничего не видели и носились по двору, саду и кабинетам с ружьями наперевес, с револьверами на взводе, обнаженными шашками, готовые все разрушить и… удрать при возможности действительной опасности.

Выяснив, что во дворце Кшесинской нет ничего страшного, ни пушек, ни пулеметов, ни бомб, что нет даже немецкого золота, которым их прельщали[13], заняв и оцепив всю Петербургскую сторону, вожди контр-революции стянули на Троицкую площадь и расположили против Петропавловской крепости батареи, броневики, рассыпали в цепь пехоту, превратив таким образом местность в укрепленный лагерь.

К этому времени прибыл, после извещения Ц.К. большевиков о происходящем, член Ц.К. и В.Ц.К. тов. Сталин вместе с членом В.Ц.И.К. Богдановым – правым с.-р.[14]

Начались переговоры с Петропавловской крепостью. Вожди контр-революции в лице Богданова сейчас же предъявили требование, чтобы матросы, гренадеры и пулеметчики, поставленные Военной Организацией в крепость, сдали оружие. Те не шли на это условие. Переговоры тянулись долго.

Наконец, по предложению тов. Сталина, делегаты матросов и солдат согласились отдать оружие, но с тем, чтобы оно было направлено в морской Балтийский экипаж и в полки по принадлежности. Оружие было отдано, матросы, солдаты и пулеметчики вышли из крепости. Конечно, оружие попало не в экипаж и полки, а туда, куда хотели враги революции. [83]

Петербург в это время принял вид оккупированного города. Улицы наполнены патрулями юнкеров. В революционные районы никого не пропускали без проверки пропусков[15].

Черная реакция вошла и водворилась в первом городе революции.

 

II.

 

Неорганизованное, неподготовленное наступление на капитализм спровоцированных масс было отбито с большими потерями для последних. Враги могли торжествовать победу. Но буржуазия не любит останавливаться на полумерах. Она чинит расправу до конца. Подавление июльского восстания и рисовало именно в ближайшей перспективе такой конец, т.-е. возможность расправиться с «левейшим» крылом демократии – большевизмом. Упустить такой случай буржуазия, разумеется, не могла. Против большевиков начался новый поход, такой же форсированный, с такими же стремительными атаками, что и после первых выступлений тов. Ленина по его приезде из-за границы. Печать, уличные митинги, собрания, съезды – все было к услугам заклятых врагов [84]большевизма[16], все это распоясалось во-всю, не боясь противодействия, ибо те, против кого был направлен этот поход, казались обезвреженными, забитыми в тюрьмы и подполья. Этой травле как нельзя более способствовало настроение огромной массы населения, в частности служилой интеллигенции, мелко-буржуазных слоев, крестьянства. Мысли этих общественных групп за время революции определенно путались в лабиринте кажущихся противоречий в линии поведения правительственных кругов, в ходе революции, в различии между словом и делом советских представителей. Пред глазами был ряд неудач всюду и везде: на фронте, в тылу жизнь, благодаря дороговизне и отсутствию в ближайшем будущем реальных перспектив вставить [85] все в прямое русло, становилась несносной. Революция как будто не дала ничего хорошего, ничего, кроме разочарования и неудобств. И невольно мысль обывателя, мысль простого, неискушенного в политике человека искала виновников всего происходящего, всего того, что с обывательской точки зрения являлось беспорядком и что должно быть как можно скорей устранено. Этим поискам виновных помогла, как нельзя лучше, травля большевиков, а поиски, в свою очередь, помогли травле и усилили ее, и обыватель, взвинченный видом крови на улицах, оглушенный выстрелами, вопил вместе с правительственными «официальными» ораторами: — «Долой большевиков! К чорту Ленина! Отправить их всех в Германию снова!»

И не только кричали, а и выражали полную готовность к погромам большевистских организаций, к избиению большевиков.

«Ленинцы» и большевизм, в глазах обывателя и неразбирающихся во всем с достаточной ясностью масс, заслонили собой настоящие причины всех неурядиц, явившись своего рода отдушиной, сквозь которую полилось общее негодование. И поскольку такое направление недовольства масс отводило это недовольство от подлинных его виновников, постольку все, кто только мог, ухватились за возможность сделать из большевиков козла отпущения и за свои и за чужие грехи. Исключения не составляли в этом отношении и меньшевики с эс-эрами, не желая понять, что разгром большевизма есть в то же время удар по всей рабочей демократии, по всему пролетариату, т.-е. по тому суку, на котором сами сидели. Не понимая этого, они поспешили точно так же приложить и свою разрешительную печать к гонению на большевизм, устраняя тем всякие помехи репрессиям[17]. [86]

И репрессии начались. Начались разгромы и аресты. Разгромлена была типография «Правды», рассыпаны готовые наборы листовок, брошюр и книг и в том числе капитального труда тов. Зиновьева: «Война и кризис социализма». За расклейку и разброску большевистских прокламаций арестовывали и избивали. Т.т. Ленин и Зиновьев и другие принуждены были скрываться, т.т. Троцкий, Луначарский, Каменев, Коллонтай, Раскольников, Механошин, Крыленко, Рошаль, Дашевич, Коцюбинский, Долматов, Клим, Зинько и другие сидели в «республиканских» тюрьмах. На заводах, на квартирах производились обыски. Разыскивалось оружие, документы, беспощадно уничтожалась, сжигалась и разрывалась большевистская литература. Наглая клевета о немецком шпионаже, о немецких миллионах широкой волной вновь полилась на партию, расчищая путь для безнаказанных соглашательских комбинаций, для продолжения империалистической войны, для покорения революции. То же приблизительно, что и в столице, творилось и в провинции. Все большевистские газеты всюду были закрыты, и связь центра с местами, благодаря этому, была потеряна, расстроена или до последней степени усложнилась. Большевизм, казалось, был бесповоротно и безнадежно раздавлен, и реакция торжествовала.

Но ход революции развивался безостановочно. Можно было задушить и уничтожить отдельных лиц, отдельные группы, можно было заглушить, наконец, живое слово, но нельзя было заглушить того, что уже было заронено в сознание масс, укрепилось там, разгоралось ярким пламенем. Те лозунги о мире, о хлебе, о свободе, о власти советов, которые были брошены в массы и восприняты ими, не могли быть забыты, тем более, что указан был и конкретный путь к их воплощению – восстание, социальная революция… На этом последнем фиксировалось внимание и рабочих, и солдат, и это же тянуло их разрозненные и разбитые репрессиями частицы к организации, и организация автоматически и сама собой началась, и уже через день, через два организационные стремления петроградского пролетариата стали концентрироваться около Выборгского района, наиболее революционного, но именно, благодаря способности упорного противодействия, потрепанного реакцией. Из всех районов потянулись люди, разрозненные, разогнанные, но не деморализованные работники, члены Ц.К. Военной Организации. Тут же после разгрома были подведены итоги всему происшедшему, подсчитаны силы и намечены приблизительные программы будущих работ.

Тут же все мобилизовалось для подпольной работы, устанавливалась нелегальная типография, сохраненная от царского подпольного периода. Принялись за давно привычную работу тайного выпуска в «свободной» республике прокламаций к рабочему классу от имени единственной рабочей партии, объявленной вместе с пролетариатом вне закона. И тут же оказалось, что рабочие ряды не были расстроены и поколеблены. Сила противодействия репрессиям стала более крепкой, чем сами репрессии. Революционный гнев рабочих и солдатских масс нарастал, бурлил, нужна была лишь крепкая рука центра, чтобы скрепить и свести в систему разбросанные, временно подавленные силы. [87]

Первой заботой Военной Организации, бывшей все время в центре внимания погромщиков, после июльского разгрома, было организовать газету. Пролетарскую газету требовал и рабочий, и солдат. Но организовать издание газеты после июльских дней, когда погромное бешенство реакции готово было растерзать всякого сопротивляющегося с большевиками, было невероятно трудно.

Только беззаветная преданность уцелевших членов Военной Организации помогла преодолеть это затруднение. Заликовали все районы и полки, когда через две недели после разгрома появилась новая партийная газета «Солдат и Рабочий», орган Военной Организации, написанный и напечатанный загнанными в подполье людьми, но распространявшийся легальным порядком. Когда тов. Ленину поднесли первый номер, он радовался и ликовал, как ребенок. Появление этого номера символизировало волю партии выбиться из подполья, неудержимо вылившуюся в действие.

К этому времени был вновь нелегально налажен аппарат Военной Организации, который занялся созданием новой солдатской военной организации.

Но теперь, после июльского поражения и гибели всех иллюзий на мирные возможности, вновь налаженная Военная Организация сосредоточила свое внимание на подготовке пролетариата уже к восстанию и на усилении Красной Гвардии, как главного орудия восстания.

 

III.

 

Рабочая Гвардия Петрограда возникла очень рано, почти вместе с революцией. Стремление пролетариата к организации своей вооруженной силы, стремление класса к самосохранению культивировалось в России с 1905 года, кровавые картины которого создавали у сознательного пролетариата стремление быть всегда во всеоружии и наготове, и, повинуясь этому, можно сказать, инстинкту, в дни февральского переворота, рабочие прежде всего захватили оружие, и уже в марте месяце на многих заводах функционируют объединения боевиков, спаянные общей решимостью и общим энтузиазмом групп вооруженных рабочих.

Эти боевые группы не имели общего названия, в разных местах они назывались по-разному: «Рабочая Гвардия», «Красная Гвардия», «Рабочая Охрана», которую не следует смешивать с рабочей милицией. В Петергофском районе в мае месяце существовала недолго организация, которая выдавала своим членам билеты с надписью: «Рабочая Красная Армия»[18]. [88]

На общегородской конференции Рабочей Гвардии Петрограда возникли разногласия по вопросу о том, как назваться: Рабочая Гвардия или Красная Гвардия. В июне месяце этот вопрос вызвал не малые прения, которые привели к тому, что было принято универсальное название: «Рабочая Красная [Гвардия]». Но это громкое и выразительное название вовсе не обозначало того, что это была действительно «гвардия», хотя несколько похожая на регулярную воинскую часть. Это была просто вооруженная толпа рабочих, не имевших понятия ни о войсковом устройстве, ни о военном обучении, ни о свойствах той винтовки, которую держали в руках, и часть не умевших даже обращаться с нею. И только работа Военной Организации, созданной, как указывалось выше, в начале марта, а, главным образом, апрельская демонстрация, закончившаяся кровавыми столкновениями у Исаакия, на Невском, Садовой, Каменноостровском и других местах, открыли глаза пролетариату на необходимость боевой подготовки и правильного устройства всей вооруженной силы, указав также, что недостаточно еще иметь в руках ружье, а и то, что нужно уметь владеть им.

Работа Военной Организации в отношении Красной Гвардии в первое время шла двусторонняя: Красная Гвардия формировалась или под непосредственным руководством Военной Организации или в порядке революционной инициативы наиболее активных и прозорливых групп рабочих. Но обычно организованные помимо Военной Организации боевые дружины, сразу же попадали под контроль и руководство сперва районных комитетов партии большевиков, а затем, и самой Военной Организации. Но были и такие районы, где партия долго оставалась в стороне от деятельности боевой рабочей организации. В связи с реакционными шагами буржуазии и травлей рабочих и большевиков и необходимостью самообороны вопрос об открытом создании при партийных комитетах рабочей гвардии, на которую можно было бы всем опереться при нападении контр-революции, дебатировался в партийных организациях и центральных партийных органах и был решен отрицательно[19], так как решено [89] было сосредоточить главное внимание на политической обработке самых широких пролетарских и солдатских масс. До июльских дней большинство партии, как уже говорилось выше, еще надеялось на бескровные «уступки» буржуазией с соглашателями власти пролетариату. Тем не менее, Военная Организация продолжала негласно руководить боевыми организациями, предоставленными самим себе, благодаря решению партии, и – не напрасно: запрещение открытой работы по организации рабочей Красной Гвардии, естественно, было аннулировано дальнейшим ходом революции и просуществовало очень недолго: уже в августе 1917 г., после июльского поражения рабочих и революционных солдат, большинство районных комитетов партии, под руководством Военной Организации, и черезее аппараты, повело самую энергичную живую и активную работу по созданию рабочих дружин Красной Гвардии. И эти дружины росли, прилеплялись в силу своей революционно-классовой природы, тяготевшей к той единственной партии, на знамени которой стоял девиз: «Всемирная пролетарская революция». И в конце концов эти организации стали главными вооруженными очагами коммунизма.

Кто шел в Красную Гвардию?

Добровольцы – рабочие больших и малых фабрик и заводов, железных дорог и муниципальных предприятий. Красногвардейские дружины зарождались в самой гуще рабочего люда. Они возникали и росли, как грибы после дождя. Пролетарии, которые всю жизнь корпели у своих станков и машин, не помышляя ни о каком геройстве, вдруг открывали в себе высокое призвание – взять ружье и встать под боевое знамя. Это были самые самоотверженные, бескорыстные и мужественные из рабочей семьи – воплощение революционной пролетарской активности, настоящие солдаты, волонтеры социальной революции, гордость и краса пролетариата. Все величие своего духа, красоту души, самоотверженность и героизм своих действий эта сила являла одинаково везде, где ей пришлось биться за интересы пролетарской революции.

Революционной пролетарский элемент обладал громадной энергией и неукротимой волей, но организаторского опыта и военных знаний у него, как сказано выше, было слишком недостаточно. Пролетарии умели жертвовать жизнью, сражаться и умирать, но не умели командовать.

Красная Гвардия, формированием которой руководило классовое чувство, солидарность и высокое коллективное настроение, не имела опытных военных организаторов; их не имел и главный штаб пролетариата – Военная Организация. Красная Армия в буквальном смысле была армией без инструкторов и командиров, причем первых можно было достать только [90] из рядов царской армии. Военная Организация так и поступила, но, найдя инструкторов, она не могла дать этой гвардии командиров, потому что командиры должны быть достойны гвардейцев. Командирами Красной Гвардии могли быть только те, кто так же сильно и глубоко чувствовал задачи вооруженного пролетариата, кто был тем, на кого пролетариат в роковые минуты боев мог бы взирать с непоколебимой верой и надеждой. Таких командиров сразу подготовить было нельзя, и можно без преувеличения сказать, что истинным и настоящим вождем Красной Гвардии было классовое чувство красногвардейцев. Оно их организовывало, цементировало и управляло ими во время операций. Вот почему в июльские дни, а также потом, в августовские дни, когда Корнилов вел войска на Петроград с целью реставрации монархии, во время упорной борьбы с гайдамацкими силами и добровольческой армией на Дону и Украине, они часто без команды, без руководителей просто шли в бой, не колеблясь, бросались, когда это казалось нужным, в штыковые атаки, без всякой команды сметали врага ожесточенным огнем, выкуривали белогвардейцев из их гнезд, подавляли их своей стремительностью и находчивостью. Они не знали строя, не имели понятия о боевом порядке, не слыхали ни о какой тактике пехоты. Но так как надо было сражаться и победить, то они сами импровизировали свой боевой порядок и изобрели свою собственную тактику – тактику вдохновения. Они в высокой степени использовали в бою те коллективные навыки сотрудничества и разделения труда, которые воспитаны были в них заводом, машиной, станком. Под стенами юнкерских притонов, в Октябрьские дни в Петрограде, под Гатчиной и Царским Селом, когда Краснов по приказу Керенского вел казаков для ниспровержения советской власти, на полях Украины и Дона в боях с войсками Украинской реакционной Рады и Калединского Донского Круга, тонкая генеральская стратегия разлеталась в прах о рабочее искусство красного войска.

Буржуазия, предчувствуя роль и значение Красной Гвардии, всячески старалась, натравливая солдатские массы на нее и на рабочих, разжечь в них злобу против попыток большевизма к установлению себе прочной вооруженной основы.

Буржуазия внушала солдатам, что пролетариат вооружается для того, чтобы отстаивать свое «лодырничание», «ничегонеделание», что «вооружается» на немецкие деньги, немецкими «шпионами» и «шпионскими организациями» (так называли партийную организацию большевиков), и чтобы «заставить солдат гнить в окопах», «изменяя родине» ничегонеделанием на фабриках и заводах, понижением производительности снарядов, остановкой работ на фабриках. Солдаты натравливались на рабочих как «предателей Революции», «свободы» и «отечества»[20]. [91]

Несмотря на эту травлю, работа в течение двух месяцев Военной Организации ко времени июльского выступления дала во многих районах налаженные красноармейские организации. Но они все же были еще малочисленны по составу и очень несовершенны по своему строению. Крайний недостаток вооружения ставил непреодолимое препятствие численному росту Красной Гвардии, так как много рабочих стремилось в ее ряды, но отсутствие винтовок не давало возможности осуществиться этим стремлениям. Того вооружения, которое было захвачено рабочими в дни февральского переворота, оказалось совершенно недостаточно для наличного кадра бойцов, все же источники вооружения, полковые хранилища и оружейные заводы находились в полном распоряжении агентов правительства и под их бдительным надзором.

Кроме того, недоставало также, как было сказано выше, организаторских сил. Может быть поэтому Красная Гвардия и казалась для п-ва, хотя и неприятным, но не так уж опасным явлением, чтобы ополчиться на нее всеми силами и средствами более реальными, чем газетная травля. Все условия формирования и организации ее до июльских дней были таковы, что в то время Красная Гвардия формировалась открыто и без существенных стеснений со стороны Временного Правительства и правительственных партий, но с техническими затруднениями, и смогла во время июльской демонстрации выступить на общем смотру пролетариата, как его вооруженная опора, заставившая буржуазию задуматься гораздо больше, чем раньше. Июльские дни явились для Красной Гвардии настоящим боевым крещением, но они же и загнали ее, вместе со всей партией, в подполье.

Красная Гвардия вместо восстания должна была конспирировать, прятать оружие, чтобы оно не попало в руки белых разбойников, и сидеть смирно, как мышь, в своих заводских лабиринтах. Красногвардейцам пришлось, скрепя сердце и стиснув зубы, дожидаться своего красного дня.

 

IV.

 

С выходом газеты после перенесения самых острых ударов по большевистской партии, после непрерывной напряженнейшей работы районных и местных организаций в тягчайших условиях полулегального существования большевистская партия снова неудержимо выдвигается пролетариатом на сцену революции.

Работа Военной Организации, нелегально налаженная, стала снова быстро расти, обратившись, главным образом, на солдатские массы и на подготовку пролетариата, организуя их уже не к демонстративным выступлениям, а к восстанию. [92]

Снова потянулись к ней делегаты от различных гарнизонов: Москвы, Твери, Брянска и далее, с юга, с Кавказа. Несмотря на особые трудности, была также установлена связь с действующей армией, которая после 3-5 июля всячески оберегалась от большевистского влияния. На фронте в это время большую роль сыграли газеты «Окопная Правда», издаваемая членом Военной Организации тов. Васильевым, и «Гренадерская Правда», издаваемая членом Военной Организации тов. Дзевялтовским на юго-западном фронте, которые связывали и революционизировали солдатские массы, широко распространялись и читались запоем. Военная Организация поддерживала их морально и материально.

Но военная работа этого периода все же не могла развернуться в должной мере, так как Центральный Комитет большевиков до Шестого Партийного Съезда осуждал курс на восстание.

 

V.

 

15-го августа собрался Шестой Съезд Партии. В основу работ Съезда были положены тезиса тов. Ленина.

После Шестого Съезда Военная Организация оживилась, курс ее был одобрен. Перед ней стали совершенно определенные задачи. Ее конкретной задачей являлось накопить, собрать, подготовить те вооруженные силы, которые дадут пролетариату возможность захватить власть в свои руки. Предполагалось составить в каждой воинской части ударное ядро, вокруг которого сплачивался бы полк, и, одновременно, поставить на широкую ногу подготовку рабочей Красной Гвардии, причем сделать это необходимо было тайно, нелегальным путем, ведя к тому, чтобы в нужную минуту взявшие винтовки могли сразу же разбиться на правильно сорганизованные отряды, знающие свое место и командиров и готовые к действию.

Эта задача была выполнена. К октябрю Красная Гвардия уже имела испытанные кадры бойцов, крепкие корни в пролетариате и солдатских массах и глубокую организацию. Мощная сеть красногвардейских органов охватывала весь Петроград. Не было ни одного завода, ни одной фабрики, на которых бы не существовало Красной Гвардии. Во всех рабочих центрах к октябрю уже образуются штабы Красной Гвардии. Задачей дня стало считаться общегородское объединение красногвардейских организаций. Потребность такого объединения чувствовалась уже давно. Разрозненность управления и руководства в районах приводила к неважным результатам, было необходимо установить единообразную форму организации, провести систематическое распределение оружия и использование боевых сил. Это было достигнуто благодаря общегородской конференции рабочей Красной Гвардии Петрограда, созванной в октябре Военной Организацией.

22-го октября, согласно норме, установленной организационной комиссией, один делегат представлял 200 избирателей. При наличии около 100 делегатов на конференции было представлено 20.000 организованных красногвардейцев. Конференция носила весьма деловой характер и прошла ускоренным [93] темпом. Обстановка не располагала к торжественным заседаниям, и участники не были склонны к болтовне и словопрениям. Конференция утвердила устав рабочей Красной Гвардии и рассмотрела ряд текущих дел. Общегородской центр не избирался, так как согласно решения конференции этот центр (Центральная Комендатура Красной Гвардии) должен был составляться из непосредственно избираемых районом представителей по одному от каждого района. Центральная Комендатура не являлась учреждением постоянным, и состав ее не был неизменен: она собиралась периодически для решения основных вопросов деятельности Красной Гвардии, и члены ее избирались районами особо на каждое заседание. Постоянным ядром был исполнительный орган Центральной Комендатуры, состоявший из одного представителя Ц.И.К. и Бюро в составе нескольких членов Комендатуры и одного от центра профессиональных союзов. Впоследствии трудно выговариваемое «Бюро Центральной Комендатуры» — было заменено более кратким и выразительным «Главный Штаб Красной Гвардии»[21].

Первоначальной системой комплектования Красной Гвардии, как мы уже указывали, было индивидуальное, групповое (заводское) добровольчество. Однако, по мере того, как борьба затягивалась, рабочие утомлялись этой будничной, монотонной, изо дня в день, красногвардейской службой, возникла необходимость как-нибудь ограничить время пребывания в рядах Красной Гвардии, установить смену для красногвардейцев. Посменная служба в рядах Красной Гвардии являлась необходимой еще и потому, что идеалом красногвардейской организации признавался «вооруженный пролетариат» — обучение всех рабочих военному искусству. Осуществить планомерно такую посменную службу путем вербовки добровольцев было невозможно. Для того, чтобы всеобщее вооружение стало действительным, чтобы не оказалось привилегированных групп, чтобы тяготы военной службы были правильно разложены на все фабрики и заводы, пролетариат должен был произвести учет своих сил, установить норму выставляемых под ружье и распределить по отдельным предприятиям всех призванных бойцов. Таким образом пролетариат Петербурга как бы обложил себя добровольной красногвардейской «натуральной повинностью». От системы индивидуального добровольчества перешел к системе добровольчества коллективного.

Изменение форм комплектования Красной Гвардии не изменило формы оплаты ее труда. Как в первом, так и во втором случае красногвардеец получал жалование от того предприятия, от которого он был выставлен, и в размере своего среднего заработка. Конечно, то, что доброволец Рабочей Гвардии получал за свою службу плату, отнюдь не превращало этой службы в наемничество, и красногвардейцы не были наемниками, как в бессильной ненависти вопила вся обиженная революцией «белая» кость. Рабочему, [94] который стоял под ружьем, так же надо было есть, как и тому, который стоял у станка. Пролетариат исходил из того положения, что красногвардеец выполняет лишь новую производственную функцию – охрану труда класса и его средств к существованию, что его деятельность так же общественно необходима в новой революционной системе производства, как и деятельность всякого другого промышленного работника.

Красногвардейский труд явился одной из категорий квалифицированного труда и оплачивался на равных основаниях со всеми другими категориями. Впоследствии, когда уже выкристаллизовалась коммунистическая структура нового производства, когда была усвоена мысль, что и промышленные предприятия и красногвардейская организация суть элементы единого пролетарского государства, последнее приняло на себя уплату жалованья красногвардейцам. Это было вполне рационально и даже необходимо для того, что[бы] ввести равномерную оплату труда красногвардейцев и устранить всевозможные упущения, обусловленные автономностью расчетов с Красной Гвардией каждого завода и каждой фабрики по отдельности.

Получение красногвардейцами жалованья от «своего» завода, лежавшая на них обязанность быть охранителями этого завода и множество других нитей привязывали их к данному предприятию, — все это предопределяло и порядок формирования красногвардейских частей. Эти части формировались по предприятиям. Мелкие предприятия, не могшие выставить под ружье тактической единицы, объединялись по нескольку в одну красногвардейскую часть.

Деление Красной Гвардии приближалось к старому делению до-революционных войск, хотя численность одноименных частей была весьма разнообразна не только по различным районам, но и по различным предприятиям одного и того же района. Основной единицей была рота (сотня, дружина), которая делилась на три-четыре десятка. На крупных заводах несколько (3-4) рот соединялось в батальоны. Общее командование и управление Красной Гвардией в пределах районов сосредоточивалось в руках районного штаба, члены которого были выборными так же, как и весь командный состав. Впоследствии в районные штабы стали вводиться представители районных совдепов в виде комендантов и комиссаров. В задачи районных штабов входило: руководство комплектованием Красной Гвардии, учетно-мобилизационное дело, формирование, снабжение Красной Гвардии оружием, обмундированием, амуницией и продовольствием; обучение, организация внутренней и гарнизонной службы и руководство активными действиями Красной Гвардии в пределах района. Соответственно этим задачам штаб распадался на специальные отделы под общим руководством или выборного начальника штаба, или назначенного совдепом коменданта. Чрезвычайно сложным делом был призыв красногвардейцев: огромная работа по учету всего рабочего населения, раскладка призываемых по предприятиям, по цехам, по мастерским, ведение точных реестров и пр. Задачу учета и мобилизации районный штаб разрешал при помощи фабрично-заводских комитетов, на которые, собственно, и ложилась главная тяжесть учетно-мобилизационной работы. Заводские комитеты [95]составляли списки призываемых, они же по ведомостям, составлявшимся в районном штабе, производили сложные операции расчета красногвардейцев, согласно числу отдежуренных часов.

Комитеты же контролировали, направляли деятельность штабов по организации охраны предприятия и обучению красногвардейцев. Дело создания, организации, инструктирования Красной Гвардии – дело Военной Организации Р.К.П., которая снабжала районы инструкторами и пособиями. Она, привлекая к делу оборудования Красной Гвардии силы из воинских частей, с их помощью налаживала инструкторский аппарат во всех районных штабах и руководила их работой до того времени, пока не встал на ноги Главный Штаб Красной Гвардии. Когда этот последний создал у себя отдел формирования и обучения, в этом отделе сосредоточилось общее руководство всем делом инструктирования Красной Гвардии, разработкой руководств и инструкций районным штабам и созданием инструкторского кадра[22].

Этим дело организации Красной Гвардии окончательно было поставлено на прочные основания, так что когда Октябрьская Революция возложила на нее двойную миссию – охрану революционного порядка и подавление контр-революционного беспорядка, Красная Гвардия с честью выполнила эти обе задачи, несмотря на то, что ей приходилось работать в невероятно трудных условиях. Охрана революционного порядка распылялась в охрану всякого порядка, на усмирение голодных погромов, на борьбу с уголовщиной, на полицейские функции. После переворота старая милиция частью разбежалась, частью была разогнана, во всяком случае не давала признаков жизни. Город оказался беззащитной добычей погромного элемента, хулиганья, погромной агитации и ножовых расправ. Это была мутная вода, в которой контр-революции легко было удить рыбку и пачкать грязью лицо революции. Красной Гвардии поэтому пришлось занять милиционные посты, ловить жуликов, охранять склады, сопровождать по городу грузы, мчаться на каждый зов о помощи, отыскивать винные погреба и уничтожать их, насаждая прикладами трезвость загулявших питерцев.

Когда-нибудь люди с изумлением прочтут об этой героической винной эпопее, об этой беспримерной борьбе кучки с целым океаном пьяного угара.

Нужно было не допустить многотысячные толпы до исступления и пьяного погрома, прикрыть своей грудью эти сотни гигантских погребов, уничтожить перед лицом яростной, напирающей толпы миллионы ведер спирта и вина. Красная Гвардия истощалась в нечеловеческих усилиях, охрана революционного порядка в винных погребах поглощала все ее силы. Бывали дни, когда суточный наряд на охрану города достигал [96] 12.000 человек. И вот, при таких обстоятельствах поглощенная защитой Красной столицы от анархии и пьяного бунта, Красная Гвардия не должна была забывать и своего главного назначения – борьбы с вооруженной силой реакции. Революция требовала от Красной Гвардии маршевых рот на все четыре стороны света, бесчисленные фронты ждали подкрепления, пролетариату Питера, Москвы, Тулы, Поволжья пришлось утроивать усилия, мобилизовать все новые и новые кадры и бросать свою Красную Гвардию на поля битв. Начиная с Октябрьской операции под Царским Селом и до последнего времени питерские, московские, уральские красногвардейцы не только сражаются, но и пропагандируют и организуют население на всех театрах революционной войны. Они действительно на остриях своих штыков разнесли из конца в конец России высокие истины коммунизма. Их кровь пропитала отдаленные земли Урала, Туркестана, Кавказа, Финляндии, Беломорья, Украины; их кости белеют теперь на всех границах Советской Республики.

Питерские, московские, уральские красногвардейцы стали пионерами вооруженной борьбы за коммунизм. Впоследствии, когда Советская власть укрепила и расширила свои материальные и духовные базы, когда она увеличила число своих друзей и своих врагов, тогда в огромной степени возрос ее размах, масштаб ее взаимодействий и отношений, и Красная Гвардия уже не была в состоянии удовлетворить ее потребностей.

Советское государство должно было привлечь к защите революции и многомиллионное трудовое крестьянство, и в соответствии с этим новым элементом перестроить на новых началах свои вооруженные силы. Красная Гвардия не уступила своего места новой организации – она ассимилировалась в ней, как революционное бродило, как закваска коммунизма, как дрожжи самоотверженной стойкости и энтузиазма. Красная Гвардия стала в первые ряды нового, мужицкого, батрацкого войска, чтобы, во главе его, под красными знаменами коммунизма, завоевать вселенную.

Теперь, после этого, хотя и длинного, но необходимого для уяснения конструкции и свойств силы, получившей в октябре такое значение, отступления, — возвратимся к последовательному изложению событий после июльских дней.

 

Н. Подвойский.

 

(Продолжение следует.)[97]

 

Красная летопись. 1923. № 6. С. 64-97.


ВОЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ Ц.К. Р.С.-Д.Р.П. (БОЛЬШЕВИКОВ) И ВОЕННО-РЕВОЛЮЦИОННЫЙ КОМИТЕТ 1917 Г.

 

(Окончание[23]).

 

VI.

 

Буржуазия, победившая пролетариат, повела дальше, как правильно учил тов. Ленин 6 июля, наступление на соглашательский элемент. Керенский и соглашательские партии сдавали позицию за позицией и были притянуты буржуазией в середине августа на Московское Государственное Совещание, несмотря на то, что весь пролетариат протестовал против последнего, считая его ширмой для организации всероссийского контр-революционного заговора[24].

Московское Совещание дало Военной Организации возможность развить широчайшую и печатную и устную агитацию среди солдатских масс с целью сплочения их с пролетариатом для отпора нарастающей контр-революции. В своих газетах и особых брошюрах, выпущенных под названием «Листочки», Военная Организация использовывала каждую речь, [7] каждую фразу, произнесенную на Совещании, как доказательство приготовления буржуазии к реставрации, и всю трусость и цинизм соглашателей, питаемых буржуазией, но держащихся за ее хвост, организующих торжество контр-революции.

Значение этих «листочков» было необычайно велико, так как они готовили массы к тому, чтобы дать отпор надвигающейся монархической военной диктатуре. Занесенный в Москве удар над революцией опущен был Корниловым в его мятеже.

Пролетариат отозвался на Московское Совещание забастовкой. Приехавших на совещание в Москву «государственных людей» пролетариат заставил итти пешком от вокзала, остановив в этот день трамваи. Может быть, это обстоятельство особенно подчеркивало будущего героя контр-революционного заговора Корнилова, инсценировавшего въезд в Москву на традиционном белом коне от Александровского вокзала на Государственное Совещание и по пути заехавшего к Иверской, дабы сотворить перед иконой торжественное коленопреклонение.

Московское Совещание было репетицией буржуазии и помещиков по удушению революции. На Московском Совещании помещиками, монархистами [8] был намечен и палач революции и рабочего класса – Корнилов. У Иверской иконы буржуазия взяла с него клятву верности контр-революции. Буржуазия на Московском Совещании сорвала порфиру с Керенского и венчала своим доверием нового избранника из крепостников и монархистов, который в скорости и начал действовать.

Военная Организация, наблюдая за всем ходом контр-революционных действий буржуазии, готовилась парировать реставрационные действия. И поэтому, когда пронеслось первое известие, что Корнилов двигается на Петербург, она уже стояла на своих боевых позициях. Эта бдительность снова вознесла ее на гребень революции. «У вас есть сильная Военная Организация, — обратился к тов. Каменеву, выпущенному к этому времени на свободу, представитель Военного Отдела соглашателей В.Ц.И.К., — пусть она придет к нам на помощь».

Военная Организация не нуждалась в призыве. Она уже действовала. Подняв все полки и батальоны Красной гвардии, которые в подпольи укреплялись, формировались, обучались, приведя их в боевое состояние, Военная Организация первая вывела свои войска на защиту подступов к Петрограду, когда большевистская партия призвала пролетариат и солдат к защите революции.

Члены Военной Организации на фронте делали ту же работу, не давая Корнилову двинуть на Петроград большие силы.

На перманентном совещании в Смольном, в комнате большевистской фракции, по случаю Корниловского выступления соглашатели, меньшевики, эс-эры, члены Ц.И.К. всячески старались обратить Военную Организацию в свое орудие, призывая объединиться под их руководством против общего врага революции – Корнилова.

С этой целью Военный Отдел В.Ц.И.К. предложил Военной Организации делегировать в состав этого Отдела нескольких товарищей для совместной работы.

Предложение было принято, обязательств никаких не дано.

В качестве делегатов Военной Организации Ц.К. партии были назначены товарищи Вл. Ив. Невский и Н. Подвойский[25].

С военной точки зрения, участие Военной Организации в Военном Комитете В.Ц.И.К. не имело особого значения, потому что, в существе дела, Военная Организация уже стояла во главе всех вооруженных сил, которые еще ранее, в период нашего подпольного существования, были почти вполне подготовлены нелегальным путем к возможности контр-революционных[9]авантюр. Участие в Военном Комитете для Военной Организации было важно лишь постольку, поскольку Военная Организация через своих делегатов знала бы все шаги и все соглашательские махинации правительства и господствующих партий с контр-революционной партией кадет и другими буржуазными партиями[26].

Военная Организация могла торжествовать снова свою победу. Со всех сторон к ней шли донесения, что такой или такой полк выступает против Корнилова, выступает под пролетарскими коммунистическими лозунгами в защиту революции[27].

Полк за полком выступал на позицию. Донесение за донесением поступало в Военную Организацию. И Корниловский мятеж – первое сражение, данное буржуазией революции, было пролетариатом выиграно. Корниловские эшелоны, продвинувшиеся к Панову, Великим Лукам, были частью рассеяны революционными войсками, частью перешли на их сторону.

Корнилов был раздавлен, главным образом, благодаря тем усилиям, которые в период мрачной реакции были сделаны большевиками по части организации просвещения и политического воспитания рабочих и солдатских масс.

Контр-революционное выступление Корнилова снова открыло широкий путь для большевистской работы, снова направило мысли и настроение масс к тем, которые предсказывали это контр-революционное выступление и которые всячески способствовали тому, чтобы это контр-революционное выступление не убило революцию.

Корнилов был разбит, но контр-революция не была раздавлена, ибо буржуазия склонна была скорее считать Корнилова неудачником.

Это будило определенные подозрения, и потому после Корниловских дней задача организации вооруженных сил пролетариата встала перед Военной Организацией особенно настоятельно. Необходимо было удержать в руках [10] рабочих то оружие, с которым они в дни Корниловщины защищали подступы к Петербургу. Но не только удержать. Надо было создать из рабочих обученные красные батальоны, ту вооруженную силу, опираясь на которую, можно было бы завоевать для рабочего и крестьянина государственную власть.

При Военной Организации был немедленно создан институт инструкторов по организации Красной гвардии. Направив последних тотчас на фабрики и заводы (в первую очередь Выборгского и Невского районов), Военная Организация сразу же начала созидание организованных вооруженных рабочих сил, с каждым днем углубляя эту работу, расширяя ее и совершенствуя. В этой своей работе Военная Организация стремилась к тому, чтобы инструктора, которые большей частью являлись членами Военной Организации, сразу овладевали симпатиями, вниманием рабочих, входили в обще-рабочую семью и, таким образом, становились настоящими вождями рабочей Красной гвардии. Рабочие с большим уважением и с большой благодарностью относились к посылаемым Военной Организацией инструкторам. Едва прошло несколько дней, как Военная Организация была засыпана требованиями о присылке инструкторов с десятков фабрик и заводов.

В целях координирования работы инструкторов, Военная Организация назначила ответственных организаторов Красной гвардии в каждом районе. Затем был установлен такой порядок, чтобы инструктора Военной Организации производило обучение не только каждый на своей фабрике, но чтобы они точно так же обследовали положение вопроса и на соседних, создавая густую, планомерно построенную, целесообразно связанную военную силу.

Рост и значение работы Военной Организации скоро были учтены Военным Отделом Ц.И.К. Наблюдая, как рабочие массы быстро превращаются в вооруженный оплот коммунистической партии, соглашательские элементы Ц.И.К. справедливо усмотрели в этом большую для себя опасность. Они начали вставлять палки в колеса, и, не решаясь пойти на открытый конфликт с рабочим классом после того, как он с оружием в руках защищал революцию в Корниловскиедни, постановили, чтобы вся работа по Красной гвардии велась через инструкторский подотдел их Военного Отдела. Это постановление имело в виду произвести желательный отбор инструкторов и ограничить количество вооруженных рабочих до 8.000 на весь Петербург, сведя их обязанности к обязанностям республиканской полиции. Военная Организация решила не уступать и продолжала свою работу самостоятельно, всячески обходя те препоны и затруднения, которые ей ставил В.Ц.И.К. в области снабжения рабочей гвардии оружием и патронами, и имея свои крепкие ячейки чуть ли не во всех полках. Она и преодолела эти препоны, получая помощь непосредственно от солдат.

Дальнейшая работа и рост движения по организации вооруженных сил пролетариата побудили Военную Организацию к устройству курсов для инструкторов. Эти курсы являлись, с одной стороны, проверочными курсами военных познаний для назначаемого Военной Организацией командного состава Красной гвардии из рабочих, а с другой, и самое главное, подготовляли [11] солдат старого времени к инструкторской работе в новых, соответствующих моменту, условиях и обстановке. Особое внимание было обращено Военной Организацией на то, чтобы на эти курсы попали лучшие идейные революционеры, как рабочие, так и солдаты, и чтобы их политическое воспитание было поставлено не ниже технического.

Слава о деятельности Военной Организации, преклонение перед нею и желание соприкоснуться с ней настолько в это время были сильны, что при открытии курсов Военная Организация получила массовые требования принятия на курсы революционных рабочих и солдат из других городов и с фронта. После этого, приблизительно в двадцатых числах сентября, Военная Организация объявила, что курсы расширяются до размеров всероссийских. Раскрытие дверей для иногородних привлекло в школу лучшие пролетарские силы, обеспечивая успех дела. На курсы съехались солдаты с северного фронта из 2, 5 и 12 армий, из Гельсингфорса, из всех расположенных в Финляндии частей, с юго-западного фронта, из особой армии, Балтийского и Черноморского флотов, из Тулы, Брянска, Киева, Одессы и целого ряда других городов. Лекции читались с раннего утра до поздней ночи, и в течение 10 дней, которыми были ограничены курсы, многие слушатели получали настолько хорошую подготовку, что явились в дальнейшем самой основательной опорой в агитационной, организационной и боевой работе Военной Организации.

Курсы эти по существу были школой подготовки вожаков восстания.

Получив достаточную подготовку к самостоятельной деятельности, инструктора по определенному плану были распределены по всей территории и отправлены на места, в первую очередь в северные и северо-восточные губернии, а затем и в южные. Все они оставались крепко связанными с центром, благодаря чему центр имел возможность следить за нарастанием новой, почти всероссийской Красной гвардии, для создания которой в этот момент большевистская партия не щадила ни сил ни средств. Влияние партии и Военной Организации непрерывно росло, вводя в организационную работу все новые и новые города и местности.

К этому времени силы большевистской партии не только были восстановлены, они возросли во много раз, развертываясь глубоким фронтом на всю Россию. Петербургские фабрики и заводы к концу сентября уже имели в своих стенах по несколько взводов и даже батальонов обученных рабочих. Инструкторами в докладах отмечалось, что рабочие не в пример сознательнее и внимательнее солдат относятся к обучению, внося в него свою инициативу, проявляя здесь свою классовую способность к совершенствованию и сознанию.

Инструктора в такой обстановке чувствовали себя не только в качестве учителей, но и благодарных учеников, ибо рабочие заставляли их самих подучиваться в отношении методов и подтягиваться в отношении занятий[28]. [12]

В эти дни Военная Организация работала не для отдаленных целей, но для создания того аппарата, с помощью которого в ближайшие недели, в ближайшие дни власть будет вырвана из рук тех, кто одурачивает и отравляет народное сознание, и перейдет в руки рабочего класса и крестьянской бедноты. Конкретность задачи, которая стояла, как неумолимое и неотвратимое требование революции, перед каждым членом партии, давала могучий импульс для непрерывной лихорадочной работы. Рядом с технической работой по созданию Красной гвардии, большевистская партия до максимума напрягла силы, чтобы влить в массы всю полноту понимания задач момента. Ежедневно Петроградский, Московский, Иваново-Вознесенский и др. Комитеты и их Военные Организации устраивали по нескольку митингов в полках и на заводах, где лучшие ораторы партии и Военной Организации доказывали, что одна Красная гвардия, одни солдаты не могут победить в восстании, что только вся рабочая масса, взявшись за оружие, может низвергнуть полугнилые учреждения старого строя, чтобы построить новые, и что Красная гвардия, это – только подготовительный и основной кадр, вокруг которого при восстании должен сорганизоваться весь рабочий класс, чтобы представить могучую, рабочую, революционную армию.

После Московского Совещания, в конце августа, перевыборы в Московский Совет дали большинство большевикам. Большинство большевикам дали перевыборы и в других городах. Наконец, в сентябре месяце переизбрание Петроградского Совета поставило во главе петроградского пролетариата точно так же большевиков и тем указало на возможность осуществления первого акта мировой пролетарской революции, захвата власти в огромной, многомиллионной стране.

Таковы же приблизительно были результаты перевыборов и в местные Советы в провинции. Вставал, таким образом, вопрос об объединении этих почти однородных Советов, о такой же однородной им по духу и центральной власти, т.-е. вопрос о власти в республике вообще.

Это ставило на очередь вопрос о созыве Второго Съезда Советов, который разрешил бы этот вопрос.

Петроградский и Московский Советы, борясь с помехами соглашательского В.Ц.И.К., фактически взяли на себя инициативу созыва Второго Съезда, которому суждено было сыграть величайшую историческую роль.

Были разосланы эмиссары Петроградского и Московского Совета и большевистской партии во все места республики, довершая уже начавшийся в пользу большевизма перелом в настроении масс и учитывая этот перелом. Центральный Комитет коммунистической партии, после Московского Совещания, под сильнейшим и непрерывным давлением тов. Ленина, постановил практически подготовлять пролетариат к восстанию. Таким образом, в партии в это время вопрос о восстании встал в порядке дня, т.-е. в качестве вопроса, требующего немедленного разрешения[29]. [13]

И в тот момент, когда мысль о восстании была высказана вслух, восстание уже не только родилось, а по существу уже началось, потому что дальше события начали развиваться уже с невероятной быстротой, ускоренным темпом, развернувшись сначала в конфликт с правительством и соглашательством В.Ц.И.К. и закончившись восстанием.

Конфликт начался с попытки вывести войска из Петрограда. [14]

В виду этого намерения правительства Керенского, стремившегося таким образом обескровить, лишить активной силы Петроградский Совет[30], последний 9-го октября по вопросу об обороне Петрограда принял резолюцию, предложенную большевиками, в которой говорилось о необходимости создания особого военно-революционного штаба, в противовес штабу Петроградского Военного Округа, которому пролетариат столицы имел все основания не доверять. [15]

Следующее закрытое заседание Совета 12-го октября было посвящено уже техническим вопросам в связи с организацией этого революционного штаба, и, не взирая на протесты меньшевиков, принято положение о нем и название последнего: «Военно-Революционный Комитет», а 16-го, несмотря на яростную агитацию тех же меньшевиков, назвавших В.-Р.Ш. «Штабом для захвата власти», положение о нем и организация были утверждены пленумом Петроградского Совета.

Революционный Штаб пролетарских вооруженных сил – Военно-Революционный Комитет был таким образом создан[31].

В состав его вошли: по два представителя от Ц.К. партии большевиков и левых эс-эров, два от военных организаций их, по два от солдатских секций Петроградского Совета, два от гарнизонного совещания. Персонально [16] в состав Комитета вошли: т.т. Лазимир, Невский, Троцкий (как председатель Петербургского Совета), Дзержинский, Антонов-Овсеенко, Кудинский, Коцюбинский, Лашевич, Мехоношин и др. Председателем вначале был избран т. Лазимир, впоследствии т. Подвойский и секретарем тов. Антонов.

Устав Комитета из 19 пунктов, утвержденный на первом его заседании, первейшей конкретной задачей Военно-Революционного Комитета ставил взять фактическое управление гарнизоном в свои руки[32]. Комитет должен был провести в жизнь лозунг власти Петербургского Совета в петроградском гарнизоне. В силу принятого устава, ни одна воинская часть не могла быть выведена из Петербурга, даже из казарм, без санкции Военно-Революционного Комитета.

Штаб Округа лишается в отношении гарнизона всех оперативных прав.

Для проведения в жизнь последнего решения Комитета к Командующему войсками Комитетом были направлены уполномоченные члены Комитета во главе с т. Лазимир; их миссия закончилась неудачей, ибо со Штабом они ни к какому соглашению не пришли[33]. [17]

Для фактического осуществления власти в гарнизоне, Военно-Революционный Комитет назначил в каждую воинскую часть Петербурга и окрестностей своего комиссара, которому было приказано, опираясь на силу наших организаций в частях, сместить комиссара правительства и взять власть в части в свои руки. В проведении этого важнейшего решающего акта восстания колоссальнейшую, исключительную роль сыграла Военная Организация. Военная Организация дала восстанию свой готовый испытанный аппарат, своих лучших боевых товарищей, уполномочив их к величайшим актам восстания. Наказ комиссара заключал в себе пункты об исполнении только приказов Военно-Революционного Комитета, о неисполнении приказов Командующего Петроградским Округом и о подготовке частей гарнизона к вооруженному восстанию. Комиссары, опираясь на ячейки Военной Организации в полках, обязаны были обеспечить восстанию успех.

21-го октября ночью комиссары Военно-Революционного Комитета были направлены в полки петроградского гарнизона[34].

Отказ Командующего Петроградским Военным Округом подчиниться воле Петроградского Совета вызвал опубликование приказа Военно-Революционного Комитета о том, что «отныне вся власть в Петербурге переходит в руки Военно-Революционного Комитета». По этому приказу войска исполняют только распоряжения и приказы Военно-Революционного Комитета, передаваемые им через наших полковых комиссаров, а все иные распоряжения, откуда бы они ни исходили, признаются контр-революционными, точно так же, как и всякие выходы из казарм, помимо Военно-Революционного Комитета. Этим приказом в Петрограде началось вооруженное восстание, потому что конфликт между Временным правительством и Военно-Революционным Комитетом стал открытым, по крайней мере, посылка комиссаров в полки и предъявленное Штабу Округа требование В.-Р.К. как [18] начало активных действий за осуществление идей Советской власти[35], следовательно, вызывающее и на активное противодействие этому[36].

Военно-Революционный Комитет, фактически взяв власть, должен был обеспечить Петроград от каких бы то ни было нападений с тыла; внутри [19] сперва решено было не наступать, а ожидать нападения со стороны правительства. Вслед за этим, дан был приказ комиссарам Военно-Революционного Комитета в полках, чтобы они немедленно представили доклады о состоянии принятых ими полков в революционном отношении. Полученные 21 и 22 числа доклады значительной части комиссаров указали, что полки всецело и решительно стоят на стороне Петроградского Совета и постановили своей вооруженной силой вырвать власть у Керенского и передать ее Петербургскому Совету. Получив все эти донесения, Военно-Революционный Комитет, таким образом подсчитав свои силы, дал войскам директиву пока оборонительного характера, а именно обеспечение обороны подступов к Смольному, полагая, что враг сам перейдет в наступление первый, но имея в виду организовать оборону так, чтобы сторонники правительства разбили свой лоб о мощь революционных сил. С этой целью, поставив усиленные патрули по всему городу, приказав каждой воинской части охватить районы расположения, обеспечив при помощи броневиков невозможность выступления наиболее отсталых солдатских масс (казаков в первую очередь), разместив броневики по стратегическим пунктам, вызвав от надежных воинских частей кавалерию для патрулирования, для объезда города (приняв все меры предосторожности против уличных контр-революционных выступлений), Военно-Революционный Комитет тем самым обратил весь Петербург в военный лагерь и стиснул его в кольцо революционных сил. Красная гвардия, приведенная ранее полков в боевое положение, заняла все важнейшие ответственнейшие стратегические пункты, она сменила прежнюю оборону Смольного, в районах ею были взяты под охрану местные заводы и все общественные учреждения.

22 и 23 октября началась подготовка. Каждый атом революционной силы был приведен в сильнейшее движение и поставлен на определенное ответственное место. Вызваны были из Кронштадта и Гельсингфорса Балтийские моряки; из Кронштадта вызваны боевые суда. Стоявшие около Петрограда суда: крейсер «Аврора», «Заря Свободы» включены в цепь операции. Срепетированы моряки «Авроры», которые охраняли Зимний дворец. [20]

Временное правительство, потрясая воздух обещаниями уничтожить большевиков, принялось за мобилизацию своих сил[37]. Оно еще несколько дней до этого вызвало из Петергофа и Ораниенбаума юнкеров, разместив их в Зимнем дворце. Юнкера петроградских военных училищ также были приведены в боевое состояние и частью переведены в Зимний дворец. 22-го числа юнкерская охрана в Зимнем дворце была усилена юнкерскими отрядами Михайловского, Владимирского и Павловского училищ и друг. На площадь были стянуты английские броневики с английской же прислугой. 22-го октября караул матросов «Авроры» отказался дальше охранять [21] правительство Керенского и был заменен юнкерским караулом. Был введен взвод артиллерии Михайловского военного училища с пушками.

