Архив автора: red_w1ne

«Почему это гигантское государство боится наших надежд, нашей любви, нашей мечты?»

Кто опубликовал: | 20.08.2017

«Почему это гигантское государство боится наших надежд, нашей любви, нашей мечты?» — задаётся вопросом проф. Саибаба в эмоциональном письме своей жене.

Прикованный к инвалидной коляске проф. Г. Н. Саибаба, которого суд штата Махараштра приговорил к пожизненному заключению за якобы связи с маоистами и «ведение войны» против Индии, написал письмо своей жене А. С. Васантхе Кумари по случаю её дня рождения.

Саибаба, который томится в тюрьме Ярвада г. Пуне, после того, как суд признал его виновным в подстрекательстве к маоистской деятельности и приговорил его к пожизненному заключению по нескольким статьям закона о предотвращении противоправной деятельности (UAPA), просит её в этом письме не отказываться от мечты об эгалитарном и демократическом обществе.

В письме, которое Васантха Кумари опубликовала на своей странице в Фейсбуке, он просит её набраться решимости, чтобы «противостоять лицом к лицу этой враждебности, этой жестокости, которой они подверглись, и насилию, совершенному по отношению к ним».

Саибаба также настойчиво просит Кумари сохранять надежду и продолжать работать для защиты прав народа, прибавляя, что его тюремное заключение не должно лишить её мужества.

«Уголовное дело, приговор и моё заключение в этой тюрьме — это не позор для нас. Такие действия государства на самом деле позорят демократию. Мы мечтали о лучшем обществе, мы надеялись, что неравенству придет конец, мы мечтали о свободе, правах человека, гражданских и демократических правах для угнетенных, далитов, адиваси, женщин, инвалидов, меньшинств. Мы продолжаем придерживаться этих ценностей и работать на улучшение положения маргинальных слоев народа, чтобы принести в наше общество настоящую демократию» — говорит Саибаба.

Он также сказал, что государство может попытаться растоптать наши надежды, но оно не может им запретить снова мечтать.

«Мы маленькие люди, которые работают на защиту прав маленьких людей, такими же скромными способами. Почему это гигантское государство боится наших надежд, нашей любви, нашей мечты? Мы кому-то сделали что-то плохое? Мы кому-то нанесли вред? Почему они разрушают наши жизни? Почему наши мечты объявляют преступными? Почему наши мечты уничтожают? Разве мы не можем жить в нашем собственном мире, в нашем маленьком мечтательном мире, который наш собственный, сопротивляясь жестоким и бесчеловечным, насильственным атакам на наши мечты? Что даст нам силы в этот час, тебе и мне?» — проф. Саибаба.

Он в этом письме также назвал её одиноким борцом за его свободу.

«Теперь ты одинокий борец, сражающийся за мою свободу. Не теряй надежды в эти тёмные дни, мы не должны забывать о наших надеждах и мечтах, потому что тьма не может бесконечно скрывать свет. Это не пустые слова. Это не риторические фразы. История несколько раз доказала, что наши мечты — это не пустые мечты. Наши надежды — это не идеалистическая чепуха. Мы победим» — говорит Саибаба.

Вот его письмо полностью:

«Дорогая Васантха!

Я желаю тебе счастливого дня рождения. Я надеюсь, что ты получишь это письмо в день твоего рождения. Многая лета. Я знаю, как плохо тебе без меня в этот день. Государство твердо решило разделить нас. Оно даже решило уничтожить нас. За 26 лет совместной жизни, мы не стремились к личному комфорту и успеху. За все 36 лет нашего знакомства мы только надеялись и работали ради общества. В связи с этим, я могу только сказать, что тебе в моё отсутствие следует продолжать надеяться и работать для обеспечения прав народа. Моё заключение и моё отсутствие не должно лишить тебя мужества. Сегодня, в твой день рождения, ты наберешься решимости противостоять лицом к лицу этой враждебности, этой жестокости, которой мы подверглись, и насилию, совершенному по отношению к нам.

Уголовное дело, приговор и моё заключение в этой тюрьме — это не позор для нас. Такие действия государства на самом деле позорят демократию. Мы мечтали о лучшем обществе, мы надеялись, что неравенству придет конец, мы мечтали о свободе, правах человека, гражданских и демократических правах для угнетенных, далитов, адиваси, женщин, инвалидов, меньшинств. Мы продолжаем придерживаться этих ценностей и работать на улучшение положения маргинальных слоёв народа, чтобы принести в наше общество настоящую демократию.

Они могут попытаться растоптать наши надежды, наши мечты, но они не могут запретить нам мечтать, сохранять надежды в наших сердцах. Это фальшивое уголовное дело, этот сфабрикованный приговор, и сомнительные способы, к которым они прибегают, чтобы держать меня в тюрьме, всё это не должно лишить тебя мужества, не должно заставить тебя утратить надежду. Для меня твой день рождения всегда важен, он всегда приносит мне радость. Тебе стоит быть счастливой в этот день. Мы маленькие люди, которые работают на защиту прав маленьких людей, такими же скромными способами. Почему это гигантское государство боится наших надежд, нашей любви, нашей мечты? Мы кому-то сделали что-то плохое? Мы кому-то нанесли вред? Почему они разрушают наши жизни? Почему наши мечты объявляют преступными? Почему наши мечты уничтожают? Разве мы не можем жить в нашем собственном мире, в нашем маленьком мечтательном мире, который наш собственный, сопротивляясь жестоким и бесчеловечным, насильственным атакам на наши мечты? Что даст нам силы в этот час, тебе и мне?

В день твоего рождения в этом году какой подарок я могу подарить тебе? Что у меня осталось? Всё та же любовь. Та же любовь, которая вспыхнула между нами, когда мы встретились в первые школьные годы. Ты дала мне больше любви, чем я когда-либо могу дать тебе во всех наших жизнях. Я всё ещё могу дать тебе те же мечты, которые объединяли нас с тех подростковых дней влюблённости.

Теперь ты одинокий борец, сражающийся за мою свободу. Не теряй надежды в эти темные дни, мы не должны забывать о наших надеждах и мечтах, потому что тьма не может бесконечно скрывать свет. Это не пустые слова. Это не риторические фразы. История несколько раз доказала, что наши мечты — это не пустые мечты. Наши надежды — это не идеалистическая чепуха. Мы победим.

В твой день рождения в этом году, за этими железными решетками, я снова посвящаю себя твоей любви. Я поддерживаю своё мужество, свои надежды и свои мечты благодаря твоей любви. Чтобы я не делал в своей жизни до сих пор, я смог это сделать, потому что ты была тем маяком, который освещал меня всего любовью.

Многая лета,
Твой, с огромной любовью,
Саи»

Суд дистрикта Гадчироли в прошлом марте вынес приговор профессору Делийского университета Г. Н. Саибабе и ещё четырём подсудимым по обвинению в подстрекательстве и содействии наксалитской деятельности.

«Только то обстоятельство, что Саибаба инвалид на 90 %, вовсе не является основанием для того, чтобы проявить к нему снисхождение… Он физически недееспособен, но умственно он дееспособен, он — мозговой центр и высокопоставленный лидер запрещённых организаций» — заметил тогда суд.

Различные правозащитные организации объявили этот приговор бесчувственным и нарушающим изданные ранее постановления Верховного суда.

По сообщениям в прессе, здоровье Саибабы ухудшилось после его заключения в тюрьму.

Недавно Кумари опубликовала в Фейсбуке эмоциональный призыв к Национальной комиссии по правам человека вмешаться в дело Саибабы. Она сказала, что он может умереть в тюрьме в любой момент, и что его жизнь находится в серьёзной опасности, так как тюремная администрация не позволяет ему принимать его лекарства.

Кумари в интервью «Нейшенел херальд» (National Herald) сказала, что он сползает к смерти дюйм за дюймом с каждой минутой.

«Мы отправили лекарства, но он их не получил. Пару месяцев назад, он написал эмоциональное письмо, выражая свою беспомощность. Он не можем передвигаться. Он не можем читать или писать. Большую часть времени, он в полубессознательном состоянии лежит на постели» — сказала Кумари.

В своём посте в Фейсбуке она также сказала, что его «жизненно важные органы теперь получают очень серьёзные повреждения из-за отсутствия необходимых лекарств».

«Кроме его физической инвалидности, он также болен в острой форме воспалением поджелудочной железы и у него камни в желчном пузыре. В больнице в Нью-Дели ему прописали немедленную операцию как раз за неделю до вынесения приговора. Его готовили к операции, когда ему был вынесен приговор и его немедленно отправили в тюрьму. Воспаление поджелудочной железы — опасное для жизни заболевание, которое вызывает острую боль. Вместо того, чтобы предоставить проф. Саибабе необходимое для спасения его жизни лечение, тюремная администрация отказала ему даже в посещении тюремного врача. Кроме воспаления поджелудочной железы, у проф. Саибабы серьёзные проблемы с сердцем. Тюремная администрация не предоставляет никакого медицинского обслуживания. Помимо этого, составляется фальшивый и сомнительный медицинский отчёт. Несмотря на то, что его кровяное давление повышенное, в тюремных медицинских записях оно зафиксировано как нормальное» — А. С. Васантха Кумари в Фейсбуке.