Соглашательский В.Ц.И.К. настолько растерялся, что сразу выпустил из своих рук все нити руководства, управления и контроля происходящего. В Смольном с искаженным от растерянности испуга лицами в последний раз 22-23-го октября видели шатавшихся без всякого толку Чхеидзе, Дана[38].

На них как-то не обращали внимания, как на выброшенную ненужную вещь. Военная власть и правительство, оставшиеся без всякой поддержки со стороны В.Ц.И.К., потеряли, таким образом, и последнюю моральную и общественную поддержку, на которую они опирались. Все же ослепление их было таково, что ставшее уже почти фактом восстание пролетариата было в глазах правительства только вспышкой отдельных групп, которая не будет поддержана теми войсковыми частями, которые придут на помощь правительству, между тем как таковых в природе уже в то время не существовало, за исключением тех, что стягивались в количестве нескольких батальонов и школ к Зимнему дворцу.

Военно-Революционный Комитет заседал в Смольном непрерывно, ибо нужно было разрешить множество вопросов, связанных с восстанием, необходимо было сразу же озаботиться о продовольствии в дни восстания, о транспорте и т.д. Беспрерывная цепь товарищей являлась за приказаниями, инструкциями и советами. Сюда же был вызван также Штаб Красной гвардии. Ему был отдан приказ озаботиться вооружением всего рабочего класса Петербурга. В артиллерийские склады и управление были посланы наши комиссары. Все оружейные и артиллерийские склады, вместе с петроградскою крепостью, по распоряжению Военно-Революционного Комитета, взяты в свои руки ячейками Военной Организации и ее формирующимися вокруг них наиболее активно настроенными революционными солдатами[39].Ими в первую голову была организована строгая охрана снарядных [22] и пороховых заводов и складов[40]. Все входы в Петропавловскую крепость и артиллерийские оружейные склады были в руках членов Военной Организации.

Контроль над выездом и въездом в Петербург находился в руках комиссаров Военно-Революционного Комитета, для чего на всех вокзалах были поставлены комиссары Комитета. Приняты были также меры против мобилизации правительственных сил под видом митингов, собраний и т.д.

Два дня власти Военно-Революционного Комитета показали, что в распоряжении правительства сил очень немного и что, следовательно, Военно-Революционный Комитет должен переменить решение: не ожидать нападения, а самому, имеющимися у него средствами, ликвидировать правительство. Был выработан план занятия Зимнего дворца и ареста правительства.

23-го октября ночью в Зимнем дворце происходило заседание правительства. Военно-Революционным Комитетом приказано было окружить в эту ночь дворец и арестовать всех членов правительства. К сожалению, благодаря недочетам, неизбежным в крупных операциях, в которых, вдобавок еще, подъему и энтузиазму отводилась громадная роль, этого плана не удалось осуществить тогда[41], и, только благодаря этому, Керенский получил возможность скрыться и позднее выступить против новой власти.

По разработанному плану Зимний дворец предполагалось окружить во время заседания правительства, сжать в кольцо надежных войск. Если правительство на сдастся, заставить его – огнем с «Авроры» — «Зари Свободы» и в упор с Петропавловской крепости – сдать власть пролетариату.

Военно-Революционный Комитет решил вести на восстание в первую очередь самые стойкие части. Центр наступления должен был составить Петроградский полк, а фланги – левый: Кексгольмский гвардейский полк и Второй Балтийский флотский экипаж, имея за собою Егерский и Измайловский полки, а правый: Павловский полк вместе с Красной гвардией. На Финляндский и 180-й полк возложена была задача обеспечить Васильевский остров, держать в своих руках все переправы через Неву. То же на Петербургской стороне было поручено Гренадерскому полку и Огнеметно-Химическому батальону, на которых возложены были операции на Петербургской стороне, занятие там всех стратегических пунктов и Троицкого моста, а также всех переправ на Петербургскую сторону через Неву и [23] ликвидация возможных контр-революционных выступлений там. На Московский полк и на Красную гвардию Выборгской стороны возлагалась оборона Литейного моста и всех переправ на Выборгскую сторону, а также занятие Финляндского вокзала. Им же, как и Гренадерскому полку, было поручено выдвинуться авангардом к Белоострову, дабы не дать правительству возможности продвинуть со стороны Финляндии какие-нибудь части с неясной для В.-Р.К. физиономией. В Центральном участке были Литовский, Волынский, части Павловского и Преображенского полков. Остальная же масса Литовского, Волынского, 1-го Запасного и Гвардейского полков и 6-го Саперного батальона получили задачу обороны всех подступов к Смольному институту на случай, если бы правительственные войска прорвали цепь, окружающую Зимний дворец, или на случай прибытия войск откуда-нибудь из окрестностей. Части Измайловского и Петроградского полков были выдвинуты на охрану подступов к Петрограду со стороны Варшавской и Балтийской ж.д. и Нарвского шоссе.

Общее руководство операциями вручено Антонову, Чудновскому и Подвойскому, причем на тов. Подвойского также было возложено и общее направление сил, действующих против дворца. Тов. Чудновский был направлен непосредственно к цепям. Руководители решили, что войска будут наступать на Зимний дворец в ночь на 25-е октября. Но неизбежная задержка, импровизированное управление войсками, недостаток связи и многие другие обстоятельства позволили начать первое продвижение войск к Зимнему дворцу только в 6-7 часов утра 25-го октября[42]. Цепь сжималась, но операции значительно замедлялись нахождением управления наступавшими войсками в различных местах. Приказание приходилось передавать через самых ответственных работников, которые метались во все стороны на автомобилях. Поэтому решено было перебросить руководство в Петропавловскую крепость. Одновременно было дано распоряжение Штабу правого крыла поместиться в казармах Павловского полка. Левому сектору поместиться в Балтийском экипаже. Штабу центра приказано было находиться в непосредственной близости наступающих цепей. [24]

Войска с нетерпением ждали удара на Зимний, и проволочки вызывали страшный ропот и возмущение. Передовые цепи горели нетерпением и беспрерывно требовали приезда руководителей и затем требовали от них объяснений в задержке[43].

Всех красногвардейцев и солдат влек вперед штурм Зимнего дворца и пленение Временного правительства. Цепи нервничали. Руководителям восстания приходилось десятки раз бывать на позициях и в каждой цепи доказывать, что задержка происходит потому, что в самом наступлении необходимо организоваться, накапливая силы, группируя их и перераспределяя.

На последнем совещании решено было перед штурмом послать в Зимний дворец парламентеров с предложением правительству очистить дворец и сдать оружие и самим сдаться на милость Военно-Революционного Комитета. Ультиматум был передан во дворец. Черезусловные 20 минут ответ не был получен: мы сжали еще сильнее кольцо войск вокруг дворца. «Аврора» не открывала огонь.

Революция хотела избежать всеми мерами крови.

Было условлено, что если в течение 20 минут не последует ответа, «Аврора» первая откроет огонь, моряки высадятся на набережную, а красногвардейские полки, по орудийному сигналу, штурмом бросятся на Зимний дворец.

Совсем стемнело. Войска приходили в отчаянье, все сильнее и сильнее нервничали, не слыша орудий. Они требовали вести их немедленно к решительной битве. Сжатым кольцом судьба дворца уже была решена бесповоротно. Во дворец была послана еще делегация с последним предложением сдаться, во главе с т. Чудновским.

В Штабах считали минуты; парламентеры не возвращались; пушки ждали ядер. Солдаты в цепи волновались, недоумевая, почему их не ведут на штурм, но в это время с «Авроры» сообщили, что парламентеры задержаны в Зимнем дворце. Открывать огонь из орудий, когда заложниками у врагов наши товарищи, было рискованно, — заложники могли быть расстреляны[44]. [25]

Войска теряли всякое терпение и сами собой продвигались вплотную к площади дворца и сами же собою затевая редкую перестрелку с защитниками Зимнего. Силы, бывшие в распоряжении правительства и часть которых находилась в Генеральном Штабе и на Дворцовой площади, были втянуты за баррикады во двор Зимнего дворца.

С раннего утра юнкера и георгиевцы перетащили от Генерального Штаба сложенные там плахи дров и устроили глубокий сектор баррикад, закрывающий все входы и ворота в Зимний дворец. В баррикадах были искусно размещены пулеметы; все подступы вливающихся на Зимнюю площадь улиц находились в сфере их огня. Дворцовый мост со стороны, [26] прилегающей ко дворцу, находился еще в руках юнкеров, со стороны же Адмиралтейства и на Васильевской стороне – в руках матросов, кексгольмцев, финляндцев и Красной гвардии. Кексгольмский полк, 2-й Балтийский и Гвардейский экипаж моряков, под нажимом солдат, продвинулись к ограде сада дворца, в голову Александровского сада, на улицу Благородного Собрания за Полицейским мостом, группы этих же частей прикрывали завод зенитной артиллерии; с Морской улицы вход в Зимнюю площадь занимали броневики, под прикрытием павловцев и Красной гвардии Петроградского и Выборгского районов. Главный отряд Павловского и Преображенского полков продвинулся до Зимней канавки и замыкал выходы с Зимней площади. Все это опиралось с левого фланга и в центре на резервы Егерского, Семеновского и Волынского полков.

Буржуазия пыталась создать в тылу наших цепей демонстрации, собрав у «Вечернего Времени», против Гостиного двора кучки и распинаясь за «непролитие братской крови», но твердое воинственное настроение войск отбило охоту к каким-нибудь выступлениям, тем более, что матросы, солдаты, красногвардейцы, патрулируя, арестовали генералов, высших чиновников, графскую и княжескую знать, причем, когда попадались всем известные носители или выразители планов низвергаемого строя, массы приходили в ярость и требовали их немедленной казни. Но руководители останавливали готовые свершиться самосуды. Таким образом арестован был Начальник Штаба Петроградского Военного Округа князь Багратуни. Его матросы сняли с извозчика вместе с помощником военного министра, князем Тумановым, и хотели тут же расстрелять, однако, успокоившись, отправили в Петропавловскую крепость.

В Зимнем дворце в это время росла растерянность, Временное правительство в полном смятении. То совещается, то безнадежно ждет помощи от исчезнувшего Керенского. Бывший министр торговли и промышленности Пальчинский, который был назначен Временным правительством помощником уполномоченного по обороне Петрограда, обманывал и правительство и юнкеров утверждением, что подкрепления идут, о чем им, якобы, получаются сведения[45]. [27]

В 21 час с Петропавловской крепости и крейсера «Аврора» было сделано по дворцу несколько холостых выстрелов. Это послужило сигналом к общей усиленной перестрелке, которая продолжалась до 22 часов, причем женский ударный батальон первый не выдержал огня и сдался. В 23 часа затихшая было, благодаря этому, перестрелка возобновилась вновь до того времени, пока «Аврора» не послала во дворец шестидюймовый снаряд, разорвавшийся в коридоре дворца и внесший смущение и расстройство в толпу его защитников. Воспользовавшись этим, матросы, красногвардейцы и солдаты ринулись вперед.

Это был героический момент революции, ужасный, кровавый, но прекрасный и незабываемый. Во тьме ночной, озаренные бледным затуманенным дымом светом и кровавыми мечущимися молниями выстрелами, со всех прилегающих улиц и из-за ближайших углов, как грозные, зловещие тени, неслись цепи красногвардейцев, матросов, солдат, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, но ни на секунду не прерывая своего стремительного, урагано-подобного потока.

Смолкли дикие завывания и грохот трехдюймовок и шестидюймовок с Петропавловской крепости, и в воздухе, заглушая сухую непрерывную дробь пулеметов, винтовок, стоял сплошной победный крик «ура» вперемежку с другими дикими, неподдающимися ни передаче ни восприятию звуками. Страшный, захватывающий все существо, объединяющий воедино [28] всю разнородную массы, но крайне короткий момент… Мгновенная задержка перед баррикадами и трескотня пулеметов, на мгновение заглушившая крики… Упавшие тени, но уже более не поднимающиеся. Мгновение, когда во тьме и самые баррикады, и их защитники, и на них наступающие слились в одну темную сплошную массу, кипевшую, как вулкан, и в следующее мгновение победный крик, уже по ту сторону баррикад, а людской поток заливает уже крыльцо, входы, лестницы дворца, а по сторонам трупы, разваленные баррикады, толпы людей, без шапок, с бледными лицами, трясущимися челюстями, поднятыми вверх, как призыв к пощаде, руками – враги…

Дворец взят. Единственный кусок территории, державшийся в течение дня в руках «Временного правительства Всея Руси», вырван руками народа; царский дворец, символ бесконечного произвола, беспросветного угнетения, сотни лет смеявшийся над горем и слезами миллионов рабов, в руках этих угнетенных, бесправных, в руках пролетариата – единого властителя своей судьбы с этой минуты. С этой минуты Петроград – красная, первая в мире столица рабоче-крестьянской власти. Эта минута – первая минута, как будто рассекшая мир на две половины: на капиталистов, насильников, угнетателей, в одной части, и ранее загнанных, полузадушенных – в другой, но уже не загнанных в подполье, не бессильных, а могучих, разящих, торжествующих. Однако, не видно еще тех, из-за кого шла пальба, по чьей вине лилась кровь, из-за кого на улицах, на дворе, в роскошных покоях дворца лежали костенеющие трупы. Сотни людей рассыпались по бесконечным комнатам и коридорам, во всех углах… Но вот и они… Бледные, с трясущимися нижними челюстями, кривящимися губами, старающиеся придать себе вид спокойного величия, но не могущие скрыть своего волнения. Лилипуты, поднимающиеся на носки, чтобы казаться великанами… Неистовый крик при виде их – «Смерть палачам, смерть врагам народа, убийцам солдат и рабочих! На площадь их, на суд народный!».

Угрожающе стукают приклады о паркетный пол, зловещим огоньком вспыхивают острия штыков.

— Именем революции… Вы арестованы… Товарищи! Враги в наших руках. Революция больше не хочет крови.

И эта же грозная, беспощадная минуту тому назад толпа, чувствуя свое величие, величие победителя, охранила их от гнева народного, провела сквозь его разъяренные ряды. Министры – враги революции – были в руках революции[46]. [29]

Все было кончено. Из победы сверкал новый строй и новая рабочая и крестьянская власть.

Трудными, полными, самых неожиданных, самых непреодолимых на первый взгляд препятствий, были ее первые шаги. Голод, разруха, всеобщее нестроение, всеобщее оскудение и обнищание – вот что досталось ей от старого режима, и избавиться от такого наследства она могла только собственными силами, силами небывавших у власти, неопытных в ней людей, ибо все остальное, составлявшее весь сложный механизм управления и руководства страной, встало и не только не двигалось, но всеми силами тянуло колесо революции назад, являясь врагом ее, готовым на что угодно для восстановления старого в каком угодно виде. Враг изнутри, враг тайный, скрывающийся, жалящий в пяту, а дальше, на Западе, от моря и до моря – другой враг, хотя и явный, но еще более страшный, вооруженный до зубов, внимательно следящий за тем, что происходит перед ним, готовый в любую минуту, пользуясь ослаблением русского фронта, ринуться на него всеми силами и тяжелыми империалистическими сапогами придавать революцию, надеть на нее оковы, лишить народ тяжелой ценой добытой свободы и власти, лишить, быть может, на многие годы… И между ним и новой властью одна только тонкая, слабая, растянувшаяся на многие сотни верст цепь русских армий – вереница полураздетых, голодающих, одичавших от бесконечного сидения в земле солдат, измученных, жаждущих мира и только о нем одном и думающих – фронт.

Что же делал в это время фронт, каковы были настроения и думы этой многомиллионной серой массы?

Для точной характеристики настроения армии в первые две недели переворота, к сожалению, архивы еще не располагают достаточным материалом. Фронт в целом, за исключением некоторых его частей, был отрезан от Петрограда все время до 21-го ноября, т.-е. до взятия ставки, а вместе с нею и всего технического аппарата службы связи между фронтами. Разбросанная на протяжении тысячеверстного фронта, лишенная регулярной связи даже в «мирные» периоды внутренней жизни, сейчас, в первые недели после переворота, она целиком была предоставлена, в лучшем случае, самой себе, в худшем – находилась целиком в руках контр-революционного генералитета и комиссаров Временного правительства Керенского.

На фронте солдаты, хотя и усталые от войны, но еще не прочувствовавшие сущности октябрьской революции, были в массе во власти соглашательских комитетов с их много обещавшим, но ничего не дававшим лозунгом: «земля и воля». Солдаты уже догадывались, что Временное правительство не дало им ни земли, ни воли, ни мира, что оно только дразнило их воображение красивыми словами и что оно ничего даже не могло дать им в силу своей буржуазной сущности, которая властно диктовала ему продолжать грабительскую войну и задержать бесплатный переход земли и фабрик в руки трудового класса, но как превратить этот лозунг в дело – т.-е. конкретные к тому возможности, — это было еще неясно солдатским массам.[30]

Поэтому первые недели после октября явились попытками использования армии в контр-революционных целях со стороны Временного правительства и его агентов, и самостоятельного, лишенного централизованного руководства, скорее пассивного, чем активного сопротивления этому использованию со стороны масс[47]. Степень активности этого сопротивления чуть ли не с математической точностью может быть измерена по степени удаленности того или другого из фронтов от революционного Петрограда.

Мы видели настроение войск в самом Петрограде. Ближайшим к нему был северный фронт с XII, I и V армиями; западный фронт с II, III и X; юго-западный с IX, VIIIи VII, Румынский – с IV, VI и IX и две Румынских – XIV и XV – были на Кавказском фронте. Северный фронт с центром во Пскове, самый близкий к Петрограду, уже ко дню открытия II Всероссийского Съезда Советов прислал радио о том, что он выделил из себя Военно-Революционный Комитет, целиком присоединяется к перевороту и принимает все меры к недопущению реакционных войск в их продвижении на Петроград.

Этому способствовала, кроме близости к очагу революции – Петрограду, как интенсивная работа на этом фронте, так и то, что перед октябрем на северный фронт была отправлена делегация, которую просил выслать на фронт командующий фронтом, чтобы доказать Петроградскому Совету необходимость вывода из Петрограда войск для защиты фронта. В этой делегации был послан эмиссаром тов. Мехоношин. Делегация толкнула северный фронт к октябрю. Западный фронт, с центром, в Минске, занял благожелательную позицию. Юго-западный фронт, наоборот, выделил войска для подавления Петрограда. Румынский же фронт до конца оставался гнездом реакции генерала Щербачева. Кавказский фронт, оставшийся совершенно вне сферы революционного воздействия, и Персидский – пережили всю вторую [31] революцию самостоятельно, вне всякой связи с центром. Таким же показателем могут служить данные о выборах в Учредительное Собрание от фронтов, имевших место в последних числах ноября и в первых числах декабря. Северный фронт дал подавляющее большинство большевикам, едва ли не всех большевиков. Западный фронт, находившийся в то время под непосредственным влиянием уже занятой Ставки, дал тоже большинство большевиков. Юго-западный фронт уже дал большинство эс-эрам, на втором месте шли большевики и последнее место заняли меньшевики. Румынский дал эс-эров в подавляющем большинстве и всего двух большевиков и, наконец, Кавказский фронт уже не дал совсем большевиков.

Но, вообще, предугадать отношение фронта к Октябрьской революции было не трудно[48]. Армия задолго до Октябрьской революции глухо волновалась. Характерным для настроения армии было заявление одного из делегатов с фронта, сделанное за несколько месяцев до октября, в заседании ВЦИК 1-го созыва:

«Пусть «похабный» мир, лишь бы мир».

Всеохватывающее непреодолимое требование мира – мира во что бы то ни стало, — основной лозунг, явившийся не только выражением солдатских мыслей и стремлений, но и демонстрацией против захватнических стремлений империализма, не только отечественного, но и союзного.

Вторым активным и более опасным для всемирного империализма средством борьбы нашей армии против войны явилось «революционное» братание масс. Этот способ занесения, так сказать, мировым путем, революционных идей в стан противника, провозглашенный тов. Лениным еще в первые дни его пребывания на русской территории, вызвал против себя самую отчаянную кампанию, прежде всего со стороны генералитета, затем буржуазии в лице ее прессы и, наконец, со стороны соглашательских партий. Лейт-мотивом всех этих нападок явилось предположение, что [32] братание «изобретено» немцами для осуществления шпионажа, говорилось, что немцы, выходя из окопов к русским, выспрашивают их о нашем расположении, о боевых возможностях, производят чертежи, фотографические снимки и т.д. В результате братание стало квалифицироваться как измена, и за попытки к нему Керенским была установлена каторга[49]. Но, несмотря на это, братание привилось и широко распространилось на фронте, и, в конце концов, если признать, что в нем была доля вреда для армии в чисто военном смысле, то этот вред с избытком окупался теми результатами, какие получались от горячих речей русских в пользу мира в германских частях, от тех бесчисленных листовок и тюков революционной литературы, которые переправлялись в немецкий стан, вводя фермент брожения в «железную германскую армию»[50].

Так жила и думала армия.

Крах Корниловского мятежа, благодаря этому всему, был совершенно очевиден для тех, кто хоть раз соприкасался с солдатскими массами. Тут ярко сказалась вся оторванность, отчужденность от солдат командного состава армейских комитетов и вдохновителей мятежа. Надобно было совершенно не знать и не учитывать настроение солдатских масс к этому времени, чтобы предпринять подобный шаг. Сердце фронта билось в унисон со всем народом, говоря об этом многочисленными резолюциями и сотнями делегаций, являвшихся в Петроград. Конечно, это сказывалось не во всех частях и не с одинаковой интенсивностью. Были и тогда части, «надежные» с точки зрения командного состава, но, вообще же, с полной уверенностью можно было сказать, что «тронута», так или иначе, была солдатская масса сплошь и решительно во всех частях и родах оружия, разница была только в степени и времени, и, во всяком случае, не было таких, которые готовы были поддержать контр-революционные выступления, кроме, быть может, каких-либо туземных «диких» частей, состоявших из элемента всегда бывшего крайне далеким от классовой борьбы в тех формах, какие приводят к революциям, да еще вдобавок плохо владевшего русским языком, что крайне усложняло агитацию среди них. [33]

А между тем, «корниловщина» самым печальным образом отразилась на боевой крепости войск и, в частности, окончательно прикрепила к командному составу армии ярлык контр-революционности[51]. Если до сего [34] времени последний еще держался, так или иначе, то после мятежа песенка его была спета: обобщая происшедшее и связывая его невольно со всем прошлым, с ролями и настроением командного состава после переворота, солдатская масса ясно увидела, что ей не по пути со своим начальством, и окончательно отвернулась от него. Это добило боевую крепость войск, которые очутились вполне предоставленными самим себе.

На почву «корниловщины», придушенная было после июльской реакции агитация членов Военной Организации и солдат, сочувствующих большевикам, в войсках развернулась во всю ширь и нашла себе самую благодарную аудиторию в окончательно изнервничавшейся солдатской массе, которая не хотела ждать, не считаясь ни с чем, не слушала никого… Случаи столкновения с начальством приняли особенно острый и хронический характер. Большевизм приобретал все больший и больший успех и популярность, и картина любого в то время крупного съезда, собрания ясно указывала в то время уже, за кем именно должна пойти солдатская масса.

Но если армия доживала свои последние дни, как таковая, то все же она, хотя и пассивно, но еще держалась.

Солдат не уходил с позиций, не бросал своей винтовки; братаясь с неприятелем, он все же в подавляющем большинстве случаев не пускал его к себе.

Не то было в тылу: части войск хронически отказывались итти на фронт, а если и являлись туда, то в совершенно ничтожном числе и вполне разложенными еще до вступления в боевую службу. Ясно было, что тыловой солдат, нередко принимавший участие в перевороте и во всяком случае, уже знавший, за что и почему идет всемирная бойня, на пороге мира, не склонен был вовсе подставлять свою грудь под пули за чужое дело. Такое отношение тыла еще более угнетало фронтовиков, которые справедливо чувствовали себя как бы обойденными, забытыми… Разгоревшиеся страсти, зависть и непреодолимая тяга домой, вызывавшая массовое недовольство, в связи с полной безнаказанностью, расстройством всех снабжений и транспорта – все это еще больше подорвало и без того уже разрушенный фронт.

Неизбежный конец наступал. Солдатская масса отошла от своих командиров, перестала доверять своим комитетам, особенно крупным, а равно агентам правительства в лице военных комиссаров[52]. А отойдя [35] от всего этого, она уже безостановочно и быстро пошла за теми, кто давно звал ее к земле и воле и кто обещал прекращение ненавистной войны.

В ту пору (октябрь) редкий солдат уже не был большевиком, разумеется относясь с полной несознательностью к самому большевизму, как учению; он просто был большевиком по настроению.

Временное правительство ничего против этого поделать не могло, ибо к октябрю уже было достаточно скомпрометировано в глазах солдат такими деяниями, как смертная казнь, походы против армейских организаций, нередкие разгоны советов на местах, расформирование за «ненадежность» целых боевых организмов, вроде дивизий, и его политика, видимо, задавшаяся совершенно несбыточной целью привести в известный порядок, подтянуть колоссальную армию, мучительно изнывавшую на фронте, заранее была обречена на неудачу. Все принимаемые меры – суды, расстрелы, преследования большевиков, недопускание большевистских газет на фронт, наконец, попытки урезать права и полномочия комитетов – не только не достигли цели, а наоборот, еще более раздражали и озлобляли солдатскую массу. Насколько мало в общем были ориентированы власти в настроении фронта, показывает курьезное распоряжение высшего командования (уже в октябре) сажать солдат, отказавшихся от несения боевой службы, на арестантский паек. Какие шансы, спрашивается, имело это нелепое распоряжение для проведения в жизнь в то время? Насколько явилось оно отвечающим сложившимся понятиям и кто стал бы осуществлять это?[53] Ведь, если иногда и удавалось вести одну часть «усмирять» другую, то таких усмиряющих частей было тогда немного, да и сами они, после нескольких подобных «усмирений», оказывались обыкновенно разложенными не менее тех, кого они только что усмирили, так что, в конце концов, к моменту переворота даже такие части, как казачьи, на которые Временное правительство полагало возможным опереться, и те не проявляли к нему особых симпатий и выступали на защиту его только при верной гарантии за успех или будучи обманутыми, что особенно рельефно выясняется из попытки неудавшегося «Главковерха» ликвидировать «безответственную часть отколовшейся демократии» после октябрьского переворота. [36]

Бывший Главковерх начал свою войну против Советской власти с того, что накануне падения Зимнего уехал из столицы на автомобиле, и на другой день, очутившись в Пскове, написал приказ «Всем, всем, всем…, заявляя о сохранении за собой поста Главковерха и предлагая то же сделать всем прочим командирам[54]».

Затем, быстро сконцентрировав около себя несколько казачьих полков с тяжелой артиллерией, он двинулся с ними на Петроград, занял Гатчину, объявляя всюду о своих успехах[55], и уже назначил генерала Краснова командующим войсками Петроградского Округа[56].

Однако, торжество его было непрочным и недолгим, потому что, уже после первой перестрелки казаков с красноармейцами и войсками В.-Р. Комитета, началось братание, обнаружившее, что у казаков нет никакого желания драться за Временное правительство против Советской власти, которая по духу казалась им и родней и ближе. В силу этого, 31-го октября Гатчина была занята революционными войсками, генерал Краснов арестован, а Керенский опять скрылся на автомобиле и на этот раз уже навсегда[57].[37]

Эти попытки, которые, казались обреченными заранее на неудачу, несмотря на кажущуюся техническую подготовленность к их осуществлению, были ликвидированы при наличии на другой стороне, т.-е. В.-Р. Комитета, собственно говоря, полной неорганизованности и в отношении объединения командования революционными войсками[58], и в отношении [38] общего плана действия, снабжения войск, а главное, в отношении подготовки самих войск, состоявших, главным образом, из красногвардейцев. Ликвидированы потому, что тут перед революционными войсками, густо начиненными рабочим элементом, жаждавшим мира и осуществления других принципов, провозглашенных революцией, — в лице Керенского представлялась сумма всех копившихся с февраля до октября причин, мешавших этому осуществлению, — последний оплот всего мешавшего развертыванию революции. И этот оплот энтузиазмом и порывом неорганизованных солдат и рабочих был разрушен, чем был подчеркнут окончательный развал старой армии, уступившей свое первенство рабочей гвардии в первой кровавой схватке за мир, под лозунгом которого прошел в войсках и весь октябрьский переворот.

Октябрьский переворот принес мир, не отвлеченный, теряющийся в неизвестном будущем, каким он рисовался при Временном правительстве, а конкретный, который оставалось заключить в договор. И это спасло революцию, ибо мир, явившись основой новой рабочей власти, которая сама была заинтересована в скорейшем заключении, временно возбудил, влил жизнь, интерес в солдатские массы, укрепил армию и отсрочил, таким образом, военный крах, дав возможность воспользоваться этой отсрочкой для организации новых пролетарских сил.

После 25-го октября, подавления юнкерского мятежа и поражения Керенского, самой основной задачей, которая встала перед Народным [39] Комиссариатом по военным делам, было установление связи с фронтами помимо Ставки, находившейся в руках заместившего по царскому закону отказывавшегося Духонина, и забота о том, чтобы не прекратилось снабжение армии в первую голову продовольствием. Первая задача – связь с армиями, была достигнута не столько проводами и бумагой, сколько живым способом, через посредство бесчисленных делегаций, которые, минуя официальную Ставку, волной нахлынули после переворота в Петроград. Каждая дивизия, если не каждый полк, засыпали в это время Петроград делегатами. Среднее количество делегатов у Наркомвоен колебалось около 200 в день, в течение первых месяцев. Не меньше их было у наиболее популярных Наркомов, еще более у тов. Ленина. День и ночь делегации осаждали Военную Организацию большевиков, Центральный и Петроградский Комитеты коммунистической партии, новый Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет и Петроградский Совет. Военные Комиссары Керенского, в том числе, небезызвестный Войтинский, Станкевич и председатель общеармейского комитета Ставки Перекрестов, употребляли все усилия, чтобы представить питерский переворот в глазах армии, как противозаконную узурпацию власти со стороны кучки заговорщиков, они вызвали войска с юго-западного фронта для контр-революционной осады Петрограда, они рассылали через аппараты Ставки свои бюллетени и информационные листки.

Но армия им не верила, не хотела верить. Декрет о мире был в мыслях у каждого, и каждый знал, что до него остается преодолеть только дипломатические и технические затруднения, провести переговоры, и считал начало переговоров уже самым миром. Все направляемые на Петроград отряды, не желая больше употреблять в дело оружие, останавливались на полдороге, устраивались более или менее прочно в ближайшем тылу, посылали делегации и… дальше не шли никуда[59].

Но не только регулярные, но и казачьи войска также не желали итти против Петрограда, и также останавливались, и также посылали делегации. Все эти многочисленные делегации и были использованы революционной властью в целях установления связи с фронтом.

В Петрограде, в одной из комнат Смольного, числа 9-го[60] ноября было устроено Наркомвоен с участием В.И. Ленина заседание делегатов с фронта, на котором всем делегатам были выданы особые именные мандаты, подписанные новой властью, в которых им, этим делегатам, поручалось: 1) проводить на местах образование Военно-Революционных Армейских Комитетов и 2) устранять старую власть. [40]

С момента разъезда этих делегатов, армия вся встала на сторону революции, и Ставка больше была не страшна. Оставалось только добивать врага, оставалось связать самих делегатов между собою и создать новый единый центр, руководящий их деятельностью. Первая попытка к созданию такого центра была сделана уже на второй день после переворота, 26-го октября был распубликован приказ Всероссийского Съезда Советов о создании им командного состава[61]. К сожалению, революционные комиссары задерживались ходом революции в Петрограде. Только на северном фронте действительно оказался на месте новый революционный комиссар фронта тов. Позерн. Последний был на месте потому, что выехал туда до переворота. Первоначально обстановка отнюдь не была такова, чтобы революционный комиссар фронта мог сказать, что вся полнота власти в его руках, ибо там не совсем еще прекратилась деятельность прежнего комиссара Шубина и командующего северным фронтом ген. Черемисова. Полностью вся власть на фронтах перешла в руки революционной власти гораздо позже. Но главное все же было сделано не комиссарами нового правительства, а скорее его эмиссарами, его агентами, его полу-лазутчиками, полу-официальными представителями в виде разъехавшихся делегатов, исполнивших работу повсеместного революционизирования старой армии и разрушения ее старых форм командования и управления. Они разнесли повсюду весть о перевороте, разъяснили его смысл и фактически, не спрашиваясь центра, не только лишили власти старый командный состав, но и произвели еще ряд коренных реформ во всем внутреннем строе старой армии и в ее активной военной политике. В мандатах, выданных на руки делегатам, говорилось не только об организации Ревкомов, они получили еще два определенных директива: 1) начинать непосредственно мирные переговоры с неприятелем и 2) проводить выборное начало в армии. Это в самом же начале вызвало самые резкие нападки на Советскую власть.

Даже у наиболее преданных товарищей возникло недоумение и боязнь, когда был распубликован приказ о самостоятельном начале мирных переговоров с неприятелем каждым полком, каждой дивизией, за свою ответственность. А между тем это был безусловно правильный шаг, рассчитанный не столько на непосредственные практические результаты от переговоров, сколько на установление полного и беспрекословного господства новой власти на фронте[62]. С момента предоставления этого права полкам и дивизиям [41] и приказа расправляться со всяким, кто посмеет воспрепятствовать переговорам, дело революции в армии было выиграно, а дело контр-революции безнадежно проиграно.

Солдаты-масса призывалась этим к самодеятельности и к ведению внешней политики на фронте. И нечего было бояться, что создается хаос на фронте. Этим парализовалась война: нечего было опасаться и немцев – они должны были занять выжидательную позицию, и они ее заняли[63]. При первых [42] же шагах Брестских переговоров и в то же время в отношении переговоров ничего со стороны русской армии, призванной непосредственно заключить его, не было сделано такого, что бы могло сорвать или испортить какими-либо необдуманными поступками это перемирие.

Вторая директива, проведенная прежде всего по Петроградскому военному округу, касалась установления выборного начала и упразднения чинов. Советом Народных комиссаров по военным делам[64] (так сперва по своему постановлению именовала себя Военная Комиссия Наркома по военным делам) был выработан текст новой декларации «прав солдата», в отмену декларации Керенского, и до утверждения Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом Советов Рабочих, Крестьянских и Красноармейских Депутатов, по обсуждении и одобрении делегатами Петроградского гарнизона и многочисленными фронтовыми делегациями, был опубликован, как одобренный таковыми. Идеи октябрьских прав солдата были брошены в массу. Этого было достаточно, чтобы армия стала, не дожидаясь законодательной санкции, проводить его в жизнь.

 

Н. Подвойский.

 

Красная Летопись. 1923. № 8. С. 7-43.

 

[1] Это же служило основанием многочисленных панических слухов, распространявшихся в первые дни после свержения самодержавия о Сандецком, например, двигавшемся из Казани со стотысячной армией на Петроград, об Эверте, не признавшем будто бы новой власти, и т.д., слухов, пугавших обывательскую толпу.

[2] Вопреки мнению некоторой части членов его, утверждавших, что армия – это деклассированная масса, не могущая иметь своего представительства в таком классовом органе, как Советы Рабочих Депутатов.

[3] Приемы для этого, при всех своих разнообразных вариациях, сводились к тому, что солдатам старались внушить, что в то время, как республика должна отстаивать свою свободу на полях сражений, в это время рабочий класс занимается своими личными делами, обирает республику, повышая заработную плату, устанавливая 8-часовой рабочий день, тем уменьшает выработку снарядов и оружия на фронт, вводит восьмичасовой рабочий день в то время, как солдаты в окопах все 24 часа находятся в напряжении всех сил и т.д. Широко распускались слухи, что производительность заводов пала на 70%, что только для того, чтобы меньше работать, рабочие сжигают зря топливо, прячут и разворовывают металлы и т.п. Этой провокационной работой особенно отличались газеты: «Речь», «Биржевые ведомости», «Новое Время» и ряд мелких бульварных листков.

[4]Вот для образца один из таких документов:

 

ЛИГА БОРЬБЫ

с

большевизмом и анархией

 

г. Ульянову (Ленину).

 

Лига борьбы с большевизмом и анархией, всемерно сочувствуя завоеваниям свободы и имея поддержку Временного Правительства своей целью, в заседании своем числа 22 апреля, рассмотрев дело о Ленине (Ульянове), — №2 и газете «Правда», нашла, что, как Ленин, так и газета «Правда» поставили своей деятельностью создание в России анархии и стремятся к тому, чтобы вызвать в России гражданскую войну. Находя виновность Ленина и газеты «Правда» вполне доказанной данными по делу и собранными членами лиги материалами и выслушав мнение присутствующих, большинством голосов постановила:

1. Ульянова, именующего себя Лениным, лишить жизни.

2. Типографию газеты «Правда» взорвать.

3. Приговор этот привести в исполнение в том случае, если Ленин в течение двух недель не покинет государства, а газета «Правда» в течение того же времени не прекратит свой выход. Исполнение приговора возложить на членов Лиги.

Подлинный протокол подписан:

Председатель Лиги Богданов.

Секретарь Язикова.

 

[5] Буржуазия всеми мерами старалась обвинить в происшедшем кровопролитии большевиков, упрекая их в намерении разжечь страсти, организовать погромы и т.д., но с несомненной ясностью расследованиями комиссии П.С.Р. и К.Д. было установлено, что стрельбу начали производить из ворот и окон банды хулиганов, провоцировавших толпу на эксцессы с целью вызвать кровавые репрессии. Но лучше [72] всего последнее доказывается приводимым в газете «Речь» сообщением прокурора: «По мнению лиц прокурорского надзора, производящих расследование, стрельба производилась подонками общества с целью вызвать всегда выгодные хулиганам беспорядки и суматоху». «Речь», № 94, 1917 г.

[6] Через два часа после демонстрации, на частном совещании Ц.К., происходившем у т. Ленина, т. Подвойским был поставлен Ленину вопрос: «Что же делать? Мы имеем перед собою ход событий, который несомненно заставит нас сделать решительные шаги: вслед за демонстрацией воли, массы потребуют демонстрации силы».

Т. Ленин указал, что демонстрацией пролетариат ничего не добился. – «Он должен с нею вместе похоронить иллюзию на мирную возможность передачи власти советам. Власть не передают: ее берут с оружием в руках. Ход событий будет таков: буржуазия, поняв силу нашей организации, учтя колоссальную скорость овладения массами, не даст нам возможности окончательно овладеть ими и употребит все усилия, чтобы спровоцировать эти массы в такое выступление, которое, вызвав репрессии, разобьет и разделит их. Поэтому мы должны самым интенсивным образом заниматься организацией, поставив ее под определенным знаком – знаком возможности добиться власти мирным способом. Необходимо дать пролетариату указания, что вся организация его силы в конечном счете имеет восстание, если не через дни, не в ближайшие недели, то, во всяком случае, в ближайшем будущем».

Под этим же углом зрения вопрос о подготовке пролетариата был поставлен на открывшейся вскоре конференции военных организаций.

[7] Это враждебное влияние чувствовалось в частях петроградского гарнизона настолько сильно, что Военная Организация принуждена была выпустить специальное воззвание, предостерегавшее от всяких выступлений:

«От Военной Организации Ц.К. и П.К. Р.С.-Д.Р.П.»

«Военная Организация обращается к товарищам-солдатам и рабочим с просьбой не верить никаким призывам к выступлению на улицу от имени Военной Организации. К выступлению Военная Организация не призывает. Военная Организация в случае необходимости призовет к наступлению с руководящими учреждениями нашей партии, Центральным Комитетом и Петербургским Комитетом. Товарищи, требуйте от каждого агитатора или оратора, призывающего к выступлению от имени Военной Организации, удостоверение за подписью председателя и секретаря Военной Организации и за печатью Военной Организации. Ц.К. нашей партии, а равно и П.К. всецело поддерживают это обращение».[77]

[8] Первый пулеметный полк считался самым революционным полком Петрограда, постоянно и настойчиво подчеркивавшим свою ненависть к Временному Правительству, к буржуазии, так что в штабе Петроградского военного округа все время стоял вопрос о его расформировании. Лучшую характеристику полка в смысле настроений дает его же резолюция, принятая на общем собрании полка от 21 июня: «Оставляя в силе свое постановление о посылке на фронт 10 команд в кратчайший срок, 1) Уведомить Исполнит. Комитет, что в дальнейшем мы будем посылать команды на фронт только тогда, как война будет носить революционный характер, который возможен только при устранении власти капиталистов и переходе ее в руки демократии в лице В.С.Р.С. и К. Депутатов. 2) Если будут угрожать нашему и другим революционным полкам раскассированием даже путем применения вооруженной силы, то в ответ на это мы не остановимся также перед раскассированием вооруженной силой Временного Правительства и других организаций, его поддерживающих. 3) Поручить нашим товарищам делегатам с фронта заявить на фронте от нашего имени следующее: пусть они, солдаты на фронте, требуют вместе с нами перехода власти в руки народа, и когда мы этого добьемся, то тогда поддержки и пополнения просить от нас не придется, тогда она явится сама».

Не считая возможным предпринять что-либо репрессивное открытым образом по отношению к строптивому полку, правительство решило прибегнуть к провокации, и поэтому с некоторого времени в полку появились какие-то подозрительные личности, подбивавшие солдат на выступление, доказывающие, что большевистская партия не стоит на высоте требований революции, отстала от масс вместе с соглашательскими партиями и что массам, в частности, и в особенности войскам, нужно самим взять власть, пока она окончательно не уплыла, при посредстве соглашателей, к буржуазии. Уловить этих подстрекателей было невозможно: солдаты их не выдавали, и это не давало возможности выяснить, что это за элемент. Но свою черную работу они делали успешно, и, благодаря им, происходило то, что большевистских ораторов, призывавших к спокойствию, выслушивали очень сочувственно, соглашались с ними, но по их уходе снова поднимали разговор о вооруженном выступлении. Так было и 3 июля. С утра несколько раз побывавший в полку, т. Семашко доложил, что там все утихомирилось, но к двум часам получилось известие, что полк намерен выступить и вооружается. В виду этого, туда были направлены все лучшие ораторы конференции, и последнее известие от них в 5-6 часов гласило, что полк окончательно решил не выступать. Однако, в 8 часов он был уже у дворца Кшесинской. [78]

[9] Удержать от выступления в сущности было уже фактически невозможно, ибо правительство, напуганное и озлобленное выступлением 3 июля, в ночь на 4, при помощи юнкеров и наскоро сорганизованных добровольцев из буржуазии, закрыло типографии газет «Правда» и «Солдатская Правда», где, между прочим, печатались статьи и воззвания Ц.К. партии большевиков, направленные против вооруженного выступления и призывавшие к выдержке и спокойствию. Весть об этом немедленно же облетела все районы и явилась искрой, попавшей в порох.

[10] Находившийся в это время в Финляндии тов. Ленин, к которому 3-го числа был командирован товарищ сообщить о развертывающихся событиях, приехал часам к 11-ти 4-го числа.

К этому времени подошли ко дворцу Кшесинской моряки, высадившиеся из Кронштадта (морякам был дан приказ ночью, после выступления 1-го пулеметного полка, чтобы они утром с рассветом погрузились на транспорты и прибыли).

Около 10.000 моряков тронулись от морской пристани ко дворцу Кшесинской. Подвойский попросил тов. Ленина выступить перед ними, пришедшая делегация от моряков просила того же, но все наши просьбы тов. Ленин отклонил, подчеркивая тем, что он против демонстрации и своим отказом выступить перед матросами, чего при другом положении не было бы, он, особенно для желающих это понимать, подчеркнул, что здесь есть Луначарский и другие, которые могут выступить.

Луначарский выступил. Он попробовал перед матросами развернуть всю картину хода революции, но настроение масс было таково, что матросы стали выкрикивать «сейчас не до слов», «сейчас не до агитации», «сейчас необходимо во что бы то ни стало добиться передачи власти советам». Речь Луначарского пришлось скомкать, а матросы, вскинув на плечи винтовки, с оркестрами направились к Таврическому дворцу.

[11] На основании этого и Военной Организацией был отдан приказ, чтобы войска возвратились в казармы, и находясь в боевой готовности, не выступали ни по чьим призывам. Такое же распоряжение было дано и гарнизону Петропавловской крепости, весь день ожидавшему приказа поддержать демонстрантов.

[12]Либер, Дан, Гоц, Авксентьев, Церетели, Богданов.

[13] Во дворце Кшесинской были захвачены и документы наших партийных учреждений. Большая часть их была сожжена и уничтожена, среди них погибло до 10.000 солдатских писем, полученных «Солдатской Правдой» с позиций и, за редкими исключениями, от всех частей, описывавших солдатскую жизнь и думы в окопах.

[14] Богданов долго не соглашался итти «спасать большевиков», так что Сталину приходилось вести его под-руку.

[15]В то время под охраной пролетариата Выборгской стороны происходило узкое совещание Ц.К.П.Б.: Ленин, Зиновьев, Каменев, приехавший потом Сталин, Подвойский. Совещание было непродолжительным. Тов. Ленин коротко, сильно обрисовал тягчайшее положение, в которое июльские дни поставило партию пролетариата, и пророчески указал на будущее. Он указал, что этот кризис явился мучительнейшим для революции, а для партии пролетариата он явится горнилом испытания ее жизнеспособности. Пролетариат в поражении отрешится от иллюзии – мирным путем получить от буржуазии власть. Июльским поражением партия загоняется в подполье, вся работа ее временно разрушается, враги пролетариата будут душить ее на каждом шагу и всеми мерами стараться ее убить. Будущее революции зависит от организационной работы партии среди тягчайших условий. От нанесенного удара партия может поправиться, только приложив героические усилия. Но партия поправится от нанесенного ей контр-революцией удара вместе с пролетариатом, у которого нет иного выхода, кроме захвата власти или смерти. «Победив пролетариат, говорил т. Ленин, — буржуазия будет стараться отделаться и от мелкой буржуазии и соглашательских партий. Победу над пролетариатом она будет стремиться развить до окончательного торжества своего господства. Следующие кризисы власти наступят быстро и дадут возможность убедиться массам, что только пролетариат и наша партия являются истинными носителями революционных стремлений, только они ведут к ниспровержению власти капитала. Следующие кризисы власти будут мучительны и для мелкой буржуазии. Они помогут мелкой буржуазии признать пролетариат гегемоном революции, а нашу партию вождем ее, и тем дадут пролетариату возможность взять власть в свои руки и своей диктатурой утвердить рабоче-крестьянскую республику. Поведение советов, заправляемых партией соц.-рев. и меньшевиков, требует, чтобы лозунг «вся власть советам» был заменен: «вся власть истинным революционным рабочим советам», «вся власть рабочему классу во главе с ее революционной партией большевиков-коммунистов».

Совещание высказалось за то, чтобы не объявлять партию на нелегальном положении и перейти в подполье только при полной невозможности легальной деятельности, но принять все предосторожности на случай необходимости уйти в подполье.

Но, конечно, самой значительной заботой для большевистской партии было нелегально устроить Владимира Ильича. Решено было, что первое время он будет находиться в Выборгском районе, пролетариат которого не допустить ареста своего вождя.

[16] Как образчики той кампании, которая была поднята против большевиков в то время, могут служить следующие выписки из газет того времени и «документов», сфабрикованных специально для возбуждения общественного мнения:

«…При обыске в редакции «Правды» было найдено письмо какого-то барона из Гапаранды на немецком языке. В письме этом барон приветствует действия большевиков, выражает надежду, что они получат преобладающее влияние в Петрограде и что он ясно представляет себе, какую радость это произведет в Берлине».

«Русские Ведомости», № 158.

 

«…Пусть все честные люди и вся страна сольются в одном властном требовании: «Долой Ленина и Зиновьева». «Долой захватчиков из дома Кшесинской. Долой большевистскую смуту. Долой анархию»… Центральный Исполнительный Комитет заключил соглашение с большевиками, в силу которого никто за происшествие в Петрограде никакой ответственности не несет. И это решение выносится в тот самый момент, когда появились определенные указания на связь лидеров большевизма с Германией и на роль немецких денег в подготовке петроградских событий, в тот момент, когда на улицах еще носятся автомобили с пулеметами, в тот момент, когда еще льется невинная кровь… Обещать за все это безнаказанность – нечто недопустимое. Все прочие выступления оказывались безнаказанными, и это вселяло только мужество в сердца большевиков. Какая же может быть гарантия в том, что подобные попытки не повторятся, что через несколько недель большевики, собравшись с силами, вновь не выступят с оружием в руках на улицу и не произведут нового еще большего кровопролития… Постановление Ц.И.К. парализует деятельность правительства, лишает его возможности должным образом бороться с грубыми нарушениями государственного порядка и безопасности».

«Русские Ведомости», № 153, 1917 г.

 

Вот образчик «документа», доставленного Алексинским Временному Правительству:

«…Офицеры германского Генерального Штаба Шидицкий и Любер ему (Ермоленко) сообщили, что агитацию в пользу скорейшего заключения мира в России ведут агенты германского Штаба Скоропись-Иолтуховский и Ленин. Ленину германским Штабом поручено стремиться всеми силами к подорванию престижа Временного Правительства в народе. Деньги на агитацию получаются через Свентсона, служащего в Стокгольме при германском посольстве. Деньги и инструкции пересылаются через доверенных лиц. Согласно только что поступившим сведениям, таковыми доверенными лицами являются в Стокгольме большевик Яков Фюрстенберг, известный более под фамилией Ганецкого, и Парвус, доктор Гольбер, присяжный поверенный большевик Козловский. Козловский является главным получателем немецких денег, перевозимых из Берлина через Гезельмарт наСтолкгольм «Виа-Бага», а оттуда на Сибирский банк в Петрограде. Военной цензурой установлен непрерывный обмен телеграммами политического и денежного характера между германскими агентами и большевистскими лидерами».[85]

 

«Русские Ведомости», № 152, 1917 г.

[17] Вот выдержки из газет, подтверждающие это:

«Что это? Прикрытие? Разве поведение «Правды» и Социал-Демократа», — все эти вооруженные демонстрации 10 июня, все эти выклики и призывы к свержению Временного Правительства, — не участие в подготовке движения 4 июля? Разве приветствия, открыто посылаемые большевистской организации Кронштадтской республике – не подготовка к событиям 4 июля? Разве телеграмма Зиновьева пулеметчикам не указывает на тесную связь этих пулеметчиков с агентами большевизма? Разве прибывшие в полном вооружении для участия в бунте кронштадтцы не пошли сразу же за благословением в дом Кшесинской? Да что, вообще, значит вся агитация большевиков о взятии советами всей власти, как не подготовка к событиям 4 июля? Большевистская организация, а вовсе не ее отдельные члены, все время участвовала в подготовке восстания, в агитации против Временного правительства и против наступающей армии. И большевики же виноваты в происшедшем кровопролитии».

«Дело Народа», июль 1917 г.

 

«На ленинскую организацию ложится великая ответственность, ибо члены ее написали на знаменах восставших свои лозунги. Они убедили темные массы, что те делают дело революции».

 

«Вперед», июль 1917 г.

 

«Чего добились демонстранты 3 и 4 июля и их призванные официальные руководители – большевики? Они добились погибели 400 рабочих, солдат, матросов, женщин и детей. Они добились разгрома и ограбления ряда частных квартир и магазинов. Они добились ослабления нашего фронта, ибо фронт должен был оторвать от себя часть сил для посылки в Петроград. Они добились попыток захвата контр-разведывательного отделения, где хранятся все сведения о германском шпионаже».

 

«Известия Петрогр. С.Р. и К.Д.» 10 июля 1917 г.

[18] Московская «Красная Гвардия» организовалась сразу же после февральской революции, потому что там среди пролетариата живы были еще картины восстания 1905 года.

«В Донецком бассейне «Красная Гвардия» организовалась в октябре. Основа была положена на ст. Юзово, когда было решено ввести обязательную для рабочих заводскую милицейскую службу. Из Харькова и Тулы было доставлено конспиративно оружие, и в одну из ночей роздано всем членам партии большевиков. Были выбраны [88] начальник отряда и взводные командиры и постановлено обучаться обязательно ежедневно строю и знакомиться с винтовкой. Женщины образовали Красный Крест.

«На Урале рабочие дружины носили название «боевых организаций народного вооружения», которые, в отличие от всех других рабочих формирований в России, организовывались, финансировались и руководились нашей партией. В «боевые» организации принимались партийные со стажем товарищи. Принимали также анархистов и левых с.-р. Во главе стояли: штаб из начальника, помощника и трех членов, которые были в полном подчинении партийного комитета. Существовали «боевые организации» открыто, как партийные боевые дружины, но власти их не признавали. Возникли они в июне 1917 года, а местами и позже.

«В Одессе также организовались отряды «Красной Гвардии» в марте 1917 года».

(Н. Кузьмин.«От Красной Гвардии к Красной Армии»). [89]

[19] Восторжествовало мнения тов. Ленина, говорившего, что партия большевиков и представляемый и защищаемый ею рабочий класс могут спастись от погромов и вырезывания натравливаемых масс не силою оружия, а силою своей политической линии, выражением популярного лозунга. Только при условии напряженнейшей, планомерной, упорной, систематической политической работы среди масс в духе безусловно [89] правильных большевистских лозунгов, будет переломлено настроение мало разбирающихся масс, озлобленных войной и всеми перенесенными ею и не разрешенными февральской революцией бедствиями, виновниками которых буржуазия старалась представить большевизм. И только при раскрытии большевистских лозунгов станет понятна массам политическая необходимость создания пролетариатом Красной Гвардии. До тех пор подчеркивание этой работы партией будет вызывать в массах опасение вооруженных выступлений большевизма против масс. [90]

[20] Так же враждебно организация Красной Гвардии была встречена правыми социалистическими партиями. Церетели еще на Первом Съезде советов решительно призывал разоружить рабочих. О том же самом говорили и центральные органы соглашательских советов: «Авторы проекта (организации Красной Гвардии) хотят сорганизовать боевую демократию, которая, правда, обещает находиться в тесном единении [91] с С.Р. и С.Д., но которая, на самом деле, организуется как сила совершенно самостоятельная, ни в какую систему соподчинения не входящая». Ст. Авксентьева в «Из. П.С.Р. и С.Д.» — 1917 г.

И совет высказался против организации, предложенной большевиками. «Изв. П.С.Р. и С.Д.», № 56, 1917 г.[92]

[21] Первый Штаб первого в мире социалистического войска состоял из 10 товарищей: т.т. Павлова, В., Трифонова, В., Юренева, К., Орлова, Трифонова, Е., Потапова, Кокорева, Юркина и Поплавского.

Этот состав членов Главного Штаба Красной Гвардии продержался до момента реорганизации Красной Гвардии в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию.

[22] Надо признать, что строевую подготовку красногвардейцев так и не удалось поставить на должную высоту. Не хватало времени. Лихорадочная, неустанная, революционная работа поглощала все время и все силы Красной Гвардии.

[23] См. № 6 «Красной Летописи».

[24] В Москве и ряде др. городов состоялись многолюдные собрания рабочих, на которых выносились резолюции против созыва «всероссийского совещания врагов революции». «Государственное Совещание, — писали в своих резолюциях рабочие, — созывается не для осуществления задач, намеченных революционной демократией, для выхода из тяжелого положения, — явно контр-революционное большинство, созываемое на это совещание, желает свести на-нет все завоевания свободы. Мы требуем немедленного осуществления и проведения в жизнь всех требований, выставляемых революционной демократией , передачи бесплатно всей земли в руки трудового народа, заключения мира самим трудовым народом, провозглашенного в обращении ко всем народам воюющих государств, т.-е. мира без контрибуций, аннексий, с самоопределением наций, немедленного разрешения рабочего вопроса в пользу рабочих, немедленного упразднения Государственной Думы, как рассадника контр-революции. Протестуем против вне-судебных арестов, направленных к изъятию интернационалистов из массы, как ярых борцов против захвата и хищничества капиталистов, и призываем всю революционную демократию к протесту против посягательства контр-революционной буржуазии на завоеванные демократией свободы и протестуем против этого совещания».

Отношение московского пролетариата к Государственному Совещанию было резко отрицательным. Это особенно ярко сказалось 9 августа на соединенном заседании [7] правлений всех профессиональных союзов Москвы. Заседание это было созвано по инициативе Московского Совета профессиональных союзов для выяснения отношения рабочих профессиональных организаций к Государственному Совещанию. После бурных дебатов, поздно ночью, собрание приняло «большинством всех участников против нескольких» резолюцию протеста против Государственного Совещания и постановило в день открытия Государственного Совещания объявить в виде протеста однодневную забастовку. Забастовочное движение охватило все заводы и фабрики Москвы. Московский Совет Рабочих Депутатов в связи с этим созвал экстренное заседание пленума Совета. На повестке дня стоял один вопрос – отношение к забастовке революционных рабочих.

Председатель Центрального Бюро профессиональных союзов заявил на пленуме Совета, что «решение объединенного заседания правлений профессиональных союзов о забастовке не есть решение большевиков, меньшевиков или соц.-рев., это – решение пролетариата». Оратор, призывая Совет Рабочих Депутатов присоединиться к протесту против Московского Совещания и взять на себя руководство забастовкой, которая «объявлена профессиональными союзами и на местах начинает проводиться в жизнь». Только таким путем может быть спасено создавшееся положение.

Представители районных Советов заявили, что всюду на местах Государственное Совещание рассматривается как «контр-революционное, как стремление организующихся контр-революционных групп и классов использовать его в своих целях для нанесения удара революционной демократии».

(Петровин, «От самодержавия к диктатуре пролетариата».)

«Однако это нисколько не убедило демократию в лице меньшевиков, которые уверяли, что на это совещание нужно итти, «дабы показать всей стране, как смотрит на задачи спасения страны и революции революционная демократия и как другие классы. Мы пойдем туда, чтобы не допустить никаких решений и чтобы заявить, что программа 8 июля, как программа спасения России, должна быть решительно проведена в жизнь». (Кибрик Б. «Речь 11 августа». – Известия М.С.Р.Д., № 136.)

Подобные заявления, а также резолюции, в том же духе выносимые по поводу совещания, не оказали на пролетариат никакого влияния, и последний в Москве встретил Совещание забастовкой всех фабрик и заводов, трамвая и даже гостиниц, где члены Государственного Совещания предполагали обедать. [8]

[25] Делегирование именно этих товарищей смутило соглашательский президиум, справедливо считавший делегированных злейшими врагами существующего режима и опасавшийся близко подпускать их к военным делам из боязни захвата вооруженной силы в руки большевистской партии, или, во всяком случае, чрезмерного усиления значения в этой борьбе коммунистической партии. Когда делегированные т.т. Невский и Подвойский явились на заседание Военного Комитета, им «разъяснили», что они разыскиваемые государственные преступники, подлежащие суду за июльское выступление, и что поэтому участие их в работе Военного Отдела «неудобно».

[26] Ц.К. партии большевиков поставил вопрос относительно того, что с Корниловым одну игру играет Керенский и что в интересах революции его следует немедленно же арестовать. Лидер соглашательского В.Ц.И.К-а, Церетели не возражал против этого по существу, но просил дать ему объективное доказательство, на чьей стороне в настоящий момент перевес: на стороне ли Корнилова или на стороне Керенского, но по его мнению за Керенским идут значительные военные силы и что вместе с остальными силами они раздавят Корнилова; если же с арестом Керенского часть сил, идущих за ним, останется нейтральной или вступит в борьбу с революционными войсками, то этим самым будут усилены шансы Корнилова.

[27] В первый же день Корниловского восстания обнаружился классовый характер начавшейся гражданской войны. Вся солдатская масса, за исключением обманутой «дикой дивизии» и народных отбросов, наводнивших ударные батальоны, решительно выступила против «бунта генералов», организованного российской буржуазией. Рабочий класс в борьбе за свободу и на этот раз встретил поддержку революционной армии – вооруженного трудового народа. К Корниловскому мятежу примкнули только генералы и реакционно-настроенное рядовое офицерство. Начальник Штаба верховного Главнокомандующего г. Лукомский, главнокомандующий армиями юго-западного фронта ген. Деникин, командующий особой армией ген. Эрдели украсили список восставших генералов.

[28] Большую роль в эти дни сыграла брошюра тов. Ленина: «Удержат ли большевики государственную власть?», выпущенная в свет в начале октября 1917 г.

[29] Тов. Ленин, живший в то время на нелегальном положении, все время торопил с восстанием, всемерно доказывая его своевременность и необходимость и порицая нерешительность партии: «Получив большинство в обоих столичных Советах Рабочих [13] и Солдатских депутатов, большевики могут и должны взять государственную власть в свои руки. (Сравни стр. 14 в № 24 от 17 июня 1923 г. журн. «Красная Нива», статья М. Грандова о М.И. Калинине.Редакция.)

«Могут, ибо активное большинство революционных элементов народа обеих столиц достаточно, чтобы увлечь массы, победить сопротивление противника, разбить его, завоевать власть и удержать ее. Ибо, предлагая тотчас демократический мир, отдавая тотчас землю крестьянам, восстанавливая демократические учреждения и свободы, помятые и разбитые Керенским, большевики составят такое правительство, какого никто не свергнет».

«Большинство народа за нас. Это доказал длинный и трудный путь от 6 мая до 31 августа и до 12 сентября: большинство в столичных Советах есть плод развития народа в нашу сторону», — писал он еще в сентябре: «Почему должны власть взять именно теперь большевики? Потому, что предстоящая отдача Питера сделает наши шансы во сто раз худшими. А отдаче Питера при армии с Керенским и К-о во главе мы помешать не в силах. И Учредительного Собрания «ждать» нельзя, ибо той же отдачей Питера Керенский и К-о всегда могут сорвать его. Только наша партия, взяв власть, может обеспечить созыв Учредительного Собрания и, взяв власть, она обвинит другие партии в оттяжке и докажет обвинение». В начале октября, в связи с препятствиями, чинимыми Съезду соглашателями, призывы становятся все настойчивее: «Либерданы вместо Съезда на 20 октября говорят уже о Съезде в 20-х числах, и т.д., и т.д. При таких условиях ждать – преступление. Большевики не в праве ждать Съезда Советов, они должны взять власть тотчас. Этим они спасают и всемирную революцию (ибо иначе грозит сделка империалистов всех стран, кои после расстрелов в Германии будут покладисты друг к другу и против нас объединятся), и русскую революцию (иначе волна настоящей анархии может стать сильнее, чем мы), и жизнь сотни тысяч людей на войне. Медлить – преступление. Ждать Съезда Советов – ребяческая игра в формальность, позорная игра в формальность, предательство революции. Если нельзя взять власть без восстания, надо итти на восстание тотчас. Очень может быть, что именно теперь можно взять власть без восстания: например, если бы Московский Совет сразу тотчас взял власть и объявил себя (вместе с Питерским Советом) правительством. В Москве победа обеспечена, и воевать некому. В Питере можно выждать. Правительству нечего делать и нет спасения, оно сдастся. Не обязательно «начать» с Питера. Если Москва «начнет» бескровно, ее поддержат наверняка: 1) армия на фронте сочувствует, 2) крестьяне везде, 3) флот и финские войска идут на Питер. Если даже у Керенского есть под Питером 1-2 корпуса конных войск, он вынужден сдаться», — писал он в письме П.К. и М.К. Р.С.-Д.Р.П.(б). – «Либо переход к Либерданам и открытый отказ от лозунга «вся власть Советам», либо восстание. Середины нет. Колебаться по вопросу о восстании, как единственном средстве спасти революцию, значит впадать в ту наполовину либердановскую, эс-эровско-меньшевистскую трусливую доверчивость к буржуазии, наполовину «мужицки»-бессознательную доверчивость, против которой больше всего большевики боролись. Либо сложить ненужные руки на пустой груди и ждать, клянясь «верой» в Учредительное Собрание, пока Родзянко и К-о сдадут Питер и задушат революцию, либо — восстание. Середины нет».

«Подумайте только: немцы при дьявольски трудных условиях – одного Либкнехта (да и то в каторге), без газет, без свободы собраний, без Советов, при невероятной [14] враждебности всех классов населения, вплоть до последнего зажиточного крестьянина идее интернационализма, при великолепной организованности империалистской крупной, средней и мелкой буржуазии, немцы, т.-е. немецкие революционеры-интернационалисты, рабочие, одетые в матросские куртки, устроили восстание на флоте – шансам разве один на сотню. А мы, имея десятки газет, свободу собраний, имея большинство в Советах, мы, наилучше поставленные во всем мире пролетарские интернационалисты, мы откажемся от поддержки немецких революционеров нашим восстанием. Мы будем рассуждать, как Шейдеманы и Ренодели: благоразумнее всего не восставать, ибо если нас расстреляют, то мир потеряет таких прекрасных, таких благоразумных, таких идеальных интернационалистов». Затем, по его настояниям, в октябре два раза устраивались заседания ответственных работников в районах Петроградского Комитета Военной Организации Ц.К., на которых вопрос о восстании в ближайшем будущем был решон, наконец, вопреки мнению Зиновьева и Каменева, в положительном смысле. [15]

[30] Мысль вывести петроградский гарнизон возникла и едва не приведена в исполнение после прорыва в Моонзунде Германского флота сквозь наши минные заграждения и занятия немцами островов Моон, Эзель и Даго, что создавало уже непосредственную угрозу Петрограду, так что возник вопрос об эвакуации столицы в Москву и об организации обороны подступов к Петрограду, для которой военная власть постановила использовать войска петроградского гарнизона. Имея все основания предполагать вместе со стратегическими причинами и политические, т.-е. желание избавиться от большевистски настроенных полков, партия большевиков самым решительным образом запротестовала против этого и добилась цели. В то же время, благодаря недоверию к Штабу, возникла идея образования собственного Штаба при Петроградском Совете, идея, встреченная полнейшим несочувствием меньшевиков и эс-эров, мотивировавших это неизбежностью двойственности власти, могущей вредить делу обороны и предлагавших по этому вопросу на заседании Исполнительного Комитета Петроградского Совета следующую компромиссную и в общем ничего не достигавшую резолюцию: «В виду непосредственной опасности, угрожающей Петрограду и подступам к столице, Петроградский Исполнительный Комитет С.Р. и С.Д. постановляет:

1) Призвать весь гарнизон к усиленной боевой подготовке. Войсковые части должны энергично готовиться на случай необходимости вывода частей гарнизона из Петрограда для защиты подступов к нему.

2) Создать при командующем войсками Петроградского военного округа коллегию из представителей Петроградского Совета Р. и С.Д., И.К.Р.С. и С.Д. и Центрофлота, причем вывод той или иной части производится с ведома этой коллегии.

3) Принять меры к реорганизации милиции.

4) Принять экстренные меры по завершению коренной очистки командного состава.

5) Вместе с тем Петроградский Совет поручает Исполнительному Комитету, совместно с президиумом солдатской секции и представителями, связанными с петроградским гарнизоном, организовать Комитет революционной обороны, который выяснил бы вопрос о защите Петрограда и подступов к нему и выработал бы план обороны Петрограда, рассчитанный на активное содействие рабочего класса». – Эта резолюция, принятая незначительным большинством в Исполкоме, в тот же день на пленуме того же Совета была аннулирована другой, предложенной большевиками. [15]

[31] За несколько дней до этого т. Ленин вызвал к себе в подполье Вл. Ив. Невского, Антонова, Раковского и Подвойского, чтобы окончательно убедиться в подготовке восстания. Антонов заявил, что, не имея оснований судить о петроградском гарнизоне, он уверен, что флот выступит по первому призыву, но прибыть в Петроград во-время едва ли сможет. Невский с Подвойским указали, что настроение войск гарнизона явно сочувственное восстанию, но что все-таки необходима некоторая отсрочка в 10-15 дней, дабы в каждой воинской части вопрос этот поставить прямо и решительно и технически подготовиться к восстанию, тем более, что части выступившие в июле месяце (Павловский, Гренадерский, Московский, 1-й запасный и др. полки), частью раскассированы, частью деморализованы, и выступят только, поверивши в выступление других частей, а готовность к восстанию других частей, бывших ранее реакционными (Преображенский, Семеновский), нуждалась в проверке. Было указано Подвойским также на то обстоятельство, что Керенский может опереться на особые сводные отряды, прибывшие с фронта и недостаточно распропагандированные, которые могут задержать успех восстания до прибытия подмоги с фронта, где всегда могут найтись части, реакционно обработанные. Тов. Невский указал, что относительно моряков Гельсингфорса и др. не может быть сомнений, но что продвижение флота к Петрограду встретит колоссальные затруднения, ибо восстание безусловно вызовет противодействие офицеров, а следовательно и арест их, а матросам, вставшим на их место, вряд ли удастся провести корабли по минным заграждениям и управлять боем под Петроградом. В общем все сходились на мысли отложить восстание на несколько недель, рекомендуя это время употребить на самую интенсивную подготовку к восстанию в Петрограде, в провинции и на фронте. Для подготовки армии и провинции предложено было послать комиссаров на фронты, а также в Москву, Киев, Екатеринослав, Саратов, Нижний, Ярославль, Тверь, Тулу, Кострому, Минск и др. места для организации В.-Р. Комитетов, сообщения им задач восстания и тех мер, которые должны были быть приняты немедленно после захвата власти в центре, в частности для того, чтобы после удачного восстания в центре, предположенные декреты о земле, о мире, о национализации и передаче рабочим фабрик и заводов не были скрыты от масс, а широко распространены, дабы ими обеспечить сочувствие масс новой власти.

Все эти доводы, однако, нисколько не убедили Ленина. Он говорил, что все декреты новой власти по существу явятся только закреплением того, что уже частично проводится, и, следовательно, первое известие о новой власти автоматически… закрепит то, чего места и фронт давно ждут, и что, наконец, промедление восстания приведет к тому, что правительство и его партии, несомненно осведомленные о восстании и готовящиеся к нему, за время отсрочки приготовятся еще более. «Восстание перед Съездом, — говорил Ленин, — является особенно важным, дабы этот Съезд, каков бы он ни был, встал пред свершившимся фактом взятия рабочим классом власти и сразу же закрепил бы последний».

[32] Гарнизон Петрограда реагировал на организацию ВРК резолюцией, принятой на общем экстренном собрании полковых комитетов, — краткой, но выразительной:

«Приветствуя образование Военно-Революционного Комитета при Петроградском Совете Р. и С. Депутатов, гарнизон Петрограда обещает ВРК-ту полную поддержку во всех его шагах к тому, чтобы тесно связать фронт с тылом в интересах революции».

[33] Командующий войсками полк. Полковников сразу же после того, как ему было предъявлено постановление ВРК-а, категорически отказался выполнять его и даже вступить с уполномоченными в переговоры, и тем ничего не осталось делать, как заявить, что ответственность за все дальнейшее ляжет на Штаб Округа, и уйти. На лестнице их, однако, задержали и вернули для переговоров, причем заявили, что Штаб примет только уполномоченных Петроградского Совета, солдатской секции и то с тем, что эти уполномоченные явятся органом, только скрепляющим распоряжения Штаба, не имея права отменять их, а имея право в крайнем случае только обжаловать. Условия эти были непременными, и уполномоченные отправились обратно, что заставило Петроградский Совет выпустить следующее воззвание:

«На собрании 21-го октября революционный гарнизон Петрограда сплотился вокруг Военно-Революционного Комитета Петроградского С.Р. и С.Д., как своего руководящего органа.

Несмотря на это, Штаб Петроградского военного округа в ночь на 22-е октября не признал Военно-Революционного Комитета, отказавшись вести работу совместно с представителями солдатской секции Совета. Этим самым Штаб порывает с революционным гарнизоном и с петроградским Советом Р. и С. Деп. Порвав с организованным гарнизоном столицы, штаб становится прямым орудием контр-революционных сил.

Военно-Революционный Комитет снимает с себя всякую ответственность за действия Штаба петроградского военного округа.

Солдаты Петрограда! Охрана революционного порядка от контр-революционных покушений ложится на вас, под руководством военно-революционного комитета. Никакие распоряжения по гарнизону, не подписанные Военно-Революционным Комитетом, не действительны. Все распоряжения Петрогр. Совета на сегодняшний день, день Петроградского Совета Р. и С.Д., остаются в полной своей силе. Всякому солдату гарнизона вменяется в обязанность бдительность, выдержка и неуклонная дисциплина. Революция в опасности! Да здравствует революционный гарнизон!»

[34] Т. Рудников – в Финляндский, т. Женевский – в Гренадерский, т. Медведев – в Измайловский, Коцюбинский – в Семеновский, Зайцев – в Егерский, Киселев – в автомобильную роту, Работенко – в Волынский полки. В связи с этим Военно-Революционный Комитет 23 октября опубликовал следующее воззвание:

«К НАСЕЛЕНИЮ ПЕТРОГРАДА.

К сведению рабочих, солдат и всех граждан Петрограда объявляем:

В интересах защиты революции и ее завоеваний от покушений со стороны контр-революции, нами назначены комиссары при воинских частях и особо важных пунктах столицы и ее окрестностей. Приказы и распоряжения, распространяющиеся на эти пункты, подлежат исполнению лишь по утверждении их уполномоченными нами комиссарами, которые, как представители Совета, неприкосновенны. Противодействие комиссарам есть противодействие Совету Рабочих и Крестьянских Депутатов. Советом приняты все меры к охранению революционного порядка от контр-революционных и погромных покушений. Все граждане приглашаются оказывать всемерную поддержку нашим комиссарам. В случае возникновения беспорядков, им надлежит обращаться к комиссарам Военно-Революционного Комитета в близлежащую воинскую часть.

Военно-Революционный Комитет при Петроградском Совете Рабочих и Солдатских Депутатов».

[35] Вопреки заявлению 23 октября т. Троцкого на заседании Петроградского Совета, что Военно-Революционный Комитет возник не как орган восстания, а на почве самозащиты революции — … «Задача гарнизона и пролетариата – предоставить в распоряжение Съезда Советов вооруженную силу, о которую разбилась бы правительственная провокация»…

То же самое заявил официально и Военно-Революционный Комитет: «Вопрекивсякого рода слухам и толкам, Военно-Революционный Комитет заявляет, что он существует отнюдь не для того, чтобы подготовлять и осуществлять захват власти, но исключительно для защиты интересов петроградского гарнизона и демократии от контр-революционных и погромных посягательств.

Но, учитывая то обстоятельство, что Временное правительство своими действиями доказывает, что готово вооруженными действиями ответить на меры, принятые Военно-Революционным Комитетом, т. Троцкий в том же вышеупомянутом собрании заявлял:

«Если же Правительство 24 или 48 часами, которые в его распоряжении (т.-е. до 2-го съезда Советов, на котором правительственная ситуация должна была получить разрешение), попытается воспользоваться для того, чтобы вонзить нож в спину революции, то мы заявляем, что передовой отряд революции ответит на удар ударом, на железо сталью».

[36] Мероприятия правительства и его органов в этом отношении свелись к следующему: первоначально начальником Штаба Петроградского Военного Округа г. Багратуни было предъявлено В.-Р. Комитету ультимативное требование отмены приказа последнего частям гарнизона о неисполнении приказов Штаба П.В.О. и исполнении приказов ВРК и его комиссаров. Затем Штабом Петроградского Военного Округа были изданы приказы, аннулирующие приказания Военно-Революционного Комитета:

«1) Приказываю всем частям и командам оставаться в занимаемых казармах впредь до получения приказов из штаба округа. Всякие самостоятельные выступления запрещаю. Все выступающие вопреки приказу с оружием на улицу будут преданы суду за вооруженный мятеж.

2) В случае каких-либо самовольных вооруженных выступлений или выходов отдельных частей или групп солдат на улицу помимо приказов, отданных штабом округа, — приказываю офицерам оставаться в казармах. Все офицеры, выступившие помимо приказа своих начальников, будут преданы суду за вооруженный мятеж.

3) Категорически запрещаю исполнение войсками каких-либо «приказов», исходящих от различных организаций.

Главный начальник округа, ген. штаба полк. Полковников».

 

«В виду ряда незаконных действий представителей Петроградского Совета, командированных в качестве комиссаров названного совета, частям, учреждениям и заведениям военного ведомства приказываю: 1) всех комиссаров Петроградского Совета впредь до утверждения их правительственным комиссаром Петроградского Военного Округа отстранить. 2) О всех незаконных действиях произвести расследование для предания суду. 3) О всех бывших незаконных действиях немедленно донести мне с указанием фамилий комиссаров.

Главнокомандующий Полковников».

 

Не ограничиваясь этим, правительство начало стягивать в Петроград войска, на которых имело основание рассчитывать, т.-е. юнкеров и «ударные части», не только в самом городе, но из Петергофа, Гатчины, Ораниенбаума, Павловска и даже из Киева, [19] и в ночь с 23 на 24 почувствовало себя настолько сильным, что решилось закрыть большевистские газеты: «Солдат», «Рабочий Путь», и объявило, что против редакторов этих газет и авторов помещенных в них статей, призывающих к восстанию, возбуждается уголовное преследование. Прокурору судебной палаты в то же время было приказано немедленно подвергнуть аресту всех большевиков – участников июльского движения, выпущенных под залоги.

Далее последовал приказ о разведении всех мостов через Неву, кроме Дворцового, отданного под охрану юнкеров. Юнкерским же патрулям было предписано останавливать на улице все автомобили и пустые препровождать в штаб округа; караулами были оцеплены все важнейшие учреждения; войска, предназначенные для охраны Зимнего дворца, стянуты были туда. Все телефоны Смольного института были выключены, и В.Ц.И.К. был переведен в Штаб Округа.

К вечеру 24-го начались уже вооруженные столкновения около мостов с недававшими их разводить частями В.-Р. Комитета. [20]

[37]Многообещавшие речи представителей правительства и предпринятые меры все же носили все признаки нерешительности.

Речь Керенского на заседании 24 октября Совета Республики о немедленной, решительной и окончательной ликвидации действий части отколовшейся демократии т.-е. большевиков, желающих сорвать Учредительное Собрание и раскрыть фронт перед Вильгельмом, была довольно нерешительно поддержана представителем правительственной демократии Даном, который, хотя и заявил, что «нужно вырвать почву из-под ног большевизма» и обещал от имени этой демократии защищать Временное правительство до последней капли крови, но в то же время уверял, что «мы не желаем быть в руках той контр-революции, которая на подавлении восстания хочет сыграть свою игру», и лепетал о необходимости «уступочек» со стороны правительства вроде мира, земли и демократизации армии. В силу этого и резолюция, принятая этим совещанием, носила такой характер, из которого Временное правительство никак не могло усмотреть поддержки в своих репрессивных намерениях и действиях.

 

Вот этот документ:

«1) Подготовляющееся в последние дни вооруженное выступление, имеющее целью захват власти, грозит вызвать гражданскую войну, создать благоприятные условия для погромного движения и мобилизации черносотенных контр-революционных сил и неминуемо влечет за собой срыв Учредительного Собрания, новые военные катастрофы и гибель революции в обстановке паралича хозяйственной жизни и полного развала страны. 2) Почва для успеха указанной агитации создана, помимо объективных условий войны и разрухи, промедлением проведения неотложных мер, и потому прежде всего необходимы: немедленный декрет о передаче земель, введение земельных комитетов и решительное выступление во внешней политике с предложением союзникам провозгласить условия мира и начать мирные переговоры. 3) Для борьбы с активным проявлением анархии и погромного движения необходимо немедленное принятие мер для ликвидации и создание для этой цели в Петрограде комитета общественного спасения, из представителей городского самоуправления и органов революционной демократии, действующего в контакте с Временным правительством».

Навстречу прибывающим в Петроград для поддержки правительства войскам были высланы агитаторы, остановившие в значительной степени это продвижение, а к Смольному начали двигаться отряды верных революции солдат и Красной гвардии. Вместе с этим были выпущены воззвания к солдатам, рабочим и ко всему населению Петрограда.

«Петроградскому Совету Р. и С.Д. грозит опасность из окрестностей: ночью контр-революционные заговорщики пытались вызвать юнкеров и ударные батальоны. Закрыты газеты «Солдат» и «Рабочий Путь».

«Предписываем вам привести полк в положение боевой готовности и ждать дальнейших распоряжений. Всякое промедление или неисполнение приказа будет считаться изменой революции.

 

За председателя Подвойский.

Секретарь Антонов».

[38] Соглашательский ВЦИК в последний момент решил, правда, сделать уступки требованиям масс. На экстренном заседании ЦИК в ночь с 24 на 25 октября Дан говорил: «Оказалось, что народные массы слишком измучились, доведены до последнего предела отчаяния и уже не в состоянии дождаться возможности осуществления такого мира. С этого момента придется итти другим путем, более ускоренным, в борьбе за мир. В своем наказе нашему делегату на союзническую конференцию мы выставили требование, чтобы союзники начали немедленно переговоры о мире. В Совете Республики мы сегодня провели резолюцию голосами всех левых фракций, в которой от правительства требуется издание декрета о переходе частновладельческих земель в руки земельных комитетов и о том, чтобы было потребовано от союзников начать немедленно переговоры о мире». Но было уже поздно. Эти «уступочки» уж никого не увлекали и не прельщали пред лицом осуществления власти пролетариата со всей полнотою его прав. Вслед за этим соглашательские партии, призвав в последний раз с трибуны ВЦИК к спокойствию, в то время, как Петроград уже бурлил революционным потоком, и предъявив бессильному, запиравшемуся уже в Зимнем дворце правительству требование о передаче земли земельным комитетам и о передаче союзникам условий мира, — определенно… перешли в ряды контр-революции.

[39] Туда был послан специальный комиссар т. Тер-Арутюнянц; тов. Благонравов сменил коменданта крепости.

[40] Комитеты Путиловского, Патронного, Трубочного и др. заводов были вызваны тоже в Смольный и получили инструкции на случай попытки взрыва этих заводов со стороны контр-революции.

[41] Застава Павловского полка на Марсовом поле, близ Миллионной, в 1 час ночи заметила карету, эскортируемую эскадроном кавалерии. В виду того, что заставе не было дано права останавливать и проверять проезжающих, карета остановлена не была. Говорят, что в ней был Керенский. Во всяком случае установлено, что на заседании 23-го в Зимнем дворце он был и, выехав оттуда в 1 ночи, более не возвращался.

Во всяком случае все участники и руководители восстания признают, что невыполнение плана взятия Зимнего дворца 23-го было большой ошибкой, происшедшей благодаря неполной организованности сил В.-Р. Комитета.

[42] Ночью были уже заняты вокзалы, мосты, электрическая станция, телеграфное агентство и утром на Николаевском вокзале уже поймали и привели в Смольный партию юнкеров, которые окружным путем на грузовике сумели пробраться из Зимнего за продовольствием и снаряжением. Некоторые товарищи, из находящихся в то время в Смольном, предлагали расправиться с ними как можно круче, чтобы дать острастку остальным. Большинство же считало, что юнкера являются только орудием в руках авантюристов и что по отношению к ним мягкость даст большие результаты, ибо покажет, что новая власть настолько сильна, что не считает для себя большим минусом прибавление в стане своих врагов нескольких человек. По предложению Подвойского, т. Троцкий объявил им, что они отпускаются с тем, что дадут обещание не выступать более против Советской власти, и могут итти в свое училище к своим занятиям. Мальчуганы, ожидавшие над собой кровавой расправы, были этим несказанно удивлены и шумно выражали свою радость и всю дорогу рассказывали своим конвоирам, что с них взято обещание защищать правительство до последней капли крови, но что у последнего сил в сущности очень мало и что в конечном результате эти силы будут истреблены.

[43] В Петропавловской крепости подготовка к бою к 15-ти часам была закончена. Орудия стояли на своих местах, снаряды были поднесены. С минуты на минуту ожидали решительных распоряжений. Задерживала только «Аврора», ожидавшая подхода кронштадтских моряков.

[44] Тов. Гр. Чудновский вернулся из дворца без всякого ответа уже в разгаре перестрелки, причем оказалось, что там его звание парламентера всеми способами унижалось. Сам он о своем пребывании во дворце рассказывает следующее: «Караульный начальник, прапорщик, фамилии которого я не помню, потребовал, чтобы мы отправились с ним во дворец, заявив, впрочем, что моей безопасности ничто не угрожает. Положение было не из приятных, но делать было нечего, и волей-неволей я принужден был последовать за нашим проводником.

В коридорах дворца его поведение резко изменилось, он обрушился на юнкера с бранью и упреками за то, что он осмелился дать мне слово и гарантировать мою безопасность. В конце концов я вместе с юнкером Киселевым оказался у коменданта [25] юнкеров под стражей. Уже наслушавшись погромного характера и антисемитского содержания речей какого-то полупьяного верзилы из антуража коменданта, я был уведен для представления «генерал-губернатору» Пальчинскому. Мне пришлось прождать минут двадцать, пока он освободился.

Он стал на темном дворе среди толпы юнкеров и повторял им то, что за десять минут говорил защитникам Зимнего дворца во 2-м или 3-м этаже. Он уверял юнкеров, что на стороне большевиков ничтожная кучка солдат в различных частях войск, что ни одна из последних целиком не восстала против Временного правительства и что они, юнкера, обязаны исполнять свой долг до конца. На его вопрос: «Исполните ли вы этот долг» — лишь отдельные голоса отвечали: «Исполним». И тут же посыпались недоуменные и возмущенные вопросы о причинах малочисленности гарнизоны дворца. «Где же Владимирское, где же Павловское училища», — и Пальчинский лгал в ответ, уверяя, что в Зимнем дворце недостаточно места, чтобы вместить всех преданных Временному правительству защитников Кишкина и Терещенки.

Увидев меня, Пальчинский замахал руками: «Арестовать, арестовать», и своей грубостью заставил меня обратить его внимание на необходимость быть вежливей и приличней даже с арестованными. Это не помешало Пальчинскому три часа спустя, когда я был принужден арестовать его, почему-то неизменно называть меня «товарищем Чудновским».

Под стражей, в одном из коридоров дворца, я был сейчас же окружен толпой юнкеров, которые явно выражали свое недоверие к сведениям Пальчинского, справлялись о действительном положении вещей, выражали свое нежелание оставаться в качестве пушечного мяса в Зимнем дворце и уходили совещаться со своими товарищами. Увлекаемый толпой юнкеров, я подошел к залу заседания Временного правительства, от которого введенная в негодную сделку и обманутая молодежь хотела потребовать отчета. Шествие было остановлено тем же Пальчинским. Ненадежный ораниенбаумский караул был заменен другим, а с бунтующими Пальчинский вступил в переговоры. Юнкера потребовали немедленного моего освобождения, ибо, по их словам, моим задержанием наносился ущерб их честному слову. Они потребовали, во-вторых, чтобы их немедленно выпустили из дворца, так как они не желают участвовать в безнадежной игре, в кровопролитии.

Пальчинский долго пытался образумить мятежных защитников «законного порядка вещей». Но стук прикладов о паркет был внушителен, и лица юнкеров не предвещали ничего доброго. «Хорошо, я освобожу его», — говорил Пальчинский. Но юнкера не сдавались: «Он должен уйти во главе нашей школы». Пальчинский подошел ко мне и сказал: «Вы свободны и можете итти». Но я не мог доверять ему и ответил: «В вашу честь я не верю. Вы арестовали меня, несмотря на честно слово, данное мне юнкером и офицером. Теперь вы прикажете всадить мне пулю в спину из-за угла. Без конвоя юнкеров я не уйду». Прапорщик Миллер, офицер ударного батальона, со смертными нашивками на рукавах, внушивший мне доверие своим открытым взглядом, предложил мне вывести меня на улицу. У меня не было времени ждать, пока соберутся [26] юнкера-ораниенбаумцы. Я попрощался с ними и дал им и юнкерам других школ, бывших тут же, слово, что все те из осажденных, которые уйдут из дворца до занятия его нами, получат немедленный свободный пропуск и конвой для отправки на станцию и домой.

Я был выведен прапорщиком Миллером из дворца через баррикаду, с которой солдаты неизвестной мне части вели энергичную перестрелку с нашими солдатами и матросами и красногвардейцами, занимавшими прилегающие площади и улицы. Я перешел площадь и очутился в среде друзей. Час спустя Зимний дворец покинули юнкера школы Северного фронта, ораниенбаумцы, михайловцы, ученики инженерного училища и казаки, как кажется, XIV полка, всего всех вместе около тысячи человек. А еще два часа спустя Зимний дворец был в наших руках».

Г. Чудновский. («Правда», 21 ноября 1917 г.)

[45] Рано утром Керенский, прибыв в Штаб Округа, распорядился как Главковерх, отправить приказание 1, 4 и 14 Донским казачьим полкам выступить «на помощь [27] Временному правительству и для спасения гибнущей России», но казаками это было не исполнено, под тем предлогом, что без пехоты «лезть на пулеметы» страшно. Испугавшись соседнего Гренадерского полка, отказалось от выступления и Полтавское училище. Части из Петрограда не прибыли. Выяснив, что в распоряжении Временного правительства войск очень немного и выслушав доклад, что войсками ВРК заняты телефонные станции и все телефоны Вр. правительства и Штаба выключены, «Главковерх» Керенский в автомобиле уехал из города навстречу вызванным им войскам. За ним разъехался по квартирам и весь Штаб со всеми управлениями, так что в руках Временного правительства оставался единственный клочок территории – Зимний дворец, где остатки Временного правительства под председательством Коновалова открыли заседание, приняв ряд решений, который в данной обстановке, на взгляд любого здравомыслящего человека, должны были казаться чем-то вроде кукольной комедии. Так, например, был издан указ Сенату о назначении Кишкина Чрезвыч. Уполномоченным «по водворению порядка в столице и защите Петрограда от всяких анархических выступлений, с подчинением ему военных и гражданских властей», да и не одного Кишкина, а еще и помощников его Рутенберга и Пальчинского; отправили телеграммы всем городским, губернским и областным Комитетам об организации решительного сопротивления «угрожающим своим анархическими выступлениями погубить дело революции и свободы», сделано обращение к фронту с предложением сплотиться вокруг Временного правительства и дать отпор изменнической агитации.

Расписывая так, Временное правительство не знало даже, чьи войска виднеются за Дворцовой площадью, и, принужденное к 11 часам перейти в другую половину Дворца, все же продолжало писать во всем места, что «положение признается благоприятным», что противник слаб и что вечером ожидается для поддержки правительства из Ставки Самокатный батальон, а утром прочие войска. Около двух часов ночи это краснобайство все-таки должно было прекратиться, ибо дворец полностью и со всем правительством оказался в руках ВРК-та. Члены Временного правительства были арестованы. [28]

[46] Все министры-члены Временного правительства, за исключением Керенского, уехавшего накануне из Петрограда, и Прокоповича, арестованного еще до взятия дворца на улице, были арестованы и доставлены в Петропавловскую крепость вполне благополучно и без эксцессов со стороны вооруженного пролетариата, если не считать траги-комического случая с Терещенко. Когда его вели под конвоем по Дворцовому мосту, показался броневик, непрерывно стрелявший из пулемета, и при виде его конвойные повалили бывш. министра на мостовую и сами спрятались за него, полагая, что он, как человек очень толстый, защитит их от пули. Эпизод этот, крайне возмутивший бывш. министра, окончился однако без всякого вреда для его здоровья.

[47] Характер всех этих попыток может свидетельствовать о том, что предпринимавшие их лица, вроде Керенского, не знали и не учитывали настроения масс и их отношения к возможности «большевистского» переворота. Но предположить такое ослепление со стороны военного министерства, затем Главковерха, каким являлся Керенский, неоднократно совершавший «агитационные» поездки по фронту и способный учесть любое настроение или путем непосредственного наблюдения или знавший о нем из многочисленных резолюций солдатских митингов, съездов и комитетов, поступавших сотнями и десятками с фронта к Временному правительству и в ВЦИК и в партийные органы, — невозможно. Остается предположить, что все эти попытки принимались «нахрапом», при помощи кратковременного ослепления солдатских масс потоком высокопарных трескучих фраз, ложностью сообщений, для того, чтобы двинуть на бой и сделать с ними «дело», пока они не разобрались сами в настоящем положении вещей. Последнее предположение придает им характер авантюр, которые должны были неминуемо разлететься в прах, лишь только захваченные ими массы поймут, в чем дело. Такой именно характер и имеют попытки Керенского восстановить старый строй после октябрьского переворота. Такой же авантюрой отдает и попытка юнкеров уже в самом Петрограде, пытавшихся захватить столицу 29 октября кучкой в 80-100 человек, и в тот же день ликвидированная, и ряд других мелких попыток, не имевших для новой власти значения и не представлявших большой опасности, приносивших вред, главным образом, тем, кто предпринимал эти попытки.

[48] Общее состояние армии к июльским дням описано в небольшой брошюре, изданной Военной Организацией большевиков в конце сентября 1917 г., члена Военной Организации большевиков юго-западного фронта тов. Н.В. Крыленко: «Почему побежала русская революционная армия». В числе основных моментов, определявших состояние армии с конца апреля 1917 г. и по ноябрь, в этой брошюре указывалось: на неорганизованный, но тем не менее всемогущий и непреодолимый саботаж войны, какой практиковала армия чуть ли не на второй же день после февральского переворота. Он выражался в разных формах – отказе итти на работу, отказе итти на занятия, чрезвычайно медленных передвижениях частей, постоянных требованиях смен и торге из-за очередей таковых. Представители армейских дивизионных и полковых комитетов сбивались с ног, перелетая на автомобилях из полка в полк, из дивизии в дивизию, уговаривая полки. Но уговоры помогали все меньше и меньше. Обострение наступило в июне, в момент «наступления», потребованного буржуазией и «подготовленного» Керенским. Тогда началась контр-революция на фронте (эта контр-революция описана Н.В. Крыленко в маленькой листовке под тем же заглавием, изданной Военной Организацией большевиков, «Библиотека для солдат и крестьян») – процесс, во время которого одна часть армии – солдаты – определенно и безостановочно пошла влево, а другая, офицерство и по преимуществу генералитет, с такой же неуклонной стремительностью – вправо, по пути явной контр-революции.

[49] Удивительную нелогичность можно было наблюдать в этом вопросе со стороны правительства и ком.состава. В то время, как подобное же братание, установившееся на западе чуть ли не с начала войны, комментировалось как высшее проявление сознательности у французских, английских и немецких солдат, о чем фронт знал по многочисленным корреспонденциям и иллюстрациям в журналах, — революционное братание русских с немцами вызывало энергичную травлю, против которой не раздался ни один голос, за исключением разумеется большевистского.

[50] Значение его, в конце концов, не мог не признать даже высший командный состав русской армии.

«Несомненно, что это брожение перед окопами может привести к катастрофе – писал команд.северным фронтом ген. Рузский – «но, чтобы оно прошло без следа для германской армии, это предполагать так же трудно».

«Братание, это – позорное явление, писал верх.главнокомандующий ген. Алексеев, но тут же прибавлял: не закрывая глаз на подобный вред, приносимый братанием, нельзя, однако, не вывести из него заключения, что русская революция слишком сильно отозвалась в рядах противника и что у него далеко не все благополучно».

[51] Прямо скомпрометирован был, собственно говоря, генералитет, в особенности старший. Генералы: Алексеев, князь Долгоруков, Клембовский, Эльмер, Каледин, Деникин, Марков, Кисляков, Багратион, Ванновский, Эрдели, Селиванов, Черемисов и другие включили себя в длинную цепь врагов революции. Ниже стоящее офицерство в большинстве, по крайней мере, официально отнеслось к мятежу несочувственно, за исключением некоторых частей, напр., Польских легионов, где оно объявило себя «нейтральным», в противовес солдатам, выразившим доверие Временному правительству. Но общий тон в отношении к Корниловскому делу от лица всего офицерства, — хотя совершенно не имея на это права, — задал Главный Комитет Союза офицеров Армии и Флота, обратившийся к населению с воззванием о всесторонней поддержке Корнилова и указывавший на него, как на единственного спасителя страны.

Общее настроение фронта к Корниловскому мятежу прекрасно характеризуется телеграммой Исполн. Комитета юго-западного фронта на имя Временного правительства и Исполнительного Комитета Советов:

«Исполнительный Комитет юго-западного фронта, заслушав доклады делегатов частей гарнизона Бердичева, ездивших для сопровождения в гор. Быхов арестованных генералов Деникина, Маркова и др., постановил: Корниловский мятеж глубоко взволновал всю солдатскую массу на фронте. Армия ждет справедливого суда над мятежниками, пытавшимися посягнуть на революционные завоевания народа. Между тем, все сведения, доходящие за последнее время на фронт относительно судьбы ген. Корнилова и его соучастников, вызывают в армии бесконечную тревогу и возмущение. В то время как назначение суда над участниками мятежа все более оттягивается, в прессе ведется кампания, имеющая целью оправдать и идеализировать деятелей заговора и всячески очернить тех представителей революционной власти и те войсковые организации и солдатские массы, которые своими самоотверженными и решительными действиями не дали мятежникам свершить задуманное злое дело.

Мятежные генералы и их сообщники содержатся не как преступники перед государством и народом, а с полным нарушением требований гарнизонной службы. Вместо верных революции войск, их охраняют преданные Корнилову текинцы, мятежники имеют полную свободу сношений с внешним миром, находятся в постоянном общении друг с другом, пользуются всевозможными привилегиями, совершенно недопустимыми в отношении содержащихся под стражей тяжких преступников государственных. Слухи об этих обстоятельствах уже дошли до фронта. Солдатская масса уже захватывается братанием, испытывая справедливое возмущение при мысли о том, что революционная власть оказывает всевозможные поблажки контр-революционным заговорщикам. Глубокое недоверие к высшей власти рождается в умах солдат, и, на-ряду с этим, начинает падать в их глазах авторитет войсковых организаций, которые обвиняются ими в недостаточно энергичном и стойком отстаивании революционной справедливости по отношению к участникам мятежа.

Считаясь со всем вышеизложенным, Исполнительный Комитет юго-западного фронта, несущий ответственность за спокойствие солдатской массы на фронте, настаивает на немедленной замене текинцев, охраняющих корниловцев, верными революции войсками; на допуске к участию в наблюдении за охраной представителей общественного комитета в Ставке; на немедленном переводе арестованных на положение, соответствующее обычным условиям содержания государственных преступников. Исполнительный Комитет не допускает мысли, что революционная власть могла поколебаться или медлить в удовлетворении этих требований взволнованной революционной совести широких солдатских масс юго-западного фронта, которые убеждены, что в революционной России не может и не должно быть привилегированных преступников».

[52] Это было и естественно, так как комиссары, тяготевшие больше к комсоставу, зачастую применяли чуть ли не те же средства и приемы воздействия, что и при старом режиме. Что же касается комитетов, особенно крупных, то они не представляли солдатскую массу по существу и, кроме того, оторвались от нее, засиживаясь при штабах; октябрьское время властно предъявляло к ним острое требование большей революционности и цельности в действиях, чего они, не связанные с массой, разумеется, дать не могли. На солдата того времени не действовали уже больше бесконечные витиеватые речи и уговоры – речи такие ему уже надоели, а «хорошим» словам он больше не верил и иронически называл Верховного Главнокомандующего – «Верховный Главноуговаривающий». Он требовал дела, конкретных, ощутительных, резких мер, а этого, конечно, не могли дать организации того состава. И, в результате, [35] они должны были отойти и дать дорогу другим работникам, людям с большим революционным содержанием и подъемом, более сильной воли и энергии, людям не только слова, но и дела, сумевшим подойти к солдатским массам не с пустыми руками и фразами, повернуть их на свою сторону. Здесь, помимо прочих причин, о которых говорилось, способствовала та легкость, с которой свершился первый переворот, сдунувший, как пыль, царя и царицу, и которая давала, конечно, основание думать, что и свержение буржуазии произойдет без особых трудов. [36]

[53] Да и сама смертная казнь, судя по словам Керенского, должна была иметь декларативное значение.

«Но я говорю вам, кричащим оттуда (большевикам), когда один смертный приговор будет подписан мною, Верховным Главнокомандующим, тогда я позволю вам проклинать себя».

(Речь Керенского на Демократическом Совещании 14 сент. 1917 г.)

[54] Приказ Главковерха от 25 окт. 1917 г. № 814.

[55] Сообщая о том, чего не было, как можно убедиться из приводимого текста.

«Город Гатчина взят войсками, верными правительству, и занят без кровопролития. Роты кронштадтцев, семеновцев и измайловцев и моряки сдали беспрекословно оружие и присоединились к войскам правительства. Предписываю всем, назначенным в путь эшелонам, быстро продвигаться вперед. От Военно-Революционного Комитета войска получили приказание отступать.

Керенский».

 

[56] Когда появились известия о движении на Гатчину войск Военно-Революционного Комитета, — кронштадтцев, семеновцев и других, он послал им навстречу приказ следующего содержания:

«Объявляю, что я, министр-председатель Временного правительства и Верховный Главнокомандующий всеми вооруженными силами Российской республики, прибыл сегодня во главе войск фронта, преданных родине. Приказываю всем частям Петроградского Военного Округа, по неразумению и заблуждению примкнувшим к шайке изменников родины и революции, вернуться, немедля ни часу, к исполнению своего долга. Приказ этот прочесть во всех ротах, командах и эскадронах. – Министр-Председатель Временного правительства и верховный Главнокомандующий А. Керенский. Гатчина, 27 октября 1917 г.», и телеграмму на имя «Комитета Спасения»: «Гатчина, Дворец, 28 октября, 21 час 25 мин. Предлагаю никаких предложений и распоряжений, исходящих от лиц, именующих себя народными комиссарами или комиссарами Военно-Революционного Комитета, не исполнять, ни в какие сношения не вступать и в правительственные учреждения не допускать».