Вслед за её письмом, лидер КПИ Д. Раджа попросил министра внутренних дел Раджнатха Сингха вмешаться и предоставить больному д-ру Г. Н. Саибабе необходимое медицинское лечение.

В письме Сингху Раджа сказал, что здоровье Саибабы «понесло невосполнимую утрату».

Музей «Исаакиевский собор» никогда не принадлежал церкви и принадлежать не должен

Кто опубликовал: | 11.06.2017

После завершения строительства собора в 1858 году Священный синод просил императора Александра Ⅱ передать Исаакиевский собор в его ведение. На запрос Синода Александр Ⅱ наложил следующую резолюцию: «Собор является крупным памятником государственного достояния, на который истрачено казною свыше 23 миллионов народных денег и 40 лет труда, а потому и забота о поддержании и сохранении его в должном порядке естественно должна быть в руках правительства». Член Топонимической комиссии Петербурга Алексей Ерофеев напомнил, что Исаакиевский собор никогда не принадлежал РПЦ. Он был императорским и состоял в ведении Министерства внутренних дел. В соборе не разрешалось проводить обряды венчания и отпевания.

В 2016 году широкая общественность Санкт-Петербурга узнала от группы депутатов Законодательного Собрания города, что властями Санкт-Петербурга готовится акт передачи государственного культурного объекта «Исаакиевский собор» в ведение Российской Православной церкви. Причем, как мы поняли, эта подготовка ведется скрытно от жителей города, на основании сговора буржуазной власти Санкт-Петербурга с руководством РПЦ, хотя позднее представители РПЦ заявили о своей якобы непричастности к этой инициативе. Тем не менее, факты свидетельствуют о противостоянии церковников и властей, с одной стороны, и массового общественного мнения, с другой. Это усилило массовое недовольство среди всех слоёв населения. Однако на основании устных указаний власти города это противозаконное решение стало осуществляться — администрации Исаакиевского собора было приказано готовиться к переселению и даже объявлена конкретная дата окончания этого процесса. В городе начались более решительные протестные выступления против преступных действий власти Санкт-Петербурга. В частности, 18 марта 2017 года состоялся массовый митинг жителей (около 10 тысяч человек) на Марсовом Поле против передачи Российской Православной церкви государственного культурного объекта «Исаакиевский собор». На митинге была принята конкретная резолюция по этому поводу для передачи в компетентные органы власти. Однако никаких официальных сообщений по сути резолюции этого митинга не было доведено до сведения широкой общественности. Информация по данному факту стала достоянием широкой общественности во многих городах России. Например, в редакцию «Пролетарской газеты» поступила конкретная информация, что данные протестные выступления в нашем городе и резолюцию митинга поддержали сознательные организованные рабочие Бурятии.

Редакция «Пролетарской газеты» требует от власти Санкт-Петербурга и Российской Федерации принципиально пресечь данный преступный произвол и сделать соответствующие выводы. По нашему мнению, подобного рода махинации являются не чем иным, как попыткой господствующей буржуазии и Российской Православной церкви осуществить через совместный сговор незаконное присвоение общественного культурного достояния, не подлежащего купле-продаже или отчуждению другим способом ни при каких условиях.

Особо отмечаем, что согласно действующей Конституции Российской Федерации (статья 14) Российская Федерация является светским государством, и все религиозные объединения в равной мере отделены от государства. Однако с молчаливого согласия властных структур Российская Православная церковь упорно внедряется в программы государственных учреждений народного образования, включая школы, в органы здравоохранения, воинские части, на промышленные предприятия — в том числе даже секретного характера, в научные учреждения и так далее. Это является грубейшим преступным нарушением Основного Закона нашей страны. Напрашивается вопрос — является ли действующая Конституция Российской Федерации обязательным Законом для всех граждан страны, в том числе для властных структур и всех без исключения религиозных объединений???

Национальный вопрос в русской революции

Кто опубликовал: | 07.06.2017

Национальный вопрос остаётся одной из главных проблем, которые волнуют сегодня людей. В год столетия русской революции стало модно вспоминать, как этот вопрос решался сто лет назад, проводя параллели с современностью. Сегодня мы разберём лекцию Никиты Аркина (ЛевСД, «Яблоко»), с которой он выступил 5 июня в антикафе «Оранжевый город». Она так и называется: «Национальный вопрос в русской революции».

В марксистской традиции идею о праве наций на самоопределение первыми высказали Маркс и Энгельс: не может быть свободен народ, угнетающий другие народы. Среди русских социалистов на эту тему высказывался Герцен, который был сторонником права на отделение вплоть до самоопределения, в частности, Польши (из-за чего Герцен сильно разочаровался в Александре Ⅱ, который в 1863 г. жестоко подавил восстание поляков).

В период после Герцена практически все социалисты в России были сторонниками права на самоопределение. Об праве на самоопределение было сказано в программе РСДРП 1903 г. В программе ПСР говорилось о «безусловном праве на самоопределение». Любопытно, что эсеры, ППС (в которой состоял Пилсудский), грузинские социалисты-федералисты и финские активисты (вообще не социалисты), были союзниками на почве борьбы с самодержавием.

Не все социалисты Российской империи были за это право: польская СДКПиЛ во главе с Розой Люксембург была против, и Роза в 1914 г. активно полемизировала на эту тему с Лениным.

Социалистам противостояли правые и либеральные партии. «Союз русского народа» был за «единую и неделимую», и называл октябристов, выступавших всего лишь за равноправие евреев, «еврейской партией». Черносотенцы были за областное самоуправление, кадеты — за автономию. Все они выступали против права на самоопределение и против федерации.

Разница в позиции социалистов сводилась к различным трактовкам «самоопределения». Например, социалисты национальных окраин, такие как Петлюра и Церетели, изначально не стремились к отделению от России, и мысли категориями «свободная Украина в составе свободной России» и «свободная Грузия в составе свободной России».

Эсеры в 1917 г. раскололись на правых и левых. Правые эсеры на деле были за «единую и неделимую». Левые эсеры остались сторонниками самоопределения. В 1920 г. они критиковали большевиков за «вторжение» в Польшу.

У меньшевиков тоже была разнообразная палитра мнений. Плеханов, хотя он на словах выступал за самоопределение, на деле был сторонником «единой и неделимой». Левые меньшевики-интернационалисты выступали за самоопределение в принципе, но они считали, что сохранение государственного единства создаст более благоприятные условия для социального и экономического развития России. Более предпочтительной они считали автономию. При этом меньшевики-интернационалисты были против насильственного подавления стремления народов к самоопределению.

Большевики наиболее последовательно в теоретическом отношении проводили право на самоопределение. Однако, как заявил Аркин, большевики на практике постоянно нарушали право на самоопределение, исходя из «интересов пролетариата». В качестве примера он привел Польшу, Украину, Грузию, Армению, Азербайджан. В итоге «большевики, окончательно уже при Сталине, оказались на полностью имперских позициях, и не случайно, что их поддерживали определённые круги эмиграции, например, Деникин и Милюков». По словам лектора, после Второй мировой войны политика Советского Союза также строилась исходя из его имперских интересов.

В заключение Аркин сказал, что уже во времена Горбачева проект предоставления автономным республикам прав союзных и превращения СССР в конфедерацию позволил бы сохранить государственное единство.


С меньшевистскими взглядами лектора, которые он всегда последовательно проводит, нельзя согласиться. В 1917 г. национальном вопросе меньшевики, с одной стороны, оказались не в состоянии последовательно проводить право на самоопределение в жизнь (с которым они принципиально были согласны), потому что они не смогли отказаться от своих конституционных иллюзий, чтобы было «всё по закону» (т. е. как буржуазное Временное правительство порешает, а потом Учредительное собрание, «волю которого нельзя предопределить»). В отличие от меньшевиков, всегда колебавшихся между буржуазией и пролетариатом, большевики сразу заняли ясную и чёткую позицию: право на самоопределение вплоть до отделения — чем привлекли на свою сторону угнетённые национальности Российской империи.

После октябрьского переворота начинаются более интересные вещи. Меньшевики, которые до Октября тормозили проведение права на самоопределение в жизнь, теперь оказались его ярыми защитниками — как же, диктатура Ленина нарушает демократические права петлюровской Украины, панской Польши и меньшевистской Грузии! Большевики, Ленин всегда говорили, что право на самоопределение не является самоцелью, на первом месте должны быть интересы пролетариата. Когда пролетариат взял государственную власть, то интересы пролетарского государства важнее, чем право на самоопределение.

Встреча В. И. Ленина с П. А. Кропоткиным

Кто опубликовал: | 12.03.2017

Пётр Алексеевич Кропоткин

После Февральской революции, 12 июня 1917 г., П. А. Кропоткин вернулся из Англии в Россию, в Петроград, где хотел поселиться. Однако вскоре он отказался от этой мысли и переехал на жительство в Москву.

Однажды, это было в 1918 г., ко мне на приём в Управление делами Совета Народных Комиссаров пришёл кто-то из семьи Петра Алексеевича Кропоткина, кажется, его дочь со своим мужем, и рассказал о тех мытарствах, которым он подвергается в связи с его устройством в Москве. Было ясно, что это сплошное недоразумение и что, конечно, Петр Алексеевич как ветеран революции имел полное право и в это бурное революционное время на получение постоянной жилплощади. Вот тут-то и возобновилось моё старое знакомство с П. А. Кропоткиным.