[57] Обстоятельства бегства рисуют его, по показаниям генерала Краснова, данным т. Дыбенко, совсем не как «гения», какого в нем хотели видеть, и даже не как человека сильного духом и волей. Вот что показал г. Краснов:

«Около 15 часов сегодня (т.-е. 1 ноября) меня потребовал Верховный Главнокомандующий. Он был очень взволнован и нервен.

— Генерал, — сказал он, — Вы меня предали. Тут ваши казаки определенно говорят, что они меня арестуют и выдадут матросам.

— Да, — отвечал я, — разговоры об этом идут, и сочувствия к вам нет ни у кого.

— Но и офицеры говорят так же.

— Да, офицеры особенно недовольны вами. [37]

— Что же мне делать? Приходится покончить с собой.

— Если вы честный человек, вы поедете сейчас в Петроград с белым флагом и явитесь в Революционный Комитет, где переговорите, как глава правительства.

— Да, я это сделаю, генерал.

— Я дам вам охрану и попрошу, чтобы с вами ехал матрос.

— Нет, только не матрос. Вы знаете, что здесь Дыбенко.

— Я не знаю, кто такой Дыбенко.

— Это мой враг.

— Ну, что же делать. Раз ведете большую игру, то надо уметь и ответ дать.

— Да, хорошо, только дайте мне конвой надежный.

Я пошел, вызвал казака 10 Донского казачьего полка Русского, приказал назначить надежный конвой в 8 человек. Через полчаса пришли казаки и сказали, что Керенского нет, что он бежал. Полагаю, что он прячется где-нибудь в окрестностях Гатчины. [38]

[58] «Солдаты, — рассказывает тов. Н.И. Подвойский в своих воспоминаниях об этих моментах, — упоенные победой, плохо реагировали на грозящую опасность: в их представлении защита Петрограда рисовалась как борьба в самом городе, так что пришлось наседать главным образом на красногвардейцев и моряков. Советы окрестностей Петергофа, Ораниенбаума, Царского, Красного, Стрельны, Лигова немедленно подняли на ноги свои гарнизоны, избрали командиров, заняли позицию и приняли на себя первые удары… Тов. Антонов был назначен командующим всеми силами… Он отправился на фронт и возвратился, подавленный беспорядками и неразберихой. Было собрано несколько наших, большевистских офицеров и солдат, и мы принялись обсуждать наше весьма критическое положение. Для врага ничего не стоило, при нашей разобщенности и неналаженности командования, раздавить нас самыми незначительными силами, и на наших плечах, среди паники, которая была бы принесена отступающими частями, произвести в Петрограде контр-революционный переворот. Тов. Антонов, утомленный и подавленный, не давал себе в событиях отчета, недели бессонных ночей атрофировали его энергию и волю.

Среди всех ответственных работников, кажется, наибольшую энергию сохранил и проявил тов. Ленин в то время».

«Ленин, — рассказывает дальше Подвойский, — с исключительным напряжением следил за наступлением Керенского и самым реальным образом учитывал наше критическое положение на позициях, требуя себе регулярных докладов… Тов. Антонов излагал по карте общий план операций. Тов. Ленин впился в карту, с остротой самого глубокого и внимательного оператора-стратега, он требовал объяснений, почему тот или иной пункт не охраняется, почему предпринимается тот шаг, а не иной, почему не закрыт такой-то проход, и т.д. Ленину было все ясно, и дальнейший разговор с ним показал мне, что мы, действительно, допустили целый ряд оплошностей, не проявивши той чрезмерной активности, которой требовали обстоятельства, что мы не использовали всех сил и средств для обороны Петрограда. Мы шли за массами, но ничего не сумели сделать для того, чтобы быть вождями, полководцами масс. Оставалось два выход: или сказать Ленину, что все мы никуда негодны, не можем нести ответственности за операции, или кому-нибудь другому взять командование».

За полной усталостью Антонова, главнокомандующим был назначен тов. Подвойский.

«Часов в 12 следующего дня Ленин явился ко мне в штаб и потребовал, чтобы ему поставили в моем кабинете стол, и заявил, что он все время хочет быть в курсе [38] событий, прибавив, что Совет Народных Комиссаров выделил его, Сталина и Троцкого в помощь мне. Я заявил, что такое постановление меня очень устраивает, однако потребовал, чтобы никаких непосредственных распоряжений никто, кроме меня, не давал. Скоро тов. Ленин прикомандировал ко мне, на помощь ему, тов. Бонч-Бруевича с женой, и затем дальше через каждые 5-10 минут продолжал еще кого-нибудь посылать: то по снабжению, то по демобилизации, то подрывника, то летчика, то агитатора. Постепенно, сам того не замечая, он принялся давать непосредственные распоряжения то одному, то другому. Работа закипела, но Ленину казалось, что она идет все-таки недостаточно быстро… Я несколько раз сцеплялся с ним, протестуя против его «рваческой» работы и, наконец, резко и совершенно несправедливо потребовал, чтобы он освободил меня от работы по командованию. Тов. Ленин вскипел, как никогда: «Я вас предам партийному суду, мы вас расстреляем. Приказываю продолжать работу и не мешать мне работать».

«Только на другой день, — добавляет тов. Подвойский, — я оценил все значение параллельной работы Ленина. Я особенно понял ценность ее после того, как проанализировал результаты созванного им совещания из представителей рабочих организаций, районных Советов, фабрично-заводских комитетов, проф. союзов и воинских частей. Анализируя, затем, это совещание, я понял, в чем заключалась сила Ленина. В чрезвычайный момент он доводил концентрацию мысли, сил и средств до крайних пределов. Мы разбрасывались, собирали и бросали силы непланомерно, благодаря чему получалась расплывчатость действий и, как следствие, расплывчатость настроения масс… Массы не чувствовали железной воли и плана, где все, как в плане, было бы стройно, пригнано и закреплено. Ленин же точно гвоздем вколачивал в каждую голову мысль о необходимости все сосредоточить на оборону, все построить для обороны. Из этой мысли он, далее, разворачивал уже план, в котором, как в целом механизме, невольно каждый находил место для себя, для своего завода, для своей части». [39]

[59] В особенности интересна в этом отношении была экспедиция 1-й Финляндской стрелковой дивизии, двинутой чуть ли не с Румынского фронта. Дойдя до Могилева и его окрестностей, она больше никуда не пожелала итти. Мы, мол, пришли на отдых – вот и все. Она продолжала, впрочем, оставаться на месте и тогда, когда Ставка была давно взята, и РеволюционномуВерховнокомандованию нужно было их двинуть против новой опасности со стороны польских легионов, украинских и дутовских войск. Солдаты, вообще, никуда не желали итти.

[60] Старый стиль.

[61] «К фронту. Всероссийский Съезд Советов предлагает всем армиям создать временные революционные комитеты, на которые возлагается ответственность за сохранение революционного порядка и твердость фронта. Главнокомандующие обязаны подчиняться распоряжениям комитетов. Комиссары Временного правительства сменяются, комиссары Всероссийского Съезда выезжают. О всех шагах немедленно телеграфировать».

«Известия Временного Раб.-Крестьянск. Правит-ства», № 1.

 

[62] Это особенно отчетливо формулируется в речи Ленина 9 ноября на заседании ВЦИК.

«… генералы украли, по крайней мере, сутки в таком важном и насущном вопросе, как вопрос о мире. Только тогда, когда мы заявили, что обратимся к солдатам [41], у провода появился ген. Духонин. Мы не давали Духонину права заключать перемирие. Не только вопрос о заключении перемирия не подлежит компетенции Духонина, но и каждый шаг его в деле ведения переговоров о перемирии должен был находиться под контролем народных комиссаров…»

«Когда мы шли на переговоры с Духониным, — говорил он тогда же, — мы узнали, что мы идем на переговоры с врагом, а когда имеешь дело с врагом, то нельзя откладывать своих действий. Результатов переговоров мы не знали. Но у нас была решимость. Необходимо было принять решение тут же у прямого провода. В отношении к неповинующемуся генералу меры должны были быть приняты немедленно. Мы не могли созвать ЦИК по прямому проводу, и здесь нет никакого нарушения прерогатив ЦИК. В войне не дожидаются исхода, а это была война против контр-революционного генералитета, и мы тут же против него обратились к солдатам. Мы сместили Духонина, но мы не формалисты и бюрократы, и мы знаем, что одного смещения мало. Он идет против нас, а мы апеллируем против него к солдатской массе. Мы даем ей право вступать в переговоры о перемирии, но не заключаем перемирия. Солдаты получили предостережение стеречь контр-революционных генералов. Я считаю, что любой полк достаточно организован для того, чтобы поддержать необходимый революционный порядок. Если момент, когда солдаты пойдут на переговоры о перемирии, будет использован для измены, если во время братания на солдат будет произведено нападение, то обязанность солдат расстрелять изменников тут же, без формальностей.

«Говорить теперь, что мы ослабили фронт, на случай, если бы немцы перешли в наступление, это – чудовищно. Пока Духонин не был изобличен и смещен, у армии не было уверенности в том, что она проводит международную политику мира. Сейчас эта уверенность есть. Воевать дольше можно, только обращаясь к чувству организованности и самодеятельности солдатской массы. Мин не может быть заключен только сверху. Мира нужно добиться снизу. Мы не верим ни капли немецкому генералитету, но мы верим немецкому народу. Без активного участия солдат, мир, заключенный главнокомандующими, не прочен».

[63] Это обнаружилось с самого начала Брестских переговоров, после того, как германские представители отклонили русские предложения о трехмесячном перемирии и предложили таковое только на месяц, рассчитывая в это время, перебросив войска с восточного фронта, расправиться со своими западными противниками, а затем уже совершенно открыто диктовать России свою волю. Поэтому они отклонили даже вопрос о самих мирных переговорах, и, убежденные в том, что Россия, которая не может больше фактически воевать и которой мир нужен во что бы то ни стало, пойдет на какие угодно условия, всеми мерами скрывали свои аннексионистские предположения. Поэтому они были сильно удивлены, встретив оппозицию со стороны советской делегации, и чувствовали себя очень неловко, когда последняя стала шаг за шагом вскрывать их планы, причем неловкость эта усиливалась открытыми признаниями немецкого военного представителя ген. Гофмана, который, считая Германию победительницей, не считал нужным церемониться с побежденными и заявил: «В наших руках оружие. Им мы победили Россию и продиктуем ей тот мир, какой нам нужен». Благодаря этому, г.г. Кюльману и Чернину волей-неволей пришлось объявить свою программу мира, обнаружившую невероятные германские аппетиты по части аннексий. Тогда советской делегацией было объявлено, что такого насильнического мира она [42] подписать не может, но в то же время и войны Россия вести не будет. Пред лицом пролетариата всего мира, а в том числе и германского, это явилось возложением ответственности за дальнейшее, а дальнейшее в случае наступления Германии вскрыло бы в глазах и германского пролетариата и германской армии завоевательные со стороны немцев цели войны и означало бы неизбежную революцию. Вопрос таким образом для немцев встал в полной мере прямо и остро и не подталкивал к немедленным наступательным действиям. [43]

[64] О выборности лиц командного состава и об отмене чинов и отличий.

«В духе постановления Совета Военных Комиссаров и решения гарнизонных собраний Петрограда предписываю:

О выборности лиц командного состава.

1) Во всех строевых частях приступить к выборам лиц командного состава. Выборы произвести в отдельных батальонах и в полках прямым голосованием, подачей записок, большинством голосов.

2) Штат в полках устанавливается следующий: командир полка, один или два (по усмотрению полкового комитета) его помощника, во главе каждого батальона – батальонный командир и, по усмотрению полкового комитета, помощник батальонного, соответственное количество ротных, сотенных, эскадронных командиров, по два полуротных в роте и необходимое число взводных и отделенных. Должности адъютантов и фельдфебелей, вахмистров упраздняются.

3) Неизбранные на командные должности или сверхштатные офицеры и т.д. переходят на положение солдат, оставаясь в тех же частях.

4) Семьи лиц командного состава получают солдатский паек. Максимальное жалованье командиру отдельной части устанавливается в 250 руб. в месяц. Вестовые отменяются.

5) Полковым комитетам предписывается представить в полковой штаб (в Смольный) предположение относительно оплаты лиц командного состава. Окончательное разрешение этого вопроса переносится на обще-армейский съезд 5 декабря.

Об отмене чинов и отличий.

С 3-го декабря текущего года все чины и звания упраздняются, сохраняется звание лишь по занимаемой должности. Наружные знаки отличия (нашивки, погоны, ордена, медали, кресты) упраздняются для всех военнослужащих без исключения».

Письмо моим дорогим студентам и моим коллегам-преподавателям

Кто опубликовал: | 16.02.2018
Г. Н. Саибаба и его супруга Васанта Кумари

Г. Н. Саибаба и его супруга Васанта Кумари

Индия
Саибаба
политический заключённый
7 февраля 2018 г.

Письмо моим дорогим студентам и моим коллегам-преподавателям.

Мне снится, что я в моей аудитории,
Когда я провожу дни и ночи заключённым
за толстыми железными прутьями
моей крохотной одиночной камеры

Я вижу вас, говорю с вами
и крепко вас обнимаю
силой моей непростой жизни на хрупкой земле
в моём неприкованном внутреннем взоре
когда жажда свобода
течёт по жилам
и венам моего кровеносного потока
несмотря на то, что я в клетке
далеко от вас

Учить — это мой конёк,
моё дыхание и моя жизнь, и вы это знаете
я принял близко к сердцу литературу
потому что она сцепляет нас
с нашей трудной историей
философией и экономикой
с острыми приступами боли, слезами,
страхами и надеждами
на светлый новый день

Клетка, построенная из лжи,
обвинений в измене
вымышленных заговоров
окружает меня и не пускает
к вашему дружескому и критическому
общению со знанием
и тёплой привязанности к свободе
растоптанной земли.

Дорогие друзья.

Всю свою сознательную жизнь я провел в кампусах, учась и уча в поиске знания, любви и свободы. В поиске их, я узнал, что свобода для немногих — не есть свобода. Я стал изучать историю, философию и литературу с большим упорством и критическим подходом. Это заставило меня оглянуться вокруг более внимательно. Я странствовал и встречал людей, которые жили в нечеловеческих условиях. Я понял, что они никогда не вкушали свободы, в отличие от меня. Я понял, что касты и свобода несовместимы в принципе. Я стал говорить с собой. Потом я постепенно стал говорить с моими собратьями на пути. Я почувствовал великую пустоту молчания вокруг меня. Я увидел общество молчания. Я бросил свое тело на камни молчания. Я жестоко поранил себя. Огромному большинству масс никогда не было дозволено прервать их молчание. Столетия молчания слежались в наших жизнях, под высокими и голыми скалами спорящей Индии 1. Я жаждал сломать тюрьму молчания. Я боролся с собой. Камни было трудно сдвинуть. Я понял, что я несу в себе самом наше молчаливое общество. Это был непростой путь.

Это был очень долгий путь, трудный и мучительный. В конце концов, я подумал, что я сам обрёл голос. Я хотел, чтобы мои собратья на пути тоже обрели голос, чтобы мы могли говорить. В этом процессе мой голос постепенно стал крепнуть. Я был удивлён, когда увидел, что мой голос услышан. Через некоторое время мой голос даже стал звучать более громко. Потом внезапно на моё горло опустился топор. Мой голос заставили замолчать одним ударом.

Друзья, сегодня, я постоянно чувствую чудовищную боль. Утрата голоса отозвалась взрывом в моём искалеченном теле каждого моего органа. Одним за другим, мои органы стали взрываться. Молчание внутри меня взорвалось острой болью. Мои голосовые связки были повреждены, что сделало мой голос тонким и высоким настолько, что он стал неслышимым. Мое сердце сломалось с гипертрофированной кардиомиопатией. Мой мозг стал отключаться, это называется синкоп. Мои почки усыпаны камнями; желчный пузырь тоже набрал камней и поджелудочная железа вырастила хвост из боли, которая называется панкреатит. Нервы на моем левом плече порвались из-за условий моего ареста, это называется плексопатия плечевого сплетения. Всё больше и больше органов молчания заменяют мои органы. Я живу с острой и мучительной болью целыми днями. Я живу на краю жизни.

Моя боль, моя беззвучная песня,
моё существование как безымянная пылинка.
если бы только моя боль могла говорить,
я бы узнал, кто я такой.
И если бы я мог найти её суть,
я бы раскрыл загадку этого мира.
Если бы я мог овладеть этой скрытой тайной,
моё молчание нашло бы свои слова
(Фаиз Ахмад Фаиз)

Прошло одиннадцать долгих месяцев. Я продолжаю мучиться в жестоких условиях моего заключения, без какого-либо облегчения. Я вынужден жить без какого-либо человеческого достоинства и власти над своим телом. Условия, в которых я живу, довели меня до недочеловеческого и нечеловеческого уровней. Подумайте о преступлении, в котором меня обвиняют: я жил для свободы, я старался найти голос для лишённых голоса и я старался найти свой голос. Я писал о них, я говорил о них, о тех моих собратьях, которым не было дозволено иметь свой голос на протяжении столетий. В этом моё преступление. Калечение моего тела и сознания — это не просто лишение меня одного человечности, это акт дегуманизации всего нашего общества; нашего существования как цивилизации.

Я надеюсь, что никто из вас не испытывает чувства жалости ко мне. Я не верю в жалость, я верю только в солидарность. Я собрался рассказать вам свою историю только потому, что я верю, что это также и ваша история. А также потому, что я верю, что моя свобода — это ваша свобода.

Ваш
с любовью и лучшими пожеланиями
Г. Н. Саибаба
Камера «Анда», Центральная тюрьма
Нагпур
7 февраля 2018 г.

Примечания:

  1. Вероятно, ссылка на книгу нобелевского лауреата Амартья Сена «Спорящий индиец» (The Argumentative Indian, 2005), о культуре интеллектуального плюрализма в Индии с древних времен до наших дней.

Краболов

Кто опубликовал: | 30.10.2017

1

Манга 2006 года по мотивам романа (PDF).

— Ох, прямо в ад идём!

Облокотившись на поручни, два рыбака глядели на город Хакодате, изогнувшийся вдоль залива, как высунувшаяся из раковины улитка. Один из них сплюнул обсосанный до самых пальцев окурок. Отскакивая и крутясь, окурок полетел вниз вдоль высокого борта судна. От рыбака несло водкой.

Пароходы, плавно покачивающие на волнах свое раздутое красное брюхо; суда, всем корпусом накренившиеся набок, точно их в разгаре погрузки за рукав потащили из моря; буи, похожие на большие колокольчики; катера, как клопы, хлопотливо снующие между пароходами; на волнах какая-то шуршащая ткань из сажи, хлебных корок, гнилых фруктов… При порывах ветра дым стлался по волнам, и тогда доносился душный запах каменного угля. Иногда совсем близко раздавался грохот лебёдки.

Прямо перед краболовом «Хаккомару» стоял обшарпанный парусник; из его клюзов, похожих на ноздри быка, тянулись вниз якорные цепи. Видно было, как на палубе всё ходят взад и вперёд, как заводные куклы, два иностранца с трубками в зубах. Судно, по-видимому, было русское — наверно, сторожевик, наблюдающий за краболовами.

— А у меня ни гроша, вот чёрт!

С этими словами рыбак придвинулся ближе к другому, притянул его руку к своему боку и прижал её к карману штанов под курткой. Там у него лежало что-то похожее на маленькую коробку. Товарищ молча посмотрел ему в лицо.

— Карты,— хихикнув, пояснил рыбак.

На шлюпочной палубе лениво курил важный, как генерал, капитан. Папиросный дым поднимался над его носом прямо вверх и клочками рассеивался в воздухе. Матросы, шлёпая сандалиями на деревянных подошвах, носились с корзинами провизии для «парадных» кают. Всё было готово. Пора было отваливать.

С палубы через люк, ведущий в помещение для чернорабочих, видно было, как на нарах полутёмного трюма копошатся мальчишки, галдевшие, точно птенцы, высунувшие клювы из гнезда. Всё это были подростки четырнадцати-пятнадцати лет.

— Ты откуда?

— Из квартала…

Все оттуда же. Всё это были дети из бедняцких трущоб Хакодате. Из-за этого одного они держались вместе.

— А на тех нарах?

— Из Намбу.

— А эти?

— Из Акита.

Земляки расположились вместе на одной полке.

— Из какой местности Акита?

Тот, у которого из носа текло, а веки были воспалены, точно вывороченные, ответил:

— С севера.

— Крестьянин?

— Да.

В спёртом воздухе стоял кислый запах, точно от гнилых фруктов. Из соседней кладовой, где стояло несколько десятков бочек солений, несло мерзким зловонием.

В полутемном углу мать в мужской куртке, в штанах, с платком на голове, как полагается женщинам при выходе, чистила яблоки и кормила ими сына, забравшегося на нары. Глядя, как он ест, сама она ела свернувшуюся кольцом кожуру. При этом она что-то говорила, то развёртывая, то опять завязывая маленький сверток, лежавший рядом. Таких женщин было несколько. Ребята, приехавшие издалека, которых некому было проводить, время от времени украдкой посматривали в их сторону.

Женщина, с головы до ног покрытая цементной пылью, раздавала карамель соседним мальчишкам.

— Вы уж не обижайте моего Кэнкити! — приговаривала она. У неё были шершавые руки, узловатые и безобразно большие, точно корни дерева.

Женщины утирали сыновьям носы, вытирали им платками лица, оживлённо переговаривались.

— У тебя дети как, не болеют?

Матери понимали друг друга с полуслова.

— Ага…

— А мой совсем хилый. Прямо не знаю, что с ним делать.

— Э, всюду так!

Отвернувшись от люка и глотнув свежего воздуха, оба рыбака перевели дух. Угрюмо, вдруг замолчав, они вернулись от норы для чернорабочих в свое лестницеобразное «гнездо» в носовой части корабля. Здесь каждый раз. когда подымали или опускали якорную цепь, всё подскакивало и сталкивалось друг с другом, словно брошенное в бетономешалку.

Рыбаки лежали в полутьме вповалку, как свиньи. Да и запах здесь стоял тошнотворный, точно в хлеву.

— Ну и вонь! Ну и вонь!

— Да ведь мы здесь! Вот и несёт тухлым.

Рыбак, у которого голова была похожа на красную ступку, опорожнил бутылку водки в чашку с отбитым краем и, с чавканьем жуя сушёную каракатицу, выпил. Рядом с ним другой, лежа на спине, ел яблоко, рассматривая журнал в истрёпанной обложке.

В кружок из четырёех рыбаков, занятых выпивкой, протискался пятый, ещёе не успевший напиться.

— Четыре месяца на море. Думал, хватит…

С этими словами крепкий и рослый рыбак сощурился, облизывая толстую нижнюю губу.

— А в кошельке-то вот что!

Он потряс перед глазами кошельком, плоским, как сушёная хурма.

— Та вдовушка хоть и мала ростом, но и сильна же…

— Брось ты!

— Ну, ну, валяй! 

Собеседники расхохотались.

— О, гляди-ка, гляди! Что делается, а? — сказал один рыбак, уставившись осовелыми от водки глазами на нары напротив и показывая в ту сторону подбородком. Там рыбак передавал своей жене деньги.

— Глянь, глянь!

Разложив медяки и бумажки на крышке небольшого ящика, они вдвоем их пересчитывали. Мужчина, слюня карандаш, записывал что-то в записную книжку.

— Гляди!

— У меня тоже дома жена и дети,— вдруг, словно рассердившись, проговорил тот, который рассказывал о вдовушке.

Неподалеку на нарах молодой рыбак, с длинным, посиневшим и распухшим от перепоя лицом, громко рассказывал:

— Я-то думал, уж на этот раз не пойду больше в море, да вот… Остался без гроша, агент и сманил. Ну, долго же теперь придется мне мыкаться!

Рыбак, видимо, из одних с ним мест, не оборачиваясь, что-то тихо ответил.

В отверстии люка появились кривые ноги, и по трапу спустился мужчина с большим старомодным дорожным мешком за плечами. Ступив на пол, он внимательно огляделся, нашёл свободное место и забрался на нары.

— Здравствуйте,— сказал он и поклонился соседям. Лицо у него было замасленное и чёрное, как будто выкрашенное чем-то.— Примите к себе в товарищи.

Потом узнали, что до прихода на пароход этот человек семь лет проработал шахтёром на копях Юбари; после того как он чуть не погиб при взрыве рудничного газа,— раньше такие взрывы были нередки,— на него напал страх, и он ушёл с копей. В момент взрыва он был в том же штреке со своей вагонеткой. Нагрузив вагонетку углём, он как раз катил её к подъёмной шахте. Ему показалось, будто у него перед глазами мелькнула гигантская вспышка магния. И не прошло и пятисотой доли секунды, как его подхватило, точно клочок бумаги. Передним ударом газовой волны легче пустых спичечных коробков пронеслось несколько вагонеток. Вот всё, что он помнил. Он не знал, сколько времени прошло, когда вдруг очнулся от собственного стона. Чтобы взрыв не распространился в другие галереи, инспектора и рабочие складывали поперёк штрека стену. И вот он ясно услышал из-за этой стены молившие о помощи голоса шахтеров, которых ещё можно было спасти,— голоса, которые, раз услышав, нельзя было забыть, которые остались у него в сердце навсегда… Он вскочил и, как безумный, ринувшись туда, закричал: «Не надо! Не надо!» Раньше ему самому случалось возводить такие стены, тогда это для него ничего не значило. «Дурак! Если сюда попадёт огонь — убытков не оберёшься!» Но разве он не слышал, как постепенно замирают эти голоса? Вне себя бросился он бежать по галерее, размахивая руками, крича, не разбирая дороги. Он падал, ударялся головой о подпорки. Он весь измазался грязью и кровью. Потом споткнулся о шпалу, кубарем покатился по рельсам и опять потерял сознание.

Молодой рыбак, слушавший его рассказ, сказал:

— Ну, и здесь ненамного лучше.

Тот уставился на рыбака своими характерными для шахтёра тусклыми, желтоватыми, как будто ослеплёнными глазами и промолчал.

Некоторые из этих «крестьян-рыбаков» из Акита, Аомори, Ивате 1 сидели, скрестив ноги и упершись руками в бока, другие, охватив колени, прислонившись к столбу, беззаботно пили водку, третьи прислушивались к разговорам. Всех их пригнала сюда нужда: в деревне они не могли прокормиться, хотя бы до свету ходили в поле. Дома оставался один старший сын — да и он жил впроголодь,— а дочерям приходилось поступать на фабрику, остальным сыновьям искать себе работу где-нибудь на стороне. Как выскакивают из сковородки бобы, когда их сушат на огне, так лишних людей выбрасывало с насиженных мест, и они устремлялись в город. Все они надеялись «сколотить деньгу» и вернуться домой. Но стоило им по окончании сезона сойти на берег, как они, точно мухи, попавшие в клей, не могли оторваться от притонов в Отару и Хакодате. Оттуда их выбрасывали просто в чём мать родила. Они уже не могли вернуться домой. Чтобы «перезимовать» на чужбине, на этом снежном Хоккайдо, им приходилось снова закабаляться, продавая себя за гроши. И сколько бы раз это ни случалось, они, точно озорные дети, на следующий год спокойно (впрочем, спокойно ли?) повторяли то же самое.

Вошла торговка снастями с лотком, появились разносчики с лекарствами и разными мелочами. Они разложили свои товары посередине каюты. Со всех сторон, с верхних и нижних нар высунулись рыбаки, стали прицениваться и шутить.

— Сласти есть? Эй, сестрёнка!

— Ой, щекотно,— подпрыгнув, взвизгнула женщина.— Что ты хватаешься за чужой зад, парень!

Рыбак, набивший рот сластями, смутившись под обращёнными на него взглядами, громко засмеялся:

— Славная бабёнка!

Пьяный, возвращавшийся из уборной, осторожно ступая и держась одной рукой за стенку, потрепал женщину по пухлой смуглой щеке.

— Ты чего?

— Ишь, рассердилась! Завалиться бы с ней…— Он сделал забавный жест.

Все засмеялись.

— Лепёшек, эй, лепёшек! — крикнул кто-то из угла.

— Да-да! — отозвался тонкий женский голос, странно прозвучавший в таком месте.— Сколько вам?

— Сколько? Пары будет довольно, чтобы на всю жизнь калекой стать… Лепёшек!

Опять раздался общий смех.

— Как-то раз один парень, Такеда, уволок эту торговку в укромное местечко. Чего бы лучше? А ведь вот ничего не вышло,— говорил пьяный молодой рыбак.— На ней штаны были. Такеда их силой сдернул,— а под ними другие. Три пары на ней было! — Он втянул шею и захохотал.

Зимой этот парень работал на фабрике резиновых изделий. Весной, оставшись без работы, он нанимался на Камчатку. Так как и то и другое было «сезонной работой» (как почти вся работа на Хоккайдо), то почти постоянно приходилось работать и ночью. «Хорошо, если хоть три года ещё протяну»,— говорил он. У него была мертвенная кожа, бледная и вялая, похожая на грубую резину.

Среди рыбаков были люди, которых «спруты» продавали конторам по разработке новых земель в глубине Хоккайдо и по прокладке железнодорожных путей; были «перелётные птицы», уже нигде не находившие себе куска хлеба; были горькие пьяницы, готовые на всё за выпивку. Попадались и крестьяне из Аомори, неопытные, простодушные, направленные сюда по выбору «доброго деревенского старшины». Набирать людей вот так, со всех сторон, поодиночке — это для нанимателей было исключительно выгодно. (Они отчаянно боролись с попытками профсоюзов Хакодате заслать к рыбакам, идущим на краболовах к берегам Камчатки, своих организаторов. Установление связи этих профсоюзов с организациями в Аомори и Акита — этого они боялись больше всего).

Бой в накрахмаленной короткой белой куртке торопливо понёс в салон на корме пиво, фрукты и рюмки для водки. В салоне находились «страшные люди» из Компании — капитан, инспектор, господа с миноносца, несущего охранную службу на Камчатке, начальник морской полиции, «портфели» из союза моряков.

— Лакают, сволочи! Где это видано? — сердито сказал бой.

В «норе» у рыбаков зажглась тусклая электрическая лампочка. От табачного дыма и людского дыхания воздух стал мутным, вонючим: «нора» была точно нужник. Люди на нарах копошились, как черви.

В люк спустилось начальство во главе с инспектором рыбных промыслов: капитан, начальник цеха и начальник чернорабочих. Капитан всё время поглаживал платком верхнюю губу, осторожно, чтобы не задеть закрученных усов. На полу в проходе валялась кожура от яблок и бананов, грязные носки, соломенные сандалии, зёрна варёного риса. Настоящая выгребная яма! Покосившись на всё это, инспектор без стеснения плюнул. Лица у начальства были красные — видно, что они только что пили.

— Я скажу несколько слов.

Инспектор, коренастый, как староста носильщиков, поставил ногу на перекладину нар и, ковыряя во рту зубочисткой и время от времени сплевывая застрявшую в зубах пищу, начал говорить:

— В общем, и так известно, и нечего долго распространяться, что на краболов нельзя смотреть просто как на прибыльное дело одного предприятия. Это важный международный вопрос. Это борьба один на один. Кто лучше,— мы ли, народ Японской империи, или роскэ 2? И если — впрочем, я, конечно, и мысли такой не допускаю,— но если случится, что мы потерпим поражение, то японским парням, которые распустили сопли, остается только одно: вспороть себе животы и кинуться в Камчатское море. Хоть мы и малы ростом, но не потерпим, чтобы над нами взяли верх эти разини роскэ! Далее… наша камчатская рыбопромышленность, не только крабовые консервы, но и кета и горбуша, в международном отношении занимает не сравнимое с другими государствами блестящее положение. Кроме того, на неё возложена важнейшая внутригосударственная миссия в связи с вопросами перенаселения и питания. Ну, пожалуй, не стоит вам об этом говорить: вы не поймёте… Но как бы там ни было, вы должны знать, что ради великой миссии Японской империи мы, не щадя жизни, отправляемся в путь по бурным волнам северного моря. И там, как и всюду, нас будут охранять военные суда нашей империи… А если найдётся кто-нибудь, кто станет себя вести, как это можно у роскэ, и подстрекать других нелепыми разговорами — это будет просто значить, что он предаёт Японскую империю. Этого не должно быть, я прошу вас это хорошенько запомнить…

Инспектор, протрезвляясь, несколько раз чихнул.

Возвращаясь в поджидавший их катер, пьяные господа с миноносца прыгающей походкой, как заводные куклы, спустились по трапу. Матросы, не зная, как управиться, подхватили командира миноносца, точно мешок с галькой. Он размахивал руками, брыкался, болтал что-то несуразное и брызгал слюной прямо в лицо матросам.

— При других важничают, а вот, погляди! — тихо сказал один, отвязывая веревку с площадки трапа, и поглядел на командира, которого, наконец, усадили в катер.

— Когда же мы дадим им по шее?

На мгновение они испуганно сжались… но тут же расхохотались.

2

Далеко справа, в сером, как море, тумане, видно было, как сверкает маяк бухты Сюкуцу. В ту сторону, куда он поворачивался, на много миль протягивался таинственный далёкий серебристый луч.

Начиная с Румоэ, посыпал мелкий пронизывающий дождь. Руки рыбаков и чернорабочих окоченели, точно крабовые клешни, и они грели их, то засовывая за пазуху, то поднося трубочкой ко рту и согревая собственным дыханием. Струи дождя, похожие на серые волокна тушёных бобовых стручьев, безостановочно падали на такое же серое, тусклое море. Ближе к Вацуканай дождь полил ливнем, широкая поверхность моря волновалась, как полотнище флага на ветру. Потом волны стали мелкими и частыми. Ветер зловеще выл в мачтах. Всё скрипело и стонало непрерывно, словно расшатались заклепки в обшивке и переборках. Когда вошли в пролив Лаперуза, это судно, водоизмещением почти в три тысячи тонн, судорожно вздрагивало, точно его одолевала икота. Как будто подхваченное какой-то чудовищной силой, оно взлетало вверх, на секунду повисало в воздухе и опять низвергалось. Тогда появлялось неприятное ощущение, как бывает, когда спускаешься в лифте. Рабочие пожелтели: они страдали морской болезнью; их всё время рвало, они только тупо поводили глазами.

Через круглые, мутные от брызг иллюминаторы иногда показывался жесткий силуэт покрытых снегом гор Сахалина. Но сейчас же его скрывала волна, вздымавшаяся за стеклом, точно ледяная альпийская гора. Открывалась глубокая жуткая пропасть. Накатываясь, волна ударялась об иллюминатор, рассыпалась, взметалась пеной и уходила назад, всё дальше и дальше. Она скользила по стеклу и растекалась, как узор в калейдоскопе. Иногда пароход вздрагивал всем корпусом, словно засыпающий ребенок. С нар что-то падало, глухо трещало, волны с гулом били в борт… Из машинного отделения доносился стук машин, сопровождавшийся лёгким сотрясением: дот-дот-дот… Иногда, когда судно поднималось на гребень волны, винт вертелся вхолостую и шлёпал лопастями по воде.

Ветер всё крепчал. Обе мачты гнулись, точно удилища, и жалобно скрипели. Волны одним прыжком добирались до верхушек мачт, бросались, как дикая кошка, с одного борта на другой и разливались потоком. В такие минуты трапы превращались в водопады.

Иногда выраставшая на глазах у всех гора ставила пароход, словно игрушечный, прямо поперёк чудовищного провала. Судно обрушивалось на самое дно ущелья. Вот-вот оно погрузится в пучину! Но навстречу ему сейчас же вспухала другая волна и выносила его наверх.

Когда вышли в Охотское море, вода заметно посерела. Сквозь одежду проникал пронизывающий холод. У рабочих посинели губы. Становилось всё холоднее, ветер нёс сухой, как соль, мелкий снег. Снег мело на палубе, и он, словно острые осколки стекла, колол лицо и руки работавших людей. Волны окатывали палубу, покрывали её гладкой и скользкой ледяной коркой. Работать приходилось, цепляясь за канаты, протянутые через палубы. При этом людей кидало из стороны в сторону, как развешанное для просушки бельё. Инспектор орал на всех, помахивая дубинкой, которой глушат рыбу.

Другой краболов, вышедший из Хакодате одновременно, скрылся из виду. Всё же иногда, когда пароход взлетал на вершину водяного вала, вдали виднелись две содрогающиеся мачты, похожие на взмахивающие руки утопающего. Струйка дыма не больше чем от папиросы, клочками рассеивалась по волнам. Сквозь грохот и рёв воли доносился прерывистый свист,— вероятно, сирены другого парохода. Но в следующее же мгновение сам «Хаккомару». как будто захлебываясь, проваливался в пучину.

На краболове было восемь кавасаки 3. Чтобы их не сорвали и не унесли волны, скалившие через борт белые зубы, словно акулы, команде и рыбакам приходилось, рискуя жизнью, крепить их на палубе. «Если и смоет одного или двоих из вас, мне наплевать. Но пусть пропадёт хоть одна кавасаки — я вам этого не спущу!» — отчётливо сказал инспектор.

Наконец, вошли в воды Камчатки. Волны набрасывались на судно, ощерившись, как голодные львы. Пароход казался слабее зайца. Буран затянул небо снежной пеленой, и при порывах ветра казалось, что кругом развёртывается огромное белое полотнище. Надвигалась ночь. Шторм не унимался.

Когда работа кончалась, рыбаки один за другим забирались в свой «нужник». Руки и ноги у них коченели и с трудом двигались. Люди заползали на свои нары, как червяки в кокон, и потом уже никто не открывал рта. Падали, хватались за железные столбы. Пароход содрогался всем корпусом как лошадь, отгоняющая впившегося в спину овода. Рыбаки тупо глядели на когда-то белый, закопчённый до желтизны потолок, на иссиня-чёрные иллюминаторы, чуть не погружающиеся прямо в пучину… У некоторых рты были полуоткрыты, как у слабоумных. Никто ни о чём не думал. Смутная тревога погружала всех в угрюмое молчание.

Один, запрокинув голову, залпом пил виски. В мутном жёлто-красном свете электричества поблескивал край бутылки. Затем опорожнённая бутылка, стуча и подпрыгивая, зигзагом покатилась по проходу. Рыбаки только подняли голову и проводили её глазами. В углу кто-то сердито заворчал. Сквозь шторм слышны были обрывки слов.

— Всё дальше от Японии…— сказал кто-то и вытер локтем иллюминатор.

Печка «нужника» только чадила. Как будто по ошибке брошенные в холодильник вместо кеты и горбуши, здесь дрожали от холода живые люди. Над люком кубрика, прикрытым брезентом, грузно перекатывались волны. Каждый раз от железных стен «нужника», точно от барабана, исходил ужасный грохот. Иногда на стены, за которыми спали рыбаки, обрушивались тяжёлые толчки, словно кто-то сильный бил в них снаружи плечом.

Пароход был похож на кита при последнем издыхании, который судорожно мечется по бушующим волнам.

— Обедать! — крикнул, приложив ладони трубкой ко рту, повар, высунувшись из-за двери.— Из-за шторма супа не будет.

— А что будет?

— Тухлая солёная рыба,— скривились лица. Все поднялись. К еде они относились серьёзно, как арестанты. Ели жадно.

Поставив миску с солёной рыбой на скрещённые ноги, дуя на пар, они запихивали в рот горячий рис и языком торопливо перекатывали его во рту. От горячего из носу текло и чуть не капало в миску.

Во время обеда вошёл инспектор.

— Не набрасываться на еду! В такой день, когда нельзя работать, обжираться нечего.

Оглядев полки, он повёл плечом и вышел.

— Какое он имеет право так говорить! — пробурчал рыбак из студентов, осунувшийся от морской болезни и непосильной работы.

— Да и что этот Асагава! Он для краболова или краболов для него?

— Император высоко, так нам всё равно, а вот Асагава — тут уж извините.

С другой стороны послышался резкий голос:

— Не жадничай из-за миски-другой! Вздуть его!

— Здорово! А если скажешь это при Асагава, совсем будет здорово.

Рыбаки волей-неволей, хоть и со злобой, засмеялись.

Ночью, довольно поздно, инспектор, в дождевике и с фонарём в руке, вошёл в помещение чернорабочих. Судно качало, и он продвигался между спящими, хватаясь за перекладины нар. Он бесцеремонно поворачивал и освещал фонарём головы, перекатывавшиеся с боку на бок, как тыквы. Рыбаки не проснулись бы, даже если б их стали топтать.

Окончив осмотр, инспектор остановился и щёлкнул языком, точно спрашивая: что же теперь делать? Но сейчас же направился в кухню. В пляшущем веерообразном луче фонаря то появлялись, то снова исчезали во мраке нары, резиновые непромокаемые сапоги с длинными голенищами, куртки, висящие на столбе, корзины. Потом свет, дрожа, на минуту застыл у его ног и в следующую минуту кружком, как от волшебного фонаря, упал на дверь кухни.

На другое утро узнали, что один из чернорабочих пропал без вести.

Люди вспоминали о вчерашней отчаянной работе и думали: «Так и есть, смыло волной!» Нехорошо стало на душе. Но их с самой зари выгоняли на работу, они не имели возможности потолковать.

— Рассказывайте! Кто по доброй воле бросится в такую холодную воду! Спрятался где-нибудь, скотина. Отыщу — изобью, как собаку!

Инспектор рыскал по всему пароходу и угрожающе размахивал дубинкой.

Шторм пошел на убыль. Всё же, когда пароход натыкался на выраставшую перед ним волну, она легко, точно шагая через порог, перекатывалась через верхнюю палубу. Истрёпанный этой борьбой, длившейся целые сутки, пароход подвигался вперёд, точно хромая. Тонкие, как дым, облака, до которых, казалось, рукой подать, цеплялись за верхушки мачт и рассеивались в воздухе. Мелкий ледяной дождь не прекращался. Когда со всех сторон вздымались волны, ясно видно было, как струи его вонзаются в море. Это было более жутко, чем попасть под дождь в непроходимой чаще.

Пеньковые верёвки так обледенели, что стали походить на металлические тросы. Бывший студент, держась за веревку и стараясь не поскользнуться, переходил палубу и встретил боя, который подымался по трапу, перепрыгивая через ступеньку.

— На минутку! — бой потащил его в защищённый от ветра угол…— У меня есть кое-что интересное.

И он стал рассказывать.

…Это было сегодня в два часа ночи. Волны обрушивались на шлюпочную палубу и, немного помедля, стекали по ней водопадом. Во мраке ночи иногда видно было, как волна ощеривает сверкающие белые зубы. Из-за шторма никто не спал. Вот тут-то оно и случилось.

В капитанскую будку взволнованно вбежал радист.

— Капитан, несчастье! SOS!

— SOS? С какого парохода?

— «Титибумару». Идёт рядом с нами.

— Старая калоша! — Асагава в дождевике сидел на стуле в углу, широко расставив ноги. Он захохотал и, словно насмехаясь, покачал носком сапога.— Положим, все пароходы здесь старые калоши.

— Похоже, и минуты не протянет.

— Да, это ужасно!

Поспешно, даже не одевшись, капитан направился было к двери, чтобы пройти в рулевую рубку. Асагава крепко схватил его за плечо.

— Кто приказал делать крюк?

Как кто приказал? Разве он не капитан? В первую минуту капитан остолбенел. Однако сейчас же пришёл в себя.

— Я — капитан.

— «Капитан»! Тоже мне…— с величайшим презрением проговорил инспектор, остановившись перед ним, расставив ноги.— Послушай, а чей это, собственно, пароход? Компания его зафрахтовала, Компания выложила деньги. Кто здесь имеет право разговаривать? Называешься капитаном, а не стоишь и бумажки для подтирки! Понял? Только ввяжись в это дело — неделю проваландаемся. Это не шутки! Попробуй хоть на день запоздать! К тому же у «Титибумару» страховка не по ней. Старая калоша! Пойдёт ко дну — им же выгода.

«Ну, теперь будет стычка! — подумал бой.— Это не может так пройти…» Но… разве капитан не застыл на месте, как будто в горло ему напихали ваты? Бою ни разу ещё не доводилось видеть капитана таким жалким. Приказание капитана не выполняется? Ерунда, не может этого быть! И, однако, это случилось. Бой никак не мог взять это в толк.

— Если миндальничать, где уж тут бороться с другим государством! — Инспектор скривил губы и сплюнул.

В радиорубке приёмник работал беспрерывно, иногда испуская голубые искры. Все пошли туда, чтобы по крайней мере следить за ходом событий.

— Как он выстукивает… Всё быстрее и быстрее…

Радист давал объяснения капитану и инспектору, заглядывавшим через его плечо. Все стояли неподвижно, невольно стиснув зубы и напрягая плечи и, точно заворожённые, следили глазами за пальцами радиста, проворно скользившими по рычажкам и кнопкам прибора.

Каждый раз, когда пароход накренялся, электрическая лампочка, торчащая на стене, словно прыщ, то вспыхивала, то тускнела. Тяжёлые удары волн и неумолчный зловещий вон сирены то звучали прямо над головой, то доносились откуда-то издалека, как будто из-за железной двери.

Вылетела искра, оставив за собой длинный хвост, и стук приёмника вдруг прекратился. У всех в груди что-то оборвалось. Радист взволнованно стал крутить стрелки, передвигать приёмник. Но это был конец. Больше не раздалось ни звука.

Радист резко повернулся на вертящемся стуле.

— Пошли ко дну.

Снимая с головы наушники, он тихо добавил:

— Четыреста двадцать пять человек экипажа. Судно тонет. Надежды на спасение нет. SOS, SOS — так два-три раза подряд и на этом конец…

Услышав это, капитан сунул руку за воротник, точно задыхался. Помотал головой и вытянул шею. Беспокойно обведя кругом бессмысленным взглядом, он повернулся к двери. Схватился за галстук. Тяжело было смотреть на него, вот такого.

— Так вот, значит, как…

Студент слушал, как заворожённый. Помрачнев, он перевёл взгляд на море. Там всё ещё волны катились за волнами. Горизонт нырял под ноги, а через минуту судно скользило вниз, и, стиснутое краями ущелья, небо оказывалось над головой.

— Неужели они действительно пошли ко дну? — вырвалось у него.

И ведь ничего не поделаешь. Ему пришло в голову, что и сами они находятся на такой же старой калоше.

Все краболовы были старые калоши. Директорам из Марубиру 4 совершенно безразлично, что на севере, в Охотском море, гибнут рабочие. Капитализм зашёл в тупик, и когда денежный рынок оказывался насыщенным и проценты падали, капиталисты брались за что угодно и, как обезумевшие, где угодно прокладывали себе кровавый путь. И вот перед ними — краболов, пароход, который даст верные сотни тысяч иен… есть от чего потерять голову!

Краболов — плавучая фабрика, то есть «фабричное», а не «курсирующее» судно, поэтому он не подлежит обычным законам навигации. Расшатавшееся за двадцать лет судно, разбитое, как сифилитик, и годное только на слом, кое-как снаружи подкрашенное, беззастенчиво является в Хакодате. «Почётные калеки» русско-японской войны, выброшенные, как рыбьи кишки, госпитальные и транспортные судна кажутся тенями, бледными привидениями. Стоит развести пары посильней, как трубы лопаются. Когда пароход, зашедший в русские воды и преследуемый русским сторожевым судном (а это случается часто), даёт быстрый ход, каждая часть его жалобно скрипит, и кажется, что он вот-вот рассыплется на куски. Он дрожит, словно разбитый параличом.

Но это никого не смущает. Потому что теперь такая пора, когда «ради Японской империи» надо пускаться на всё. К тому же, хотя краболов и настоящая «фабрика», но и фабричные законы к нему не применяются. Поэтому другой такой же удобной обстановки нельзя найти.

Сообразительные директора прикрепили к этому делу ярлык: «Ради Японской империи». Шальные деньги текут к ним в карманы. Чтобы действовать наверняка, они, развалившись в автомобилях, обдумывают, как бы им пробраться в депутаты. А в эту же самую минуту за тысячи миль от них, в северном тёмном море, рабочие «Титибумару» вeдут смертельную борьбу с ледяными волнами и режущим ветром!

Спускаясь по трапу к «нужнику», студент думал: «Нет, это и нас касается!»

Прямо против лестницы в «нужник» на стене висела прыщавая от рисовых зерен, использованных вместо клея, бумажка, на которой со множеством ошибок было написано:

Кто откроет местопребывание горнорабочего Миягути, получит две пачки «Батт» 5 и полотенце.

Инспектор Асагава

3

Дождь и туман не прекращались уже несколько дней. Затянутая пеленой береговая линия Камчатки казалась вытянутой, как минога.

«Хаккомару» бросил якорь в открытом море, в четырёх морских милях от берега. На протяжении трёх миль от берега была зона русских вод, и вход туда был запрещён.

Разобрав невода, стали готовиться к ловле крабов.

На Камчатке светало в два часа ночи; поэтому рыбаки валились спать вповалку, как были, совершенно одетые, в высоких резиновых сапогах выше колен.

Студент из Токио, обманом завербованный на краболов, бурчал, что такие порядки никуда не годятся.

— «Каждый будет спать отдельно». Ишь как ловко говорил!

— Это верно. Спим-то отдельно, только вповалку.

Студентов было около двадцати человек. Из положенных шестидесяти иен аванса у них вычли стоимость проезда, оплату гостиницы, одеяла, тюфяка, да ещё дорожные расходы, так что, когда они явились на пароход, у каждого было семь иен долгу. Когда они, наконец, это поняли, они опешили больше, чем если бы у них на глазах деньги превратились в сухие листья. Вначале они держались среди рыбаков отдельно тесной кучкой, словно падшие духи, ввергнутые в скопище каких-то дьяволов.

С тех пор как они отплыли из Хакодате, уже на четвёртый день, от грубой однообразной пищи и вечно одинакового супа у всех студентов здоровье стало сдавать. Ложась спать, они поднимали колени и пальцем пожимали друг другу голень. Они проделывали это по нескольку раз в день, и от того, поддавались мускулы или нет, их настроение мгновенно прояснялось или мрачнело 6. У двоих-троих голень уже немела, точно от слабого электрического тока. Свесив ноги с полки, они били ребром ладони по колену, пробуя, дёргается ли нога.

К тому же случалось, что по нескольку дней у них не было стула. Один из студентов пошёл к доктору за слабительным. Вернулся он бледный от негодования.

— Такой, говорит, «роскоши» у них нет!

— Видно, этот пароходный врач — штучка!..— сказал старый рыбак. Горняк проговорил:

— Все они хороши! У нас на шахте врач тоже был штучка.

Когда рыбаки уже лежали вповалку, вошёл инспектор.

— Что, уже спите? Слушайте: получено радио, что «Титибумару» затонул. Подробности неизвестны.— Скривив губы, он сплюнул. Это вошло у него в привычку.

Студент сейчас же вспомнил то, что слышал от боя. Негодяй! Хладнокровно говорит о жизни нескольких сот человек, которых он убил своей собственной рукой. «Утопить его мало!» — подумал он.

Все приподнялись. Начались шумные разговоры. Инспектор повёл плечом и ушёл, не прибавив ни слова.