Я сейчас же сообщил обо всем Владимиру Ильичу, и он распорядился немедленно выдать на имя Петра Алексеевича охранную грамоту на квартиру, что я немедленно и сделал. В скором времени я съездил к нему, чтобы узнать о его жизни, и наша встреча была очень радушной и хорошей. Пётр Алексеевич жил в высшей степени скромно; в его комнате было много книг, и вся обстановка говорила о том, что он усиленно занимается литературными трудами.

В первое же свидание он высказал мне свое отношение к Октябрьской революции. Большевистская революция застала его уже в весьма преклонном возрасте, а, по его мнению, деятельное участие в революции могут принимать люди до сорока лет. Когда я возразил ему, что вся подпольная, опытная в революционных делах часть нашей партии была старше по возрасту, то он сказал:

— Для России — это так. Тут у нас в пятьдесят и более лет сохранились прекрасные революционеры. Вот мой возраст — другое дело…

Однако события нашей сложной жизни он принимал близко к сердцу и искренне болел душой за судьбу великого пролетарского движения, когда Советскую Россию окружили белогвардейские и антисоветские враги. Он говорил мне:

— Во всей деятельности современных революционных политических партий надо помнить, что Октябрьское движение пролетариата, закончившееся революцией, доказало всем, что социальная революция возможна. И это мировое завоевание надо изо всех сил беречь, поступаясь во многом другом. Партия большевиков хорошо сделала, что взяла старое, истинно пролетарское название — коммунистическая партия. Если она и не добьётся всего, что хотела бы, то она осветит путь цивилизованным странам по крайней мере на столетие. Её идеи будут постепенно восприниматься народами так же, как воспринимались миром идеи Великой французской революции в ⅩⅨ веке. И в этом колоссальная заслуга Октябрьской революции.

Необходимо отметить, что летом 1920 г., как сообщает Н. К. Лебедев 1, Петра Алексеевича посетила английская рабочая делегация. Кропоткин послал с делегатами большое письмо, адресованное западноевропейским рабочим. В этом письме он писал, что «трудящиеся европейских стран и их друзья из других классов должны прежде всего заставить свои правительства отказаться от мысли о вооружённом вмешательстве в дела России, как открытом, так и замаскированном, в форме вооружённой помощи или в виде субсидии разным державам, а затем и возобновить сношения с Россией» 2.

Конечно, как убежденный анархист, Петр Алексеевич не признавал формы нашего Советского государства. Он вообще был против партий и против государства. Но когда с ним приходилось говорить не о теориях, а о практике, то он понимал, что без государственной власти нельзя было бы закрепить достижения революции. При первом же нашем свидании Петр Алексеевич спросил меня:

— Мне сказали, что Владимир Ильич написал прекрасную книгу о государстве, которую я ещё не видел и не читал и в которой он ставит прогноз, что государство и государственная власть в конце концов отомрут. Владимир Ильич одним этим смелым развитием учения Маркса заслуживает самого глубокого уважения и внимания, и всемирный пролетариат никогда этого не забудет. Я рассматриваю Октябрьскую революцию как попытку довести до своего логического завершения предыдущую, Февральскую революцию с переходом к коммунизму и федерализму.

В Москве в 1918 г. жить было трудно. Петр Алексеевич согласился на предложение своего знакомого Олсуфьева переехать в его дом, в г. Дмитров, и поселиться там. Весной 1918 г. Петр Алексеевич переехал вместе с семьей к Олсуфьеву в четыре комнаты и там расположился. Из Дмитрова он иногда наезжал в Москву, и в эти его приезды я всегда с ним видался; кроме того, он присылал Владимиру Ильичу и мне письма по различным вопросам. Постоянно прихварывая и недомогая, Петр Алексеевич старался всё-таки принимать участие в местной общественной жизни. Он выступал на учительском съезде, участвовал на съезде кооператоров и горячо поддерживал идею устройства краевого музея.

Я постоянно знакомил Владимира Ильича как с условиями жизни Кропоткина, так и с моими разговорами с ним. Владимир Ильич относился к Петру Алексеевичу с большим уважением. Он особенно ценил его как автора труда о Великой французской революции, подробно говорил о достоинствах этой замечательной книги и обращал внимание на то, что Кропоткин впервые посмотрел на французскую революцию глазами исследователя, обратившего внимание на народные массы, выдвигая всюду роль и значение во французской революции ремесленников, рабочих и других представителей трудящегося населения. Это исследование Кропоткина он считал классическим и настойчиво рекомендовал его читать и широко распространять. Он говорил, что совершенно необходимо эту книгу переиздать большим тиражом и бесплатно распространять по всем библиотекам нашей страны. В одном из разговоров со мной Владимир Ильич выразил желание повидаться с Петром Алексеевичем и побеседовать с ним. В конце апреля 1919 г. я написал ему письмо, подлинник которого хранился в Музее имени Кропоткина в Москве.

«Дорогой Петр Алексеевич, я слышал от Миллера 3, что Вы собираетесь приехать в Москву. Как бы это было хорошо! Вл[адимир] Ил[ьич], который шлёт Вам привет, говорил мне, что он очень был бы рад с Вами повидаться. Если соберётесь в Москву, телеграфируйте, чтобы знать, когда Вы приедете,— мне тоже так хотелось бы с Вами повидаться.

С товарищеским приветом Ваш Влад. Бонч-Бруевич».

Вскоре Петр Алексеевич приехал в Москву, о чём он меня сейчас же уведомил. Я навестил его, и он сказал, что мое письмо получил и, конечно, очень хотел бы повидаться с Владимиром Ильичём.

— Мне нужно с ним о многом переговорить,— прибавил он.

Мы условились, что я извещу его по телефону о дне и часе встречи, которую я предложил устроить у меня на квартире в Кремле. Этот разговор происходил в начале мая 1919 г., так что свидание Владимира Ильича с Петром Алексеевичем я почти безошибочно могу отнести на 8—10 мая. Владимир Ильич назначил время после служебных часов в Совнаркоме и сообщил, что к пяти часам дня он будет у меня. Я по телефону дал знать об этом Петру Алексеевичу и послал за ним автомобиль. Владимир Ильич пришел ко мне раньше Петра Алексеевича. Мы говорили с ним о работах революционеров прошедших эпох. Владимир Ильич высказался в том смысле, что, несомненно, наступит у нас время, когда мы издадим труды русских революционеров, живших за рубежом. Владимир Ильич брал из моей библиотеки то одну, то другую книжку Кропоткина, Бакунина, сохранившиеся у меня ещё с 1905 г., и быстро просматривал их страницу за страницей. В это время дали знать, что приехал Кропоткин. Я пошёл его встречать. Он медленно поднимался по нашей довольно крутой лестнице. Владимир Ильич быстрыми шагами пошёл по коридору навстречу и радостной улыбкой приветствовал Петра Алексеевича. Владимир Ильич взял его под руку и очень внимательно и очень учтиво как бы ввёл его в кабинет, усадил в кресло, а сам занял место с противоположной стороны стола.

Пётр Алексеевич весь озарился и тут же сказал:

— Как я рад видеть вас, Владимир Ильич! Мы с вами стоим на разных точках зрения. По целому ряду вопросов и способы действия, и организацию мы признаём разные, но цели наши одинаковые, и то, что делаете вы и ваши товарищи во имя коммунизма, очень близко и радостно для моего стареющего сердца. Но вот вы ущемляете кооперацию, а я за кооперацию!

— И мы — за! — громко воскликнул Владимир Ильич.— Но мы против той кооперации, в которой скрываются кулаки, помещики, купцы и вообще частный капитал. Мы хотим только снять маску с лжекооперации и дать возможность широчайшим массам населения вступить в действительную кооперацию.

— Я против этого не спорю,— ответил Кропоткин,— и, конечно, там, где это есть, нужно бороться изо всех сил, как со всякой ложью и мистификацией. Нам не нужно никаких прикрытий, мы должны беспощадно разоблачать всякую ложь, но вот в Дмитрове я вижу, что преследуют нередко кооператоров, ничего общего не имеющих с теми, о которых вы сейчас говорили, и это потому, что местные власти, может быть, даже вчерашние революционеры, как и всякие другие власти, обюрократились, превратились в чиновников, которые желают вить верёвки из подчиненных, они думают, что всё население подчинено им.

— Мы против чиновников всегда и везде,— сказал Владимир Ильич,— мы против бюрократов и бюрократизма, и это старьё мы должны вырвать с корнями, если оно гнездится в нашем новом строе, но ведь вы же прекрасно понимаете, Пётр Алексеевич, что людей переделывать очень трудно, что ведь, как говорил Маркс, самая неприступная крепость — это человеческий череп! Мы принимаем все и всяческие меры для успеха в этой борьбе, да и сама жизнь заставляет, конечно, многому учиться. Наша некультурность, наша безграмотность, наша отсталость, конечно, дают о себе знать, но никто не может приписывать нам как партии, как государственной власти то, что делается неправильного в аппаратах этой власти, тем более там, в глубине страны, в отдалении от центров.

— Но от этого, конечно, не легче всем тем, кто подвергается влиянию этой непросвещённой власти,— воскликнул П. А. Кропоткин,— которая сама по себе уже является той огромнейшей отравой для каждого из тех, кто эту власть берёт на себя.

— Но ничего не поделаешь,— прибавил Владимир Ильич,— в белых перчатках не сделаешь революцию. Мы прекрасно знаем, что мы сделали и сделаем немало ошибок; всё, что можно исправить, исправляем, сознаемся в своих ошибках, часто — в прямой глупости. Вопреки всем ошибкам доведем нашу социалистическую революцию до победного конца. А вот вы помогите нам, сообщайте о всех неправильностях, которые вы замечаете, и будьте уверены, что каждый из нас отнесётся к ним самым внимательным образом.

— Ни я, ни кто другой,— сказал Кропоткин,— не откажется помогать вам и вашим товарищам всем, чем только возможно… Мы будем сообщать вам о неправильностях, которые происходят и от которых во многих местах стоит стон…

— Не стон, а вой сопротивляющихся контрреволюционеров, к которым мы были и будем беспощадны…

— Но вот вы говорите, что без власти нельзя,— стал вновь теоретизировать Петр Алексеевич,— а я говорю, что можно… Вы посмотрите, как разгорается безвластное начало. Вот в Англии,— я только что получил сведения,— в одном из портов докеры организовали прекрасный, совершенно вольный кооператив, в который идут и идут рабочие всяких других производств. Кооперативное движение огромно и в высшей степени важно по своей сущности…

Я посмотрел на Владимира Ильича. Владимир Ильич несколько насмешливо блеснул глазами: слушая с полным вниманием Петра Алексеевича, он, видимо, недоумевал, что при таком огромном взлёте революции, который был в Октябре, возможно говорить только о кооперации и кооперации. А Пётр Алексеевич продолжал и продолжал говорить о том, как ещё в другом месте, в Англии, тоже организовался кооператив, как где-то в третьем месте, в Испании, организовалась какая-то маленькая (кооперативная) федерация, как разгорается синдикалистское движение во Франции…

— Весьма вредное,— не утерпел вставить Владимир Ильич,— не обращающее никакого внимания на политическую сторону жизни и явно разлагающее рабочие массы, отвлекая их от непосредственной борьбы…

— Но профессиональное движение объединяет миллионы,— это сам по себе огромный фактор,— взволнованно говорил Петр Алексеевич.— Вместе с кооперативным движением — это огромный шаг вперёд…

— Это всё прекрасно,— перебил его Владимир Ильич,— конечно, кооперативное движение важно, но только как синдикалистское — вредно; но разве в нём суть? Разве только оно может привести к чему-либо новому? Неужели вы думаете, что капиталистический мир уступит дорогу кооперативному движению? Он постарается всеми мерами и всеми способами забрать его в свои руки. Эта «безвластная» кооперативная группа английских рабочих будет самым беспощадным образом задавлена и превращена в слуг капитала, станет зависима от него через тысячи нитей, которыми он сумеет оплести, как паутиной, новое, зарождающееся направление, столь вам симпатичное в кооперативном движении. Простите меня, но это всё пустяки! Это всё мелочи! Нужны прямые действия масс, а пока там этих действий нет — нечего говорить ни о федерализме, ни о коммунизме, ни о социальной революции. Это всё детские игрушки, болтовня, не имеющая под собой ни реальной почвы, ни сил, ни средств, почти не приближающая нас ни к каким нашим социалистическим целям.

Владимир Ильич встал из-за стола и говорил всё это отчетливо и ясно, с подъёмом. Петр Алексеевич откинулся на спинку кресла и с большим вниманием слушал пламенные слова Владимира Ильича и после этого перестал говорить о кооперации.

— Конечно, вы правы,— сказал он,— без борьбы дело не обойдётся ни в одной стране, без борьбы самой отчаянной…

— Но только массовой,— воскликнул Владимир Ильич,— нам не нужна борьба и атентаты 4 отдельных лиц, и это давно пора понять анархистам. Только в массы, только через массы и с массами… Все остальные способы, и в том числе анархические, сданы историей в архив, и они никому не нужны, они никуда не годятся, никого не привлекают и только разлагают тех, кто так или иначе завлекается на этот старый, избитый путь…

Владимир Ильич вдруг остановился, очень добро улыбнулся и сказал:

— Простите, я, кажется, увлекся и утомил вас, но вот мы все такие — большевики: это наш вопрос, наш конёк, и он так нам близок, что мы не можем о н м говорить спокойно.

— Нет, нет,— ответил Кропоткин.— Если вы и ваши товарищи все так думают, если они не опьяняются властью и чувствуют себя застрахованными от порабощения государственностью, то они сделают много. Революция тогда действительно находится в надёжных руках.

— Будем стараться,— добродушно ответил Владимир Ильич.

— Нам нужны просвещённые массы,— сказал Владимир Ильич,— и как бы хотелось, чтобы, например, ваша книжка «Великая французская революция» 5 была издана в самом большом количестве экземпляров. Ведь она так полезна для всех!

— Но где издавать? В Государственном издательстве я не могу…

— Нет, нет, — лукаво улыбаясь, перебил Петра Алексеевича Владимир Ильич,— зачем? Конечно, не в Госиздате, а в кооперативном издательстве…

Пётр Алексеевич одобрительно покачал головой.

— Ну, что ж,— сказал он, видимо обрадованный и этим одобрением, и этим предложением,— если вы находите книжку интересной и нужной, я согласен её издать в дешёвом издании. Может быть, найдется такое кооперативное издательство, которое захочет принять её…

— Найдётся, найдётся,— подтвердил Владимир Ильич,— я уверен в этом…

На этом разговор между Петром Алексеевичем и Владимиром Ильичём стал иссякать. Владимир Ильич посмотрел на часы, встал и сказал, что он должен идти готовиться к заседанию Совнаркома. Он самым любезным образом распрощался с Петром Алексеевичем и сказал ему, что будет всегда рад получать от него письма. И Пётр Алексеевич, распрощавшись с нами, направился к выходу. Мы вместе с Владимиром Ильичём провожали его.

— Как устарел,— сказал мне Владимир Ильич.— Вот живет в стране, которая кипит революцией, в которой всё поднято от края до края, и ничего другого не может придумать, как говорить о кооперативном движении. Вот — бедность идей анархистов и всех других мелкобуржуазных реформаторов и теоретиков, которые в момент массового творчества, в момент революции, никогда не могут дать ни правильного плана, ни правильных указаний, что делать и как быть. Ведь если только послушать его на одну минуту,— у нас завтра же будет самодержавие, и все мы, и он между нами, будем болтаться на фонарях, а он — только за то, что называет себя анархистом. А как писал, какие прекрасные книги, как свежо и молодо чувствовал и думал, и всё это — в прошлом, и ничего теперь… Правда, он очень стар, и о нём нужно заботиться, помогать ему всем, чем только возможно, и делать это особенно деликатно и осторожно. Он всё-таки для нас ценен и дорог всем своим прекрасным прошлым и теми работами, которые он сделал. Вы, пожалуйста, не оставляйте его, смотрите за ним и его семьей и обо всём, что только для него нужно, сейчас же сообщайте мне, и мы вместе обсудим всё и поможем ему.

Продолжая говорить о Петре Алексеевиче и его сверстниках, мы пошли с Владимиром Ильичём по Кремлю, к зданию Совнаркома, где через пятнадцать минут должно было открыться очередное заседание нашего правительства.

Примечания:

  1. Н. К. Лебедев. Музей П. А. Кропоткина. М.-Л., 1928.
  2. Там же, стр. 47.
  3. Миллер отличался полуанархическим образом мыслей, часто бывал у П. А. Кропоткина, также частенько нахаживал в Управление делами Совнаркома по делам Комиссариата внешней торговли.
  4. Атентата — покушение (франц. attentat).
  5. По-видимому, речь идёт об отдельном издании этой книги, так как во 2-м томе собрания сочинений П. А. Кропоткина, вышедшем в 1918 г. в Москве (тип. Т-ва И. Д. Сытина), в переводе с французского, под редакцией автора, содержится именно этот труд П. А. Кропоткина. Первое издание (La Grande Bevolution 1789—1793) вышло на французском, английском и немецком языках в 1909 г. (Париж, Лондон, Берлин); второе — в 1914 г. на русском языке в эмиграционном издании в Лондоне. Книга издана в Москве в 1922 г. в издательстве «Голос труда».

К истории движения работниц в России

Кто опубликовал: | 08.03.2017
Коллонтай

Александра Михайловна Коллонтай

Когда, с какого времени следует считать начало женского рабочего движения в России? По существу своему движение работниц неразрывно связано с общерабочим движением, одно от другого неотделимо. Работница, как член пролетарского класса, как продавец рабочей силы, восставала каждый раз, когда и рабочий вступался за свои попранные человеческие права, участвовала наравне и вместе с рабочими, во всех рабочих восстаниях, во всех ненавистных царизму «фабричных бунтах».

Поэтому начало движения работниц в России совпадает с первыми проблесками пробуждения классового самосознания русского пролетариата, с его первыми попытками путем дружного натиска, стачек, забастовок добиться более сносных, менее унизительных и голодных условий существования.

Работница являлась активной участницей рабочих бунтов на Кренгольмской мануфактуре в 1872 г., на суконной фабрике Лазарева в Москве в 1874 г., она участвует в стачке 1878 г. на Новой Бумагопрядильне в Петрограде, она во главе стачки ткачей и ткачих в знаменитом выступлении рабочих в Орехове-Зуеве, сопровождавшемся разгромом фабричных зданий и вынудившем царское правительство поторопиться с изданием 3 июня 1885 г. закона, воспрещавшего ночной труд женщин и подростков.