Чернорабочий, пропавший без вести, был пойман два дня назад, когда выходил из-за котла. Он прятался двое суток, но проголодался и не вытерпел. Поймал его пожилой рыбак. Молодые рыбаки рассердились и грозили его избить.

— Вот пристали! Сами не курите, так и не понимаете, что значит табак.— Держа две пачки «Батт», он со смаком затягивался.

Чернорабочего инспектор раздел до рубашки, втолкнул в одну из двух рядом расположенных уборных и навесил снаружи замок. Сначала рыбаки старались не ходить в уборную. Они не в силах были слышать жалобные стоны за стеной. На второй день голос стал хриплым, срывающимся, стоны — прерывистыми. В конце дня, закончив работу, рыбаки, встревоженные, сейчас же пошли к уборной, но уже не слышно было стука в дверь. Даже когда его окликали, ответа не было. Поздно вечером Миягути вытащили: он лежал ничком, уцепившись рукой за перегородку, засунув голову в ящик для бумаги. Губы у него посинели, он казался мёртвым.

По утрам было холодно. К трём часам уже светало. Вставали, ёжась, засовывали окоченевшие руки за пазуху. Инспектор обходил помещения рабочих, рыбаков, матросов, кочегаров и без стеснения сталкивал с постели простуженных и больных.

Ветра не было, но при работе на палубе концы пальцев на руках и ногах деревенели. Надсмотрщик, грязно ругаясь, загонял полтора десятка своих рабочих в цех. К концу его бамбуковой палки был прикреплен ремень. Это для того, чтобы ленивых можно было достать и через станок.

— Миягути выпустили только вчера, он не может языком пошевелить, а сказано — во что бы то ни стало сегодня заставить его работать. Давеча инспектор пнул его ногой,— сообщил, поглядывая на надсмотрщика, хилый рабочий, друживший со студентом,— а он и не двигается. Похоже, что его оставили в покое, а всё же…

В эту минуту инспектор, грубо тыча в спину, вытолкнул на палубу дрожавшего всем телом парня, у которого от работы под ледяным дождем начинался плеврит. Даже в тепле его бил озноб. Лоб его прорезали старческие складки, бескровные тонкие губы судорожно дергались; его нашли в котельной, куда он забился, спасаясь от нестерпимого холода.

Рыбаки, спускавшие на лебедке кавасаки, чтобы отправиться на ловлю крабов, молча проводили обоих взглядом. Сорокалетний рыбак, не в силах смотреть на это, отвернулся и осуждающе покачал головой.

— Мы не для того платили большие деньги и везли вас сюда, чтобы вы простуживались и валялись в постели! Болваны! Нечего зря глаза таращить.— Инспектор постучал палкой по палубе.

— В тюрьме лучше, чем здесь!

— Домой вернёшься, расскажешь, так не поверят!

— Куда там! Где ж такое видано?

Первая лебедка с грохотом задвигалась. Покачиваясь в воздухе, кавасаки начали спускаться. Матросы и кочегары, подгоняемые инспектором, забегали по палубе, стараясь не поскользнуться. Инспектор расхаживал среди них, нахохлившись, точно петух.

Воспользовавшись перерывом в работе, студент присел, укрывшись от ветра за грудой кадок. В эту минуту из-за угла появился рыбак из горняков. Приложив руки ко рту, он согревал их дыханием.

— Жизнью рискуем! (Этот из души вырвавшийся крик резанул студента по сердцу). Не лучше, чем у нас в копях — каждую минуту нужно ждать смерти. На что уж газ страшен, а только море не лучше!

После полудня погода изменилась. Над морем повис лёгкий туман, такой тонкий, точно его и совсем нет. Заходили бесчисленные треугольные волны. Задул ветер, заскрипели мачты. Полотнища брезента, покрывавшего грузы, трепыхались и бились о палубу.

— Зайцы, зайцы бегают! — громко крикнул кто-то, пробегая вдоль правого борта. Сильный ветер развеял голос, и на палубе расслышали только нечленораздельное восклицание.

По всей поверхности моря верхушки треугольных волн рассеивали белые брызги: казалось, по широкому полю бегут бесчисленные зайцы. Это было предвестником камчатской бури. Отлив вдруг усилился. Пароход накренился. Камчатка, до сих пор видневшаяся с правого борта, неожиданно очутилась слева. Рыбаки и матросы, оставшиеся работать на судне, заволновались.

Прямо над головой заревела сирена. Все застыли на месте и посмотрели на небо. От рёва сирены труба, невероятно толстая, похожая на кадку для купанья, дрожала. Было что-то жуткое в этом рёве, рвущемся сквозь беснующуюся бурю. Неумолчный вой созывал далеко ушедшие кавасаки, и они, борясь со штормом, возвращались к пароходу.

У спуска в полутёмное машинное отделение, сбившись в кучу, шумели рыбаки и матросы. Судно качало, и при каждом крене сумрак пронизывал слабый пучок света. Взволнованные лица рыбаков то выплывали из тьмы, то снова в неё погружались.

— Что такое? — протискался к ним горняк.

— Убить этого мерзавца Асагава! — крикнул кто-то голосом, полным смертельной ненависти.

Оказалось, рано утром инспектор получил с корабля, стоявшего на якоре в десяти милях от краболова, штормовое предупреждение, причём было сказано, что, если кавасаки уже в море, их надо немедленно вернуть. На это инспектор возразил:

— Что это за работа! Стоило ли добираться до Камчатки, чтобы дрожать перед каждым пустяком?

Об этом узнали от радиста.

Первый же рыбак, услыхав это, набросился на радиста, словно перед ним был сам Асагава:

— Что ж он думает? Что такое, по его мнению, человеческая жизнь?

— Человеческая жизнь?

— Ну да.

— Да ведь Асагава вовсе не считает вас за людей.

Рыбак, хотевший что-то сказать, осёкся. Он покраснел и побежал к остальным.

Рыбаки всё стояли на том же месте, на их мрачных лицах отражалось волнение, поднимавшееся из самого нутра. Рабочие-подростки дрожали за отцов, которые вышли на кавасаки. Сирена ревела беспрерывно, и сердца рыбаков сжимались от тревоги.

Под вечер с мостика раздался громкий крик. Все, кто был внизу, бросились наверх по трапу, перепрыгивая через две ступеньки.

Приближались две кавасаки. Их связывал друг с другом канат.

Они подошли совсем близко. Но сильные волны резко бросали кавасаки и пароход. Снова и снова между судами вздымались гигантские волны. Находясь у самого борта краболова, кавасаки всё-таки не могли подойти. С палубы бросили канат. Не попали. Подняв брызги, он шлепнулся в воду. Его вытащили обратно,— он полз, извиваясь, как змея. Так повторилось несколько раз. С парохода все дружно и громко кричали, но ответа не было. Лида рыбаков окаменели, как маски. Взгляды уставились в одну точку. Картина эта врезалась в их сердца нестерпимым ужасом.

Снова бросили канат. Сначала он развернулся спиралью, потом вытянулся угрем, и вот уже конец его ударил по шее рыбака, протянувшего за ним обе руки. Все ахнули. Рыбак опрокинулся на спину, но всё-таки поймал! Закреплённый канат, с которого стекала вода, натянулся ровной линией. Смотревшие с палубы рыбаки перевели дух. Сирена неумолчно ревела, от порывов ветра её рёв то звучал громче, то разносился дальше. До вечера успели вернуться все кавасаки, кроме двух. Рыбаки, едва ступив на палубу парохода, теряли сознание. Одна кавасаки дала течь и бросила якорь, а рыбаки перешли на соседнюю и с ней вернулись. Другая вместе с рыбаками пропала без вести.

Инспектор хмурился. Несколько раз он спускался к рыбакам. Каждый раз его молча провожали злобными, угрожающими взглядами.

На утро пароход двинулся вслед за крабами и на поиски пропавшей кавасаки. Ведь «пять-шесть человеческих жизней ничего не значат, а кавасаки жалко».

С раннего утра в машинном отделении шла работа. Когда поднимали якорь, сотрясение якорного ящика передавалось в соседнее помещение для рыбаков, и людей подбрасывало, как горох на сковороде. Боковые железные листы расшатались и обрушились.

«Хаккомару» искал кавасаки номер один, бросившую якорь, до 51 ° 5 ′ северной широты. В ленивых волнах покачивались, как живые, мелкие льдинки. Иногда этот раскрошенный лед сбивался в сплошные ледяные поля и окружал пароход. От льда поднимался пар, точно от кипятка. Словно нагнетаемые электрическим вентилятором, налетали волны холодного воздуха. Всё на пароходе скрипело, мокрая палуба и поручни покрылись коркой льда. Борта парохода сверкали от кристаллов инея, будто окрашенные косметическими белилами. Матросы и рыбаки бегали по палубе, потирая обеими руками щеки. Пароход оставлял за собой длинный след, похожий на тропинку на открытой равнине.

Кавасаки всё не находилась.

Только около девяти часов с мостика заметили качающуюся на волнах кавасаки. Узнав об этом, инспектор обрадованно забегал по палубе. «Скоты! Наконец-то нашли! Скоты!». Сейчас же спустили моторную лодку. Но это была не та кавасаки номер один, которую искали. Это была новая, чужая кавасаки номер тридцать шесть. К ней был прикреплен буй краболова «…мару». По- видимому, краболов оставил её здесь, чтобы, уйдя куда-то в другое место, отметить своё прежнее местопребывание.

Асагава постучал пальцем по корпусу кавасаки.

— Знатная штучка! — засмеялся он.— Возьмем её с собой.

И кавасаки номер тридцать шесть втащили лебедкой на палубу «Хаккомару». Покачиваясь в воздухе, она роняла на палубу потоки брызг. Глядя на подтягиваемую кавасаки, инспектор с довольным видом бормотал про себя:

— Превосходно, превосходно!

Рыбаки, разбирая невода, всё это видели.

— Грабитель! Оборвалась бы цепь да ему по голове.

Инспектор прохаживался мимо рыбаков, оглядывая каждого испытующим взглядом. Потом он нетерпеливо позвал плотника.

Плотник высунулся из люка с другой стороны.

— Что такое?

Инспектор, не ожидавший его оттуда, повернулся и раздраженно крикнул:

— «Что такое!» Дурак, состругай номер! Рубанок!

Плотник не понял.

— Болван! Иди сюда.

Щуплый плотник с рубанком в руках и пилой, заткнутой за пояс, пошёл вслед за рослым инспектором по палубе осторожными шажками, волоча ноги, как хромой. Цифра «три» номера «тридцать шесть» была состругана рубанком, и кавасаки стала «номер шесть».

— Ладно, довольно. Ну, теперь полюбуйтесь-ка! — скривив рот треугольником, загоготал инспектор.

Искать пропавшую кавасаки дальше к северу было бесполезно. Задержавшись, чтобы поднять кавасаки номер тридцать шесть, краболов стал описывать плавную дугу, ложась на курс к прежней стоянке. Прояснилось, небо было чистое, точно вымытое. Вершины камчатских гор сверкали, как горы Швейцарии на открытках.

Пропавшая кавасаки не возвращалась. Рыбаки разобрали вещи, оставшиеся на опустевших полках, отыскали адреса семей, привели всё в порядок, чтобы в случае надобности сейчас же можно было принять меры. Это было невеселое занятие. Закончив его, они чувствовали такую боль, как будто касались собственной раны.

В вещах пропавших рыбаков оказались письма и посылки, адресованные на имя женщин с той же фамилией, очевидно предназначенные к отправке, как только придёт транспортный пароход. В вещах одного нашлось письмо, неумело нацарапанное карандашом. Оно пошло по грубым рукам рыбаков. Они читали его по складам, медленно, точно подбирая горошины, но с жадностью. Прочитав до конца, каждый встряхивал головой, точно отгоняя что-то неприятное, и передавал другому. Это было письмо от ребёнка.

Один из рыбаков, рослый парень, много перевидавший в глубине Хоккайдо, всхлипнул, поднял голову от письма и хриплым голосом тихо сказал:

— Всё из-за Асагава! Если узнаем, что они погибли, мы за них отомстим.

Другой рыбак, молодой, втянув голову в плечи, добавил ещё тише:

 — Можем же мы прикончить одного мерзавца!

— А письмо-то нехорошее… Тоска…

— Да,— сказал первый.— Не поостережёмся — так пропадём. Дело-то не чужое.

Рыбак, лежавший в углу с поднятыми коленями, кусая ноготь большого пальца и глядя на потолок, прислушавшись, одобрительно кивнул головой:

— Предоставьте всё мне! Я тогда сам с ним разделаюсь.

Все промолчали. Промолчали, но облегчённо вздохнули.

Когда «Хаккомару» вернулся на прежнее место, на третий день неожиданно подплыла пропавшая без вести кавасаки.

Как только вернувшиеся рыбаки спустились из капитанской каюты в «нужник», их сейчас же обступили плотным кольцом.

Из-за шторма они потеряли управление и стали беспомощней ребёнка, схваченного за шиворот. Они вышли в море дальше всех, к тому же ветер дул прямо навстречу. Все приготовились к смерти. Рыбаков «приучили» всегда быть готовыми «с легкостью» умереть.

Но этого не случилось. Полузатопленную кавасаки на следующее утро выбросило на берег Камчатки. Рыбаков спасли русские, жившие поблизости.

Это была семья из четырёх человек. Для рыбаков, изголодавшихся по семье с женщинами и детьми, в этой обстановке таилось непередаваемое очарование. Все были с ними ласковы, все о них заботились. И всё же первое время им было как-то не по себе у этих чужеземцев, с непривычным цветом глаз и волос, говорящих на непонятном языке. Однако рыбаки скоро поняли, что это такие же люди, как и они сами.

Когда разнеслась весть о потерпевших крушение, к ним сбежалась вся деревня. Районы морского промысла, где работали японцы, были далеко.

Рыбаки пробыли там два дня, отдохнули и вернулись на краболов. «Не хотелось возвращаться…» Да и кому захочется в этот ад! Но на этом их рассказ не закончился. За ним скрывалось «кое-что интересное».

…Это было как раз в день расставания. Когда они, готовясь к отъезду, разговаривали у печки, вошло несколько русских. С ними один китаец. Русский, широколицый, красный, обросший густой короткой бородой, слегка сутуловатый, жестикулируя, начал о чём-то говорить. Сендо 7 помахал перед глазами рукой, чтобы показать им, что они не понимают по-русски. Тогда русский стал говорить по одной фразе, а китаец, смотревший ему в рот, переводил её на японский. Это был неправильный японский язык, от которого у слушателей голова шла кругом. Слова ковыляли, как пьяные.

— Ваша, наверно, деньга нет?

— Нет.

— Ваша бедняк?

— Да.

— Значит, ваша пролетарий. Понял?

— Гм!..

Русский, смеясь, начал ходить по комнате. Иногда он останавливался и смотрел на рыбаков.

— Богачи ваша так делают. (Сделал вид, что душит). Богачи все стал толстый. (Развел руками, показывая, как растёт живот). Ваша плохо бедняк будет. Понял? Япония — страна нехорош. Который работай — так. (Сморщился, согнулся, как больной). Который не работай — так. (Прошёлся с высокомерным видом).

Молодые рыбаки заинтересовались.

— Так, так,— смеялись они.

— Который работай — так. Который не работай — так. (Повторил прежнее). Так нехорош. Который работай — так. (Теперь, наоборот, выпятил грудь, гордо выпрямился). Который не работай — так. (Вид, как у старого нищего). Так хорош. Понял? Россия страна — такой страна. Только который работай! Только который работай — так. (Гордо выпрямился). Россия не работай — нету. Хитрый нету. Который душит нету. Понял? Россия совсем не страшный страна. Что другие говорил — неправда.

Рыбаки смутно подумали: не есть ли это та сама страшная «красная пропаганда»? Но, с другой стороны, им казалось, что пусть это и «красная пропаганда», а всё это удивительно верно. Они были очень заинтересованы.

— Поняли! Поняли! Правильно говоришь!

Русские о чём-то оживлённо заговорили. Китаец слушал. Потом он опять заговорил, запинаясь, по одному подыскивая слова.

— Есть который не работай, получай деньги. Пролетарии всегда — так. (Втянул шею). Так не годится. Пролетарий наш одни раз, два, три… сто, тысяча, пятьдесят тысяч, сто тысяч, все, все так. (Показал, как дети берутся за руки). Будет сильный. Так надо. (Похлопал себя по руке). Не сдайся! Никому! Понял? Никому!

— Да. да.

— Который работай — убежал, (Сделал вид, что со всех ног убегает). Хорошо, правда? Который работай, пролетарий — гордый. (Прошёлся с важным видом). Пролетарий самый важный. Пролетария нету — все хлеба нету. Все умирай. Понял? Да, да! Япония ещё не годится. Который работай — так. (Согнулся со страдальческим видом). Который не работай — так. (С чванным видом показал, как будто бьёт и валит другого). Это не годится. Который работай — так. (Угрожающе выпрямился, сделал вид, что набрасывается, опрокидывает и топчет). Который не работай — так. (Сделал вид, что убегает). Япония только работай. Хороший страна! Пролетарский страна! Понял?

— Да, да, поняли!

Русский издал странный звук и затопал ногами, как будто приплясывая.

— Япония, который работай, сделал так. (Делает вид, что встает и сопротивляется). Радоваться. Россия все радоваться! Банзай! Ваша вернуться пароход. Ваша пароход, который не работай — так. (Чванный вид). Ваша пролетарий сделай так. (Сжал кулаки, потом сделал вид, что берётся за руки и опять нападает). Хорошо, победил! Понял?

— Понял! — Молодой рыбак, не замечая собственного волнении, крепко сжал китайцу руку.— Сделаем, непременно сделаем!

Сендо думал, что это и есть «красная пропаганда». Их подстрекают на что-то ужасное. Вот этим — вот этими руками Россия обведёт Японию вокруг пальца!

Когда русские кончили, они что-то кричали, крепко трясли рыбакам руки. Потом обняли их, прижимаясь щекой с жёсткими волосами. Смущённые японцы отворачивались, у них деревенела шея, они растерялись…

Рыбаки возбуждённо требовали рассказов ещё и ещё, хотя и поглядывали с опаской на дверь «нужника». Стали рассказывать о тех русских, которых им пришлось видеть. Всё, что говорилось, проникало в самую душу, как будто впитанное пропускной бумагой.

— Ну, довольно!

Видя, что все возбуждены и увлечены рассказом, сендо ткнул в плечо с жаром говорившего рыбака.

4

Радист перехватывал радиотелеграммы, которыми обменивались другие суда, и сообщал о них инспектору. Суди по этим сведениям, «Хаккомару», по-видимому, отставал. Инспектор выходил из себя. Его недовольство с двойной силой обрушивалось на рыбаков и рабочих. «Эти» были козлами отпущения всегда и везде. И вот инспектор и начальник рабочих устроили соревнование между пароходной командой, с одной стороны, и рыбаками и рабочими — с другой.

Когда в ловле крабов команда брала верх, рыбаки и рабочие готовы были плюнуть с досады, хотя они работали не на себя. Инспектор радостно потирал руки. Всех охватил азарт: «Сегодня выиграли!» — «Сегодня проиграли!» — «Как бы сегодня не проиграть!» Потянулись сумасшедшие, сочащиеся кровью дни. Производительность возросла на пятьдесят-шестьдесят процентов. Но на пятый, на шестой день напряжение стало спадать, как будто обе стороны упали духом. Во время работы головы бессильно опускались. Инспектор, не говоря ни слова, рассыпал удары. У застигнутых врасплох вырывались короткие стоны. Все работали молча, словно разучились говорить. На такую роскошь, как разговор, не хватало времени.

Тогда инспектор стал раздавать победившим «премии», и зачадившее было полено опять разгорелось.

— Слизняки! — сказал инспектор, распивая с капитаном вино. У капитана были пухлые руки с ямочками, как у толстых женщин. Постукивая мундштуком по столу, он глупо улыбнулся. Он не выносил инспектора, который постоянно торчал у него перед глазами и мешал ему. Он даже подумывал: «Ну, что бы рыбакам поднять бучу и сбросить этого мерзавца в море!»

Инспектор прибегнул не только к поощрениям. Он расклеил объявления, предупреждавшие о том, что лица, дающие наименьшую выработку, будут подвергаться «прижиганию». Железный прут раскаляли докрасна и прикладывали к телу. Рабочие работали, преследуемые вечным страхом прижигания, от которого никуда нельзя было убежать, как от собственной тени.

Где предел человеческим силам — это инспектор знал лучше, чем сами те, кого это касалось. Когда работа кончалась, люди, как бревна, валились на нары и стонали.

Студент вспоминал картину, изображающую ад, которую он видел в полутёмном храме, куда его в детстве водила бабушка. Ему казалось тогда, что он видит там каких-то змееподобных чудищ, тяжело ворочавшихся в болоте. Тут было точь-в-точь так же. От переутомления люди не могли спать. Поздно ночью в полутёмном «нужнике» внезапно раздавался жуткий скрежет зубов, точно царапали по стеклу, слышалось сонное бормотанье, пронзительные крики спящих, которых мучили кошмары. Иногда, лежа без сна, люди вдруг шептали, обращаясь к самим себе, к своему живому телу: «Жив ещё… жив?» К своему собственному телу! Студенты страдали больше других.

— Как поживёшь тут, так увидишь, что «Мёртвый дом» Достоевского — сущие пустяки!

У одного по нескольку дней подряд был запор, и он не мог заснуть, не перевязав как можно туже голову полотенцем.

— Да, пожалуй.— Его товарищ лизал кончиком языка, точно лекарство, виски, купленное в Хакодате.— Что ж, дело-то большое! Разрабатываем богатства на местах, где ещё не бывал человек. Это не шутка! Вот взять наш краболов. Теперь ещё хорошо. А вот вначале, когда ни ветров, ни течений здешних ещё не знали, когда эти места были действительно неведомые, сколько тогда кораблей погибало — и сказать нельзя! Рыбаков топили, брали в плен, убивали. А всё-таки мы не сдавались? Опять подымались и боролись изо всех сил. Оттого-то эти огромные богатства и стали нашими. Ничего не поделаешь — иначе нельзя.

Студент ничего не ответил. Так всегда пишут в учебниках истории; может, оно действительно так и было. Но тоска, затаившаяся на дне души, от этого нисколько не проходила. Студент молча провел рукой по животу, отвердевшему, как доска. Кончик большого пальца покалывало, как от слабого электрического тока. Это было ужасно неприятно. Он поднес палец к глазам и стал растирать его другой рукой.

После ужина все теснились к потрескавшейся печке, установленной посредине «нужника». Когда прижавшиеся друг к другу тела немного согревались, подымался пар. В нос ударял спирающий дыхание запах крабов.

— Ну, не знаю я, в чём тут дело, только убитым быть не желаю.

— Ещё бы!

В «нужнике» воцарилась гнетущая тоска. Их убивают! Все негодовали, хотя и не представляли себе отчётливо, на чём сосредоточить свой гнев.

— Хо-хоть нас и ни-ни во что не ставят, но неужели же терпеть, чтобы нас убивали! — вдруг громко крикнул рыбак-заика; стараясь говорить скорее, он весь покраснел от напряжения.

Некоторое время все молчали. Почувствовали, как что-то резко и неожиданно укололо их в самое сердце.

— Не хочу умирать на Камчатке!

— Транспортный пароход вышел из Хакодате, радист давеча говорил.

— Вот бы вернуться!

— Где уж тут…

— Случается, убегают на этом пароходе.

— Ну? Вот здорово!

— А то выйдут будто на рыбную ловлю и убегают на Камчатку… и вместе с роскэ ведут красную пропаганду.

— «Ради Японской империи»….Ишь какой хороший предлог выдумали! — Студент расстегнул пуговицу, обнажил худую грудь, на которой, точно ступени, темнели впадины между ребрами, и, зевая, стал чесаться. Присохшая грязь спадала тонкими слюдяными чешуйками.

— А на деле только богачи из Ко-компании жи-жиреют.

Пожилой рыбак устремил на печку вялый, мутный взгляд из-под дряблых век, морщинистых, как раковины устрицы, и сплюнул. Попав на печку, плевок собрался в шарик, шипя и подскакивая, как горошина, уменьшился и, оставив белесый налёт, исчез. Все тупо следили за ним глазами.

— Пожалуй, ты прав…

Но сендо, повесив над печкой вывернутые наизнанку красные шерстяные носки, подшитые резиной, сказал:

— Ну, вы не очень-то возмущайтесь.

— Это наше дело, чёрт! — заика вытянул губы, как осьминог.

Потянуло противным запахом жжёной резины.

— Эй, дядя, резина!

— Эх, присмолило!

По-видимому, поднялась волна: началась лёгкая качка. Пароход покачивало, как колыбель. При свете тусклой лампочки в пять свечей тени теснившихся вокруг печки рыбаков переплетались и сливались. Ночь была тихая. Из дверцы печки падал красный отблеск, освещавший ноги рыбаков. Как-то сразу — именно сразу — в один миг вспомнилась им вся их горькая жизнь.

Была удивительно тихая ночь.

— Табаку нет?

— Нет.

— Нету?

— Да нет же!

— А, черт!

— Эй, давай-ка виски сюда!

Владелец виски перевернул бутылку горлышком вниз и потряс ею.

— Что ты делаешь?

— Ха-ха-ха!

— Да, попали мы в переделку. Вот и я…

Этот рыбак одно время служил на заводе Сибаура. Завязался разговор. Для рабочих на Хоккайдо завод был замечательным местом, лучше которого и представить себе нельзя.

— Будь там хоть сотая доля того, что творится у нас, давно бы устроили забастовку,— сказал он.

Это послужило сигналом, и каждый начал рассказывать, где ему довелось побывать. Строительство дорог, мелиоративные работы, прокладка железнодорожных путей, постройка гавани, закладка новых шахт, обработка новых земель, погрузочные работы — каждому что-нибудь было знакомо.

Когда в самой Японии рабочие «обнаглели» и перестали поддаваться на различные уловки, когда рынки были исчерпаны, в делах начался застой, капиталисты протянули свои когти на Хоккайдо и Сахалин. Там так же, как и в колониях, Корее и Тайване, они могли осуществлять самую беззастенчивую эксплуатацию. Капиталисты прекрасно знали, что никто не посмеет сказать им ни слова. Сезонников, работающих на прокладке государственных дорог и железнодорожных путей, убивали с большей легкостью, чем вшей. Некоторые не выдерживали жестокого обращения и убегали. Когда такого беглеца ловили, его привязывали к бревну и клали под задние ноги лошади или бросали во двор на растерзание цепным псам. Это делалось напоказ, на глазах у всех. Когда слышался хруст ломающихся ребер, случалось, что даже сезонники, эти «нелюди», закрывали себе лицо. Если истязаемый терял сознание, его обливали водой, приводили в чувство и начинали сначала. Наконец, истерзанный собаками, похожий на мешок с костями, он умирал. Его бросали где-нибудь в углу на дворе, но даже после этого его тело ещё вздрагивало. Прижигание спины раскалёнными щипцами, избиение шестигранной палкой так, что отнимались ноги, было «делом обычным». Во время обеда со двора вдруг раздавался пронзительный вопль. Доносился тяжёлый запах горелого человеческого мяса.

— Ну, всё… всё… Есть невозможно.

Люди бросали хаси 8. Мрачно переглядывались.

Многие умирали от бери-бери, так как людей заставляли работать сверх всякой меры. Трупы «за недостатком времени» долго не хоронили, и они валялись без присмотра. Когда в сумерки рабочие выходили во двор, они видели, как из-под края небрежно наброшенной на труп рогожи торчат маленькие, как у ребенка, тусклые коричневые ноги.

— Всё лицо покрыто мухами. Давеча, когда проходил мимо, так и взлетели тучей,— говорил кто-нибудь, возвращаясь в барак.

Утром, ещё до света, всех выгоняли на работу. Работать заставляли так, что только острия кирок сверкали, рук не было видно… Арестантам, работавшим по соседству, в тюрьме, все завидовали. В особенности тяжело приходилось корейцам, которыми помыкали старшины и свои же товарищи-сезонники — японцы.

Иногда с записной книжкой приходил на ревизию полицейский из деревни, расположенной за четыре-пять ри от места работы. Он оставался до вечера, иногда ночевал. Но к сезонникам он никогда не заглядывал. Возвращался он всегда пьяный, с багрово-красным лицом, на ходу мочась посреди дороги, как из брандспойта, и бормоча что-то нечленораздельное.

На Хоккайдо буквально каждая шпала — это посиневший, вспухший труп рабочего, каждая свая — заживо зарытый больной бери-бери. На Хоккайдо рабочих-сезонников называют «осьминогами». Говорят, осьминог, чтобы не умереть, объедает собственные щупальца, а ведь тут происходило то же самое! Тут без всякого стеснения производилась «примитивная» эксплуатация. Зато извлекалась прибыль. И всему этому ловко придавался законный вид «государственного дела», «разработки естественных богатств». Всё было предусмотрено. Ради «родины» рабочие голодали, ради «родины» их забивали насмерть.

— Вернулся живым — это чудо. И за то спасибо. Ну, а теперь убьют на пароходе — всё одно!

Рассказывавший хрипло захохотал. Затем нахмурился и отвернулся.

То же самое и в шахтах. Прорывали галерею в новом руднике. Для того чтобы установить, какие там скапливаются газы, какие могут встретиться неожиданности, по примеру «бога войны» генерала Ноги 9, не стесняясь, жертвовали рабочими. Рабочие были дешевле сурков. Ими бросались, как бумажками для сморканья 10. Окровавленные тела рабочих, точно ломтики «сасими» 11, слоями укрепляли стены шахт. Здесь, вдали от городов, творились чудовищные вещи. В угле, нагруженном на вагонетку, попадались приставшие к глыбам пальцы. Но женщины и дети при виде этого даже бровью не поводили: они «привыкли» и равнодушно катили вагонетки к следующему пункту. А уголь приводил в движение гигантские машины ради прибыли капиталистов.

У всех горняков, как у людей, долго сидевших в тюрьме, были жёлтые, одутловатые, всегда вялые лица. От недостатка солнечного света, от угольной пыли, от воздуха, насыщенного вредными газами, от ненормальных температур и давлений здоровье горняков сдавало на глазах. Проработать семь-восемь лет в шахте — всё равно что безвыходно сидеть пять-шесть лет в тёмной дыре и ни разу не видеть солнца. Но, что бы ни случалось, капиталистов это не тревожило. Они всегда могли взамен этих рабочих нанять сколько угодно новых. И с наступлением зимы рабочие, как всегда, стекались в шахты.

Были на краболове и переселенцы на Хоккайдо. С помощью фильмов, расписывающих «освоение новых земель Хоккайдо», «разрешение вопроса перенаселения и питания», «поощрение переселенцев» и т. п., из внутренней Японии 12 сманивали крестьян-бедняков, у которых вот-вот отберут последнюю землю, и, «поощряя переселение», сажали их на участки, где под слоем почвы в 5—6 дюймов начиналась глина. На плодородные земли давно уже были сделаны заявки. Нередко целые семьи, погребённые под снегом, не имея даже картофеля, к весне умирали с голоду. Об этом узнавали только тогда, когда таял снег и другие переселенцы, жившие за несколько километров, приходили проведать соседа. Изо рта умершего торчал непрожёванный кусок соломенной подошвы.

Если кому-нибудь и удавалось избежать голодной смерти и за десяток лет поднять эту суровую землю, то в тот момент, когда она становилась, наконец, нормальным полем, земля тотчас переходила в чужие руки. Капиталисты— ростовщики, банкиры, дворяне, богачи — щедро ссужали переселенцев деньгами, и, как только запустелая земля делалась жирной, как шерсть упитанной кошки, они брали участок себе. В погоне за такой наживой в эти места стекались люди с зорким взглядом, любители загребать жар чужими руками. Крестьян обирали со всех сторон. И в конце концов они снова, как и во внутренней Японии, превращались в арендаторов. И только тогда у них открывались глаза: «Нас обдурили!»

Они переправлялись через пролив Цугару на занесенный снегом Хоккайдо с одной мыслью — «сколотить деньгу» и вернуться на родину. На краболове таких людей — крестьян, у которых отняли землю,— было очень много.

Участь грузчиков была похожа на участь рыбаков с краболовов. Они валялись в общежитии в Отару, и пароходы увозили их на Сахалин и в глубь Хоккайдо. Стоило грузчику «чуточку» поскользнуться во время погрузки, и он оказывался под брусом, который с грохотом падал на него, сотрясая всё кругом, и расплющивал его в лепешку. Иногда зазевавшегося грузчика ударяло скользкое от воды бревно, сорвавшееся с лебедки, и человек с разбитой головой летел в море.

В самой Японии рабочие, не желающие молча погибать, сплачиваются и оказывают капиталистам сопротивление. Но «колониальные» рабочие совершенно беззащитны. Им было тяжело, страшно тяжело. И с каждым днем становилось всё тяжелее.

— Что-то будет!

— Дело ясное — крышка нам всем.

Все замолчали, как будто хотели что-то сказать, но так и не сказали.

— Прежде чем нам бу-будет крышка, мы сами его убьём! — резко отрубил заика.

Волны слабо плескались о борта. На верхней палубе из трубы струился пар, слышался легкий свист, как будто кипел чайник.

Перед сном рыбаки снимали заскорузлые от грязи вязаные и фланелевые фуфайки и развешивали их над печкой. Когда одежда согревалась, те, кто окружал печку, брались за горячие, как жаровня, края фуфаек и встряхивали их. Вши и клопы, падая на печку, шипели; подымался смрад, как от горящего человеческого тела. Не выдержав жары, вши выползали из швов, отчаянно шевеля тонкими лапками. Когда их подбирали, на пальцах появлялось ощущение чего-то жирного.

— Ну-ка, подержите за край!

Кто-то взял край фундоси 13. Растянув его, рыбак стал искать вшей. Рыбаки клали вшей в рот и с хрустом перекусывали их передними зубами, давили их ногтями, пока ногти не делались красными. Как дети, обтирающие руки о платье, они вытирали пальцы о полы куртки и опять принимались за дело. И все же они не могли заснуть. Всю ночь их мучили невесть откуда бравшиеся вши, клопы, блохи. Что бы и как бы они ни делали, извести насекомых не удавалось. Стоило в полутьме ступить на сырые нары, как по ногам сейчас же взбирались десятки блох. Рыбакам начинало казаться, что прогнило их собственное тело. Уж не трупы ли они, разложившиеся и кишащие червями и насекомыми?

Баню первое время устраивали через день. Иначе и нельзя было. Тела у всех были провонявшие, грязные. Но прошла неделя, и баню стали устраивать раз в три дня, а через месяц — раз в неделю. Наконец, дошло до двух раз в месяц. Это делалось, чтобы сократить расход воды. Однако капитан и инспектор принимали ванну ежедневно, и расходом воды это не считалось. Тело пачкалось от крабов, оно оставалось грязным целые дни подряд,— естественно, вшам и клопам было раздолье.

Когда рыбаки развязывали фундоси, блохи так и падали чёрными зернами. От фундоси на животе оставался красный рубец, который невыносимо чесался. Ночью отовсюду слышалось яростное царапанье ногтями по телу. Казалось, по телу бегали маленькие твари, похожие на пружинки, и жалили, жалили… Каждый раз рыбак подергивался и опять засыпал. Но сейчас же повторялось то же самое. Так продолжалось до утра. Кожа у всех стала шершавой, как у чесоточных.

— Подохнешь от этих вшей!

— В самый раз!

Все засмеялись — ничего больше не оставалось.

5

По палубе пробежало несколько взволнованных рыбаков.

У борта они остановились как вкопанные, отшатнулись и ухватились за поручни. Плотник, что-то чинивший на верхней палубе, выпрямился и посмотрел в их сторону. От холодного ветра у него на глазах выступили слезы, мешавшие ему видеть. Отвернувшись, он громко высморкался в руку. На корме по левому борту загрохотала лебедка. Странно, что она работала сейчас, когда все вышли на лов. На тросе лебёдки дергался и качался какой-то предмет. Лебёдка поворачивалась, и предмет этот раскачивался, описывая вокруг линии отвеса плавный круг.

— Что это? — плотник вздрогнул.

В растерянности он отвернулся и высморкался в кулак ещё раз.

— Опять!

Он вглядывался, непрерывно вытирая ладонью слёзы.

На фоне пепельно-серого дождливого моря отчётливо выделялся чёрный силуэт подростка-чернорабочего, подвешенного под выдававшейся вперёд гигантской стрелой лебёдки. Несчастного подняли к небу до самой вершины стрелы. Минут двадцать он болтался там, точно тряпка. И опять спустился. Тело его извивалось, корчилось, ноги дергались, как у мухи, запутавшейся в паутине. Потом чёрный силуэт исчез из виду за выступом кают-компании. Только натянутый трос время от времени покачивался, точно качели.

У плотника всё время текли сопли, словно слёзы попадали ему в нос. Он ещё раз высморкался, достал из кармана молоток и принялся за работу. Вдруг он прислушался. Стальной трос покачивался, как будто кто-то тряс его внизу. Откуда-то доносился неприятный глухой звук.

Лицо подвешенного чернорабочего было искажено. На плотно сжатых, как у трупа, губах выступила пена… Когда плотник спустился вниз, начальник чернорабочих со связкой прутьев под мышкой, неловко подняв плечо, мочился с палубы в море.

Плотник покосился на прутья. «Этим он его бил».

Измученные каждодневной непосильной работой, рыбаки по утрам не в силах были подняться. Инспектор стучал пустой жестянкой из-под керосина над самым ухом спящих. Он стучал яростно, не переставая, пока они не открывали глаз и не вставали. Больные бери-бери приподнимали голову и что-то бормотали. Но инспектор не прекращал грохота, словно ничего не замечая. Слов не было слышно, только губы у них шевелились, как у золотых рыбок, когда они выплывают в аквариуме к поверхности воды и хватают ртом воздух.

Настучавшись вдоволь, инспектор орал:

— Ну что? Я вас подыму! Работа ради родины — это та же война. Надо быть готовым на смерть! Дурачье!

Он стаскивал с больных одеяла и выталкивал их на палубу. Больные бери-бери спотыкались на каждой ступеньке. Цепляясь одной рукой за перила, они сгибались в три погибели и, переставляя ноги другой рукой, поднимались по трапу. При каждом шаге сердца у них подскакивали точно от пинка.

Инспектор и начальник чернорабочих всячески измывались над больными. Стоило им начать работать в консервном цехе, как их выгоняли скрести палубу. Не успевали они приняться за работу, как их направляли на наклейку этикеток. В холодном полутемном цехе приходилось всё время следить за тем, чтобы не оступиться на скользком полу; ноги немели, как деревянные, колени подгибались, и рабочие в изнеможении опускались на корточки.

Студент слегка постучал себя по лбу тыльной стороной руки, запачканной в крабовой жиже. Через несколько минут он покачнулся и упал на пол. Пустые консервные банки, наваленные кучей, с грохотом посыпались на него. Судно накренилось, и они покатились под станки между ящиками и тюками. Взволнованные товарищи понесли было студента к люку, но по дороге наткнулись на инспектора, который, насвистывая, спускался в цех.

— Как вы смели бросить работу!

— Как же так…— один из рыбаков рванулся было вперёд, но осекся, как будто налетев на что-то.

— Что-о?.. Болван! Скажи-ка это ещё раз! — Инспектор вынул из кармана пистолет и повертел им, как бы играя. Потом вдруг громко захохотал, скривив губы треугольником и трясясь всем телом.— Воды! — Схватив полное ведро, он выплеснул его на студента, брошенного на пол, как бревно.— Хватит с него! Смотреть здесь не на что. За работу!

Когда рабочие на другое утро спустились в цех, они увидели студента привязанным к железной станине станка. Голова его свесилась на грудь, как у курицы со свёрнутой шеей. На спине под затылком выдавался крупный позвонок. На груди у него, как детский слюнявчик, болтался лист картона, на котором рукой инспектора было написано: «Изменник и симулянт. Развязывать запрещается».

Пощупали лоб: он был холоднее ледяного железа. Перед тем как войти в цех, чернорабочие громко разговаривали. Теперь никто не промолвил ни слова. Услыхав голос спускавшегося за ними начальника, они отошли от станка, к которому был привязан студент, и двумя потоками направились к своим местам.

Когда ловля крабов пошла усиленным темпом, рабочим пришлось ещё круче. Многие всю ночь плевали кровью,— передние зубы у них были выбиты, от непосильного труда они посреди работы лишались чувств, из глаз у них шла кровь, от вечных оплеух они глохли.

Истомлённые усталостью, они шатались, как пьяные. У них темнело в глазах, и они только и думали: «Вот закончим работу, вот можно будет вздохнуть!»

Но когда рабочий день подходил к концу, инспектор орал:

— Сегодня до девяти! Этакие мерзавцы, только перед концом они шевелятся проворней!

И все опять принимались за работу вяло и медленно, как в фильме ускоренной съёмки. Энергии на большее у них не хватало.

— Мы не можем возвращаться сюда по двадцать раз. Да и крабы ловятся не всегда. Если бросать работу только из-за того, что, мол, проработали десять часов или там тринадцать, то всё пойдёт прахом. Здесь работа совсем особая. Поняли? А вот зато, когда крабы перестанут ловиться, я вам дам побездельничать больше, чем вы того стоите.— Так сказал инспектор, спустившись в «нужник».— А вот у роскэ иначе — пусть рыба так и кишит у них перед глазами, им всё равно: чуть придёт положенный час, ни минуты не медлят и бросают работу. Вот как они относятся к делу! Оттого-то Россия стала такой, какая она теперь. Японским молодцам не следует брать с них пример!

«Ишь расписывает, жулик!» — думали некоторые и не слушали его. Но большинству казалось, что японцы и в самом деле молодцы. Им казалось, что в мучениях, которым их безжалостно подвергали изо дня в день, действительно есть что-то «героическое», и эта мысль служила им некоторым утешением.

Однажды во время работы на палубе они увидели, как к югу, пересекая горизонт, направляется миноносец. На корме его развевался японский флаг. Рыбаки, взволнованные, с глазами, полными слёз, замахали шапками. «Только они! Только они за нас!» — думали рыбаки.

— Чёрт! Поглядишь на них — прослезишься.

Они провожали миноносец глазами до тех пор, пока он, всё уменьшаясь, окутанный дымом, не исчез из виду.

Возвращаясь на свои места, размякшие, как тряпки, они точно по уговору ругались, ни к кому, собственно, не обращаясь: «Чёрт!» В темноте это было похоже на злобный рёв быка. Они и сами не понимали, на кого обращен их гнев. Но ежедневное совместное пребывание в «нужнике», постоянные откровенные разговоры незаметно сделали то, что мысли, слова, действия этих двухсот человек с медлительностью слизня, ползущего по земле, всё же принимали одно направление. В этом общем потоке были, конечно, и такие, которые топтались на месте, были и пожилые рыбаки, державшиеся обособленно. Но каждый из них, сам того не замечая, менялся, и незаметно среди рыбаков образовались отчётливые группы.

Было утро. С трудом подымаясь по трапу, бывший горняк сказал:

— Больше не могу!

Накануне работали почти до десяти, тело было расслаблено, как сломанная машина. Люди спали на ходу. Сзади их окликали, и тогда они снова машинально переставляли ноги. Некоторые спотыкались, падали и дальше двигались на четвереньках.

Перед тем как приступить к работе, все спустились в цех и столпились в углу.

— Я буду саботировать. Не могу! — сказал горняк.

Все молча переглянулись.

— Прижгут…— сказал кто-то немного погодя.

— Да ведь я не из лени! Просто нет сил.

Горняк завернул рукав до плеча и поднял руку к глазам, как будто глядя сквозь неё.

— Я ведь не из лени.

— Ну, гляди…

В этот день инспектор расхаживал по цеху, как драчливый петух.

— Это что такое? Это что такое? — орал он направо и налево.

Но вяло работали не отдельные рабочие, а почти все, так что инспектору только и оставалось, что в ярости метаться по цеху. И рыбаки и команда впервые видели инспектора в таком состоянии. С палубы слышалось шуршание крабов, выбравшихся из сетей. Работа стала застаиваться, как вода в засорившейся водосточной трубе.

И дубинка инспектора не помогала!

По окончании рабочего дня рыбаки, вытирая головы замызганным полотенцем, один за другим пошли в «нужник». Встречаясь глазами, они невольно фыркали. Они сами не понимали, почему им так ужасно весело.

Их настроение передалось и команде. Когда матросы поняли, что их заставляют работать, стравливая с рыбаками, и, таким образом, порядочно дурачат, они тоже принялись время от времени «саботировать».

Если кто-нибудь перед началом работы говорил: «Вчера здорово переработали, сегодня будем саботировать!» — то все так и делали. Но этот так называемый «саботаж» заключался только в том, что они работали несколько менее напряжённо.

Все ослабели. «Придёт момент — волей-неволей будем действовать. Раз нас убивают, то уж всё равно», — думалось каждому. Им было уже невмоготу.

— Транспорт! Транспорт! — крикнул кто-то на верхней палубе.

Крик этот услышали внизу. Все, кто в чём был, попрыгали с нар «нужника».

Транспорт занимал мысли экипажа и рыбаков ещё больше, чем женщины. Этот пароход приносил с собой запах Хакодате, запах «твёрдой земли», на которую они уже давно не ступали. К тому же транспорт доставлял им письма, рубашки, белье, журналы и всё прочее.

Они вцепились в посылки своими узловатыми пальцами, провонявшими запахом крабов, и взволнованно потащили их в «нужник». Усевшись на нары по-турецки, поставив свёртки между ног, они стали развязывать посылки. Тут были разные разности. Письма от детей, нацарапанные неуверенным почерком под диктовку матери, полотенца, зубной порошок, зубные щетки, туалетная бумага, кимоно, из складок которого вдруг выпадало слежавшееся от придавившей его тяжести письмо жены. Рыбакам хотелось уловить притаившийся в вещах запах «родного дома». Они старались почувствовать молочный запах детей, тёплый запах тела жены.

Матросы и рыбаки, которым ничего не прислали, расхаживали, засунув руки в карманы штанов.

— Пока тебя нет, её уж кто-нибудь подцепил,— подтрунивали над ними.

Один из рыбаков в стороне от общего шума задумался, уставившись в полутёмный угол, снова и снова загибая пальцы на руке: из письма, доставленного транспортом, он узнал о смерти своего ребёнка. Ребенок умер два месяца назад, а он и не знал об этом. В письме говорилось, что на радиотелеграмму не хватило денег. Рыбак сидел мрачный, сам не свой.

У другого было как раз обратное. В письме была вложена фотография младенца, похожего на маленького скользкого осьминога.

— Ишь ты какой! — громко расхохотался рыбак. И, широко улыбаясь, он всем показывал фотографию, говоря: — Что скажешь? Вот у меня какой сын родился!

Были в посылках вещи, сами по себе ничего не значащие, о которых могла вспомнить только заботливая жена. При виде таких вещей у каждого сердце начинало тревожно биться; людей безудержно тянуло домой.

На транспортном пароходе прибыла посланная Компанией кинопередвижка. Вечером, когда закончили перегрузку только что изготовленных консервов, на судне состоялся киносеанс.

Два-три молодых человека совершенно одинакового вида, в широких кепках набекрень, галстуках бабочкой и широких брюках, вошли с тяжёлыми чемоданами на краболов.

— Ну и вонь! Ну и вонь!

С этими словами они сняли пиджаки и, посвистывая, начали натягивать экран, отмерять расстояние и устанавливать аппаратуру. Рыбаки почувствовали в этих людях что-то «не морское», что-то похожее на них самих, и это их страшно привлекало. И команда и рыбаки, повеселев, приняли участие в приготовлениях.

Пожилой, простоватый на вид мужчина в толстых золотых очках стоял немного поодаль и вытирал с шеи пот.

— Бэнси-сан 14, не стойте там: блох нахватаете!

Тот подскочил, точно наступил на раскалённое железо.

Смотревшие на него рыбаки расхохотались.

— Ну и места! — произнес бэнси хрипловатым, скрипучим голосом.— Возможно, что вам и неизвестно… но всё же, как вы думаете, сколько Компания зарабатывает на том, что забирается сюда? Немало! За шесть месяцев — пять миллионов! За год — десять. Сказать «десять миллионов» — просто. А на самом деле какие это деньги! И акционерам выдают прямо чудовищный дивиденд — двадцать два с половиной процента! Другой такой Компании даже в Японии не сыщешь! А теперь председатель пройдет ещё и в депутаты… Не гни он так жестоко, не наживались бы так.

Наступил вечер.

Всем роздали «поздравительные» сакэ 15, спирт, сушёную каракатицу, тушёные овощи, папиросы и карамель.

Некоторое время стоял шум. Несколько человек из первого ряда вдруг захлопали. Остальные, не разбираясь в чём дело, присоединились к ним.

Перед экраном появился инспектор. Выпрямившись и заложив руки за спину, он заговорил, употребляя непривычные слова, вроде «господа», «осмелюсь» и так далее, пуская в то же время и свои всегдашние выражения: «сыны Японии», «благосостояние страны»… Большинство не слушало. Энергично двигая челюстями, рыбаки жевали сушёную каракатицу.

— Довольно, довольно! — крикнули сзади.

— Эй ты, убирайся! На то есть бэнси. Ну!

— Тебя бы да твоей палкой!

Все расхохотались. Раздался свист, аплодисменты. При посторонних инспектор не решался дать волю своему гневу; покраснев, он что-то произнёс (из-за шума нельзя было разобрать — что) и отошёл от экрана.

Сеанс начался.

Сначала шла видовая картина. На экране появлялись острова Мацусима, Эносима, Киото 16. Лента иногда обрывалась. Кадры вдруг раздваивались, путались, как от головокружения, на мгновение исчезали, оставляя после себя одно белое пятно экрана.

Потом пошли японские и зарубежные фильмы. Все ленты были попорчены, страшно мелькали. К тому же они, видно, кое-где были разорваны и подклеены, так что движения действующих лиц казались судорожными. На всё это зрители не обращали внимания, так они были увлечены. Когда на экране появлялись элегантные иностранные женщины, рыбаки свистели, фыркали. Случалось, что бэнси, рассердившись, прерывал объяснения.

Первым шёл американский фильм из истории колонизации Запада. Отбиваясь от туземцев, борясь с природой, люди падали, опять поднимались и шаг за шагом проводили железную дорогу. На их пути в одну ночь возникали города, один за другим, словно стыки рельс. Железная дорога продвигалась всё вперёд и вперёд, и всё дальше росли города. На экране показывали связанные с этим трудности, и вперемежку, то выступая на первый план, то отступая на задний, развёртывался роман между рабочим и дочерью директора Компании. При последнем кадре бэнси возвысил голос:

— Протянувшаяся на сотни и сотни миль железная дорога, наконец завершенная благодаря самоотверженности многих, многих юношей, как гигантская змея, побежала по полям, пересекла горы, и вчера ещё дикая земля стала достоянием страны.

Фильм закончился объятиями директорской дочки и рабочего, вдруг принявшего облик джентльмена.

За этой картиной последовал коротенький европейский комический фильм, вызвавший только бессмысленный смех.

Японская картина рассказывала о бедном японском юноше, который начал продавцом бобов, разносчиком газет, потом стал чистильщиком обуви, поступил на завод, сделался «образцовым рабочим», пошёл в гору и стал богачом.

Бэнси воскликнул, хотя такого титра и не было:

— Поистине, если не усердие мать успеха, то что же?

Эта тирада вызвала искренние аплодисменты подростков-чернорабочих. Но из толпы рыбаков и матросов раздался громкий голос:

— Врёшь! Кабы так, я давно б уже был директором.

И все громко расхохотались.

Потом бэнси рассказывал:

— Мне от дирекции было приказано: «На это место нажми хорошенько да ещё и повтори несколько раз!»

Под конец были показаны различные заводы и конторы Компании. Показали и «усердно» работающих рабочих.

По окончании сеанса все перепились. Сакэ сильно подействовало, так как люди давно уже не брали в рот спиртного и были переутомлены. Под тусклой электрической лампой плавали облака табачного дыма. Воздух был спёртый, затхлый; рыбаки раздевались, повязывали голову платком, сидели, скрестив ноги, лежали, выставив зад, громко кричали и переругивались. Иногда поднималась драка.

Так продолжалось за полночь.

Рыбак из Хакодате, больной бери-бери и потому всегда спавший, попросил, чтобы ему приподняли подушку, и смотрел на веселье. Его приятель-земляк стоял рядом, прислонившись к столбу, ковырял в зубах спичкой и цыкал.

Было уже довольно поздно. По лестнице «нужника» скатился, как куль, рыбак; одежда и правая рука у него были в крови.

— Ножи! Ножи! Берите ножи! — кричал он.— Мерзавец Асагава куда-то сбежал! Нет его! Я его убью!

Это был рыбак, которого уже не раз бил инспектор. Схватив кочергу, с налитыми кровью глазами, он опять выбежал; никто его не остановил.

— Эге! — Рыбак из Хакодате взглянул на товарища.— И рыбаки не всегда остаются дураками. Это становится занятным!

На другой день узнали, что на столе в каюте инспектора всё было перебито. Сам инспектор уцелел только потому, что на своё счастье не оказался в каюте.

6

Небо было в лёгких дождевых облаках. До вчерашнего дня ещё лил дождь. Теперь похоже было, что он вот-вот перестанет. На море, сером, как пасмурное небо, такой же серый дождь время от времени поднимал лёгкую волнистую рябь.

После полудня подошел миноносец. Столпившись у борта, свободные рыбаки, чернорабочие и судовая команда оживлённо тараторили о миноносце. Он был в диковинку.

С миноносца спустили шлюпку, и группа офицеров направилась к краболову. На нижней площадке трапа, спущенного с борта, их ожидали капитан, начальник цеха, инспектор и начальник чернорабочих. Когда шлюпка причалила, офицеры и начальство краболова отдали друг другу честь и, предводительствуемые капитаном, стали подниматься по трапу. Инспектор взглянул наверх, нахмурил брови, скривил рот и махнул рукой:

— Нечего смотреть! Ступайте себе, ступайте!

— Ишь какой важный, сволочь!

Задние стали напирать на передних, и рыбаки всей толпой спустились в цех. На палубе остался тяжёлый запах.

— Какая вонь! — поморщился молодой офицер с холёными усиками.

Шедший вслед за ним инспектор суетливо забежал вперёд, что-то сказал и несколько раз поклонился.

Рыбаки издали смотрели, как при каждом шaгe стукаются о зады и подскакивают разукрашенные кортики офицеров. Серьёзно обсуждали, какой из офицеров самый важный, какой менее важный. Под конец даже чуть не поссорились.

— Тут, пожалуй, и на Асагава никто смотреть не станет,— сказал один из рыбаков и стал изображать чванные повадки инспектора. Все расхохотались.

В этот день ни инспектор, ни начальник чернорабочих не показывались. Поэтому все работали с прохладцей. Пели, громко переговаривались за станками.

— Вот бы всегда так работать!

Когда работа кончилась, рыбаки вышли на верхнюю палубу. Проходя мимо салона, они слышали пьяные, разнузданные выкрики.

Вышел бой. В салоне было душно от табачного дыма. По возбуждённому лицу боя градом катился пот.

В руках у него были пустые бутылки из-под пива. Движением подбородка показал на карман штанов:

— Лицо, будьте любезны…

Один из рыбаков достал его платок и, вытирая ему лицо, спросил:

— Как там?

— Ох, ужасно! Так и хлещут. А о чём говорят! У той женщины, мол, так-то, а у этой так-то. Сбился с ног из-за них. Они так пьяны, что, явись сюда сейчас чиновник из министерства, они бы так и скатились с трапа.

— А зачем они явились?

Бой изобразил на лице полное недоумение и торопливо побежал на камбуз.

Рыбаки поели китайского риса, такого рассыпчатого, что его трудно было зацепить палочками, и солёного супа из мисо, в котором, как клочки бумаги, плавали овощи.

— Европейская еда! Ни разу её не то чтобы есть, даже видеть не приходилось. А сколько её потащили в салон!

— А, чёрт побери!

Сбоку над столом висел плакат, на котором неуклюжим почерком было написано:

«Кто привередничает из-за еды, тот никогда не станет великим человеком».

«Цените каждое зернышко риса. Это плод пота и крови».

«Терпеливо выносите неудобства и трудности».

На полях внизу были непристойные надписи, как в общественной уборной.

После еды перед сном все ненадолго столпились вокруг печки. Разговор от миноносца перешёл на военную службу. Среди рыбаков было много крестьян из провинций Акита, Аомори, Иватэ. Армией, сами не зная отчего, они просто бредили. Оказалось много таких, которые уже побывали на военной службе. Теперь они вспоминали о своём тогдашнем солдатском житье-бытье, полном жестоких притеснений, как о чём-то родном, милом.

Поздно вечером, когда все уже уснули, шум из салона всё ещё доносился вниз, проникая через доски палубы и обшивку бортов. Иногда кто-нибудь из рыбаков просыпался и шептал: «Ещё не угомонились? Ведь уже светает!» Слышался стук чьих-то каблуков — вероятно, боя, бегавшего взад и вперёд по палубе. В самом деле, кутёж продолжался до зари.

Наутро трап оказался спущенным: видимо, офицеры вернулись на миноносец. К ступенькам прилипли рисовые зерна, кусочки крабов, что-то вязкое, коричневое — густая рвота. В нос бил исходивший от неё острый запах спиртного перегара. От него спирало дыхание.

Миноносец еле покачивался на волнах, точно водяная птица, сложившая серые крылья. Казалось, он был погружён в сон. Из трубы в безветренном воздухе ниточкой подымался дым, тоньше, чем от папиросы.

Инспектор, начальник чернорабочих и прочее начальство не встали даже и в полдень.

— Прохлаждаются, скоты! — ворчали рыбаки за работой.

На камбузе в углу горой были свалены пустые жестянки от съеденных крабовых консервов и пустые пивные бутылки. Даже бой, который сам всё это перетаскал, поражался утром, как они умудрились столько съесть и выпить.

Благодаря своим служебным обязанностям, бой прекрасно знал действительный образ жизни капитана, инспектора и прочего начальства, то есть то, чего рыбаки и пароходная команда знать не могли. В то же время он имел возможность сопоставить с этим хорошо ему известное жалкое существование рыбаков (инспектор, напившись, называл их «свиньями»). Честно говоря, начальство держит себя важно, но на деле ради наживы спокойно пускается на страшные вещи, а рыбаки и команда на это попадаются. Это было невыносимо видеть.

Бой всегда думал, что всё спокойно только до тех пор, пока рабочие ничего не знают. Но он-то, бой, понимает, к чему приведут, не могут не привести такие порядки.

Было два часа. Капитан и инспектор в измятых костюмах в сопровождении двух человек команды, несших консервы, на моторной лодке отправились на миноносец. Рыбаки и чернорабочие, возившиеся на палубе с уловом, смотрели на них, точно на свадебный поезд.

— Что это они делают? Не понимаю!

— Ведь это консервы, что мы сработали! Швыряются хуже, чем бумажками из нужника.

— Ну, чего ты! — сказал пожилой рыбак, у которого на левой руке не хватало двух пальцев.— Ведь моряки пришли сюда ради нас, чтобы нас охранять.

Вечером из трубы миноносца повалили клубы дыма. По палубе взад и вперёд забегали матросы, и минут через тридцать он двинулся. Слышно было, как полощется по ветру флаг на корме. На краболове по сигналу капитана прокричали «банзай».

После ужина в «нужник» спустился бой.

Рыбаки разговаривали, сидя у печки. Некоторые стояли под тусклой лампочкой и снимали с рубашки вшей. Каждый раз, когда кто-нибудь проходил через полосу света, на крашеную закоптевшую стену падала огромная тень.

— Мы тут толкуем об офицерах, капитане и инспекторе. А вот, говорят, что мы теперь ведём лов в русских водах. Потому-то, мол, миноносец и стоит всё время поблизости настороже… Вероятно, здорово дали вот этого…— Говоривший сложил большой и указательный палец в кружок 17.

— Как я слышал, выходит, что Камчатка и Сахалин, где деньги прямо на земле валяются и вообще все эти места в конце концов будут принадлежать японцам. В Японии говорят, что важен не только Китай и Маньчжурия, но и эта область тоже. К тому же наша Компания вместе с Мицубиси 18, кажется, ловко орудует в правительстве. А если директор сделается депутатом, он двинет дело ещё дальше.

— Говорят, что миноносцы здесь для того, чтобы охранять краболовные суда… Ещё чего!.. У них вовсе не одна эта задача. Наоборот, их главная задача — подробно изучить море и климат здешних вод до Сахалина и Курильских островов, чтобы в случае чего быть наготове. Это, наверное, секрет, только говорят, что на самый крайний из Курильских островов потихоньку свозят пушки, горючее…

— Я даже удивился, когда первый раз услышал… А только все войны, которые Япония вела до сих пор, на самом деле, — если докопаться до самой что ни на есть сути,— затевались по указке двух-трёх богачей, только предлоги придумывали разные. Им, видно, хочется прибрать к рукам места повыгодней, вот они и действуют. Рискованное дело!

7

Загрохотала лебёдка: спускали кавасаки. Внизу стояло четверо рыбаков. Стрела лебедки была коротка, поэтому они следили за спуском и подталкивали кавасаки, не давая ей стукаться о палубу. Это была опасная работа. Лебёдка на изношенном судне шаталась, как колени больного бери-бери. Зубчатая передача барабана лебёдки то и дело отказывала, и бывало, что трос вдруг начинал разматываться только с одной стороны. Тогда кавасаки, повиснув криво, точно копчёная селёдка, срывалась вниз, и зазевавшиеся рыбаки получали ушибы и ранения.

То же случилось и этим утром. Кто-то крикнул: «Берегись!» Голова рыбака, по которой удар пришёлся прямо сверху, вдавилась в грудь, как свая в болотистую почву.

Рыбаки понесли раненого к врачу. Те из них, которые теперь называли про себя инспектора скотиной, решили попросить врача выдать свидетельство о болезни. Инспектор был змеёй в человеческой коже, и ясно было, что он обязательно станет придираться. А для того, чтобы иметь возможность протестовать, нужно было получить свидетельство. К тому же врач относился к рыбакам и команде с некоторым сочувствием.

— На этом пароходе раненых и больных от работы гораздо меньше, чем раненых и больных от побоев,— ужасался он. Он говорил, что каждый случай надо заносить в дневник, чтобы иметь впоследствии доказательства, и довольно заботливо относился к больным и раненым.

— Мы бы хотели получить свидетельство…— начал один из рыбаков.

Сначала врач как будто удивился.

— Гм!.. Свидетельство?..

— Нам достаточно, если вы напишете всё так, как, оно случилось.

Рыбаки нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

— На этом судне постановлено не выдавать таких свидетельств. Правда, это постановление — произвол, но всё-таки… могут быть нежелательные последствия.

Заика с досадой щёлкнул языком.

— Недавно был такой случай: пришёл ко мне рыбак, который оглох от того, что его ударил Асагава-кун 19, и я, ничего не подозревая, выдал ему свидетельство. И вышел скандал. Ведь такое свидетельство всегда может стать доказательством… против Асагава-кун…

Выходя из каюты врача, рыбаки разочарованно думали о том, что врач тоже больше не на их стороне.

Пострадавшему, к общему удивлению, как-то удалось выжить. Но целые дни слышно было, как он стонет, забившись в непроглядно тёмный угол.

Когда он начал поправляться и его стоны перестали всех изводить, умер рыбак, больной бери-бери. Ему было двадцать семь лет. Родом он был из Токио, завербован посреднической конторой Ниппари; с ним был ещё десяток товарищей оттуда же. Однако инспектор распорядился, чтобы при покойнике оставались только больные, которые не выходят на работу.

Когда его раздели, чтобы обмыть тело, в нос ударило зловоние. На груди копошились отвратительные белые плоские вши. Тело, покрытое чешуйками грязи, было похоже на ствол упавшей сосны. Рёбра резко выдавались. После того как болезнь обострилась, ему было трудно двигаться, и он, по-видимому, ходил под себя. Запах от него был ужасен. И фундоси и рубашка почернели, а когда их сняли, они чуть не рассыпались, как будто сожжённые кислотой.

Передавали, что он перед смертью говорил: «Не хочется умирать на Камчатке!» А теперь, когда он умирал, никого не было рядом. На этой Камчатке и не помрёшь по-человечески! Рыбаки думали о том, каково ему было перед смертью. Некоторые громко плакали.

Когда пошли в кухню за горячей водой для обмывания, кок сказал:

— Жаль беднягу! Берите больше. Наверное, тело-то всё в грязи.

Возвращаясь с водой, рыбаки натолкнулись на инспектора.

— Куда несёте?

— Обмывать.

— Много воды не тратить! — Он как будто хотел добавить ещё что-то, но промолчал и ушёл.

Когда они вернулись, один рыбак проговорил, трясясь от ярости:

— Никогда ещё мне так не хотелось вылить ему весь этот кипяток на голову!

Опять с назойливым обходом явился инспектор и, оглядев всех, ушёл. Но рыбаки решили продежурить возле покойника всю ночь, хотя бы на следующий день пришлось клевать носом, валиться с ног во время работы. Так и порешили.

В восемь часов все приготовления были сделаны. Рыбаки, чернорабочие и матросы установили свечи и курительные палочки и сели перед телом. Инспектор совсем не появился. Капитан и судовой врач всё же пришли и посидели около часа. Один из рыбаков, помнивший отрывочные фразы из сутры 20, заикаясь, как косноязычный, стал читать. Ему сказали:

— Ничего! Сойдёт! Не слова — душа доходит.

Когда чтение прерывалось, воцарялась полная тишина. Кое-кто всхлипывал, шмыгая носом. К концу плакали уже многие.

Когда чтение сутры окончилось, все один за другим зажгли курительные свечи. Потом, нарушив порядок, разбились на кучки. От воспоминаний об умершем товарище разговор перешел к делам, касавшимся их самих — ещё живых, но, если хорошенько подумать, тоже находящихся на краю смерти.

Когда капитан и врач ушли, рыбак-заика стал рядом с покойником перед столом, на котором горели свечи.

— Я не знаю сутры. Я не могу утешить душу Ямада-кун чтением молитвы. Но, обдумав всё, я пришёл к такой мысли. Как Ямада-кун не хотелось умирать! Вернее говоря, ему не хотелось быть убитым. А Ямада-кун вправду убит.

Слушатели молчали, как пришибленные.

— Ну, а кто его убил? Это понятно без слов. Я не могу утешить душу Ямада-кун священным писанием. Но мы можем утешить душу Ямада-кун тем, что мы схватим врага, который его убил. Я думаю, что в этом мы теперь и должны поклясться душе Ямада-кун.

Матросы пароходной команды первые сказали:

— Правильно!

В «нужнике», провонявшем крабами и человеческими испарениями, аромат курительных свечей казался чудесным благоуханием.

В девять ушли чернорабочие. От усталости некоторые сидя дремали и никак не могли подняться, словно окаменели. Немного погодя один за другим уснули и рыбаки.

Поднялись волны. Судно качало, и огонь свечей мерк, точно потухая, и опять разгорался. Белый платок, которым было закрыто лицо покойника, двигался, сползал. Смотреть на это было так жутко, что пробирала дрожь. О борт краболова плескались волны.

На другое утро, проработав до восьми часов, четыре человека от команды и от рыбаков, назначенные инспектором, спустились в трюм. Вчерашний рыбак опять прочитал молитву. Потом эти четверо с помощью трёх-четырёх больных завернули тело в старый пеньковый мешок. Было много новых, но инспектор сказал, что это расточительность: пускать в ход новый мешок, чтобы сейчас же бросить его в море! Запаса курительных свечей на пароходе не имелось.

— Эх, жалко беднягу! Не хотелось ему умирать.

Складывая туго сгибавшиеся руки покойника, роняли слёзы на мешок.

Нечего делать! Слезами не поможешь.

— А нельзя ли как-нибудь довезти его до Хакодате? Глянь на его лицо… Ему так не хотелось, чтобы его бросали в холодную воду Камчатки…

— Хоть и то же море, а всё же Камчатка. В сентябре здесь не останется ни одного парохода, всё замерзнет. Самый крайний север.

— Да, да…— говоривший плакал.— И вот таких, которых зашивают в мешок, не шесть-семь человек, а триста-четыреста.

— Нашему брату и на том свете несладко.

Рыбаки просили разрешения прервать работу в середине дня, но накануне был большой улов крабов, и в просьбе было отказано.

— Не смешивайте частное дело с общественным,— сказал им инспектор.

Просунув голову в люк «нужника», инспектор сказал:

— Готовы?

Волей-неволей пришлось ответить: «Готовы».

— Так несите.

— Капитан сказал, что он раньше прочитает отходную.

— Капитан? Отходную? — инспектор издевательски поглядел на них.— Дурачьё! Где тут возиться!

Возиться было некогда. Нагромождённые на палубе крабы царапали клешнями пол.

Тело вынесли и небрежно, как тюк с кетой или горбушей, погрузили на катер, пришвартованный у кормы.

— Готово?

— Есть!

Мотор заработал. Вода у кормы забурлила, запенилась.

— Ну!..

— Ну!..

— Прощай!

— Жалко… Ну, пока потерпим,— сказал кто-то тихо.

— Ну, так вы уж, пожалуйста…— просили севших в катер.

— Ладно, знаем!

Катер отошёл в море.

— Ну вот…

— Ушли!

— Невесело уезжать в мешке… Он так и стоит передо мною,— каково-то ему там?..

Вернулись с ловли рыбаки. Услышав о новом издевательстве инспектора, они вздрогнули, как будто это их собственные безжизненные тела вышвырнули на дно мрачного Камчатского моря. Только потом их охватил гнев. Ни слова не говоря, они молча спустились по трапу и, бурча про себя: «Всё понятно! Все понятно!», стали снимать заскорузлые от соли куртки.

8

Внешне всё обстояло по-прежнему. Работали спустя рукава, но так, чтобы это не было заметно. Как инспектор ни ругался, ни кричал, ни дрался, рыбаки, не отвечая, держались смирно. Это повторялось через день (сначала они действовали со страхом, робко, но всё же…), и саботаж таким образом продолжался. После похорон он пошёл ещё дружней.

Выработка заметно падала.

Пожилые рыбаки делали вид, что недовольны саботажем, хотя больше всего понуканий приходилось на их долю. Но в то же время они искренне удивлялись,— в душе у них не возникало никакого беспокойства. И видя, что саботаж имеет успех, они начинали слушаться молодых.

Труднее всего приходилось сендо с кавасаки. Они несли ответственность за всю работу кавасаки, стояли между инспектором и рыбаками и отвечали за улов непосредственно перед инспектором. Это было самое неприятное. На одну треть они волей-неволей становились на сторону рыбаков, а на остальные две трети были приказчиками инспектора.

— Конечно, здесь нелегко. Тут не приходится работать минута в минуту, как на заводе. Мы ведь имеем дело с живыми существами. Крабы — не люди, они не являются по часам, когда это удобно для нас. Ничего не поделаешь! — говорили они рыбакам.

Это были настоящие граммофонные пластинки, напетые инспектором.

Был такой случай. Перед сном в «нужнике» зашёл разговор о разных вещах. И вот один из сендо вздумал было поважничать. Собственно, поважничал он не слишком, но простых рыбаков это взорвало. К тому же рыбак, с которым говорил сендо, был навеселе.

— Это ещё что такое! — заорал он.— Ты чего тут? Ты лучше не заносись. Выйдем на лов, так впятером сбросить тебя в море — раз плюнуть. Вот тебе и весь сказ! Здесь ведь Камчатка. Кто узнает, как ты тут погиб!..

Он не говорил, а ревел. Никто не произнес ни слова. Разговор оборвался.

Однако такие слова не были просто пустым бахвальством рассерженного человека. Рыбаков, которые до сих пор не знали ничего, кроме повиновения, они неожиданно подтолкнули к решению. На первых порах рыбаки растерялись. Они ещё не знали собственной силы.

«Неужели мы сможем это сделать? Да, конечно, сможем!»

Когда они, наконец, это поняли, дух протеста проснулся в них с удивительной силой. Условия жесточайшей эксплуатации оказались как нельзя более благоприятной почвой. Теперь им было наплевать на инспектора. Все воспрянули духом. А раз придя в такое настроение, они вдруг ясно, точно при электрическом свете, увидели своё существование таким, как оно есть,— существование червяков.

«Не заносись, мерзавец!» — это выражение быстро пошло в ход. Чуть что, они говорили: «Не заносись, мерзавец!» Они употребляли эти слова в самых разных случаях. Но из рыбаков никто не заносился.

Подобные случаи повторялись всё чаще. И каждый раз рыбаки понимали всё больше. Постепенно из их среды выделились несколько человек. Собственно говоря, их никто не назначал. Просто, когда возникало какое-нибудь недовольство и необходимо было действовать, мнение этих людей оказывалось общим мнением, и все действовали по их указанию. Это было двое студентов, рыбак-заика, рыбак «Не заносись» и ещё кое-кто.

Студент весь вечер лежал на животе и, слюня карандаш, что-то писал. Это был его «план».

А Б В
Два студента Один из чернорабочих От каждой местности по одному из вожаков-подростков
рыбак-заика двое от команд кавасаки по двое от каждой кавасаки
«Не заносись»
один от матросов матросы и кочегары
один от кочегаров
А Б В = все

Студент очень гордился тем, что такая схема позволяла решить любой вопрос. Указания от группы «А» или группы «В» могли быть переданы в массы с быстротой электрической искры. В общем, всё было решено. Но привести план в исполнение было не так просто.

«Кто не хочет быть убитым, все к нам!» — этот лозунг был гордостью студента. «Впятером сбросить в море одного сендо — раз плюнуть! Выше головы!»

«Один на один — пропащее дело! Это опасно. Но тех всех, даже с капитаном, наберётся не больше десятка.

А нас почти четыреста. Если четыреста человек будут действовать заодно, мы выигрываем дело. Четыреста против десяти!»

И под конец опять: «Кто не хочет быть убитым, все к нам».

Даже бездельники, даже пьяницы понимали, что их поставили в такие условия, которые их доведут до смерти. Все помнили, как их товарища убило у них на глазах. К тому же саботаж, затеянный в припадке отчаяния, сверх ожидания имел успех; к словам студента и рабочего-заики стали прислушиваться.

Во время бури, которая разыгралась неделю назад, у моторной лодки сломался винт, и начальник чернорабочих вместе с несколькими рыбаками отправился на берег для ремонта. Когда они вернулись, оказалось, что молодой рыбак потихоньку привёз множество брошюр и листовок, напечатанных по-японски. «Там все японцы это читают»,— заявил он. В брошюрах и листовках говорилось о заработной плате, о продолжительности рабочего дня, о громадных прибылях Компаний, о забастовках и так далее. Это было интересно всем, и рыбаки читали их и обсуждали друг с другом. Некоторые, однако, возмущались и не верили, чтобы японцы были способны на такие страшные вещи. Другие приходили с листовками к студенту:

— Я думаю, это правда.

— Конечно, правда! Может, только чуть преувеличено.

— Однако, если мы не будем делать так, Асагава не исправится. Нам ещё хуже от него придётся. Дело ясное.

Рыбаки говорили: «Ерунда!», но в то же время «красное движение» вызывало у них интерес.

При густом тумане, как и во время бури, на пароходе непрерывно гудела сирена, сзывающая кавасаки. Протяжный гудок, похожий на мычание быка, звучал в густом, как вода, тумане в течение нескольких часов. И всё же случалось, что кавасаки не сразу могли вернуться. Были, однако, и такие, которые под видом потери ориентировки заходили на Камчатку. Это проделывалось не раз. С тех пор как краболов вошел в русские воды, добраться до берега было нетрудно, если заранее наметить курс. Многие из рыбаков интересовались «красной пропагандой».

Компания всегда тщательно следила за подбором и наймом рабочих. Просила деревенских старшин и полицейских начальников тех мест, где производилась вербовка, указывать «примерных». Отбирала рабочих, которые не имели никакого отношения к рабочим союзам, которых можно было всецело держать в руках, чтобы все складывалось вполне благоприятно для хозяев. Но работа на краболове как раз способствовала тому, что рабочие объединялись, организовывались. Как ни предусмотрительны были капиталисты, этого они предотвратить не могли. По иронии судьбы выходило, что они нарочно собирали ещё не организованных рабочих и учили их объединяться.

9

Инспектор стал волноваться.

Сезон проходил, а улов был явно меньше чем в прежние годы. А на других судах, как он слышал, результаты были выше прошлогодних. «Хаккомару» отставал на две тысячи ящиков. И инспектор решил, что если он будет «миндальничать», как до сих пор, то совсем пропадёт.

Решили передвинуться на другое место. Инспектор перехватывал радиограммы других судов и принялся без стеснения обворовывать чужие невода. Первый же невод, который подняли милях в двадцати к югу, был полон крабов, просовывавших клешни в петли невода.

— Всё благодаря тебе! — Инспектор похлопал капитана по плечу.

Случалось, что, когда они подымали невод, их замечали, и катеру приходилось удирать. С тех пор как на краболов начали поступать чужие уловы, работа опять закипела.

У входа в цех вывесили плакат:

«В случае малейшей нерадивости виновные будут подвергаться „прижиганию“.

Если будет замечено, что ленится целая группа, виновные будут подвергнуты „камчатской гимнастике“.

Вводятся штрафные вычеты.

По возвращении в Хакодате виновные будут переданы полиции.

В случае малейшего сопротивления инспектору виновные будут расстреляны.

Инспектор Асагава».

Инспектор всё время имел при себе заряженный револьвер. Ни с того ни с сего он «в порядке демонстрации» стрелял поверх голов работающих, как будто целясь в чаек или выбирая мишень на пароходе. Видя, что рыбаки вздрагивают, он злобно смеялся. Это нагоняло на рыбаков жуть, точно их в самом деле вот-вот убьют.

И матросы и кочегары — все были мобилизованы. Их назначали на какую угодно работу. Капитан не мог возразить ни слова. Он был просто вывеской. Однажды произошёл такой случай. Инспектор потребовал, чтобы капитан ввёл судно в русские воды. Капитан ответил, по своему служебному положению он никак не может пойти на такое нарушение закона.

— Дело твоё! Просить не стану,— сказал инспектор и сам со своими присными направил краболов в русскую зону.

Но там его заметил и погнался за ним русский сторожевик. Когда дело дошло до запроса, инспектор заюлил и трусливо ретировался. «За всё, конечно, отвечает капитан» — назойливо повторял он… Вот для чего была нужна вывеска.

После этого случая капитан не раз подумывал о возвращении в Хакодате. Но он был связан силой, которая всех держала в руках,— силой капитала.

— Судно целиком со всеми потрохами принадлежит Компании. Понял? — Инспектор скривил рот треугольником и бесстыдно расхохотался.

Вернувшись и «нужник», рыбак-заика лег навзничь. Ему было горько, невыносимо горько. Рыбаки смотрели на него и на студента с сочувствием, но они были так подавлены, что не могли сказать ни слова. План организации, созданный студентом, теперь стоил не больше, чем клочок бумаги. Тем не менее студент ещё сохранял присутствие духа.

— Лишь бы подвернулся случай — мы сразу же поднимемся. Всё дело в том, чтобы поймать такой случай,— говорил он.

— Да сможем ли мы подняться? — спрашивал рыбак «Не заносись».

— Сможем ли? Дурак! Нас ведь много. Нам нечего бояться. К тому же, чем больше эти мерзавцы безобразничают, тем больше горечи скапливается у нас в душе. И у всех у нас накипает недовольство и возмущение, а это сильнее пороха. Я очень на это надеюсь.

— Обстановка-то хорошая!

«Не заносись» обвел взглядом «нужник» и жалобно сказал.

— Бывают же такие мерзавцы!

— Если мы начнем ныть, тогда нам конец.

— Все упали духом, один только ты держишься… Случись теперь что — ведь жизнью рискуем.

Студент помрачнел.

— Это так…— сказал он.

Инспектор с подручными три раза в ночь делал обход. Если он замечал кучку в три-четыре человека, то приказывал разойтись. Но и этого было мало,— инспектор втихомолку разместил в «нужнике» своих людей.

Цепи — их только не видно было глазом. Ноги у рыбаков так отяжелели, точно за ними на самом деле волочилась толстая цепь.

— Меня, наверное, убьют.

— Не бойся. Когда дело дойдёт до этого, мы им покажем!

— Дурак! — крикнул рыбак из Сибаура.— «Когда дело дойдёт до этого». Дурак! А теперь нас разве не убивают? Понемногу. Это ловкие мерзавцы! У Асагава всегда при себе револьвер, как будто он вот-вот выстрелит. Но не такой он дурак: это только приём. Понял? Если бы эти мерзавцы нас убили, это бы им самим в убыток стало. Их цель, настоящая цель — это заставить нас побольше работать, положить под пресс, выжать все силы и на этом нажиться. Это они и проделывают над нами каждый день. Они нас убивают так же, как шелковичный червь съедает тутовый лист!

— Пожалуй…

— Ничего не «пожалуй»! — Он придавил широкой ладонью папиросу.— Погодите, теперь уже недолго осталось, сволочи!

Так как судно забралось слишком далеко к югу и в сеть стали попадаться только мелкие крабы-самки, решено было опять передвинуться к северу. Поэтому работы оставалось немного, и рыбаки могли (чего давно не бывало) кончать работу немного раньше.

Все спустились в «нужник».

— Сил нет!

— Посмотри на мои ноги. Не могу спускаться по ступенькам.

— Бедняга! А ещё приходится работать изо всех сил.

— А кому не приходится? Ничего не поделаешь!

— Если так пойдёт дальше, тебе осталось жить пять-шесть дней.

Тот скривил пожелтевшую припухшую щёку и веко. Потом молча сел на свою полку, свесил ноги и ребром ладони ударил по колену.

Внизу, размахивая руками, говорил рыбак из Сибаура. Заика, покачиваясь, то и дело вмешивался в разговор.

— Скажем, богачи дали деньги и построили пароход. Если бы не было матросов и кочегаров, сдвинулся бы он с места? Крабов на дне сотни тысяч. Скажем, сделано всё, что нужно, и добрались сюда, потому что богачи дали денег. Ладно. А если бы мы не работали, получили бы богачи хоть одного краба? Вот мы проработали здесь лето, сколько денег мы получили? А вот богачи с одного краболова соберут четыреста-пятьсот тысяч чистой прибыли. А откуда эти деньги? Из ничего ничего и не выйдет. Поняли? Всё это наша сила. Пусть они себе важничают. А по существу так это они нас боятся, они дрожат. Не будь матросов и кочегаров, пароход не сдвинулся бы с места. Если бы рабочие не работали, в карман богачам не попало бы ломаного гроша. А деньги, на которые они купили и оборудовали пароход, они тоже нажиты кровью рабочих. Эти деньги выжаты из нас же. А говорят: богачи нам отцы родные, а мы для них всё равно что дети…

Вошел инспектор. Рыбаки смущенно зашевелились.

10

В воздухе не было ни пылинки, он был холоден и прозрачен как стекло. В два часа уже светало. Камчатские горы сверкали золотисто-лиловым цветом; выступая над морем, они тянулись по горизонту к югу. Поднялись небольшие волны. На заре они отсвечивали холодным блеском и переливались дробящими блестками. Откуда-то доносились крики чаек. Было ясно и холодно. Засаленный брезент, покрывавший груз, по временам трепыхался. Незаметно поднялся ветер.

По трапу поднялся рыбак, напяливая куртку, растопырив, точно пугало, руки. Он высунул голову из люка и хрипло крикнул:

— Зайцы забегали! Ой, будет большая буря!

Поднялись треугольные волны. Рыбаки, привыкшие к Камчатскому морю, сразу поняли, что это значит.

— Дело опасное! Сегодня наверное не будем работать.

Прошло около часа.

Под лебедками, спускавшими кавасаки, небольшими группами толпились рыбаки. Все кавасаки были спущены наполовину и покачивались в воздухе. Пожимая плечами, рыбаки смотрели на море и переговаривались. Потом кто-то крикнул:

— Довольно! Бросим!

— Черти бы их подрали!

Все как будто только и ждали этого. Подталкивая друг друга, закричали:

— Эй, подымай обратно!

— Ну!

Один, нахмурившись, посмотрел вверх на лебёдку и заколебался.

— Как же так?

Рыбак, крикнувший первым, резко дернул плечом.

— Если хочешь помирать, ступай один!

Все выступили как один. Кто-то тихо сказал:

— А ведь хорошо!

Двое шли медленно, опасливо озираясь.

Под следующей лебёдкой столпилась команда. Увидев, что рыбаки с кавасаки номер два идут к ним, они сразу поняли, в чём дело. Несколько человек закричали и замахали руками:

— Бросаем! Бросаем!

— Бросаем!

Обе группы объединились, и все воспрянули духом. Двое-трое отставших, не знавших, что им делать, остановились, озадаченно глядя на остальных. Группа у кавасаки номер пять присоединилась к толпе. Тогда отставшие поспешили вслед за ними. Заика обернулся и громко крикнул:

— Ну, теперь держись!

Толпа рыбаков росла, как снежный ком. Студент и заика всё время бегали взад и вперёд.

— Теперь уже отступать нельзя! Держись вместе — это главное.

Матросы, собравшиеся в кружок у трубы, занятые починкой канатов, привстав, крикнули:

— Эй, что такое, эй?

В ответ им замахали руками и громко закричали. Матросам, смотревшим сверху, эти руки казались похожими на качающийся лес.

— Мы бросаем работу!

Матросы стали быстро прибирать веревки.

— И мы тоже!

Рыбаки поняли. Они громко крикнули:

— Айда в «нужник»!

— Вот негодяи! Прекрасно знают, что будет буря, и заставляют спускать кавасаки. Убийцы!

— И допустить, чтобы эти мерзавцы нас убили!

— Теперь мы вам всё припомним.

Почти все вернулись в «нужник». Были и такие, которые пошли за другими, потому что всё равно «делать нечего».

Когда рыбаки толпой ввалились туда, больные, лежавшие в полутёмных углах, испуганно приподнялись. Услышав, в чём дело, они со слезами на глазах радостно закивали. По трапу, похожему на верёвочную лестницу, рыбак-заика и студент спустились в машинное отделение. Они торопились, часто скользили с непривычки и опасливо хватались за поручни. От жара котлов в машинном отделении стоял туман, к тому же было темно. Рыбаки обливались потом. Они прошли по мостику над топками и стали спускаться по следующему трапу. Чей-то громкий разговор внизу отдавался здесь гулким эхом. Им стало жутко, точно они спустились на несколько сот ярдов под землю, в шахту, в самый ад.

— А тут тоже работа тяжёлая!

— А если бы вы-вытащить их на палубу да дать им бить кра-крабов, не стерпели бы.

— Кочегары будут на нашей стороне!

— На нашей.

Они спустились по трапу вдоль котла.

— Жарко, ой, как жарко! Впору свариться.

— Тут не до шуток. Сейчас огонь не разведён, а что же, когда он разведён? Когда проходят Индийское море они сменяются каждые полчаса, и то дохнут. А стоит зазеваться — сейчас же попадёт лопатой по голове, а иной раз, случается, и в котел падают.

Перед котлом столбом поднимался чад: по-видимому, оттуда вывалился уголь, и его полили водой. Тут же рядом, обхватив колени, сидели полуголые кочегары, курили и разговаривали. В полутьме они походили на присевших на корточки илл.

Дверь в угольный тендер была полуоткрыта, за ней чернела жуткая тьма.

— Эй! — окликнул заика.

— Кто там? — кочегары посмотрели наверх. Трижды прогудело эхо: «Кто там? Кто там? Кто там?»

Рыбак и студент спустились к ним. Увидев, что их двое, один из кочегаров громко крикнул:

— Заблудились, что ли?

— Мы бастуем!

— Вот как! А что, если бы развести огонь да вернуться в Хакодате? Недурно бы!

Заика подумал: «Дело сделано!»

— Да, мы все будем действовать дружно и покажем этим скотам!

— Валяйте, валяйте!

— Не валяйте — валяем! — вставил студент.

— Что верно, то верно. Валяем!

Кочегар бурой от пепла рукой почесал себе голову.

— Мы бы хотели, чтобы и вы присоединились к нам.

— Ладно, поняли! Не беспокойтесь. И у нас все только и думают, как бы их прикончить.

С кочегарами дело было слажено.

Чернорабочие перешли к рыбакам. Через час к ним присоединились и кочегары и матросы. Собрались на палубе. Заика, студент, Сибаура, «Не заносись» выработали требования. Решено было сообща их обсудить.

Узнав, что среди рыбаков волнение, ни инспектор, ни его приспешники не показывались.

— Да, странно…

— Револьвер есть, а оказывается — ни к чему.

Рыбак-заика взобрался на возвышение. Все захлопали.

— Вот и пришло наше время. Мы долго, долго ждали. Полумёртвые, мы всё же ждали: мы вам покажем! И вот, наконец, дождались! Первое — чтобы все были как один. Что бы ни случилось — не предавать товарищей! Если мы сплотимся, мы раздавим этих негодяев, как мошкару. Ну, а что же второе? Второе — это тоже, чтобы все как один! Никто не должен отставать! Ни одного предателя, ни одного изменника! Все должны знать, что один предатель может погубить триста человек. Один предатель…

— Поняли, поняли! Ладно, ладно! Не беспокойся.

— Сумеем ли мы свалить этих мерзавцев, сумеем ли мы выполнить нашу задачу — это зависит от нашей сплочённости.

После него выступил представитель от кочегаров, потом представитель от матросов. Представитель от кочегаров употреблял такие выражения, которые ему до сих пор ни разу не случалось произносить, и сам смущался. Запинаясь, он каждый раз смущенно краснел, одёргивал полы куртки и пытался засунуть руки в дыры. Слушатели топали ногами и смеялись.

— Я кончаю. Этих мерзавцев мы должны прикончить! — С этими словами он спустился с возвышения.

Все старательно захлопали.

— А это у него хорошо вышло! — пошутил кто-то сзади.

Все расхохотались.

Кочегар обливался потом больше, чем когда он орудовал лопатой в разгаре лета. Он не чувствовал под собой ног. Спустившись, он спросил товарищей:

— Что я там наговорил?

Студент похлопал его по плечу и засмеялся:

— Молодец, молодец!

— Это всё ты виноват. Нет чтобы помочь мне…

— Мы все ждали сегодняшнего дня.— На возвышении стоял подросток лет пятнадцати-шестнадцати.— Вы не знаете, как мы страдали, как нас истязали до полусмерти. По ночам мы кутались в наши тонкие одеяла, вспоминали о доме и плакали. Спросите всех, кто здесь собрался,— нет ни одного, кто бы не плакал каждый вечер. Нет ни одного, у кого бы на теле не было свежих ран. У нас есть такие, которые бы наверняка умерли, протянись такая жизнь ещё хоть три дня. В нашем возрасте в тех семьях, где есть хоть немного денег, ходят в школу, беззаботно играют, а мы здесь на краю света…— Голос у него стал хриплым. Он запнулся и, как прибитый, замолчал.— Но теперь всё хорошо! Взрослые нам помогут, и мы сможем отомстить этим ненавистным негодяям…

Эта речь вызвала гром аплодисментов. Некоторые пожилые рыбаки хлопали изо всех сил и украдкой вытирали глаза.

Студент и заика записали всех по именам. Потом обошли всех, беря письменную клятву. Рыбаки прикладывали личные печатки.

Было решено, что двое студентов, заика, «Не заносись», Сибаура, трое кочегаров и трое матросов пойдут в капитанскую каюту с «требованиями» и «клятвой», а в это время остальные устроят на палубе демонстрацию.

Участники стачки не были разбросаны по разным местам, как на суше, и почва была достаточно подготовлена, поэтому всё пошло очень гладко. Трудно даже поверить, как гладко.

— Странно, что этот дьявол не показывается!

— А я думал, что он пустит в ход свой револьвер.

По сигналу заики все триста человек три раза прокричали:

— Да здравствует стачка!

— Небось мерзавец инспектор, слушая нас, трясётся,— засмеялся студент.

Делегация отправилась в капитанскую каюту.

Инспектор встретил представителей с револьвером в руке.

По виду капитана, начальника чернорабочих и начальника цеха сразу можно было догадаться, что они о чём-то совещались. Инспектор был вполне спокоен. Когда рыбаки вошли, он засмеялся:

— Затеяли дело!

Снаружи триста человек, сгрудившись, кричали топали ногами.

Инспектор тихо сказал:

— Надоели!

Выслушав взволнованных представителей, он только для проформы взглянул на «требования» и на «клятву» трехсот человек.

— Не пожалеете? — спросил он обескураживающе спокойно.

— Дурак! — крикнул заика с таким видом, точно готов был дать ему кулаком в нос.

— Вот как! Значит, не пожалеете? — повторил инспектор.

Потом, несколько другим тоном, прибавил:

— Ну, слушайте. Не позже завтрашнего дня я дам вам благоприятный ответ.

Не успел он это сказать, как Сибаура выбил у него из рук револьвер и ударил кулаком в лицо. Инспектор, ахнув, закрыл лицо рукой, а заика ударом круглого стула, похожего на гриб, сбил инспектора с ног. Тот зацепился за стол и рухнул на пол. Стол опрокинулся на него, перевернувшись кверху ножками.

— «Благоприятный ответ»… Не шути, негодяй! Ведь дело идёт о жизни…

Сибаура угрожающе расправил широкие плечи. Матросы, кочегары и студент остановили обоих. Окно каюты со звоном разбилось. Снаружи ворвались крики:

— Убить его!

— Прикончить!

— Бей его!

Капитан, начальник чернорабочих и начальник цеха забились в угол и стояли там, оцепенев. На них лица не было.

Дверь треснула, и в каюту вломились рыбаки, матросы и кочегары.

«Избить инспектора! Разве это возможно?» — думали они раньше. А теперь они это сделали. Ведь даже револьвер, которым им угрожали, не выстрелил. Все возбуждённо шумели. Представители обсуждали дальнейшие меры. «Если не последует благоприятного ответа, мы им всё припомним»,— думали они.

Смеркалось. Вдруг рыбак, стоявший на страже у люка в кубрик, увидел миноносец. Он взволнованно побежал в «нужник».

— Пропали!

Один из студентов подскочил, как пружина. Он мгновенно побледнел.

— Ошибаешься! — засмеялся заика.— Если мы хорошо объясним офицерам наше положение и наши требования, они поддержат нас, и наша забастовка завершится благополучно. Это ясно!

Остальные поддержали.

— Разумеется, так и будет!

— Это же наш военный флот! Это наши друзья, друзья народа!

— Нет, нет…— Студент замахал рукой. Его губы дрожали, как будто его хватил удар. Он заикался.— Друзья народа? Нет!

— Не дури! Военный флот! Военный флот — не друзья народа? Что за ерунда!

— Миноносец! Миноносец!

Слова студента потонули в общем шуме. Все бросились из «нужника» на палубу и дружно крикнули:

— Да здравствует военный флот империи!

У площадки трапа заика, Сибаура, «Не заносись», студенты, кочегары и матросы лицом к лицу столкнулись с забинтованным инспектором и капитаном. По-видимому, с миноносца спустили три катера,— в сумерках нельзя было ясно разобрать. Они приблизились. В первом сидело человек пятнадцать моряков. Они быстро поднялись по трапу. Но что это? С примкнутыми штыками? Ремни фуражек застегнуты под подбородком?

— Пропали! — воскликнул заика.

В следующем катере — тоже пятнадцать-шестнадцать человек. И в третьем — тоже моряки, с примкнутыми штыками, с ремнями под подбородком. Они ринулись на борт краболова, как будто беря на абордаж пиратское судно, и окружили рыбаков, матросов и кочегаров.

— Пропали! Что делают, скоты! — кричали Сибаура и представители матросов и кочегаров.

— Получай поделом! — сказал инспектор.

Только теперь они поняли странное поведение инспектора с самого начала стачки.

Но было поздно. Им не дали и пикнуть. Их осыпали ругательствами:

— Изменники! Предатели! Враги отечества! У роскэ научились?!

Девять вожаков под вооружённым конвоем перевели на миноносец.

Всё произошло так быстро, что остальные только смотрели, ещё не понимая, что случилось. Точно сгорел клочок газетной бумаги — и конец.

Их просто «убрали».

— На нашей стороне лишь мы сами, больше никто. Только теперь мы это поняли.

— Говорят: военный флот, а на деле это — подручные богачей. «Друзья народа»! Смешно! Чёрт бы их побрал…

На всякий случай военные моряки оставались на судне три дня. Всё это время их командиры каждый вечер наливались в салоне с инспектором и капитаном. Теперь, наконец, рыбаки на собственной шкуре поняли, кто их враги и как (неожиданно для них) эти враги помогают друг другу.

По примеру прошлых лет в конце рыболовного сезона приступили к изготовлению крабовых консервов «для подношений». Однако «бунтовщики» и не подумали о совершении специального обряда «очищения», предписанного обычаем. Раньше рыбаки считали, что инспектор совершает ужасный грех, пренебрегая этой традицией. Но на этот раз они думали иначе:

— Для этих консервов выжимают наше собственное мясо и кровь. Вот, верно, вкусно! Пусть, как поедят, животы у них разболятся!

Вот с таким настроением делались эти консервы.

— Камней бы им туда накидать!

«На нашей стороне лишь мы сами, больше никто».

Эта мысль проникла им в самую душу.

— Мы им покажем!

Но сколько ни повторяй: «Мы им покажем!» — толку было мало. С тех пор как стачка провалилась самым жалким образом, работа стала ещё более тяжелой. Мстительность инспектора не имела границ. Работать стало невыносимо.

— Мы ошиблись. Не следовало выделять девять человек. Нам нужно было действовать всем сообща. Тогда и инспектор, пожалуй, не дал бы радиограммы. Ведь не мог же он отдать на миноносец нас всех. Некому было бы работать.

— Пожалуй, что и так…

— Конечно, так. При такой работе, как сейчас, мы наверняка все перемрём. Чтоб не было жертв, надо саботировать всем сообща. Разве заика не говорил, что самое главное — чтобы все были как один? А если всё-таки вызовут миноносец, тут-то нам и надо быть всем как один! Если нас уберут, так уж всех вместе. Это для нас же будет лучше.

— Пожалуй. Тогда инспектор растеряется, вызвать помощь из Хакодате будет поздно, да и выработка будет до смешного мала… Что ж, если действовать умело, может сойдёт удачно.

— Конечно, удачно! И ведь удивительно — никто не испугался. У всех одно на уме: «Сволочи!»

— А по правде говоря, будь что будет! Всё равно помирать!

— Значит — начнём опять!

И они начали снова.

Приложение

Несколько слов о последующих событиях.

  1. Вторая забастовка увенчалась успехом. Инспектор, не предполагавший такой возможности, застигнутый врасплох, вне себя бросился в радиорубку, но она оказалась занятой забастовщиками, и он, не зная, что предпринять, сдался.

  2. Когда сезон окончился и краболовы вернулись в Хакодате, оказалось, что саботаж и забастовка происходили не на одном «Хаккомару». На некоторых судах были привезены «красные» брошюры.

  3. Поскольку забастовка, вызванная инспектором, начальником чернорабочих и прочими начальниками в самый разгар путины, резко сказалась на выработке, Компания без снисхождения уволила своих верных псов, ничего им не заплатив, обойдясь с ними ещё более безжалостно, чем с рыбаками.

    Забавно, что инспектор воскликнул:

    — И подумать только, что я столько времени давал себя морочить этим скотам!

  4. И рыбаки и молодые чернорабочие, впервые проделавшие великий опыт организации и борьбы, выйдя из полицейских участков, разошлись по разным местам, всюду распространяя этот опыт.

Этот рассказ — одна из страниц истории проникновения капитализма в колонии.

1929 г.

Послесловие

Кобаяси ТакидзиТакидзи Кобаяси родился в 1903 году в бедной крестьянской семье на севере Японии. Ценой больших усилий ему удалось получить образование и поступить на службу в Сельскохозяйственный банк, финансировавший разорённых крестьян — переселенцев на Хоккайдо из Внутренней Японии. В начале двадцатых годов скромный банковский служащий Кобаяси обратился к литературной деятельности. Успех пришёл не сразу. Первые произведения, композиционно рыхлые и художественно незрелые, не привлекли внимания общественности. Но Кобаяси обладал неоценимыми качествами истинного писателя: острой наблюдательностью и умением анализировать виденное. Эти качества в сочетании с превосходным знанием жизни мелких хоккайдоских арендаторов, среди которых он вырос, и зловещей роли Сельскохозяйственного банка в их разорении и закабалении вскоре помогли начинающему автору создать произведения, которые, при всей их литературной незрелости, вызвали сенсацию. Никто до Кобаяси не писал о жизни японского крестьянина с такой обличающей резкостью. Результаты этих первых удач сказались очень быстро: в 1925 году правление Сельскохозяйственного банка выгнало Кобаяси со службы.

В начале 1928 года Кобаяси закончил повесть «Снегозащитная роща». В ней он рассказал о том, как доведенные до отчаяния арендаторы, преодолевая страх перед помещиком и полицией, поднимаются на борьбу за право работать на своей земле, за право пользоваться плодами своих трудов. Следующая повесть Кобаяси «Пятнадцатое марта», вышедшая в свет в конце того же года, посвящена так называемому «инциденту 15 марта» — массовым арестам и избиениям коммунистов и членов революционных профсоюзов в крупнейших городах Японии. Правда, не обладая тогда достаточной политической зрелостью, автор не сумел, да, вероятно, и не ставил перед собой задачи вскрыть значение этого события полностью и ограничился зарисовками характеров отдельных революционеров; тем не менее повесть привлекла всеобщее внимание.

В 1928 году Кобаяси был избран секретарем Союза японских пролетарских писателей. В этот же период он вступил в ряды Коммунистической партии Японии. Начался самый важный и ответственный период в его жизни: он стал признанным вождём пролетарских писателей и активным работником партии.