Характерно, что стихийная волна рабочих забастовок, всколыхнувшая пролетарскую Россию в 70-х и начале 80-х годов, охватывала главным образом текстильную промышленность, в которой всегда преобладают дешёвые женские рабочие руки. Волнения 70-х и начала 80-х годов возникали на чисто экономической почве, порождаемые безработицей и упорным кризисом в хлопчатобумажной промышленности. Но разве не примечательно, что забитая, бесправная, закабаленная непосильным трудом, политически неподготовленная «фабричная», на которую с презрением сверху вниз поглядывала даже женская половина городского мещанства, от которой сторонились крепко державшиеся за старые обычаи крестьянки, именно она оказывалась в передовых рядах борцов за права рабочего класса, за освобождение женщин? Жизнь и тяжёлые условия толкали фабричную работницу на открытое выступление против власти хозяев и кабалы капитала. Но, борясь за права и интересы своего класса, работницы бессознательно прокладывали путь и для освобождения женщины от специальных пут, до сих пор ещё тяготеющих над ней и создающих неравенство в положении и условиях жизни рабочих и работниц даже в рамках единого пролетарского класса.

В период новых, нараставших рабочих волнений, в середине и конце 90-х годов, работницы снова являются неизменными активными участницами рабочих восстаний. «Апрельский бунт» на Ярославской мануфактуре в 1895 г. проходит при помощи живого воздействия ткачих. Работницы не отступают от товарищей во время частных экономических забастовок 1894—1895 гг. в Петербурге. Когда же вспыхивает историческая стачка текстильщиков летом 1896 г. в Петербурге, ткачихи вместе с ткачами отважно и единодушно покидают мастерские. Что из того, что дома матерей-работниц ждут голодные ребятишки? Что из того, что стачка грозит многим расчётом, высылкой, тюрьмой? Общее классовое дело выше, важнее, священнее материнских чувств, заботы о семье, о своём личном и семейном благополучии!

Женщина-пролетарка, забитая, робкая, бесправная, в момент волнений и стачек вдруг вырастает, выпрямляется и превращается в равного борца и товарища. Это превращение делается бессознательно, стихийно, но оно важно, оно значительно. Это тот путь, по которому рабочее движение ведёт женщину-работницу к её раскрепощению не только, как продавца рабочей силы, но и как женщину, жену, мать и хозяйку.

В конце 90-х годов и начале ⅩⅩ столетия происходит ряд волнений и забастовок на фабриках, где заняты преимущественно женщины: на табачных фабриках (Шаншал), на ниточных, мануфактурных (Максвелл) в Петрограде и т. д. Классовое рабочее движение в России крепнет, организуется, оформляется. Вместе с ним растёт и сила классового сопротивления среди женского пролетариата.

Но до великого года первой российской революции движение носило преимущественно экономический характер. Политические лозунги приходилось прятать, преподносить в прикрытом виде. Здоровый классовый инстинкт толкает работниц на поддержку забастовок, нередко женщины сами организуют и проводят «фабричные бунты», но едва спала волна острой стачечной борьбы, едва встали рабочие снова на работу, победителями или побеждёнными, как женщины опять живут разрозненно, ещё не сознавая необходимости тесной организации, постоянного товарищеского общения. В нелегальных партийных организациях работница в те годы была ещё только как исключение. Широкие задачи социалистической рабочей партии ещё не захватывали пролетарку, она оставалась равнодушна к общеполитическим лозунгам. Слишком темна и беспросветна была жизнь шести миллионов пролетарок в начале ⅩⅩ века в России, слишком голодно, полно лишений и унижений их существование. Двенадцатичасовой, в лучшем случае одиннадцатичасовой рабочий день, голодный заработок в 12—15 рублей в месяц, жизнь в перенаселённой казарме, отсутствие какой бы то ни было помощи со стороны государства или общества в момент болезни, родов, безработицы, невозможность организовать самопомощь, так как царское правительство зверски преследовало всякие попытки рабочих к организации,— такова была обстановка, которая окружала работниц. И плечи женщины гнулись под тяжестью непосильного гнёта, а душа её, запуганная призраком нищеты и голода, отказывалась верить в светлое будущее и возможность борьбы за свержение ига царизма и гнёта капитала.

Ещё в начале ⅩⅩ века работница сторонилась политики и революционной борьбы. Правда, социалистическое движение России гордится обилием обаятельных и героических женских образов, которые своей активной работой и самоотвержением укрепляли подпольное движение и подготовляли почву для революционного взрыва последующих годов. Но, начиная от первых социалисток 70-х годов, полных обаяния и духовной красоты, вроде Софии Бардиной или сестёр Лешерн, и кончая чеканно-сильной, волевой натурой Перовской, все эти женщины не были представительницами работниц-пролетарок. В большинстве случаев это были те девушки, которых воспел Тургенев в своём стихотворении в прозе «Порог». Девушки богатого, дворянского круга, которые уходили из родительского дома, порывали со своим благополучным прошлым и «шли в народ» с революционной пропагандой и борьбой с социальной несправедливостью, старавшиеся искупить «грехи отцов». Даже много позднее, в 90-х годах и начале ⅩⅩ века, когда марксизм успел уже пустить глубокие корни в русском рабочем движении, и тогда ещё работницы-пролетарки участвовали в движении лишь как единицы. Активными членами подпольных организаций тех годов были не работницы, а интеллигентки: курсистки, учительницы, фельдшерицы, писательницы. Редко удавалось заполучить тогда на нелегальное собрание «фабричную девушку». Не посещали работницы также вечерних воскресных классов за заставами Петрограда, которые давали единственную в свое время «легальную возможность» под видом различных наук, начиная от благонадёжной географии и кончая арифметикой, пропагандировать среди более широких рабочих масс идеи марксизма, научного социализма. Работницы всё ещё сторонились жизни, избегали борьбы… всё ещё верили, что их удел — печной горшок, корыто да люлька.

Картина резко меняется с того момента, как красный призрак революции впервые осенил Россию своими пламенеющими крыльями. Революционный 1905 год глубоко всколыхнул рабочие массы; впервые русский рабочий почуял свою силу, впервые понял, что на плечах его держится и всё народное благосостояние. Проснулась тогда же и русская пролетарская женщина-работница, неизменный сотрудник во всех политических выступлениях пролетариата в революционные 1905—1906 гг. Она — везде и всюду. Если бы мы захотели передать факты массового участия женщин в движении тех дней, перечислить активные проявления протеста и борьбы работниц, напомнить о всех самоотверженных поступках женщин пролетариата, об их преданности идеалам социализма, нам пришлось бы картина за картиной восстанавливать историю русской революции 1905 года.

Многим ещё памятны эти годы, полные романтики. Как живые встают в памяти образы «ещё серой», но уже пробуждающейся к жизни работницы, с пытливым, полным надежды взором, обращённым на ораторов в скученных собраниях, наэлектризованных зажигающим душу энтузиазмом. Сосредоточенные, торжественные бесповоротной решимостью, мелькают женские лица в плотно сомкнутых рядах рабочего шествия и в памятное воскресенье 9-го января. Необычайно яркое для Петербурга солнце освещает это сосредоточенное торжественно-молчаливое шествие, играет на женских лицах, которых так много в толпе. Расплата за наивные иллюзии и детскую доверчивость постигает женщин; среди массовых январских жертв работница, подросток, работница-жена — заурядное явление. Перебрасываемый из мастерской в мастерскую лозунг — «Всеобщая забастовка» — подхватывается этими, вчера ещё несознательными, женщинами и местами заставляет их первыми бросать работу.

В провинции работницы не отстают от своих столичных товарок. Изнуренные работой, тяжёлым голодным существованием, женщины покидают в октябрьские дни свои станки и во имя общего дела стойко лишают своих малюток последнего куска хлеба… Простыми, за душу хватающими словами взывает оратор-работница к товарищам-мужчинам, предлагая бросить работу; она поддерживает бодрость бастующих, вдыхая энергию в колеблющихся… Работница неутомимо боролась, отважно протестовала, мужественно жертвовала собой за общее дело, но чем активнее становилась она, тем быстрее совершался процесс и её умственного пробуждения. Работница начинает отдавать себе отчёт в окружающем, в несправедливостях, связанных с капиталистическим строем; она начинает болезненнее и острее ощущать всю горечь своих страданий и бед. Рядом с общепролетарскими требованиями всё яснее и отчётливее звучат голоса женщин рабочего класса, напоминающих о запросах и потребностях работниц. Уже во время выборов в комиссию Шидловского, март 1905 г., недопущение женщины в число делегатов от рабочих вызвало ропот и недовольство среди женщин; только что перенесённые общие страдания и жертвы практически сблизили, уравняли женщину и мужчину рабочего класса. Казалось, особенно несправедливо в эти минуты подчёркивать женщине-борцу и гражданке её вековое бесправие. Когда избранная в числе семи делегатов от Сампсониевской мануфактуры, женщина была признана комиссией Шидловского неправомочной, взволнованные работницы, представительницы нескольких мануфактур, решили подать в комиссию Шидловского следующее свое заявление-протест:

«Депутатки от женщин-работниц не допускаются в комиссию под вашим председательством. Такое решение представляется несправедливым. На фабриках и мануфактурах Петербурга работницы преобладают. В прядильнях и ткацких мастерских число женщин с каждым годом увеличивается, потому что мужчины переходят на заводы, где заработки выше. Мы, женщины-работницы, несём более тяжёлое бремя труда. Пользуясь нашей беспомощностью и бесправностью, нас больше притесняют наши же товарищи и нам меньше платят. Когда было объявлено о вашей комиссии, наши сердца забились надеждою; наконец, наступает время,— думали мы,— когда петербургская работница может громко, на всю Россию и от имени всех своих сестёр-работниц, заявить о тех притеснениях, обидах и оскорблениях, которых не может знать ни один работник-мужчина. И вот, когда мы уже выбрали депутаток, нам объявили, что депутатами могут быть только мужчины. Но мы надеемся, что это решение не окончательно. Ведь указ государя не выделяет женщин-работниц из всего рабочего класса».