Обложка советского издания «Краболова»В 1929 году он опубликовал повесть «Краболов», где описывает чудовищную эксплуатацию рабочих на плавучей крабоконсервной фабрике. Повесть эта интересна и тем, что в ней автор выразил свое отношение к Советскому Союзу. Наперекор японской официальной прессе повесть утверждала светлые идеи подлинного революционного интернационализма, дружбы между советским и японским народами. Первое издание «Краболова» было конфисковано, но буржуазные издатели знали, что повесть будет иметь громадный успех. Стремление к выгоде взяло на этот раз верх над классовыми интересами, им удалось добиться разрешения печатать повесть, и тираж «Краболова» за полгода достиг невиданной тогда для Японии цифры: двадцати тысяч экземпляров. После этого повесть издавалась почти ежегодно, хотя и со значительными цензурными купюрами.

Если в «Краболове» Кобаяси описал процесс пробуждения классового самосознания у забитых сезонных рабочих, процесс перерастания примитивного стихийного протеста в организованную борьбу, то повести «Фабричная ячейка» (1930) и «Организатор» (1931) явились яркими картинами повседневной практической деятельности японских революционеров. В этих произведениях писатель рассказал о том, чему он сам был свидетелем, в чём сам активно участвовал. «Фабричная ячейка» и «Организатор» — это конкретные эпизоды борьбы японского пролетариата в 1929—1930 годах. Это повести о героизме солдат революции, повести, призывающие к борьбе и показывающие, как нужно бороться.

В 1932 году была опубликована повесть «Деревня Нумадзири». В ней Кобаяси вновь обращается к крестьянской тематике. Показывая, как обманутые арендаторы поднимаются против угнетателей, он вскрывает всю сложность и противоречивость отношений в современной японской деревне. Кобаяси не пытается выдать желаемое за действительное, он не скрывает того, что единодушие крестьян в их выступлениях против своих врагов далеко не всегда является проявлением подлинной классовой сознательности. Интересно, что в этой повести Кобаяси выводит образ фашиста-демагога, пытающегося играть на антикапиталистических настроениях крестьян. Этот образ мог создать в то время только тонкий наблюдатель и знаток политической обстановки.

С началом захватнической войны в Маньчжурии новая волна реакции и террора захлестнула Японию. Коммунист и прогрессивный писатель Такидзи Кобаяси вынужден был уйти в подполье. За его поимку была назначена крупная награда. Скрываясь от преследований, полуголодный, лишенный крова, он работал по поручению партии на одном из военных заводов, организуя там выступления против войны. Но и в этой невероятно тяжёлой обстановке Кобаяси не переставал писать. Именно тогда было создано одно из наиболее значительных его произведений — автобиографическая повесть «Жизнь для партии».

«Жизнь для партии» — правдивый документ об участниках японского сопротивления, о героях, отдавших все силы для того, чтобы остановить наступление фашизма в своей стране, о японских патриотах, предвидевших гибельные последствия войны, развязываемой агрессорами, и старавшихся предотвратить её. Рассказывая о себе, Кобаяси в то же время говорит о сотнях таких же рядовых работников партии, действовавших по всей Японии. Им приходилось бороться в труднейших условиях. Против них выступало японское гестапо с его громадным шпионским аппаратом; против них была направлена раскольническая деятельность правых социалистов и оппортунистов, проникших в ряды партии; им мешала слабость японского рабочего движения, оторванного от мирового рабочего движения; их голоса заглушала оголтелая пропаганда шовинизма в милитаризма.

От коммунистов требовались огромное мужество и беззаветная преданность и стойкость. Герои повести «Жизнь для партии» обладали и мужеством и стойкостью. Эти качества придавала им нерушимая преданность идеям ленинизма. Недаром право называться большевиком являлось для них наивысшей похвалой. И, несмотря на трагические обстоятельства, в которых развёртывается действие повести, она проникнута жизнеутверждающим духом, верой в будущее.

Картина неисчислимых трудностей подпольной работы, показанная в повести «Жизнь для партии», правдива даже в мельчайших деталях. Кобаяси не преувеличивает опасность, когда пишет о преследованиях и избиениях: его личная судьба подтверждает это. «Жизнь для партии», последнее крупное произведение Кобаяси, осталось незаконченным. Проведя год в подполье, писатель в феврале 1933 года был схвачен, доставлен в полицейский участок и зверски замучен там через час после ареста. Его изуродованный труп полиция выдала родным, а после похорон охранка бросила в тюрьмы многих прогрессивных деятелей японской культуры, выследив их, когда они пришли отдать последний долг писателю-борцу.

Через год, в январе 1934 года, было официально объявлено о «самороспуске» Союза японских пролетарских писателей. Реакция повела наступление по всему фронту.

Литературная деятельность Кобаяси продолжалась всего несколько лет. Но и за этот короткий срок он получил признание на родине и далеко за её пределами. По действенности, по непоколебимому оптимизму и обилию фактического материала его произведения являются документами огромного познавательного и литературного значения, превосходными иллюстрациями к истории революционной борьбы в Японии. Созданные им образы профессиональных революционеров-коммунистов Ватари, Кудо («Пятнадцатое марта»), Кавада («Фабричная ячейка»), Исикава («Организатор»), Сасаки, Ито, Суяма («Жизнь для партии») — самоотверженных борцов, отказавшихся от личной жизни для великого дела своей партии, до сих пор служат вдохновляющим примером для прогрессивно настроенной молодёжи Японии.

Прогрессивная японская литература тридцатых годов стремилась подчеркнуть свой боевой публицистический характер, начисто отвергая психологизм старой буржуазной литературы. Эта тенденция в большей или меньшей степени была характерна для творческой манеры всех прогрессивных писателей того времени. Характерна она и для Кобаяси. В его произведениях бросается в глаза известная сухость изложения и некоторая прямолинейность в описании мыслей и чувств героев. Автор стремился избежать всего, что могло бы отвлечь читателя от главной идеи произведения. Но эти особенности стиля не заслоняют и зачастую даже подчёркивают объективные достоинства творчества Кобаяси. Заслуга Кобаяси состоит в том, что он вывел на страницы литературных произведений не только покорных и страдающих, но и борцов. Его произведения не только обличают, но и учат, зовут на борьбу. Кобаяси показал человека труда поднявшимся во весь рост, готовым к смертельной схватке с эксплуататорами. Он нарисовал широкие картины растущего самосознания японского рабочего класса и крестьянства, их героической борьбы за свои права, показал лучших сынов и дочерей народа — коммунистов, единственных до конца последовательных и верных защитников трудящихся масс. Борьба против старого мира, кропотливая, будничная, но озаренная светом прекрасного будущего,— вот главное в произведениях Кобаяси.

Произведения Кобаяси несомненно принадлежат к числу лучших образцов японской прогрессивной литературы. И в памяти народов навсегда сохранится образ верного друга трудящихся; несгибаемого революционера Такидзи Кобаяси — писателя, борца, коммуниста.

А. Стругацкий.

Примечания:

  1. Префектуры на севере Японии.
  2. Слово «роскэ» образовано из корня «ро» — «русский» и японского суффикса «скэ», носит презрительный характер.
  3. Кавасаки — род баркасов, употребляемых в рыболовстве на Дальнем Востоке. Слово «кавасаки» вошло в русский обиход.
  4. Марубиру (или Маруноути) — деловой квартал Токио.
  5. «Батт» — распространенная марка дешёвых папирос.
  6. Онемение ноги — один из симптомов бери-бери. Эта болезнь очень распространена на севере Японии, особенно при плохом питании.
  7. Сендо — старшина рыбацкой артели. Это слово пошло на Камчатке и в русский обиход.
  8. Хаси — палочки для еды.
  9. Генерал Ноги — самый популярный в монархических кругах Японии. Участник японо-русской войны. Известен в особенности как командующий осадой Порт-Артура.
  10. В Японии в ходу не носовые платки, а бумажки, которые, раз употребив, бросают.
  11. Сасими — ломтики сырой рыбы, распространённая закуса.
  12. «Внутренней Японией» до 1945 года называлась территория собственно Японии, без колоний, а часто и без острова Хоккайдо.
  13. Фундоси — набедренная повязка, типа плавок.
  14. Бэнси — рассказчик в кино, рассказывающий во время демонстрации фильма его содержание и вообще разъясняющий действие (особенность японского кино до его озвучивания).
  15. Сакэ — рисовая водка, японский национальный алкогольный напиток.
  16. Местности, известные своей живописностью.
  17. Жест, обозначающий монету, деньги.
  18. Мицубиси — один из крупнейших японских концернов.
  19. В Японии в разговоре после имени всегда следует какая-нибудь приставка: сан — официальная, кун — более фамильярная, и др.
  20. Сутра — священное писание буддийской религии.

Историческое значение, воздействие в глобальном масштабе и сохраняющаяся ценность Великой Октябрьской социалистической революции во главе с Лениным

Кто опубликовал: | 13.09.2017

Введение: приветствуем начало кампании по празднованию Великой Октябрьской социалистической революции

Хосе Мария Сисон

Хосе Мария Сисон

Участвовать в этой конференции, которая положила начало кампании по празднованию Великой Октябрьской социалистической революции,— честь и привилегия для всех нас. Мы благодарим Интернациональную лигу народной борьбы (ИЛНБ) и Народный ресурс международной солидарности и массовых движений (НРМСМД) за то, что они выбрали Филиппины местом начала этой кампании, и за то, что пригласили нас.

ИЛНБ и НРМСМД занялись этой кампанией по празднованию столетия Великой Октябрьской социалистической революции в сотрудничестве с марксистско-ленинскими, социалистическими и антиимпериалистическими организациями. Кульминацией кампании станут массовые мероприятия по всему миру 7 ноября. Ядро кампании — серия конференций, форумов и семинаров на разных континентах и в разных странах ради множества научных работ и дискуссий, которые будут затем опубликованы как книга об истории и сегодняшнем наследии Октябрьской революции.

Кампания также призывает всех своих участников публиковать и распространять тематические научные работы, руководства, эссе, новости и статьи, короткие видео и театральные постановки, песни, поэмы, материальные изделия (постеры, баннеры, почтовые открытки, разные виды значков и т. п.) и привлекать прогрессивных писателей, исследователей, художников, работников СМИ и активистов к созданию, составлению, публикации и распространению таких работ.

Все мы приветствуем призыв ИЛНБ и НРМСМД:

«Отметим же исторические достижения и сохраняющееся значение Великой Октябрьской социалистической революции для пролетариата и народа. Извлечём уроки из её ревизионистского отката и распространим их, продолжим её наследие, сохраним твёрдость в руководстве массами, и продвинем вперёд борьбу за демократию и социализм против империализма и всех видов реакции!».

Обсудим же сегодня на этой конференции историческое значение Октябрьской революции, её всемирное воздействие и сохраняющееся значение для сегодняшних и будущих революционных движений пролетариата и угнетённых народов и наций против монополистического капитализма и всех видов реакции. Вопреки или благодаря предательству социализма современными ревизионистами мы всё ещё находимся в эпохе современного империализма и пролетарской революции. Сегодня мы сталкиваемся со всё углубляющимся всеобщим кризисом и агрессивными войнами монополистического капитализма и стараемся сделать всё возможное для возрождения и продвижения вперёд мировой пролетарской революции.

Ⅰ. Историческое значение Великой Октябрьской социалистической революции

Маркс и Энгельс сформулировали фундаментальные принципы теории и практики марксизма в эпоху капитализма свободной конкуренции. Они подняли философию, политическую экономию и социальную науку на высший уровень для своего времени, выработав точку зрения пролетариата — диалектический и исторический материализм, ведущие к социализму законы движения капитализма, генеральную политическую линию, стратегию и тактику свержения классовой диктатуры буржуазии и победы социалистической революции.

Тогда Маркс и Энгельс могли опираться только на опыт Парижской коммуны 1871 г., этого ростка пролетарской революции, быстро задавленного буржуазией. Не впав в уныние после кровавого поражения коммунаров, они изучили сильные и слабые стороны Парижской коммуны, чтобы сделать выводы для будущих революций. Самым важным уроком, который они извлекли, было то, что для сокрушения военно-бюрократической машины буржуазного государства пролетарская революция должна использовать диктатуру пролетариата.

Ленин принял на себя задачу унаследования, поддержания, защиты и дальнейшего развития фундаментальных принципов марксистской теории и практики в эпоху современного империализма и пролетарской революции. В философии он боролся против субъективной идеалистической философии буржуазии, ухватил закон единства противоположностей как самый главный закон противоречия 1 и развил закон неравномерного развития 2. В политической экономии он критиковал монополистический капитализм или империализм и заложил основы социалистической экономики соответственно той власти, которой обладал пролетариат, и учитывая переходные меры, необходимые для осуществления демократических реформ и для того, чтобы совладать с трудностями войны и иностранной интервенции.

Ленин был великим мастером общественной науки, основавшим первое социалистическое государство на принципах научного социализма. Он научился всесторонне, глубоко и тщательно, принимая во внимание прошлое, настоящее и будущее, решать проблемы и формулировать программу действий и линию продвижения, а затем предпринял захват политической власти пролетариатом в союзе с широкими массами народа, в первую очередь крестьянами, составлявшими значительную часть населения. Он понимал, что во всемирном масштабе, в соответствии с законом неравномерного развития при империализме, может происходить только неполноценное и судорожное развитие капитализма с целью завладения сверхприбылями, и можно поднять на восстание и установление социализма пролетариат и народ в самом слабом звене цепи империалистических стран.

Будучи занят практическими задачами большевиков в обостряющейся революционной ситуации в России, в первую половину 1916 г. он также занимался теоретической работой. Он написал книгу «Империализм, как высшая стадия капитализма», где указал его разлагающийся и умирающий характер и пять признаков его господства в индустриальных капиталистических странах: слияние индустриального и банковского капитала в финансовый капитал; большое значение, которое придаётся экспорту капитала по сравнению с экспортом товаров; рост картелей, синдикатов и других видов монополий в глобальных масштабах 3. Он описал империализм как канун социалистической революции и убеждал пролетариат и народ превратить империалистическую войну в революционную гражданскую войну. Летом 1917 г. он написал книгу «Государство и революцию», подчёркивающую необходимость пролетарской классовой диктатуры для свержения буржуазии и построения социализма.

После свержения царизма февральской революцией 1917 г. и установления Временного правительства во главе с Львовым 4, в котором доминировали либералы и социалисты-революционеры, он предвидел усиление и усложнение классовой борьбы между буржуазией и пролетариатом и приложил все усилия для того, чтобы как можно скорее оказаться в России, чтобы напрямую участвовать в революционном процессе. Он был уверен, что правительство Львова и буржуазия падут, так как они хотели продолжать межимпериалистическую войну. Исходя из мотивов социал-патриотизма и революционного оборончества, они не национализировали землю, которой жаждали крестьяне, и не могли исправить положение в экономике, лежавшей в руинах.

16 апреля 1917 года, прибыв на Финляндский вокзал в Петрограде, Ленин призвал передать всю власть Советам (революционным собраниям) рабочих, крестьян и солдат, отобрав её у буржуазного правительства Львова. Он говорил о переходе от первого этапа революции, вручившего власть буржуазии, ко второму её этапу, который должен передать власть пролетариату и беднейшему крестьянству. Он указал все важные моменты, которые следовало выполнить, и разъяснил, что обстоятельства и события движутся в сторону социализма, хотя социализм и не является непосредственной задачей.

Ленин обращается к толпе по возвращении в Россию

Ленин обращается к толпе по возвращении в Россию

Он призвал съезд партии большевиков сменить устаревшую программу и название партии (вместо Российской социал-демократической рабочей партии во Всероссийскую коммунистическую партию) 5, отделиться от социал-шовинистов во Втором Интернационале и социал-демократических партиях Европы, которые поддержали свои страны в Первой мировой войне, и учредить новый Интернационал коммунистических партий. Коммунистический Интернационал (Третий Интернационал) будет создан в 1919 г.

События разворачивались в том направлении, которое предвидел Ленин. Временное правительство в мае послало дипломатическую ноту странам Антанты 6, озвучив своё желание продолжать войну до победного конца. Десятки тысяч рабочих и солдат Петрограда, а затем и других городов под руководством большевиков подняли лозунги «Долой войну!» и «Вся власть Советам!». 1 июля сотни тысяч рабочих и солдат собрались в Петрограде с теми же лозунгами. Они выразили протест народа против войны и требование хлеба и свободы.

Весь июль месяц Временное правительство находилось в серьёзном кризисе, вызванном поражением его наступления против Центральных держав. Оно стремилось репрессировать большевиков и массы. Оно разгромило офисы «Правды» и Центрального комитета большевиков и приказало арестовать и отдать под суд Ленина, которому пришлось уйти в подполье. Оно стреляло по демонстрациям рабочих и солдат, требовавших прекращения войны и передачи власти Советам. Всё больше оно оказывалось в политической изоляции. Для отпора устроенного верховным главнокомандующим генералом Корниловым переворота Керенский воспользовался помощью Петроградского Совета во главе с большевиками 7. После поражения Корнилова революционный престиж большевиков вырос ещё больше.

В сентябре и октябре 1917 г. стачки рабочих распространились широко за пределы Петрограда и Москвы, более миллиона рабочих поднялись и установили рабочий контроль над производством и распределением на множестве фабрик и заводов. Произошло более четырёх тысяч крестьянских восстаний против помещиков. Крестьянские массы всё больше приходили в ярость, когда их атаковали правительственные войска, полиция и банды, нанятые помещиками. Моряки и солдаты отказывались подчиняться Временному правительству и выполнять его приказы.

23 октября Центральный комитет большевиков принял большинством в 10 голосов против 2 резолюцию, в которой вооружённое восстание провозглашалось неизбежным, и время для него полностью подходящим. 25 октября (или 7 ноября по новому стилю) большевики повели свои силы, согласно плану восстания, на захват зданий буржуазного государства и на штурм Зимнего дворца. Красногвардейцы захватили здания и учреждения, к восстанию присоединились питерские солдаты. Ленин опубликовал прокламацию «К гражданам России», в которой говорилось о конце Временного правительства и установлении Советской власти как единственной государственной власти после сдачи в плен кабинета Керенского.

Большевики и Советы под руководством Ленина смогли закрепиться у власти. К 1920 г. они победили белых в гражданской войне и отразили иностранную интервенцию. Война шла в основном в сельской местности. После войны Ленин объявил декретом новую экономическую политику (нэп), которую большевики ранее утвердили на Ⅹ съезде РКП(б) в 1921 г. Нэп заменил систему рационирования, существовавшую при «военном коммунизме», которая была вызвана ослабшим в годы войны производством, и поднял хозяйство, используя методы государственного капитализма и делая уступки средним и мелким предпринимателям и богатым крестьянам.

В период военной разрухи австро-германская коалиция и англо-французская коалиция, которые обе были враждебны Советской власти, отвлеклись от атак на неё из-за войны между собой. Для победы над Колчаком и Деникиным Советская власть создала Красную армию. В последующий период борьбы с экономической разрухой она успешно преодолела голод и обеспечила значительный прогресс сельского хозяйства и лёгкой промышленности. Ленин указал на создание Союза Советских Социалистических Республик (СССР) как на новую форму государственного существования. Съезд Советов ратифицировал декларацию и союзный договор между республиками в 1922 г.

После смерти Ленина в 1924 г. руководство большевистской партией и СССР принял Сталин. Он был верен Ленину и ленинизму. Он положил конец нэпу в 1928 г. и перешёл к воплощению серии пятилетних планов, чтобы построить социалистическую промышленность, провести коллективизацию и механизацию сельского хозяйства. Это завершилось сенсационным успехом в деле превращения СССР в могущественное индустриальное федеративное государство перед лицом усугубления экономического кризиса, подъёма фашизма в ряде капиталистических стран и нависания угрозы начала Второй мировой войны.

В Великой Октябрьской социалистической революции воплощены все великие революционные достижения большевистской партии Ленина и Сталина в социалистической революции и строительстве социализма. Она подтвердила на практике революционный принцип, согласно которому диктатура пролетариата как класса была предпосылкой победы над буржуазией и гарантией социалистической революции, победы в гражданской войне и победы над иностранной интервенцией, оживления экономики путём переходных мер, построения социалистической экономики, развития системы образования и культуры рабочего класса, продвижения вперёд международного коммунистического движения, борьбы с фашизмом и победы над ним и дальнейшего продвижения социалистической революции и строительства социализма перед лицом угрозы империализма США после Второй мировой войны.

Ⅱ. Всемирное воздействие и сохраняющаяся ценность Октябрьской революции

Орудийные залпы Октябрьской революции вызвали резонанс по всей планете. Люди во всём мире, особенно рабочий класс и угнетённые народы, не могли игнорировать установление и развитие социализма с 1917 по 1956 гг. на одной шестой части суши. Пример великих достижений социалистической революции и строительства социализма вдохновляет угнетённые и эксплуатируемые массы на борьбу за светлый и лучший мир социализма. А коммунистическая партия во главе с Лениным с помощью Третьего Интернационала позаботилась, чтобы во всём мире появились коммунистические партии и революционные массовые движения, которые придерживались теории и практики марксизма-ленинизма и применяли его в конкретных условиях различных стран.

Всемирное воздействие Октябрьской революции также можно измерить по негативной реакции империалистических держав и международной буржуазии. Их всегда приводил в ужас «призрак коммунизма» и они хотели задушить социализм в колыбели. Уже в период с 1918 по 1920 гг. империалистические державы в помощь контрреволюции послали в Россию военные силы интервенции, а японские силы оставались в северной России и Сибири 8 до 1925 г. Но когда вследствие великой депрессии к власти пришли фашисты в ряде капиталистических стран и началась Вторая мировая война, союзники смогли победить державы Оси только благодаря той решающей роли, которую сыграли Советский Союз в разгроме сил нацистской Германии, и Китай под руководством Китайской коммунистической партии в разгроме вторгшихся в него сил фашистской Японии.

В ходе Второй мировой войны и после неё трудящиеся массы под руководством коммунистических партий добились блестящих успехов в борьбе с фашизмом и таким образом обрели политическую власть. Советское контрнаступление против сил нацистской Германии привело к появлению в Восточной Европе вплоть до Восточной Германии государств под коммунистическим руководством. Победа китайского народа во главе с коммунистической партией над Японией в 1945 г. и затем над Гоминьданом в 1949 г. означала, что империализм утратил контроль над ещё одной большой частью мира. Распространялись и процветали национально-освободительные движения, из них выделялись национально-освободительные войны против агрессии США в Корее и во Вьетнаме. Новые независимые страны поддерживали деколонизацию и национальную независимость в Азии, Африке и Латинской Америке.

К 1950-м гг. можно было сказать, что одна треть человечества живёт под социалистическим руководством революционных партий пролетариата и мир разделён на лагерь капитализма и социализма. Но вскоре после Второй мировой войны США со своими империалистическими союзниками развязали холодную войну, окружив Советский Союз, используя против него агрессию и ядерный шантаж. Появление же и рост современного ревизионизма от Хрущёва до Горбачёва оказалось намного более пагубным и смертоносным, чем грубые угрозы и действия империализма США, в плане подрыва и разрушения социализма в Советском Союзе и Восточной Европе.

Товарищ Мао возглавлял Китайскую коммунистическую партию в борьбе за защиту марксизма-ленинизма против современного ревизионизма с 1956 г. В итоге он выдвинул свою теорию и практику продолжения революции при диктатуре пролетариата при помощи Великой пролетарской культурной революции (ВПКР) с 1966 по 1976 гг. 9, чтобы бороться с современным ревизионизмом, предотвратить реставрацию капитализма и укрепить социализм в Китае. ВПКР добилась великих побед, но в итоге была побеждена посредством переворота, устроенным вскоре после смерти Мао ревизионистами и реставраторами капитализма во главе с Дэн Сяопином.

Как бы то ни было, ВПКР сумела поставить проблему современного ревизионизма, предложить некоторые принципы и методы решения этой проблемы и породить богатый опыт, из которого можно извлечь положительные и отрицательные уроки. Пролетарские революционеры могут учиться на них, чтобы объяснить разрушение бывших социалистических систем и предотвратить реставрацию капитализма, когда в будущем они построят и будут развивать социалистические общества в различных странах до победы над империализмом во всём мире и построения коммунизма. Парижская коммуна в 1871 г. победила на некоторое время и вскоре была сама побеждена, но она стала источником принципов, методов и уроком для продвижения вперёд мировой пролетарской революции.

В период временного стратегического поражения социализма во всемирном масштабе коммунисты и революционные массовые активисты должны суметь ответить на вопросы, которые пролетариат и народ задают им по поводу прошлого, настоящего и будущего революционного дела социализма. Они должны как следует ответить на выпады империалистов и их мелкобуржуазных прислужников по поводу того, что социализм-де умер, а капитализм — это конец истории. Они должны уметь это делать в терминах философии, политической экономии и обществознания. В этом отношении Коммунистическая партия Филиппин — одна из партий, которая поднимает знамя марксизма-ленинизма-маоизма и факел социализма во время перехода от стратегического отступления к контнаступлению революционного пролетариата.

Что касается философии диалектического и исторического материализма, то нет ничего вечного, всё изменяется. Социальные системы приходят и уходят, как это было с рабовладением и феодализмом, которые существовали тысячелетиями. Капиталистическое общество, которое впервые самостоятельно появилось в итальянском городе-государстве в ⅩⅢ в., вероятно, существовало меньше, чем прежние общественные формы, если мы примем во внимание быстрое развитие капитализма свободной конкуренции к монополистическому капитализму в совокупном движении истории. Буржуазия использует новые технологии и сокращает заработную плату, чтобы увеличить частные прибыли. Но пролетариат и угнетённые народы и нации можно поднять на борьбу, организовать и мобилизовать для сопротивления и уничтожения гнёта и эксплуатации со стороны империализма и правящей буржуазии во всех странах мира. Мы видели, каким образом можно добиться национального освобождения, народной демократии и социализма.

Что касается критики капитализма и современного империализма в области политической экономии, то Маркс давно указал на законы движения капитализма как в микроскопическом изучении товара, так и в макроскопическом изучении массового производства и финансов. Капитализм извлекает прибавочную стоимость из общей стоимости, которую создают рабочие, снижает уровень заработной платы, накапливает излишки капитала, что приводит к кризису перепроизводства, стагнации, безработице, беспорядкам в обществе и усилению классовой борьбы. Ленин ясно показал, что капитализм свободной конкуренции ведёт к монополистическому капитализму, и что последний воплощает в себе всё самое худшее в капитализме, вынуждая пролетариат и народ как развитых, так и развивающихся стран восстать и искать решения в революции. Он описал современный империализм как высшую и последнюю стадию капитализма. Действительно, именно на этой стадии появились и стали развиваться социалистические страны, сначала в России, а потом в других странах мира.

Что касается борьбы за научный социализм в социальной науке и его достижение на практике, революционная партия пролетариата как передовой отряд должна на данном этапе усвоить марксизм-ленинизм-маоизм, дать конкретный анализ конкретной ситуации в той стране, в которой действует данная партия. Она должна выиграть битву за демократию, когда буржуазия использует фашистский террор для подавления революционной движения социализма в развивающихся капиталистических странах. В полуколониальных и полуфеодальных странах она должна пройти две стадии — народно-демократической революции и социалистической революции. Так или иначе, пролетарская революционная партия должна вдохновить, организовать и мобилизовать широкие массы народа для свержения классовой диктатуры буржуазии и установить диктатуру пролетариата, которая является ключом к социализму.

Разрушение государств под властью ревизионистов и крах Советского Союза в 1989—1991 гг. позволили повернуть так, что США оказались главным победителем в холодной войне и единственной сверхдержавой. Действительно, это привело к расширению мировой капиталистической системы — но не к её укреплению, а к ослаблению. Выросло количество капиталистических держав — экономических конкурентов и политических соперников, усилились противоречия между империалистическими державами и внутри них. У империалистических держав мало места для манёвра, так как один кризис за другим подталкивает их к переделу мира. Добавление Китая и России в качестве крупных игроков в капиталистическом мире усугубило кризис и ещё более усложнило проблемы для первоначальной группы стран «Семёрки» и ОЭСР.

После 1991 г. США воспользовались всеми преимуществами своего положения как единственной сверхдержавы, организовав наступление по всем фронтам, особенно на экономическом и военном. Они ещё более активно, чем раньше, продвигали неолиберальную экономическую политику империалистической глобализации и неоконсервативную политику агрессии и интервенции. Они выносили производство потребительских товаров в Китай, удерживая его через интеграцию в мировую капиталистическую систему. Потом они стали зависимыми от производства потребительских товаров в Китае и от китайского кредита и сосредоточились на производстве ключевых товаров для военно-промышленного комплекса и на накачивании финансами своей экономики. Они вели неоконсервативную политику агрессии и интервенции при помощи высокотехнологичного оружия. Они безнаказанно развязали агрессивные войны против бывшей Югославии, Афганистана, Ирака, Ливии, Сирии и других стран, убив и покалечив миллионы людей, разрушив их дома и социальную инфраструктуру и вынудив ещё больше людей стать беженцами.

Но такой политикой США побили сами себя, если принять во внимание высокие финансовые затраты и быстрый рост их государственного долга. Он намного выше, чем официально признанный долг в 19 триллионов долларов. Неолиберальная экономическая политика зависит от больших доз долга как для империалистических, так и для неимпериалистических стран, для корпораций и домохозяйств, как будто этой кредитной оргии нет конца. Пределы этому становятся заметны с повторением и углублением кризисов перепроизводства и кризисов финансового капитала. Стратегический упадок США ускорился, от статуса единственной сверхдержавы в 1990-е гг. они скатились к борьбе за гегемонию в многополярном мире. Ирония в том, что главный застрельщик неолиберальной экономической политики при Дональде Трампе целенаправленно поворачивает к протекционизму.

Больше всего от неолиберальной экономической политики пострадали рабочие во всех странах, угнетённые народности и нации. Так что им противно слушать мантры, согласно которым ключ к увеличению производства и занятости состоит в том, чтобы позволить монополистической буржуазии реинвестировать больше капитала благодаря сокращению налогов и понижению уровня заработной платы, урезанию социальных услуг и проведению денационализации, либерализации, приватизации и дерегуляции экономики. Концентрация и централизация капитала в империалистических странах и в руках кучки монополистической буржуазии привела в результате к широкому распространению безработицы, нищеты и общественных беспорядков. Но США и другие империалистические державы отреагировали на это подстёгиванием национального шовинизма, производства оружия, государственного терроризма и агрессивных войн.

Заключение

Эскалация эксплуатации и угнетения со стороны империалистов и их реакционных марионеток в разных странах приводит к вспышке сопротивления пролетариата и народов мира. Эпохальная борьба между буржуазией и пролетариатом продолжается. То же самое относится и к конкретным формам национальной и классовой борьбы в разных странах. Люди не хотят бесконечно становиться жертвами жадности и насилия со стороны немногих, они борются за национальное и социальное освобождение от империализма и реакции и стремятся к расширению свободы и социальной справедливости в соответствии с принципами научного социализма.

Во многих странах ощущается острая необходимость в революционной партии пролетариата. Такая партия должна придерживаться идеологической линии марксизма-ленинизма-маоизма, направленной против современного ревизионизма и всех форм субъективизма, и должна быть политически способной вести за собой пролетариат и народ в антиимпериалистическом и демократическом массовом движении. Она должна добиться того, чтобы генеральная политическая линия смогла привести к победе демократии и социализма и к поражению империализма и всех форм реакции, и не должна впасть ни в «левый», ни в правый оппортунизм. Она должна сосредоточить коллективную волю и материальные возможности пролетарских революционеров, следуя организационным принципам демократического централизма.

Нынешние условия кризиса поднимают подлежащие немедленному разрешению вопросы борьбы против монополистического капитализма и местной реакции. Но в ходе привлечения кадров, обучения и развития своих членов революционные партии пролетариата должны соединить эту борьбу с исторической миссией построения социализма вплоть до теории и практики продолжения революции при диктатуре пролетариата. Мы должны давать отпор пропаганде противника, который говорит о том, что социализм успешен только до определённого момента, а потом ему неизбежно предстоит крах из-за будто бы изначально присущей народу и его вождям эгоистической и антиобщественной природы. Мы должны убедить пролетариат и народ в том, что единственной альтернативой капитализму является социализм, что современный ревизионизм и реставрацию капитализма можно предотвратить, и что социализм можно постоянно укреплять, пока он не одолеет империализм во всём мире и не достигнет уровня коммунизма.

Примечания:

  1. Очевидно, диалектики.— здесь и далее прим. переводчика.
  2. Очевидно, стран при империализме.
  3. Перечисление признаков империализма дано неточно. По Ленину пять основных признаков империализма таковы: «1) концентрация производства и капитала, дошедшая до такой высокой ступени развития, что она создала монополии, играющие решающую роль в хозяйственной жизни; 2) слияние банкового капитала с промышленным и создание, на базе этого „финансового капитала“, финансовой олигархии; 3) вывоз капитала, в отличие от вывоза товаров, приобретает особо важное значение; 4) образуются международные монополистические союзы капиталистов, делящие мир, и 5) закончен территориальный раздел земли крупнейшими капиталистическими державами».
  4. В оригинале ошибочно указан Керенский.
  5. РСДРП(б) была переименована в Российскую коммунистическую партию (большевиков) в 1918 г., а новая программа была принята в 1919 г.
  6. В оригинале ошибочно — Центральным державам; нота была отправлена П. Н. Милюковым 18 апреля (1 мая).
  7. На самом деле, тогда большевики ещё не составляли большинства.
  8. На самом деле, на Дальнем Востоке.
  9. Точнее говоря, ВПКР в Китае протекала в 1965—1969 гг.

Книга «Маоисты в Индии»

Кто опубликовал: | 25.08.2017

В ноябре 2016 г. Российская маоистская партия издала сборник переводов «Маоисты в Индии». Это классическое DIY издание (а по-русски самиздат). Презентация состоялась в книжном магазине «Циолковский» (фото и видео см. ниже). Приобрести книгу можно в магазинах «Фаланстер» и «Циолковский», а также у составителей (в том числе по почте по России и за рубеж). Цена — 200 руб. По вопросам приобретения обращаться к Николаю Светлову Вконтакте. Пока мы здесь выкладываем только предисловие, когда весь тираж будет распродан (а осталось уже не так много экземпляров), мы полностью разместим книгу на сайте.

Как направление марксистской мысли и как политическое движение, маоизм остается в России практически неизвестным. Причины этого таковы: в 1960–1970-е гг. в СССР велась активная антимаоистская кампания, поэтому информация о происходившей в Китае Культурной революции доходила до советских граждан в искаженном виде. После смерти Мао Цзэдуна в 1976 г. сама китайская компартия отказалась от проводившейся при его жизни политики и сделала ставку на развитие рыночной экономики. Инициатор этих реформ Дэн Сяопин вызывает к себе больше интереса, как у широкой публики, так и в академических кругах, чем Мао. Последний рассматривается и в самом Китае, и за его пределами, как прежде всего основатель КНР, а его теории и тем более социальные эксперименты времен Культурной революции встречают почти единогласное осуждение.

Так было не всегда. При жизни Мао Цзэдуна, его идеи пользовались большим влиянием в странах «третьего мира», где после советско-китайского раскола середины 1960-х гг. китайские коммунисты небезуспешно боролись за влияние с советскими. Китай, будучи тогда экономически более слабым, не мог оказывать своим зарубежным друзьям такую мощную поддержку, какую мог предложить Советский Союз, но, тем не менее, во многих странах в 1960–1980-е гг. существовали сильные партизанские движения, вдохновлявшиеся идеями Мао Цзэдуна. Большинство из них к настоящему времени исчезли практически без следа, не сумев приспособиться к новым условиям после краха международного коммунистического движения в конце 1980-х–начале 1990-х гг., как, например, когда-то влиятельная Коммунистическая партия Таиланда. Другие существуют и сегодня, найдя себе место в изменившемся мире.

Современный маоизм — это, прежде всего, именно такие движения. С Китайской революцией и фигурой Мао Цзэдуна их связывают только исторические корни и приверженность принципам маоистской идеологии. В таких странах, как Индия и Филиппины, эти движения существуют уже несколько десятилетий, что говорит о том, что их подпитывают глубокие социальные противоречия в этих обществах, а также о том, что маоисты смогли найти верный путь к сердцам и умам поддерживающих их масс даже после всемирного «краха коммунизма». Все это представляет немалый интерес как для специалистов по данным странам, так и для тех, кто изучает такое направление общественной мысли, как марксизм. В случае с маоизмом мы имеем дело с одним из немногих направлений революционного марксизма, которое смогло сохранить свое влияние на массы в новых условиях и добиться относительных успехов.

Данный сборник посвящен маоистскому движению в Индии. Индийских маоистов также называют наксалитами. Они получили свое прозвище по названию деревни Наксалбари в штате Западная Бенгалия, где в 1967 г. вспыхнуло крестьянское восстание. Основанная вскоре после этого в Калькутте Коммунистическая партия Индии (марксистско-ленинская) под руководством Чару Мазумдара пользовалась большим влиянием среди молодежи, студентов, рабочих и крестьян. Мазумдар, ветеран индийского коммунистического движения и борьбы за независимость, разочаровался в официальной компартии, во всем следовавшей указаниям из Москвы — и, следовательно, поддерживавшей режим Джавархарлала Неру и его преемников. Советский Союз не был заинтересован в революции в Индии, существовавший в Дели режим его вполне устраивал, и поэтому Москва, т.е. международный отдел ЦК КПСС и ПГУ КГБ при Совете Министров СССР, курировавшие зарубежные компартии, ориентировали индийских коммунистов на поддержку правительства Индийского национального конгресса (ИНК). Эта политика cтарой Коммунистической партии Индии (КПИ) привела в начале 1960-х гг. к ее расколу. Была создана Коммунистическая партия Индии (марксистская), которая быстро заняла лидирующие позиции в индийском комдвижении. Тем не менее, эта партия тоже ориентировалась прежде всего на участие в выборах (где она добилась весомых успехов). Поэтому поначалу вошедшие в нее радикалы, в числе которых был и Чару Мазумдар, быстро разочаровались в руководстве КПИ(м).

Вторая половина шестидесятых годов была эпохой революционного подъема во всем мире. Многих революционеров во всем мире вдохновлял пример Культурной революции в Китае под руководством Мао Цзэдуна. Для Индии китайский опыт был особенно притягателен — условия в Индии и Китае были похожими, и успех китайской революции смотрелся особенно ярко на фоне неудач индийского коммунистического движения, так и не сумевшего за десятилетия своего существования прийти к власти. Большое значение также имел «антисоветизм» Мао — его разрыв с линией Москвы, который в Советском Союзе посчитали предательством, частью коммунистов за рубежом был воспринят, наоборот, позитивно. Они считали, что руководство СССР все больше отходит от марксизма-ленинизма, от курса на мировую революцию и думает только о своих «национальных интересах». Идеи Мао поэтому оказали большое влияние на бунтарей 1968 г. в Европе и США, а также на их сверстников в «третьем мире». Индийские революционеры во главе с Чару Мазумдаром, впрочем, не собирались полностью копировать китайский опыт. Вместо «затяжной народной войны» в сельской местности, Мазумдар и основанная им и его товарищами Коммунистическая партия Индии (марксистско-ленинская) рассчитывали поднять восстание по всей Индии и применяли для «возбуждения» масс тактику террора против представителей власти. Не случайно Мазумдара и ранних наксалитов сравнивают с российскими народниками: их постигла та же печальная судьба, когда в столкновении с мощью государства горстка революционеров была не просто разгромлена, а физически уничтожена. Мазумдар был убит в 1972 г., после чего КПИ(м-л) фактически перестала существовать как единая организация, распавшись на множество отдельных групп в разных штатах.

Наксалитское движение, тем не менее, не умерло в 1970-е гг., несмотря на кровавые репрессии в период чрезвычайного положения, введенного лауреатом Ленинской премии «За укрепление мира между народами» Индирой Ганди. Опираясь на свою сильную базу в университетах страны, наксалиты вели агитацию в сельской местности среди беднейшего крестьянства, пытаясь поднять его на борьбу. Эта агитация имела успех, но в условиях ожесточенных репрессий вести ее исключительно политическими средствами было трудно. Партии были нужны свои вооруженные силы и прочная база в сельской местности. После разгрома в Западной Бенгалии центр движения переместился в другие регионы. Действовавшие в штате Андхра-Прадеш наксалиты в 1980 г. приняли решение основать свою собственную фракцию под названием группа «Народная война». Ее лидером стал Кондапалли Ситхарамья.

Подводя итоги развития движения за последние десять лет, группа «Народная война» отметила, что: основатель партии Чару Мазумдар переоценил силы революционного лагеря и недооценил силы реакции, и поэтому призывал к наступлению, тогда как объективных условий для него еще не было; КПИ(м-л) неверно оценила международную ситуацию, решив, что начинается третья мировая война; «линия на уничтожение» классовых врагов была ошибочно возведена в ранг главного принципа партийной политики; партия пренебрегала работой в массовых организациях; тактика городской герильи, в том числе в Калькутте, была ошибочной и привела к огромным потерям; в партии слишком много власти имел ее лидер Чару Мазумдар, что не дало вовремя понять и исправить допущенные ошибки. Новая партия решила вернуться к стратегии и тактике затяжной народной войны, сформулированной Мао Цзэдуном. Группа «Народная война» сформировала несколько партизанских отрядов и отправила их в отсталые районы штата Андхра-Прадеш и сопредельных с ним штатов, где проживают племена гондов. Гонды и другие племена известны в Индии под общим названием адиваси; вместе с неприкасаемыми (далитами) они — самая угнетенная группу населения, находящаяся на дне кастовой иерархии.

Каким образом наксалитам удалось завоевать доверие племен и создать на их основе партизанскую армию, подробно рассказывается в данном сборнике переводов. Тексты в нем сгруппированы по тематическим блокам (партизанские районы, программные тексты и интервью наксалитов, теоретические вопросы, проблема террора) и внутри них расположены в порядке их значимости. Сборник открывается статьей индийской писательницы Арундати Рой «В ногу с товарищами», которая посетила районы партизанского движения в 2010 г. Рой не коммунист и тем более не маоист, и до посещения партизан у нее были о них самые общие представления. Она — внимательный и честный наблюдатель, который не боится признаться в собственных предрассудках и отказаться от них, если они приходят в противоречие с фактами. Кроме Рой, партизанские зоны посещали и другие авторы, в том числе из-за рубежа.

Среди других опубликованных в сборнике материалов — статья «Маоисты в Индии» пресс-секретаря КПИ (маоистской) Азада (Черукури Раджкумар), убитого индийским спецназом в 2010 г., статья об «альтернативной политике», написанная политическими заключенными-наксалитами, интервью с председателем КПИ (маоистской) Ганапати (Мупалла Лакшмана Рао), интервью с Кишенджи (Маллоджула Котесвар Рао), лидером восстания в Лалгархе, теоретические работы супругов Анурадхи и Кобада Ганди, посвященные кастовому вопросу, женскому движению и проблеме свободы человека. В сборнике также помещены материалы о «красном» и «белом» терроре (со стороны наксалитов и со стороны индийского государства).

Все документы переводились составителем с английского языка, если не указано иное. Большой архив литературы по наксалитскому движению доступен на сайте Banned Thought. На русском языке пока мало публикаций о наксалитах, информация о них практически не попадает в российскую прессу. Большая часть размещаемых в сборнике переводов ранее публиковалось в блоге «Красное безумие». Кроме того, в Рунете материалы на эту тему можно найти на сайте Маоизм.Ру и в журнале «Скепсис». Из научной литературы на русском языке о наксалитах пока можно назвать только диссертацию А.С. Михалева, защищенную в 2011 г. в Волгограде. Данный сборник ни в коей мере не претендует на полноту в освещении такой сложной проблемы, как наксализм. Он призван служить введением в самостоятельное изучение темы для российского читателя, ознакомив его, по возможности, с одной из точек зрения — точкой зрения самих участников наксалитского движения.

«Почему это гигантское государство боится наших надежд, нашей любви, нашей мечты?»

Кто опубликовал: | 20.08.2017

«Почему это гигантское государство боится наших надежд, нашей любви, нашей мечты?» — задаётся вопросом проф. Саибаба в эмоциональном письме своей жене.

Прикованный к инвалидной коляске проф. Г. Н. Саибаба, которого суд штата Махараштра приговорил к пожизненному заключению за якобы связи с маоистами и «ведение войны» против Индии, написал письмо своей жене А. С. Васантхе Кумари по случаю её дня рождения.

Саибаба, который томится в тюрьме Ярвада г. Пуне, после того, как суд признал его виновным в подстрекательстве к маоистской деятельности и приговорил его к пожизненному заключению по нескольким статьям закона о предотвращении противоправной деятельности (UAPA), просит её в этом письме не отказываться от мечты об эгалитарном и демократическом обществе.

В письме, которое Васантха Кумари опубликовала на своей странице в Фейсбуке, он просит её набраться решимости, чтобы «противостоять лицом к лицу этой враждебности, этой жестокости, которой они подверглись, и насилию, совершенному по отношению к ним».

Саибаба также настойчиво просит Кумари сохранять надежду и продолжать работать для защиты прав народа, прибавляя, что его тюремное заключение не должно лишить её мужества.

«Уголовное дело, приговор и моё заключение в этой тюрьме — это не позор для нас. Такие действия государства на самом деле позорят демократию. Мы мечтали о лучшем обществе, мы надеялись, что неравенству придет конец, мы мечтали о свободе, правах человека, гражданских и демократических правах для угнетенных, далитов, адиваси, женщин, инвалидов, меньшинств. Мы продолжаем придерживаться этих ценностей и работать на улучшение положения маргинальных слоев народа, чтобы принести в наше общество настоящую демократию» — говорит Саибаба.

Он также сказал, что государство может попытаться растоптать наши надежды, но оно не может им запретить снова мечтать.

«Мы маленькие люди, которые работают на защиту прав маленьких людей, такими же скромными способами. Почему это гигантское государство боится наших надежд, нашей любви, нашей мечты? Мы кому-то сделали что-то плохое? Мы кому-то нанесли вред? Почему они разрушают наши жизни? Почему наши мечты объявляют преступными? Почему наши мечты уничтожают? Разве мы не можем жить в нашем собственном мире, в нашем маленьком мечтательном мире, который наш собственный, сопротивляясь жестоким и бесчеловечным, насильственным атакам на наши мечты? Что даст нам силы в этот час, тебе и мне?» — проф. Саибаба.

Он в этом письме также назвал её одиноким борцом за его свободу.

«Теперь ты одинокий борец, сражающийся за мою свободу. Не теряй надежды в эти тёмные дни, мы не должны забывать о наших надеждах и мечтах, потому что тьма не может бесконечно скрывать свет. Это не пустые слова. Это не риторические фразы. История несколько раз доказала, что наши мечты — это не пустые мечты. Наши надежды — это не идеалистическая чепуха. Мы победим» — говорит Саибаба.

Вот его письмо полностью:

«Дорогая Васантха!

Я желаю тебе счастливого дня рождения. Я надеюсь, что ты получишь это письмо в день твоего рождения. Многая лета. Я знаю, как плохо тебе без меня в этот день. Государство твердо решило разделить нас. Оно даже решило уничтожить нас. За 26 лет совместной жизни, мы не стремились к личному комфорту и успеху. За все 36 лет нашего знакомства мы только надеялись и работали ради общества. В связи с этим, я могу только сказать, что тебе в моё отсутствие следует продолжать надеяться и работать для обеспечения прав народа. Моё заключение и моё отсутствие не должно лишить тебя мужества. Сегодня, в твой день рождения, ты наберешься решимости противостоять лицом к лицу этой враждебности, этой жестокости, которой мы подверглись, и насилию, совершенному по отношению к нам.

Уголовное дело, приговор и моё заключение в этой тюрьме — это не позор для нас. Такие действия государства на самом деле позорят демократию. Мы мечтали о лучшем обществе, мы надеялись, что неравенству придет конец, мы мечтали о свободе, правах человека, гражданских и демократических правах для угнетенных, далитов, адиваси, женщин, инвалидов, меньшинств. Мы продолжаем придерживаться этих ценностей и работать на улучшение положения маргинальных слоёв народа, чтобы принести в наше общество настоящую демократию.

Они могут попытаться растоптать наши надежды, наши мечты, но они не могут запретить нам мечтать, сохранять надежды в наших сердцах. Это фальшивое уголовное дело, этот сфабрикованный приговор, и сомнительные способы, к которым они прибегают, чтобы держать меня в тюрьме, всё это не должно лишить тебя мужества, не должно заставить тебя утратить надежду. Для меня твой день рождения всегда важен, он всегда приносит мне радость. Тебе стоит быть счастливой в этот день. Мы маленькие люди, которые работают на защиту прав маленьких людей, такими же скромными способами. Почему это гигантское государство боится наших надежд, нашей любви, нашей мечты? Мы кому-то сделали что-то плохое? Мы кому-то нанесли вред? Почему они разрушают наши жизни? Почему наши мечты объявляют преступными? Почему наши мечты уничтожают? Разве мы не можем жить в нашем собственном мире, в нашем маленьком мечтательном мире, который наш собственный, сопротивляясь жестоким и бесчеловечным, насильственным атакам на наши мечты? Что даст нам силы в этот час, тебе и мне?

В день твоего рождения в этом году какой подарок я могу подарить тебе? Что у меня осталось? Всё та же любовь. Та же любовь, которая вспыхнула между нами, когда мы встретились в первые школьные годы. Ты дала мне больше любви, чем я когда-либо могу дать тебе во всех наших жизнях. Я всё ещё могу дать тебе те же мечты, которые объединяли нас с тех подростковых дней влюблённости.

Теперь ты одинокий борец, сражающийся за мою свободу. Не теряй надежды в эти темные дни, мы не должны забывать о наших надеждах и мечтах, потому что тьма не может бесконечно скрывать свет. Это не пустые слова. Это не риторические фразы. История несколько раз доказала, что наши мечты — это не пустые мечты. Наши надежды — это не идеалистическая чепуха. Мы победим.

В твой день рождения в этом году, за этими железными решетками, я снова посвящаю себя твоей любви. Я поддерживаю своё мужество, свои надежды и свои мечты благодаря твоей любви. Чтобы я не делал в своей жизни до сих пор, я смог это сделать, потому что ты была тем маяком, который освещал меня всего любовью.

Многая лета,
Твой, с огромной любовью,
Саи»

Суд дистрикта Гадчироли в прошлом марте вынес приговор профессору Делийского университета Г. Н. Саибабе и ещё четырём подсудимым по обвинению в подстрекательстве и содействии наксалитской деятельности.

«Только то обстоятельство, что Саибаба инвалид на 90 %, вовсе не является основанием для того, чтобы проявить к нему снисхождение… Он физически недееспособен, но умственно он дееспособен, он — мозговой центр и высокопоставленный лидер запрещённых организаций» — заметил тогда суд.

Различные правозащитные организации объявили этот приговор бесчувственным и нарушающим изданные ранее постановления Верховного суда.

По сообщениям в прессе, здоровье Саибабы ухудшилось после его заключения в тюрьму.

Недавно Кумари опубликовала в Фейсбуке эмоциональный призыв к Национальной комиссии по правам человека вмешаться в дело Саибабы. Она сказала, что он может умереть в тюрьме в любой момент, и что его жизнь находится в серьёзной опасности, так как тюремная администрация не позволяет ему принимать его лекарства.

Кумари в интервью «Нейшенел херальд» (National Herald) сказала, что он сползает к смерти дюйм за дюймом с каждой минутой.

«Мы отправили лекарства, но он их не получил. Пару месяцев назад, он написал эмоциональное письмо, выражая свою беспомощность. Он не можем передвигаться. Он не можем читать или писать. Большую часть времени, он в полубессознательном состоянии лежит на постели» — сказала Кумари.

В своём посте в Фейсбуке она также сказала, что его «жизненно важные органы теперь получают очень серьёзные повреждения из-за отсутствия необходимых лекарств».

«Кроме его физической инвалидности, он также болен в острой форме воспалением поджелудочной железы и у него камни в желчном пузыре. В больнице в Нью-Дели ему прописали немедленную операцию как раз за неделю до вынесения приговора. Его готовили к операции, когда ему был вынесен приговор и его немедленно отправили в тюрьму. Воспаление поджелудочной железы — опасное для жизни заболевание, которое вызывает острую боль. Вместо того, чтобы предоставить проф. Саибабе необходимое для спасения его жизни лечение, тюремная администрация отказала ему даже в посещении тюремного врача. Кроме воспаления поджелудочной железы, у проф. Саибабы серьёзные проблемы с сердцем. Тюремная администрация не предоставляет никакого медицинского обслуживания. Помимо этого, составляется фальшивый и сомнительный медицинский отчёт. Несмотря на то, что его кровяное давление повышенное, в тюремных медицинских записях оно зафиксировано как нормальное» — А. С. Васантха Кумари в Фейсбуке.

Вслед за её письмом, лидер КПИ Д. Раджа попросил министра внутренних дел Раджнатха Сингха вмешаться и предоставить больному д-ру Г. Н. Саибабе необходимое медицинское лечение.

В письме Сингху Раджа сказал, что здоровье Саибабы «понесло невосполнимую утрату».

Музей «Исаакиевский собор» никогда не принадлежал церкви и принадлежать не должен

Кто опубликовал: | 11.06.2017

После завершения строительства собора в 1858 году Священный синод просил императора Александра Ⅱ передать Исаакиевский собор в его ведение. На запрос Синода Александр Ⅱ наложил следующую резолюцию: «Собор является крупным памятником государственного достояния, на который истрачено казною свыше 23 миллионов народных денег и 40 лет труда, а потому и забота о поддержании и сохранении его в должном порядке естественно должна быть в руках правительства». Член Топонимической комиссии Петербурга Алексей Ерофеев напомнил, что Исаакиевский собор никогда не принадлежал РПЦ. Он был императорским и состоял в ведении Министерства внутренних дел. В соборе не разрешалось проводить обряды венчания и отпевания.

В 2016 году широкая общественность Санкт-Петербурга узнала от группы депутатов Законодательного Собрания города, что властями Санкт-Петербурга готовится акт передачи государственного культурного объекта «Исаакиевский собор» в ведение Российской Православной церкви. Причем, как мы поняли, эта подготовка ведется скрытно от жителей города, на основании сговора буржуазной власти Санкт-Петербурга с руководством РПЦ, хотя позднее представители РПЦ заявили о своей якобы непричастности к этой инициативе. Тем не менее, факты свидетельствуют о противостоянии церковников и властей, с одной стороны, и массового общественного мнения, с другой. Это усилило массовое недовольство среди всех слоёв населения. Однако на основании устных указаний власти города это противозаконное решение стало осуществляться — администрации Исаакиевского собора было приказано готовиться к переселению и даже объявлена конкретная дата окончания этого процесса. В городе начались более решительные протестные выступления против преступных действий власти Санкт-Петербурга. В частности, 18 марта 2017 года состоялся массовый митинг жителей (около 10 тысяч человек) на Марсовом Поле против передачи Российской Православной церкви государственного культурного объекта «Исаакиевский собор». На митинге была принята конкретная резолюция по этому поводу для передачи в компетентные органы власти. Однако никаких официальных сообщений по сути резолюции этого митинга не было доведено до сведения широкой общественности. Информация по данному факту стала достоянием широкой общественности во многих городах России. Например, в редакцию «Пролетарской газеты» поступила конкретная информация, что данные протестные выступления в нашем городе и резолюцию митинга поддержали сознательные организованные рабочие Бурятии.

Редакция «Пролетарской газеты» требует от власти Санкт-Петербурга и Российской Федерации принципиально пресечь данный преступный произвол и сделать соответствующие выводы. По нашему мнению, подобного рода махинации являются не чем иным, как попыткой господствующей буржуазии и Российской Православной церкви осуществить через совместный сговор незаконное присвоение общественного культурного достояния, не подлежащего купле-продаже или отчуждению другим способом ни при каких условиях.

Особо отмечаем, что согласно действующей Конституции Российской Федерации (статья 14) Российская Федерация является светским государством, и все религиозные объединения в равной мере отделены от государства. Однако с молчаливого согласия властных структур Российская Православная церковь упорно внедряется в программы государственных учреждений народного образования, включая школы, в органы здравоохранения, воинские части, на промышленные предприятия — в том числе даже секретного характера, в научные учреждения и так далее. Это является грубейшим преступным нарушением Основного Закона нашей страны. Напрашивается вопрос — является ли действующая Конституция Российской Федерации обязательным Законом для всех граждан страны, в том числе для властных структур и всех без исключения религиозных объединений???

Национальный вопрос в русской революции

Кто опубликовал: | 07.06.2017

Национальный вопрос остаётся одной из главных проблем, которые волнуют сегодня людей. В год столетия русской революции стало модно вспоминать, как этот вопрос решался сто лет назад, проводя параллели с современностью. Сегодня мы разберём лекцию Никиты Аркина (ЛевСД, «Яблоко»), с которой он выступил 5 июня в антикафе «Оранжевый город». Она так и называется: «Национальный вопрос в русской революции».

В марксистской традиции идею о праве наций на самоопределение первыми высказали Маркс и Энгельс: не может быть свободен народ, угнетающий другие народы. Среди русских социалистов на эту тему высказывался Герцен, который был сторонником права на отделение вплоть до самоопределения, в частности, Польши (из-за чего Герцен сильно разочаровался в Александре Ⅱ, который в 1863 г. жестоко подавил восстание поляков).

В период после Герцена практически все социалисты в России были сторонниками права на самоопределение. Об праве на самоопределение было сказано в программе РСДРП 1903 г. В программе ПСР говорилось о «безусловном праве на самоопределение». Любопытно, что эсеры, ППС (в которой состоял Пилсудский), грузинские социалисты-федералисты и финские активисты (вообще не социалисты), были союзниками на почве борьбы с самодержавием.

Не все социалисты Российской империи были за это право: польская СДКПиЛ во главе с Розой Люксембург была против, и Роза в 1914 г. активно полемизировала на эту тему с Лениным.

Социалистам противостояли правые и либеральные партии. «Союз русского народа» был за «единую и неделимую», и называл октябристов, выступавших всего лишь за равноправие евреев, «еврейской партией». Черносотенцы были за областное самоуправление, кадеты — за автономию. Все они выступали против права на самоопределение и против федерации.

Разница в позиции социалистов сводилась к различным трактовкам «самоопределения». Например, социалисты национальных окраин, такие как Петлюра и Церетели, изначально не стремились к отделению от России, и мысли категориями «свободная Украина в составе свободной России» и «свободная Грузия в составе свободной России».

Эсеры в 1917 г. раскололись на правых и левых. Правые эсеры на деле были за «единую и неделимую». Левые эсеры остались сторонниками самоопределения. В 1920 г. они критиковали большевиков за «вторжение» в Польшу.

У меньшевиков тоже была разнообразная палитра мнений. Плеханов, хотя он на словах выступал за самоопределение, на деле был сторонником «единой и неделимой». Левые меньшевики-интернационалисты выступали за самоопределение в принципе, но они считали, что сохранение государственного единства создаст более благоприятные условия для социального и экономического развития России. Более предпочтительной они считали автономию. При этом меньшевики-интернационалисты были против насильственного подавления стремления народов к самоопределению.

Большевики наиболее последовательно в теоретическом отношении проводили право на самоопределение. Однако, как заявил Аркин, большевики на практике постоянно нарушали право на самоопределение, исходя из «интересов пролетариата». В качестве примера он привел Польшу, Украину, Грузию, Армению, Азербайджан. В итоге «большевики, окончательно уже при Сталине, оказались на полностью имперских позициях, и не случайно, что их поддерживали определённые круги эмиграции, например, Деникин и Милюков». По словам лектора, после Второй мировой войны политика Советского Союза также строилась исходя из его имперских интересов.

В заключение Аркин сказал, что уже во времена Горбачева проект предоставления автономным республикам прав союзных и превращения СССР в конфедерацию позволил бы сохранить государственное единство.


С меньшевистскими взглядами лектора, которые он всегда последовательно проводит, нельзя согласиться. В 1917 г. национальном вопросе меньшевики, с одной стороны, оказались не в состоянии последовательно проводить право на самоопределение в жизнь (с которым они принципиально были согласны), потому что они не смогли отказаться от своих конституционных иллюзий, чтобы было «всё по закону» (т. е. как буржуазное Временное правительство порешает, а потом Учредительное собрание, «волю которого нельзя предопределить»). В отличие от меньшевиков, всегда колебавшихся между буржуазией и пролетариатом, большевики сразу заняли ясную и чёткую позицию: право на самоопределение вплоть до отделения — чем привлекли на свою сторону угнетённые национальности Российской империи.

После октябрьского переворота начинаются более интересные вещи. Меньшевики, которые до Октября тормозили проведение права на самоопределение в жизнь, теперь оказались его ярыми защитниками — как же, диктатура Ленина нарушает демократические права петлюровской Украины, панской Польши и меньшевистской Грузии! Большевики, Ленин всегда говорили, что право на самоопределение не является самоцелью, на первом месте должны быть интересы пролетариата. Когда пролетариат взял государственную власть, то интересы пролетарского государства важнее, чем право на самоопределение.

Встреча В. И. Ленина с П. А. Кропоткиным

Кто опубликовал: | 12.03.2017

Пётр Алексеевич Кропоткин

После Февральской революции, 12 июня 1917 г., П. А. Кропоткин вернулся из Англии в Россию, в Петроград, где хотел поселиться. Однако вскоре он отказался от этой мысли и переехал на жительство в Москву.

Однажды, это было в 1918 г., ко мне на приём в Управление делами Совета Народных Комиссаров пришёл кто-то из семьи Петра Алексеевича Кропоткина, кажется, его дочь со своим мужем, и рассказал о тех мытарствах, которым он подвергается в связи с его устройством в Москве. Было ясно, что это сплошное недоразумение и что, конечно, Петр Алексеевич как ветеран революции имел полное право и в это бурное революционное время на получение постоянной жилплощади. Вот тут-то и возобновилось моё старое знакомство с П. А. Кропоткиным.

Я сейчас же сообщил обо всем Владимиру Ильичу, и он распорядился немедленно выдать на имя Петра Алексеевича охранную грамоту на квартиру, что я немедленно и сделал. В скором времени я съездил к нему, чтобы узнать о его жизни, и наша встреча была очень радушной и хорошей. Пётр Алексеевич жил в высшей степени скромно; в его комнате было много книг, и вся обстановка говорила о том, что он усиленно занимается литературными трудами.

В первое же свидание он высказал мне свое отношение к Октябрьской революции. Большевистская революция застала его уже в весьма преклонном возрасте, а, по его мнению, деятельное участие в революции могут принимать люди до сорока лет. Когда я возразил ему, что вся подпольная, опытная в революционных делах часть нашей партии была старше по возрасту, то он сказал:

— Для России — это так. Тут у нас в пятьдесят и более лет сохранились прекрасные революционеры. Вот мой возраст — другое дело…

Однако события нашей сложной жизни он принимал близко к сердцу и искренне болел душой за судьбу великого пролетарского движения, когда Советскую Россию окружили белогвардейские и антисоветские враги. Он говорил мне:

— Во всей деятельности современных революционных политических партий надо помнить, что Октябрьское движение пролетариата, закончившееся революцией, доказало всем, что социальная революция возможна. И это мировое завоевание надо изо всех сил беречь, поступаясь во многом другом. Партия большевиков хорошо сделала, что взяла старое, истинно пролетарское название — коммунистическая партия. Если она и не добьётся всего, что хотела бы, то она осветит путь цивилизованным странам по крайней мере на столетие. Её идеи будут постепенно восприниматься народами так же, как воспринимались миром идеи Великой французской революции в ⅩⅨ веке. И в этом колоссальная заслуга Октябрьской революции.

Необходимо отметить, что летом 1920 г., как сообщает Н. К. Лебедев 1, Петра Алексеевича посетила английская рабочая делегация. Кропоткин послал с делегатами большое письмо, адресованное западноевропейским рабочим. В этом письме он писал, что «трудящиеся европейских стран и их друзья из других классов должны прежде всего заставить свои правительства отказаться от мысли о вооружённом вмешательстве в дела России, как открытом, так и замаскированном, в форме вооружённой помощи или в виде субсидии разным державам, а затем и возобновить сношения с Россией» 2.

Конечно, как убежденный анархист, Петр Алексеевич не признавал формы нашего Советского государства. Он вообще был против партий и против государства. Но когда с ним приходилось говорить не о теориях, а о практике, то он понимал, что без государственной власти нельзя было бы закрепить достижения революции. При первом же нашем свидании Петр Алексеевич спросил меня:

— Мне сказали, что Владимир Ильич написал прекрасную книгу о государстве, которую я ещё не видел и не читал и в которой он ставит прогноз, что государство и государственная власть в конце концов отомрут. Владимир Ильич одним этим смелым развитием учения Маркса заслуживает самого глубокого уважения и внимания, и всемирный пролетариат никогда этого не забудет. Я рассматриваю Октябрьскую революцию как попытку довести до своего логического завершения предыдущую, Февральскую революцию с переходом к коммунизму и федерализму.

В Москве в 1918 г. жить было трудно. Петр Алексеевич согласился на предложение своего знакомого Олсуфьева переехать в его дом, в г. Дмитров, и поселиться там. Весной 1918 г. Петр Алексеевич переехал вместе с семьей к Олсуфьеву в четыре комнаты и там расположился. Из Дмитрова он иногда наезжал в Москву, и в эти его приезды я всегда с ним видался; кроме того, он присылал Владимиру Ильичу и мне письма по различным вопросам. Постоянно прихварывая и недомогая, Петр Алексеевич старался всё-таки принимать участие в местной общественной жизни. Он выступал на учительском съезде, участвовал на съезде кооператоров и горячо поддерживал идею устройства краевого музея.

Я постоянно знакомил Владимира Ильича как с условиями жизни Кропоткина, так и с моими разговорами с ним. Владимир Ильич относился к Петру Алексеевичу с большим уважением. Он особенно ценил его как автора труда о Великой французской революции, подробно говорил о достоинствах этой замечательной книги и обращал внимание на то, что Кропоткин впервые посмотрел на французскую революцию глазами исследователя, обратившего внимание на народные массы, выдвигая всюду роль и значение во французской революции ремесленников, рабочих и других представителей трудящегося населения. Это исследование Кропоткина он считал классическим и настойчиво рекомендовал его читать и широко распространять. Он говорил, что совершенно необходимо эту книгу переиздать большим тиражом и бесплатно распространять по всем библиотекам нашей страны. В одном из разговоров со мной Владимир Ильич выразил желание повидаться с Петром Алексеевичем и побеседовать с ним. В конце апреля 1919 г. я написал ему письмо, подлинник которого хранился в Музее имени Кропоткина в Москве.

«Дорогой Петр Алексеевич, я слышал от Миллера 3, что Вы собираетесь приехать в Москву. Как бы это было хорошо! Вл[адимир] Ил[ьич], который шлёт Вам привет, говорил мне, что он очень был бы рад с Вами повидаться. Если соберётесь в Москву, телеграфируйте, чтобы знать, когда Вы приедете,— мне тоже так хотелось бы с Вами повидаться.

С товарищеским приветом Ваш Влад. Бонч-Бруевич».

Вскоре Петр Алексеевич приехал в Москву, о чём он меня сейчас же уведомил. Я навестил его, и он сказал, что мое письмо получил и, конечно, очень хотел бы повидаться с Владимиром Ильичём.

— Мне нужно с ним о многом переговорить,— прибавил он.

Мы условились, что я извещу его по телефону о дне и часе встречи, которую я предложил устроить у меня на квартире в Кремле. Этот разговор происходил в начале мая 1919 г., так что свидание Владимира Ильича с Петром Алексеевичем я почти безошибочно могу отнести на 8—10 мая. Владимир Ильич назначил время после служебных часов в Совнаркоме и сообщил, что к пяти часам дня он будет у меня. Я по телефону дал знать об этом Петру Алексеевичу и послал за ним автомобиль. Владимир Ильич пришел ко мне раньше Петра Алексеевича. Мы говорили с ним о работах революционеров прошедших эпох. Владимир Ильич высказался в том смысле, что, несомненно, наступит у нас время, когда мы издадим труды русских революционеров, живших за рубежом. Владимир Ильич брал из моей библиотеки то одну, то другую книжку Кропоткина, Бакунина, сохранившиеся у меня ещё с 1905 г., и быстро просматривал их страницу за страницей. В это время дали знать, что приехал Кропоткин. Я пошёл его встречать. Он медленно поднимался по нашей довольно крутой лестнице. Владимир Ильич быстрыми шагами пошёл по коридору навстречу и радостной улыбкой приветствовал Петра Алексеевича. Владимир Ильич взял его под руку и очень внимательно и очень учтиво как бы ввёл его в кабинет, усадил в кресло, а сам занял место с противоположной стороны стола.

Пётр Алексеевич весь озарился и тут же сказал:

— Как я рад видеть вас, Владимир Ильич! Мы с вами стоим на разных точках зрения. По целому ряду вопросов и способы действия, и организацию мы признаём разные, но цели наши одинаковые, и то, что делаете вы и ваши товарищи во имя коммунизма, очень близко и радостно для моего стареющего сердца. Но вот вы ущемляете кооперацию, а я за кооперацию!

— И мы — за! — громко воскликнул Владимир Ильич.— Но мы против той кооперации, в которой скрываются кулаки, помещики, купцы и вообще частный капитал. Мы хотим только снять маску с лжекооперации и дать возможность широчайшим массам населения вступить в действительную кооперацию.

— Я против этого не спорю,— ответил Кропоткин,— и, конечно, там, где это есть, нужно бороться изо всех сил, как со всякой ложью и мистификацией. Нам не нужно никаких прикрытий, мы должны беспощадно разоблачать всякую ложь, но вот в Дмитрове я вижу, что преследуют нередко кооператоров, ничего общего не имеющих с теми, о которых вы сейчас говорили, и это потому, что местные власти, может быть, даже вчерашние революционеры, как и всякие другие власти, обюрократились, превратились в чиновников, которые желают вить верёвки из подчиненных, они думают, что всё население подчинено им.

— Мы против чиновников всегда и везде,— сказал Владимир Ильич,— мы против бюрократов и бюрократизма, и это старьё мы должны вырвать с корнями, если оно гнездится в нашем новом строе, но ведь вы же прекрасно понимаете, Пётр Алексеевич, что людей переделывать очень трудно, что ведь, как говорил Маркс, самая неприступная крепость — это человеческий череп! Мы принимаем все и всяческие меры для успеха в этой борьбе, да и сама жизнь заставляет, конечно, многому учиться. Наша некультурность, наша безграмотность, наша отсталость, конечно, дают о себе знать, но никто не может приписывать нам как партии, как государственной власти то, что делается неправильного в аппаратах этой власти, тем более там, в глубине страны, в отдалении от центров.

— Но от этого, конечно, не легче всем тем, кто подвергается влиянию этой непросвещённой власти,— воскликнул П. А. Кропоткин,— которая сама по себе уже является той огромнейшей отравой для каждого из тех, кто эту власть берёт на себя.

— Но ничего не поделаешь,— прибавил Владимир Ильич,— в белых перчатках не сделаешь революцию. Мы прекрасно знаем, что мы сделали и сделаем немало ошибок; всё, что можно исправить, исправляем, сознаемся в своих ошибках, часто — в прямой глупости. Вопреки всем ошибкам доведем нашу социалистическую революцию до победного конца. А вот вы помогите нам, сообщайте о всех неправильностях, которые вы замечаете, и будьте уверены, что каждый из нас отнесётся к ним самым внимательным образом.

— Ни я, ни кто другой,— сказал Кропоткин,— не откажется помогать вам и вашим товарищам всем, чем только возможно… Мы будем сообщать вам о неправильностях, которые происходят и от которых во многих местах стоит стон…

— Не стон, а вой сопротивляющихся контрреволюционеров, к которым мы были и будем беспощадны…

— Но вот вы говорите, что без власти нельзя,— стал вновь теоретизировать Петр Алексеевич,— а я говорю, что можно… Вы посмотрите, как разгорается безвластное начало. Вот в Англии,— я только что получил сведения,— в одном из портов докеры организовали прекрасный, совершенно вольный кооператив, в который идут и идут рабочие всяких других производств. Кооперативное движение огромно и в высшей степени важно по своей сущности…

Я посмотрел на Владимира Ильича. Владимир Ильич несколько насмешливо блеснул глазами: слушая с полным вниманием Петра Алексеевича, он, видимо, недоумевал, что при таком огромном взлёте революции, который был в Октябре, возможно говорить только о кооперации и кооперации. А Пётр Алексеевич продолжал и продолжал говорить о том, как ещё в другом месте, в Англии, тоже организовался кооператив, как где-то в третьем месте, в Испании, организовалась какая-то маленькая (кооперативная) федерация, как разгорается синдикалистское движение во Франции…

— Весьма вредное,— не утерпел вставить Владимир Ильич,— не обращающее никакого внимания на политическую сторону жизни и явно разлагающее рабочие массы, отвлекая их от непосредственной борьбы…

— Но профессиональное движение объединяет миллионы,— это сам по себе огромный фактор,— взволнованно говорил Петр Алексеевич.— Вместе с кооперативным движением — это огромный шаг вперёд…

— Это всё прекрасно,— перебил его Владимир Ильич,— конечно, кооперативное движение важно, но только как синдикалистское — вредно; но разве в нём суть? Разве только оно может привести к чему-либо новому? Неужели вы думаете, что капиталистический мир уступит дорогу кооперативному движению? Он постарается всеми мерами и всеми способами забрать его в свои руки. Эта «безвластная» кооперативная группа английских рабочих будет самым беспощадным образом задавлена и превращена в слуг капитала, станет зависима от него через тысячи нитей, которыми он сумеет оплести, как паутиной, новое, зарождающееся направление, столь вам симпатичное в кооперативном движении. Простите меня, но это всё пустяки! Это всё мелочи! Нужны прямые действия масс, а пока там этих действий нет — нечего говорить ни о федерализме, ни о коммунизме, ни о социальной революции. Это всё детские игрушки, болтовня, не имеющая под собой ни реальной почвы, ни сил, ни средств, почти не приближающая нас ни к каким нашим социалистическим целям.

Владимир Ильич встал из-за стола и говорил всё это отчетливо и ясно, с подъёмом. Петр Алексеевич откинулся на спинку кресла и с большим вниманием слушал пламенные слова Владимира Ильича и после этого перестал говорить о кооперации.

— Конечно, вы правы,— сказал он,— без борьбы дело не обойдётся ни в одной стране, без борьбы самой отчаянной…

— Но только массовой,— воскликнул Владимир Ильич,— нам не нужна борьба и атентаты 4 отдельных лиц, и это давно пора понять анархистам. Только в массы, только через массы и с массами… Все остальные способы, и в том числе анархические, сданы историей в архив, и они никому не нужны, они никуда не годятся, никого не привлекают и только разлагают тех, кто так или иначе завлекается на этот старый, избитый путь…

Владимир Ильич вдруг остановился, очень добро улыбнулся и сказал:

— Простите, я, кажется, увлекся и утомил вас, но вот мы все такие — большевики: это наш вопрос, наш конёк, и он так нам близок, что мы не можем о н м говорить спокойно.

— Нет, нет,— ответил Кропоткин.— Если вы и ваши товарищи все так думают, если они не опьяняются властью и чувствуют себя застрахованными от порабощения государственностью, то они сделают много. Революция тогда действительно находится в надёжных руках.

— Будем стараться,— добродушно ответил Владимир Ильич.

— Нам нужны просвещённые массы,— сказал Владимир Ильич,— и как бы хотелось, чтобы, например, ваша книжка «Великая французская революция» 5 была издана в самом большом количестве экземпляров. Ведь она так полезна для всех!

— Но где издавать? В Государственном издательстве я не могу…

— Нет, нет, — лукаво улыбаясь, перебил Петра Алексеевича Владимир Ильич,— зачем? Конечно, не в Госиздате, а в кооперативном издательстве…

Пётр Алексеевич одобрительно покачал головой.

— Ну, что ж,— сказал он, видимо обрадованный и этим одобрением, и этим предложением,— если вы находите книжку интересной и нужной, я согласен её издать в дешёвом издании. Может быть, найдется такое кооперативное издательство, которое захочет принять её…

— Найдётся, найдётся,— подтвердил Владимир Ильич,— я уверен в этом…

На этом разговор между Петром Алексеевичем и Владимиром Ильичём стал иссякать. Владимир Ильич посмотрел на часы, встал и сказал, что он должен идти готовиться к заседанию Совнаркома. Он самым любезным образом распрощался с Петром Алексеевичем и сказал ему, что будет всегда рад получать от него письма. И Пётр Алексеевич, распрощавшись с нами, направился к выходу. Мы вместе с Владимиром Ильичём провожали его.

— Как устарел,— сказал мне Владимир Ильич.— Вот живет в стране, которая кипит революцией, в которой всё поднято от края до края, и ничего другого не может придумать, как говорить о кооперативном движении. Вот — бедность идей анархистов и всех других мелкобуржуазных реформаторов и теоретиков, которые в момент массового творчества, в момент революции, никогда не могут дать ни правильного плана, ни правильных указаний, что делать и как быть. Ведь если только послушать его на одну минуту,— у нас завтра же будет самодержавие, и все мы, и он между нами, будем болтаться на фонарях, а он — только за то, что называет себя анархистом. А как писал, какие прекрасные книги, как свежо и молодо чувствовал и думал, и всё это — в прошлом, и ничего теперь… Правда, он очень стар, и о нём нужно заботиться, помогать ему всем, чем только возможно, и делать это особенно деликатно и осторожно. Он всё-таки для нас ценен и дорог всем своим прекрасным прошлым и теми работами, которые он сделал. Вы, пожалуйста, не оставляйте его, смотрите за ним и его семьей и обо всём, что только для него нужно, сейчас же сообщайте мне, и мы вместе обсудим всё и поможем ему.

Продолжая говорить о Петре Алексеевиче и его сверстниках, мы пошли с Владимиром Ильичём по Кремлю, к зданию Совнаркома, где через пятнадцать минут должно было открыться очередное заседание нашего правительства.

Примечания:

  1. Н. К. Лебедев. Музей П. А. Кропоткина. М.-Л., 1928.
  2. Там же, стр. 47.
  3. Миллер отличался полуанархическим образом мыслей, часто бывал у П. А. Кропоткина, также частенько нахаживал в Управление делами Совнаркома по делам Комиссариата внешней торговли.
  4. Атентата — покушение (франц. attentat).
  5. По-видимому, речь идёт об отдельном издании этой книги, так как во 2-м томе собрания сочинений П. А. Кропоткина, вышедшем в 1918 г. в Москве (тип. Т-ва И. Д. Сытина), в переводе с французского, под редакцией автора, содержится именно этот труд П. А. Кропоткина. Первое издание (La Grande Bevolution 1789—1793) вышло на французском, английском и немецком языках в 1909 г. (Париж, Лондон, Берлин); второе — в 1914 г. на русском языке в эмиграционном издании в Лондоне. Книга издана в Москве в 1922 г. в издательстве «Голос труда».

К истории движения работниц в России

Кто опубликовал: | 08.03.2017
Коллонтай

Александра Михайловна Коллонтай

Когда, с какого времени следует считать начало женского рабочего движения в России? По существу своему движение работниц неразрывно связано с общерабочим движением, одно от другого неотделимо. Работница, как член пролетарского класса, как продавец рабочей силы, восставала каждый раз, когда и рабочий вступался за свои попранные человеческие права, участвовала наравне и вместе с рабочими, во всех рабочих восстаниях, во всех ненавистных царизму «фабричных бунтах».

Поэтому начало движения работниц в России совпадает с первыми проблесками пробуждения классового самосознания русского пролетариата, с его первыми попытками путем дружного натиска, стачек, забастовок добиться более сносных, менее унизительных и голодных условий существования.

Работница являлась активной участницей рабочих бунтов на Кренгольмской мануфактуре в 1872 г., на суконной фабрике Лазарева в Москве в 1874 г., она участвует в стачке 1878 г. на Новой Бумагопрядильне в Петрограде, она во главе стачки ткачей и ткачих в знаменитом выступлении рабочих в Орехове-Зуеве, сопровождавшемся разгромом фабричных зданий и вынудившем царское правительство поторопиться с изданием 3 июня 1885 г. закона, воспрещавшего ночной труд женщин и подростков.

Характерно, что стихийная волна рабочих забастовок, всколыхнувшая пролетарскую Россию в 70-х и начале 80-х годов, охватывала главным образом текстильную промышленность, в которой всегда преобладают дешёвые женские рабочие руки. Волнения 70-х и начала 80-х годов возникали на чисто экономической почве, порождаемые безработицей и упорным кризисом в хлопчатобумажной промышленности. Но разве не примечательно, что забитая, бесправная, закабаленная непосильным трудом, политически неподготовленная «фабричная», на которую с презрением сверху вниз поглядывала даже женская половина городского мещанства, от которой сторонились крепко державшиеся за старые обычаи крестьянки, именно она оказывалась в передовых рядах борцов за права рабочего класса, за освобождение женщин? Жизнь и тяжёлые условия толкали фабричную работницу на открытое выступление против власти хозяев и кабалы капитала. Но, борясь за права и интересы своего класса, работницы бессознательно прокладывали путь и для освобождения женщины от специальных пут, до сих пор ещё тяготеющих над ней и создающих неравенство в положении и условиях жизни рабочих и работниц даже в рамках единого пролетарского класса.

В период новых, нараставших рабочих волнений, в середине и конце 90-х годов, работницы снова являются неизменными активными участницами рабочих восстаний. «Апрельский бунт» на Ярославской мануфактуре в 1895 г. проходит при помощи живого воздействия ткачих. Работницы не отступают от товарищей во время частных экономических забастовок 1894—1895 гг. в Петербурге. Когда же вспыхивает историческая стачка текстильщиков летом 1896 г. в Петербурге, ткачихи вместе с ткачами отважно и единодушно покидают мастерские. Что из того, что дома матерей-работниц ждут голодные ребятишки? Что из того, что стачка грозит многим расчётом, высылкой, тюрьмой? Общее классовое дело выше, важнее, священнее материнских чувств, заботы о семье, о своём личном и семейном благополучии!

Женщина-пролетарка, забитая, робкая, бесправная, в момент волнений и стачек вдруг вырастает, выпрямляется и превращается в равного борца и товарища. Это превращение делается бессознательно, стихийно, но оно важно, оно значительно. Это тот путь, по которому рабочее движение ведёт женщину-работницу к её раскрепощению не только, как продавца рабочей силы, но и как женщину, жену, мать и хозяйку.

В конце 90-х годов и начале ⅩⅩ столетия происходит ряд волнений и забастовок на фабриках, где заняты преимущественно женщины: на табачных фабриках (Шаншал), на ниточных, мануфактурных (Максвелл) в Петрограде и т. д. Классовое рабочее движение в России крепнет, организуется, оформляется. Вместе с ним растёт и сила классового сопротивления среди женского пролетариата.

Но до великого года первой российской революции движение носило преимущественно экономический характер. Политические лозунги приходилось прятать, преподносить в прикрытом виде. Здоровый классовый инстинкт толкает работниц на поддержку забастовок, нередко женщины сами организуют и проводят «фабричные бунты», но едва спала волна острой стачечной борьбы, едва встали рабочие снова на работу, победителями или побеждёнными, как женщины опять живут разрозненно, ещё не сознавая необходимости тесной организации, постоянного товарищеского общения. В нелегальных партийных организациях работница в те годы была ещё только как исключение. Широкие задачи социалистической рабочей партии ещё не захватывали пролетарку, она оставалась равнодушна к общеполитическим лозунгам. Слишком темна и беспросветна была жизнь шести миллионов пролетарок в начале ⅩⅩ века в России, слишком голодно, полно лишений и унижений их существование. Двенадцатичасовой, в лучшем случае одиннадцатичасовой рабочий день, голодный заработок в 12—15 рублей в месяц, жизнь в перенаселённой казарме, отсутствие какой бы то ни было помощи со стороны государства или общества в момент болезни, родов, безработицы, невозможность организовать самопомощь, так как царское правительство зверски преследовало всякие попытки рабочих к организации,— такова была обстановка, которая окружала работниц. И плечи женщины гнулись под тяжестью непосильного гнёта, а душа её, запуганная призраком нищеты и голода, отказывалась верить в светлое будущее и возможность борьбы за свержение ига царизма и гнёта капитала.

Ещё в начале ⅩⅩ века работница сторонилась политики и революционной борьбы. Правда, социалистическое движение России гордится обилием обаятельных и героических женских образов, которые своей активной работой и самоотвержением укрепляли подпольное движение и подготовляли почву для революционного взрыва последующих годов. Но, начиная от первых социалисток 70-х годов, полных обаяния и духовной красоты, вроде Софии Бардиной или сестёр Лешерн, и кончая чеканно-сильной, волевой натурой Перовской, все эти женщины не были представительницами работниц-пролетарок. В большинстве случаев это были те девушки, которых воспел Тургенев в своём стихотворении в прозе «Порог». Девушки богатого, дворянского круга, которые уходили из родительского дома, порывали со своим благополучным прошлым и «шли в народ» с революционной пропагандой и борьбой с социальной несправедливостью, старавшиеся искупить «грехи отцов». Даже много позднее, в 90-х годах и начале ⅩⅩ века, когда марксизм успел уже пустить глубокие корни в русском рабочем движении, и тогда ещё работницы-пролетарки участвовали в движении лишь как единицы. Активными членами подпольных организаций тех годов были не работницы, а интеллигентки: курсистки, учительницы, фельдшерицы, писательницы. Редко удавалось заполучить тогда на нелегальное собрание «фабричную девушку». Не посещали работницы также вечерних воскресных классов за заставами Петрограда, которые давали единственную в свое время «легальную возможность» под видом различных наук, начиная от благонадёжной географии и кончая арифметикой, пропагандировать среди более широких рабочих масс идеи марксизма, научного социализма. Работницы всё ещё сторонились жизни, избегали борьбы… всё ещё верили, что их удел — печной горшок, корыто да люлька.

Картина резко меняется с того момента, как красный призрак революции впервые осенил Россию своими пламенеющими крыльями. Революционный 1905 год глубоко всколыхнул рабочие массы; впервые русский рабочий почуял свою силу, впервые понял, что на плечах его держится и всё народное благосостояние. Проснулась тогда же и русская пролетарская женщина-работница, неизменный сотрудник во всех политических выступлениях пролетариата в революционные 1905—1906 гг. Она — везде и всюду. Если бы мы захотели передать факты массового участия женщин в движении тех дней, перечислить активные проявления протеста и борьбы работниц, напомнить о всех самоотверженных поступках женщин пролетариата, об их преданности идеалам социализма, нам пришлось бы картина за картиной восстанавливать историю русской революции 1905 года.

Многим ещё памятны эти годы, полные романтики. Как живые встают в памяти образы «ещё серой», но уже пробуждающейся к жизни работницы, с пытливым, полным надежды взором, обращённым на ораторов в скученных собраниях, наэлектризованных зажигающим душу энтузиазмом. Сосредоточенные, торжественные бесповоротной решимостью, мелькают женские лица в плотно сомкнутых рядах рабочего шествия и в памятное воскресенье 9-го января. Необычайно яркое для Петербурга солнце освещает это сосредоточенное торжественно-молчаливое шествие, играет на женских лицах, которых так много в толпе. Расплата за наивные иллюзии и детскую доверчивость постигает женщин; среди массовых январских жертв работница, подросток, работница-жена — заурядное явление. Перебрасываемый из мастерской в мастерскую лозунг — «Всеобщая забастовка» — подхватывается этими, вчера ещё несознательными, женщинами и местами заставляет их первыми бросать работу.

В провинции работницы не отстают от своих столичных товарок. Изнуренные работой, тяжёлым голодным существованием, женщины покидают в октябрьские дни свои станки и во имя общего дела стойко лишают своих малюток последнего куска хлеба… Простыми, за душу хватающими словами взывает оратор-работница к товарищам-мужчинам, предлагая бросить работу; она поддерживает бодрость бастующих, вдыхая энергию в колеблющихся… Работница неутомимо боролась, отважно протестовала, мужественно жертвовала собой за общее дело, но чем активнее становилась она, тем быстрее совершался процесс и её умственного пробуждения. Работница начинает отдавать себе отчёт в окружающем, в несправедливостях, связанных с капиталистическим строем; она начинает болезненнее и острее ощущать всю горечь своих страданий и бед. Рядом с общепролетарскими требованиями всё яснее и отчётливее звучат голоса женщин рабочего класса, напоминающих о запросах и потребностях работниц. Уже во время выборов в комиссию Шидловского, март 1905 г., недопущение женщины в число делегатов от рабочих вызвало ропот и недовольство среди женщин; только что перенесённые общие страдания и жертвы практически сблизили, уравняли женщину и мужчину рабочего класса. Казалось, особенно несправедливо в эти минуты подчёркивать женщине-борцу и гражданке её вековое бесправие. Когда избранная в числе семи делегатов от Сампсониевской мануфактуры, женщина была признана комиссией Шидловского неправомочной, взволнованные работницы, представительницы нескольких мануфактур, решили подать в комиссию Шидловского следующее свое заявление-протест:

«Депутатки от женщин-работниц не допускаются в комиссию под вашим председательством. Такое решение представляется несправедливым. На фабриках и мануфактурах Петербурга работницы преобладают. В прядильнях и ткацких мастерских число женщин с каждым годом увеличивается, потому что мужчины переходят на заводы, где заработки выше. Мы, женщины-работницы, несём более тяжёлое бремя труда. Пользуясь нашей беспомощностью и бесправностью, нас больше притесняют наши же товарищи и нам меньше платят. Когда было объявлено о вашей комиссии, наши сердца забились надеждою; наконец, наступает время,— думали мы,— когда петербургская работница может громко, на всю Россию и от имени всех своих сестёр-работниц, заявить о тех притеснениях, обидах и оскорблениях, которых не может знать ни один работник-мужчина. И вот, когда мы уже выбрали депутаток, нам объявили, что депутатами могут быть только мужчины. Но мы надеемся, что это решение не окончательно. Ведь указ государя не выделяет женщин-работниц из всего рабочего класса».

Лишение работниц представительства, отстранение их от политической жизни казались вопиющей несправедливостью для всей той части женского населения, которая на своих плечах несла тяготу освободительной борьбы. Работницы неоднократно являлись на предвыборные собрания во время избирательной кампании в первую и вторую Думу и шумными протестами заявляли своё неодобрение закону, лишавшему их голоса в столь важном деле, как избрание представителя в русский парламент. Бывали случаи, например в Москве, когда работницы являлись на собрание выборщиков, срывали собрание и протестовали против производства выборов.

Что работница перестала относиться безразлично к своему бесправному положению, свидетельствует и то, что из 40 000 подписей, собранных под петициями, обращёнными в первую и вторую Государственную думу с требованием распространения избирательных прав и на женщин, огромное большинство подписей принадлежало работницам. Сбор подписей, организованный Союзом равноправности женщин и другими женскими буржуазными организациями, производился по фабрикам и заводам. То, что работницы охотно давали свою подпись под начинанием буржуазных женщин, свидетельствует также и о том, что пробуждение политической сознательности работниц делало лишь первый робкий шаг, останавливаясь на полпути. Работницы начинали ощущать свою обойдённость и свое политическое бесправие, как представительницы пола, но ещё не умели связать этого факта с общей борьбой своего собственного класса, не умели нащупать правильный путь, ведущий пролетарскую женщину к её полному и всестороннему освобождению. Работница ещё наивно пожимала протянутую буржуазными феминистками руку. Равноправки забегали к работницам, стараясь перетянуть их на свою сторону, закрепить работниц за собою, организовать в общеженские и якобы внеклассовые, а, по-существу, всецело буржуазные союзы. Но здоровый классовый инстинкт и глубокое недоверие к «барыням», спасая работниц от увлечения феминизмом, удержал их от длительного и прочного братания с буржуазными равноправками.

1905—1906 годы были годами, особенно изобиловавшими женскими митингами. Работницы их охотно посещали. Работницы внимательно прислушивались к голосу буржуазных равноправок, но то, что те предлагали работницам, не отвечало назревшим запросам рабынь капитала, не находило в их душе живого отклика. Женщины рабочего класса изнемогали под гнётом невыносимых условий труда, голода, необеспеченности семьи; их ближайшие требования были: более короткий рабочий день, более высокая оплата труда, более человеческое обращение со стороны фабричной и заводской администрации, поменьше полицейского ока, побольше свободы для самодеятельности. Все эти требования были чужды буржуазному феминизму. Равноправки шли к работницам с узко-женскими делами и пожеланиями. Равноправки не понимали и не могли понять классового характера зарождающегося женского рабочего движения. Особенно огорчала равноправок прислуга. По инициативе буржуазных феминисток созваны были первые митинги прислуги в Петербурге и Москве в 1905 году. Прислуга отозвалась охотно на призыв «организуйтесь» и явилась в огромном количестве на первые же собрания. Но, когда Союз равноправности женщин сделал попытку организовать прислугу на свой лад, т. е. попробовал устроить идиллический мешаный союз из барынь-нанимательниц и домашних служащих, прислуга отвернулась от равноправок и, к огорчению буржуазных дам, стала «спешно уходить в свою классовую партию, организуя свои особые профессиональные союзы». Таково положение дел в Москве, Владимире, Пензе, Харькове и ряде других городов. Та же участь постигла попытки и другой ещё более правой политической женской организации, «Женской прогрессивной партии«, старавшейся организовать домашних служащих под бдительным оком хозяек. Движение прислуги перерастало рамки, которые предначертали для него феминистки. Загляните в газеты 1905 года и вы убедитесь, что они пестрят сообщениями об открытых выступлениях служанок даже в далёких медвежьих уголках России. Выступления эти выражались либо в виде дружно проводимых забастовок, либо в форме уличных демонстраций. Бастовали кухарки, прачки, горничные, бастовали по профессиям, бастовали, объединяясь под общим наименованием «прислуга». Протест домашних служащих, как зараза, переносился с места на место. Требования прислуги обычно сводились к 8-часовому рабочему дню, к установлению минимума жалованья, к предоставлению прислуге более сносных жилищных условий (отдельной комнаты), вежливого обращения со стороны хозяев и т. д.

Политическое пробуждение женщины не ограничивалось, впрочем, одной городской беднотой. Впервые в России настойчиво, упорно и решительно стала напоминать о себе и русская крестьянка. Конец 1904 года и весь 1905 год — это период непрекращающихся «бабьих бунтов». Толчком послужила японская война. Все ужасы и тяготы, всё социальное и экономическое зло, связанное с этой злосчастной войной, тяжким бременем ложились на плечи крестьянки, жены и матери. Призыв запасных взваливал на её и без того обременённые плечи двойную работу, двойные заботы, заставлял её, несамостоятельную, страшившуюся всего, что выходило из круга её домашних интересов, неожиданно сталкиваться лицом к лицу с неведомыми до того враждебными силами, осязательно чувствовать все унижения бесправия, изведать до дна всю горечь незаслуженных обид… Серые, забитые крестьянки, впервые покидая насиженные гнезда, спешили в город, чтобы там, обивая пороги правительственных учреждений, добиваться вестей от мужа, сына, отца, хлопотать о пособии, отстаивать свои интересы… Все бесправие крестьянской доли, вся ложь и несправедливость существующего общественного уклада, воочию, в живом, безобразном виде, предстали пред изумлённой крестьянской бабой… Из города она возвращалась отрезвленной и закалённой, затаив в душе бесконечный запас горечи, ненависти, злобы… Летом 1905 года на юге вспыхнул ряд «бабьих бунтов». С гневом, с изумительной для женщины смелостью громят крестьянки воинские и полицейские управления, отбивают запасных. Вооружаясь граблями, вилами, метлами, крестьянки изгоняют из деревень и сёл отряды стражников. По-своему протестуют они против непосильного бремени войны. Их, разумеется, арестовывают, судят, приговаривают к жестоким наказаниям. Но «бабьи бунты» не стихают. И в этом протесте защита общекрестьянских и «бабьих» интересов так тесно сливаются между собою, что отделять одно от другого, отнести «бабьи бунты» в рубрику «феминистского» движения — нет никаких оснований.

За «политическими» выступлениями крестьянок следует ряд «бабьих бунтов» на почве экономической. Это — эра повсеместных крестьянских волнений и сельскохозяйственных забастовок. «Бабы» зачастую являлись в этих волнениях зачинщицами и подбивали к ним мужчин. Бывали случаи, когда, не добившись сочувствия мужиков, крестьянки одни шли в помещичьи усадьбы со своими требованиями и ультиматумами. Вооружившись чем попало, выходили они впереди мужиков навстречу карательным отрядам. Забитая, веками угнетённая, «баба» неожиданно оказалась одним из непременных действующих лиц разыгравшейся политической драмы. В течение всего революционного периода, в тесном, неразрывном единении с мужчиной, стояла она бессменно на страже общекрестьянских интересов, с удивительным внутренним тактом напоминая о своих специально «бабьих» нуждах только тогда, когда это не грозило повредить общекрестьянскому делу.

Это не значило, будто крестьянки оставались равнодушны к своим женским запросам, будто они их игнорировали. Наоборот, массовое выступление крестьянок на общеполитическую арену, массовое их участие в общей борьбе укрепляли и развивали женское самосознание. Уже в ноябре 1905 года крестьянки Воронежской губернии отправляют двух своих делегаток на Крестьянский съезд с приговором от женского схода требовать «политических прав» и «воли» для женщин наравне с мужчинами. 1

Женское крестьянское население Кавказа особенно отчётливо отстаивало свои права. Гурийские крестьянки на сельских сходах в Кутаисской губернии выносили постановления, требуя уравнения их в политических правах с мужчинами. На совещании сельских и городских деятелей, происходившем в Тифлисской губернии по вопросу о введении земского положения в Закавказье, в числе депутатов от местного населения были и женщины-грузинки, настойчиво напоминавшие о своих женских правах.

Разумеется, наряду с требованием политического равноправия, крестьянки повсеместно поднимали голос и в защиту своих экономических интересов; вопрос о «наделах», о земле волновал в той же мере крестьянку, как и крестьянина. Местами крестьянки, горячо поддерживавшие идею отчуждения частновладельческих земель, охладевали к этому мероприятию, когда возникало сомнение, распределять ли наделы и на «женскую душу». «Если землю отнимут у помещиков и отдадут её одним мужчинам,— озабоченно толковали бабы,— то нам, бабам, будет совсем кабала. Теперь мы хоть в экономии свои копейки зарабатываем, а там придётся работать всё на мужиков». Но опасения крестьянок были совершенно неосновательны; простой экономический расчёт заставлял крестьянство стоять за наделение землей и «бабьих душ». Аграрные интересы мужской и женской части крестьянского населения так тесно сплетены между собою, что, борясь за уничтожение существующих кабальных земельных отношений для себя, крестьяне, естественно, отстаивали и экономические интересы своих «баб».

Но, с другой стороны, борясь за экономические и политические интересы крестьянства в целом, крестьянка научилась бороться одновременно и за свои специальные женские нужды и запросы. То же применимо и к работницам; своим бессменным участием в общеосвободительном движении она ещё больше, чем крестьянка, подготовляла общественное мнение к признанию принципа равноправия женщины. Идее гражданского равноправия женщины, ныне осуществленной в Советской России, проложен был путь не героическими усилиями отдельных женщин, сильных личностей, не борьбой буржуазных феминисток, а стихийным натиском широких масс работниц и крестьянок, пробуждённых к жизни громовыми раскатами первой российской революции 1905 года.

Когда-то, в 1909 году, в своей книге «Социальные основы женского вопроса», полемизируя с буржуазными феминистками, против которых целиком направлена моя книга, я писала:

«Если крестьянская женщина и добьётся в ближайшем будущем улучшения своего положения в бытовом, экономическом и правовом смысле, то, разумеется, лишь благодаря дружным, сплоченным усилиям крестьянской демократии, направленным к осуществлению тех общекрестьянских требований, какие, в той или иной форме, не переставая звучат в крестьянской среде. Усилия феминисток „прочищать дорогу женщинам“ тут не причём… Если крестьянка избавится от существующих кабальных земельных отношений, она получит больше, чем в состоянии дать ей все феминистские организации, вместе взятые». 2

То, что писалось десять лет тому назад, теперь оправдалось в полной мере. Великая Октябрьская революция не только осуществила основное, назревшее требование крестьянства обоего пола, передать землю в руки самих «землеробов», но и подняла крестьянку до почётного звания свободной, равноправной во всех отношениях гражданки, закабаленной пока ещё лишь устарелыми формами хозяйства и неизжитыми традициями и нравами семейного уклада.

То, о чём только начинала грезить работница и крестьянка в дни первой русской революции 1905 года, то провёл в жизнь великий переворот октябрьских дней 1917 года.

Женщина добилась политического равноправия в России. Но этому завоеванию она обязана не сотрудничеству с буржуазными равноправками, а слитной, нераздельной с товарищами-рабочими борьбе в рядах собственного рабочего класса.

Примечания:

  1. Достаточно вспомнить исторические письма-наказы крестьянок Воронежской и Тверской губерний, обращённые в первую Государственную думу, или телеграмму крестьянок села Ногаткино, посланную депутату Аладьину: «В великий момент борьбы права с силой мы, крестьянки села Ногаткина, приветствуем избранников народа, выразивших недоверие правительству требованием отставки министерства. Мы надеемся, что представители, поддержанные народом дадут ему землю и волю, отворят двери тюрем борцам за свободу и счастье народа и добьются гражданских и политических нрав как для себя, так и для нас, бесправных и обездоленных, даже в своей семье, русских женщин. Помните, что женщина-раба не может быть матерью свободного гражданина» (Уполномоченная от 75-ти ногаткинских женщин).
  2. А. Коллонтай. Социальные основы женского вопроса, Спб. 1909, стр. 421.