Лишение работниц представительства, отстранение их от политической жизни казались вопиющей несправедливостью для всей той части женского населения, которая на своих плечах несла тяготу освободительной борьбы. Работницы неоднократно являлись на предвыборные собрания во время избирательной кампании в первую и вторую Думу и шумными протестами заявляли своё неодобрение закону, лишавшему их голоса в столь важном деле, как избрание представителя в русский парламент. Бывали случаи, например в Москве, когда работницы являлись на собрание выборщиков, срывали собрание и протестовали против производства выборов.

Что работница перестала относиться безразлично к своему бесправному положению, свидетельствует и то, что из 40 000 подписей, собранных под петициями, обращёнными в первую и вторую Государственную думу с требованием распространения избирательных прав и на женщин, огромное большинство подписей принадлежало работницам. Сбор подписей, организованный Союзом равноправности женщин и другими женскими буржуазными организациями, производился по фабрикам и заводам. То, что работницы охотно давали свою подпись под начинанием буржуазных женщин, свидетельствует также и о том, что пробуждение политической сознательности работниц делало лишь первый робкий шаг, останавливаясь на полпути. Работницы начинали ощущать свою обойдённость и свое политическое бесправие, как представительницы пола, но ещё не умели связать этого факта с общей борьбой своего собственного класса, не умели нащупать правильный путь, ведущий пролетарскую женщину к её полному и всестороннему освобождению. Работница ещё наивно пожимала протянутую буржуазными феминистками руку. Равноправки забегали к работницам, стараясь перетянуть их на свою сторону, закрепить работниц за собою, организовать в общеженские и якобы внеклассовые, а, по-существу, всецело буржуазные союзы. Но здоровый классовый инстинкт и глубокое недоверие к «барыням», спасая работниц от увлечения феминизмом, удержал их от длительного и прочного братания с буржуазными равноправками.

1905—1906 годы были годами, особенно изобиловавшими женскими митингами. Работницы их охотно посещали. Работницы внимательно прислушивались к голосу буржуазных равноправок, но то, что те предлагали работницам, не отвечало назревшим запросам рабынь капитала, не находило в их душе живого отклика. Женщины рабочего класса изнемогали под гнётом невыносимых условий труда, голода, необеспеченности семьи; их ближайшие требования были: более короткий рабочий день, более высокая оплата труда, более человеческое обращение со стороны фабричной и заводской администрации, поменьше полицейского ока, побольше свободы для самодеятельности. Все эти требования были чужды буржуазному феминизму. Равноправки шли к работницам с узко-женскими делами и пожеланиями. Равноправки не понимали и не могли понять классового характера зарождающегося женского рабочего движения. Особенно огорчала равноправок прислуга. По инициативе буржуазных феминисток созваны были первые митинги прислуги в Петербурге и Москве в 1905 году. Прислуга отозвалась охотно на призыв «организуйтесь» и явилась в огромном количестве на первые же собрания. Но, когда Союз равноправности женщин сделал попытку организовать прислугу на свой лад, т. е. попробовал устроить идиллический мешаный союз из барынь-нанимательниц и домашних служащих, прислуга отвернулась от равноправок и, к огорчению буржуазных дам, стала «спешно уходить в свою классовую партию, организуя свои особые профессиональные союзы». Таково положение дел в Москве, Владимире, Пензе, Харькове и ряде других городов. Та же участь постигла попытки и другой ещё более правой политической женской организации, «Женской прогрессивной партии«, старавшейся организовать домашних служащих под бдительным оком хозяек. Движение прислуги перерастало рамки, которые предначертали для него феминистки. Загляните в газеты 1905 года и вы убедитесь, что они пестрят сообщениями об открытых выступлениях служанок даже в далёких медвежьих уголках России. Выступления эти выражались либо в виде дружно проводимых забастовок, либо в форме уличных демонстраций. Бастовали кухарки, прачки, горничные, бастовали по профессиям, бастовали, объединяясь под общим наименованием «прислуга». Протест домашних служащих, как зараза, переносился с места на место. Требования прислуги обычно сводились к 8-часовому рабочему дню, к установлению минимума жалованья, к предоставлению прислуге более сносных жилищных условий (отдельной комнаты), вежливого обращения со стороны хозяев и т. д.

Политическое пробуждение женщины не ограничивалось, впрочем, одной городской беднотой. Впервые в России настойчиво, упорно и решительно стала напоминать о себе и русская крестьянка. Конец 1904 года и весь 1905 год — это период непрекращающихся «бабьих бунтов». Толчком послужила японская война. Все ужасы и тяготы, всё социальное и экономическое зло, связанное с этой злосчастной войной, тяжким бременем ложились на плечи крестьянки, жены и матери. Призыв запасных взваливал на её и без того обременённые плечи двойную работу, двойные заботы, заставлял её, несамостоятельную, страшившуюся всего, что выходило из круга её домашних интересов, неожиданно сталкиваться лицом к лицу с неведомыми до того враждебными силами, осязательно чувствовать все унижения бесправия, изведать до дна всю горечь незаслуженных обид… Серые, забитые крестьянки, впервые покидая насиженные гнезда, спешили в город, чтобы там, обивая пороги правительственных учреждений, добиваться вестей от мужа, сына, отца, хлопотать о пособии, отстаивать свои интересы… Все бесправие крестьянской доли, вся ложь и несправедливость существующего общественного уклада, воочию, в живом, безобразном виде, предстали пред изумлённой крестьянской бабой… Из города она возвращалась отрезвленной и закалённой, затаив в душе бесконечный запас горечи, ненависти, злобы… Летом 1905 года на юге вспыхнул ряд «бабьих бунтов». С гневом, с изумительной для женщины смелостью громят крестьянки воинские и полицейские управления, отбивают запасных. Вооружаясь граблями, вилами, метлами, крестьянки изгоняют из деревень и сёл отряды стражников. По-своему протестуют они против непосильного бремени войны. Их, разумеется, арестовывают, судят, приговаривают к жестоким наказаниям. Но «бабьи бунты» не стихают. И в этом протесте защита общекрестьянских и «бабьих» интересов так тесно сливаются между собою, что отделять одно от другого, отнести «бабьи бунты» в рубрику «феминистского» движения — нет никаких оснований.

За «политическими» выступлениями крестьянок следует ряд «бабьих бунтов» на почве экономической. Это — эра повсеместных крестьянских волнений и сельскохозяйственных забастовок. «Бабы» зачастую являлись в этих волнениях зачинщицами и подбивали к ним мужчин. Бывали случаи, когда, не добившись сочувствия мужиков, крестьянки одни шли в помещичьи усадьбы со своими требованиями и ультиматумами. Вооружившись чем попало, выходили они впереди мужиков навстречу карательным отрядам. Забитая, веками угнетённая, «баба» неожиданно оказалась одним из непременных действующих лиц разыгравшейся политической драмы. В течение всего революционного периода, в тесном, неразрывном единении с мужчиной, стояла она бессменно на страже общекрестьянских интересов, с удивительным внутренним тактом напоминая о своих специально «бабьих» нуждах только тогда, когда это не грозило повредить общекрестьянскому делу.

Это не значило, будто крестьянки оставались равнодушны к своим женским запросам, будто они их игнорировали. Наоборот, массовое выступление крестьянок на общеполитическую арену, массовое их участие в общей борьбе укрепляли и развивали женское самосознание. Уже в ноябре 1905 года крестьянки Воронежской губернии отправляют двух своих делегаток на Крестьянский съезд с приговором от женского схода требовать «политических прав» и «воли» для женщин наравне с мужчинами. 1

Женское крестьянское население Кавказа особенно отчётливо отстаивало свои права. Гурийские крестьянки на сельских сходах в Кутаисской губернии выносили постановления, требуя уравнения их в политических правах с мужчинами. На совещании сельских и городских деятелей, происходившем в Тифлисской губернии по вопросу о введении земского положения в Закавказье, в числе депутатов от местного населения были и женщины-грузинки, настойчиво напоминавшие о своих женских правах.

Разумеется, наряду с требованием политического равноправия, крестьянки повсеместно поднимали голос и в защиту своих экономических интересов; вопрос о «наделах», о земле волновал в той же мере крестьянку, как и крестьянина. Местами крестьянки, горячо поддерживавшие идею отчуждения частновладельческих земель, охладевали к этому мероприятию, когда возникало сомнение, распределять ли наделы и на «женскую душу». «Если землю отнимут у помещиков и отдадут её одним мужчинам,— озабоченно толковали бабы,— то нам, бабам, будет совсем кабала. Теперь мы хоть в экономии свои копейки зарабатываем, а там придётся работать всё на мужиков». Но опасения крестьянок были совершенно неосновательны; простой экономический расчёт заставлял крестьянство стоять за наделение землей и «бабьих душ». Аграрные интересы мужской и женской части крестьянского населения так тесно сплетены между собою, что, борясь за уничтожение существующих кабальных земельных отношений для себя, крестьяне, естественно, отстаивали и экономические интересы своих «баб».

Но, с другой стороны, борясь за экономические и политические интересы крестьянства в целом, крестьянка научилась бороться одновременно и за свои специальные женские нужды и запросы. То же применимо и к работницам; своим бессменным участием в общеосвободительном движении она ещё больше, чем крестьянка, подготовляла общественное мнение к признанию принципа равноправия женщины. Идее гражданского равноправия женщины, ныне осуществленной в Советской России, проложен был путь не героическими усилиями отдельных женщин, сильных личностей, не борьбой буржуазных феминисток, а стихийным натиском широких масс работниц и крестьянок, пробуждённых к жизни громовыми раскатами первой российской революции 1905 года.

Когда-то, в 1909 году, в своей книге «Социальные основы женского вопроса», полемизируя с буржуазными феминистками, против которых целиком направлена моя книга, я писала:

«Если крестьянская женщина и добьётся в ближайшем будущем улучшения своего положения в бытовом, экономическом и правовом смысле, то, разумеется, лишь благодаря дружным, сплоченным усилиям крестьянской демократии, направленным к осуществлению тех общекрестьянских требований, какие, в той или иной форме, не переставая звучат в крестьянской среде. Усилия феминисток „прочищать дорогу женщинам“ тут не причём… Если крестьянка избавится от существующих кабальных земельных отношений, она получит больше, чем в состоянии дать ей все феминистские организации, вместе взятые». 2

То, что писалось десять лет тому назад, теперь оправдалось в полной мере. Великая Октябрьская революция не только осуществила основное, назревшее требование крестьянства обоего пола, передать землю в руки самих «землеробов», но и подняла крестьянку до почётного звания свободной, равноправной во всех отношениях гражданки, закабаленной пока ещё лишь устарелыми формами хозяйства и неизжитыми традициями и нравами семейного уклада.

То, о чём только начинала грезить работница и крестьянка в дни первой русской революции 1905 года, то провёл в жизнь великий переворот октябрьских дней 1917 года.

Женщина добилась политического равноправия в России. Но этому завоеванию она обязана не сотрудничеству с буржуазными равноправками, а слитной, нераздельной с товарищами-рабочими борьбе в рядах собственного рабочего класса.

Примечания:

  1. Достаточно вспомнить исторические письма-наказы крестьянок Воронежской и Тверской губерний, обращённые в первую Государственную думу, или телеграмму крестьянок села Ногаткино, посланную депутату Аладьину: «В великий момент борьбы права с силой мы, крестьянки села Ногаткина, приветствуем избранников народа, выразивших недоверие правительству требованием отставки министерства. Мы надеемся, что представители, поддержанные народом дадут ему землю и волю, отворят двери тюрем борцам за свободу и счастье народа и добьются гражданских и политических нрав как для себя, так и для нас, бесправных и обездоленных, даже в своей семье, русских женщин. Помните, что женщина-раба не может быть матерью свободного гражданина» (Уполномоченная от 75-ти ногаткинских женщин).
  2. А. Коллонтай. Социальные основы женского вопроса, Спб. 1909, стр. 421.

Класс против класса, или периферия против центра?

Кто опубликовал: | 11.02.2017

«Угнетённые нации всего мира соединяйтесь, решительно выступайте против американского империализма!»

Сегодня в Сахаровском центре состоялось очередное заседание клуба «Диалог». Обсуждали мир-системный анализ и его соотношение с классовой борьбой.

Б. Ю. Кагарлицкий рассказал очень интересные вещи про Джованни Арриги (1937—2009) — одного из крупных представителей мир-системного анализа. Арриги, по его словам, в конце жизни пришел к очень интересному выводу, что капиталистическую систему в принципе не уничтожить, она если не вечна, то всерьёез и надолго (лет на 500). Поэтому мысли о социализме надо оставить, и поддержать современный Китай, который под чутким руководством своего Политбюро идёт к гегемонии в мировой капиталистической системе.

Взгляды Арриги, по мнению Кагарлицкого, свидетельствуют о вырождении школы мир-системного анализа, которая ушла от классовой борьбы и стала все сводить к межгосударственному противостоянию Китай — США. Сам же Кагарлицкий считает, что классовые противоречия никуда не исчезли, и они будут нарастать именно в центре существующего порядка, а именно в США и Западной Европе.

В. В. Дамье согласился с предыдущим оратором, что вместо мир-системного анализа нужно вернуться к классовой борьбе и говорить о мировом капитале и мировой буржуазии. Но дальше начались очень интересные вещи: Дамье заявил, что страны реального социализма никогда не выходили за рамки капиталистической мир-системы, они были просто частным случаем модернизации, т. е. попыткой вырваться из периферии в центр. Такие попытки в прошлом предпринимали Япония и СССР, с разным итоговым результатом, а сегодня это делает Китай. Модернизация, подчеркнул Дамье, всегда идёт за счёт усиления эксплуатации пролетариата.

Дальше Дамье обрушился с критикой на право наций на самоопределение — странную теорию, которую одновременно выдумали некий Ульянов, вождь большевиков, и вожди левого крыла буржуазии (он не назвал Вильсона, но имел ввиду, конечно, именно его). Это совпадение не было случайным, потому что право наций на самоопределение — это буржуазная теория, чуть ли не фашистская (про то, что нации делятся на реакционные и прогрессивные, говорил Муссолини), и с классовой точки зрения она означает «бесславный союз между буржуазными элитами третьего мира и закомплексованными интеллектуалами первого мира». Который, например, выразился в поддержке западными левыми Вьетнама, вождь которого, Хо Ши Мин, вовсе не был прогрессивным деятелем, потому что «в 1945 г. он вырезал перспективное левомарксистское движение в южном Вьетнаме».

Вообще, по словам Дамье, что пролетариат стран первого мира неспособен к революции — это маоистский миф. На самом деле, в странах т. н. «золотого миллиарда» (которого на самом деле не существует) всё больше становится новых бедных, которые являются источником будущего революционного взрыва. Класс против класса, никаких союзов даже с частью мировой буржуазии — это предательство интересов пролетариата, заключил оратор.

Р. В. Дзарасов от темы мир-системного анализа несколько уклонился. Сначала он попытался поправить Дамье, вспомнив про известную теорию Ленина о буржуазно-демократической революции под руководством пролетариата. Правда, затем Дзарасов зачем-то смешал Ленина с Троцким (который, как известно, всю жизнь продвигал свою идею перманентной революции, весьма далекую от взглядов Ленина) и сказал, что Троцкий и Ленин говорили о революции пролетариата при поддержке угнетённых наций (он назвал эту идею «троцкистско-ленинской», хотя на самом деле она ленинско-сталинская — Троцкий к угнетенным нациям относился весьма скептически, ставя на первое место классовую борьбу внутри них).

Затем Дзарасов переключился на Украину и раскритиковал «популярную в среде российских левых точку зрения», что на Украине идёт борьба двух империализмов, американского и российского. Россия, по Дзарасову, является страной полупериферийного капитализма, поэтому империалистической она быть не может. Правда, это не мешает ей отстаивать на Украине свои национальные интересы — для этой цели российский полупериферийный капитализм, например, «вернул Крым».

Что касается юго-востока Украины, то никакого российского следа, по словам докладчика, там не прослеживалось изначально. Юго-восток восстал против «необандеровской» власти в Киеве, и вообще у этого движения был изначально социалистический характер, но он был пресечён, когда Россия вмешалась. Поэтому наша задача, считает Дзарасов, поддерживать коммунистов в народных республиках, которые подвергаются там сильному давлению, и оказывать им поддержку, прежде всего идейную.

А. В. Бузгалин, выступавший последним, говорил о разных уровнях эксплуатации в современном мире. В частности, по его словам, индустриальный пролетариат никуда не исчез, он просто переместился в Китай и Индию, и для него всё более актуальными становятся «классические вопросы классовой борьбы». Другой уровень эксплуатации — капиталистическое манипулирование, которое принуждает людей покупать ненужные им товары. Поэтому Бузгалин предложил запретить коммерческую рекламу. Еще один источник эксплуатации — финансовый капитал, который сегодня подчинил себе всю экономику. Бузгалин в заключение сказал, что сегодня очень развита классовая борьба буржуазии против пролетариата — обычно мы говорим о классовой борьбе пролетариата против буржуазии, но существует и обратная классовая борьба буржуазии, например, это невыплата заработной платы.

Если попытаться прокомментировать итоги обсуждения одной фразой, то это будет «класс против класса». Ораторы либо скептически, либо прямо враждебно отнеслись к идее национально-освободительной борьбы. Это серьёзная ошибка. Ленин в своё время придавал борьбе угнетённых наций огромное значение, и эта его идея была усилена Мао Цзэдуном, который говорил, что в современном мире главное противоречие — между империализмом и угнетёнными нациями (не отрицая других противоречий, в том числе между пролетариатом и буржуазией в развитых капиталистических странах). Маоисты теорию Валлерстайна, конечно, не принимают и остаются на точке зрения ленинской теории империализма. Что касается «золотого миллиарда», то это сама по себе не маоистская идея (как и «теория трех миров» — не маоистская, хотя её часто считают таковой). В первом мире есть классовые противоречия, но там из-за наличия большого среднего класса (в прошлом — рабочей аристократии) ситуация другая, чем в третьем мире, поэтому центр революции давно переместился из первого мира в третий. Но это не означает, что в развитых капиталистических странах Запада революция невозможна.

Была ли возможна социалистическая глобализация?

Кто опубликовал: | 16.01.2017
Хрущёв и Гарст

Первый секретарь ЦК КПСС, председатель Совета Министров СССР Н. С. Хрущёв и американский фермер Р. Гарст. США, Айова, 1959 год.

Маоизм.Ру внимательно следит за публикациями крупнейших отечественных ученых-востоковедов, посвященных Китаю эпохи Мао Цзэдуна. Недавно вышел учебник доктора исторических наук, профессора Д. В. Мосякова, в котором автор поставил амбициозную задачу проследить историю стран Востока за последние 150 лет с точки зрения модернизации восточных обществ. Очень интересный и необычный взгляд, в рамках которого, в частности, он рассматривает и советско-китайский конфликт, положивший конец «социалистической глобализации»: нереализованной исторической альтернативе современному процессу т. н. глобализации под главенством крупнейшей империалистической державы, США.

Рассматривая современный процесс глобализации, не может не возникнуть вопрос о том, почему этот проект сложился только в рамках либеральной модели модернизации и мог ли он состояться в рамках модели социалистической. Ведь как мы не раз отмечали, после Первой, и особенно после Второй мировой войны мир, да и страны Востока разделились на два конкурирующих лагеря, вступивших в борьбу за глобальный выбор дальнейшего пути развития, либо в рамках социалистической, либо либеральной модели.

По границам этого выбора и пролегли основные линии «холодной войны». Они пересекли как Восточную Европу, так и страны Востока, где после победы коммунистов в Китае, в Корее, а позже и в Северном Вьетнаме стал формироваться восточный вектор социалистической модернизации. Но этот вектор, как можно судить на данный момент, как самостоятельный путь глобального развития оказался тупиковым. Модель социалистической модернизации, так и не переросла в процесс социалистической глобализации.

Думается, что главная причина этого лежала, видимо, в экономической плоскости, в том, что фокусом развития социалистической модернизации всегда являлась импортозамещающая модель, которая рассматривалась как идеал национальной свободы и независимости. Строительство социализма подразумевало, чтобы госсектор господствовал в экономике, чтобы частный бизнес занимал подчинённое положение и контролировался государством, отдельная страна стремилась производить все товары сама, сокращая импорт, а значит и зависимость от других. В такой модели внешние инвестиции и переход собственности в иностранные руки рассматривались чуть ли не как покушение на подлинную независимость и суверенитет.

До определённого времени такая модель «опоры на собственные силы» показывала неплохие результаты, но уже на рубеже 1950—1960-х годов выяснились её серьёзные изъяны, связанные с ограниченными размерами внутреннего рынка и инвестиций, что обусловило снижение темпов экономического роста, выявило определённый тупик в развитии.

В этот момент внутреннюю замкнутость социалистической модели можно было бы обойти путём формирования глобальной социалистической экономики. Но для этого требовался политический консенсус коммунистов разных стран, объединённых общими целями и принципами. Должен был начаться проект создания глобального социалистического мира с огромным рынком потребления, с центром планирования и руководства с переходом к интернационализму как форме организации социалистического пространства. Понятно, что в тех реалиях, которые сложились тогда между социалистическими странами, всё это были полуфантастические утопии. Переломным моментом для перспектив социалистической глобализации стал, как мне представляется, отказ советского лидера Н. С. Хрущёва от ключевого положения марксизма о том, что социализм в мире может победить только после уничтожения системы капитализма. Его заявления о мирном сосуществовании, о том, что коммунисты могут прийти к власти не в результате революций, как считали классики марксизма, а путём участия в выборах, по сути, выбивали мобилизационное ядро, объединявшее мировой коммунизм, приводили к расколу и к углублению споров и противоречий внутри движения. Взаимное недоверие, отсутствие общей цели, ожесточенное противостояние двух крупнейших компартий — советской и китайской — обусловили глубокий кризис и, в конечном счёте, отказ от социалистической глобализации. Да и в политической сфере стран социализма вместо движения к ослаблению государства, развитию общественных и общинных форм власти, укрепились авторитарные и тоталитарные режимы, которые подмяв общество под свои корыстные интересы, поставили окончательный «крест» на возможности перехода к социалистической глобализации.

Ожесточённое противостояние и открытая враждебность советских и китайских коммунистов, и связанная с этим внутренняя борьба и расколы в большинстве Компартий Востока на просоветскую и прокитайскую фракции, плюс очевидное разочарование в эффективности советской модели, так называемого «реального социализма», также внесли весомую лепту в неудачу глобального социалистического проекта. То, что в одиночку пытался выстроить СССР в виде Совета экономической взаимопомощи (СЭВ), так и не вышло за рамки ограниченного экономического сотрудничества и скорее копировало двусторонние связи, чем напоминало глобальную социалистическую мировую систему.

На фоне тупика в развитии социалистической модели Китай, Вьетнам, в определённом смысле Камбоджа и Лаос, а также Бирма долгое время экспериментировавшая с социализмом, вернулись к идее рыночных реформ и сумели создать вариант смешанной модели государственного устройства с сохранением власти коммунистической партии в политике и свободно-рыночной интегрированный в глобализационный проект экономики. Северная Корея же так и осталась одна в тенетах ортодоксального социализма, отягощённого к тому же принципами «чучхе», закреплявшими абсолютную самодостаточность и отдельность от остального мира этого государства.

Альтернативой глобальному социализму стала модель экономики, в которой иностранные инвестиции рассматривались как благо, внутренний рынок открывался для иностранной конкуренции, создавались условия для свободного движения капитала товаров и рабочей силы. В этой модели вопросы национальной независимости, социального равенства и справедливости отошли на второй план, а на первый вышли задачи экономического роста и организации либеральных реформ в политике, в экономике, а также социокультурной интеграции восточных обществ в западный мир.

Собственно распространение именно такой модели, в которую сначала интегрировалась Япония, потом так называемые азиатские тигры (Сингапур, Гонконг, Южная Корея и Тайвань), потом страны ЮВА и стало основой для начала процесса глобализации. Инициатором его, как мы уже отмечали, являлись США, которые стремились таким путем реконструировать постсоветский мир, завязать его на себя, заставить следовать в русле американских интересов.

Кризис этой модели сегодня очевиден и не исключено, что идеи социализма, справедливости, коллективизма, равенства вновь выйдут на авансцену мировой политики, вновь станут альтернативой эффективному, но неустойчивому и конфликтному миру конкуренции, неравенства и социального господства. По крайней мере, такой выдающийся современный мыслитель, как Эммануил Валлерстайн полагает, что в современную эпоху Америка теряет статус абсолютного лидера: «США пока сильнейшая держава в мире,— пишет он.— но это увядающая держава». Вместе с Америкой увядает и мир-экономика, то есть современная глобальная система, после которой по его мысли должна придти другая глобальная система, которую он называет — мир-социализм.

Беседа с делегацией общества «Финляндия — СССР»

Кто опубликовал: | 14.12.2016
И.В. Сталин

И.В. Сталин

И. В. Сталин. Какие ко мне будут вопросы?

Выступил Председатель Общества «Финляндия — СССР» Министр Просвещения Хело, который горячо благодарил от имени делегации И. В. Сталина и В. М. Молотова за приём. Хело говорил об исторических путях финского народа, о необходимости дружественных отношений с Советским Союзом, а также о работе общества «Финляндия — СССР». Хело закончил свою речь выражением уверенности в росте дружбы и сотрудничества между нашими народами.

И. В. Сталин. Советский Союз не имеет других намерений, кроме стремления к дружбе. Это не просто слова. У Советского Союза иное отношение к малым народам, чем, допустим, у немцев и у некоторых других народов. Те считают малые народы неполноценными народами. Мы не считаем их неполноценными. Каждый народ, и малый и большой, имеет свою цену и вносит свой вклад в историческое развитие человечества.

Скажите, как у вас с безработицей?

Хело. У нас пока нет безработицы, но в Финляндии капиталистическая система, и поэтому безработица у нас может быть. Пока безработица не чувствуется, потому что мы выплачиваем репарации, но в условиях капиталистического хозяйства безработица может быть.

И. В. Сталин. Это не обязательно. И при капиталистическом хозяйстве может не быть безработицы. Будут заказы, не будет безработицы. А заказы, очевидно, будут. Мы будем с вами торговать, будем торговать раза в два-три больше, чем в довоенное время. Это выгодно для обеих стран.

Хело. подтверждая обоюдную выгодность торговли, заявил, что Финляндия могла бы покупать в Советском Союзе 10—15 % всего, что ей требуется. «Ваша страна очень богата, в ней всё есть».

И. В. Сталин. Богатства-то лежат в земле, их надо выкопать, а мы их ещё не выкопали.

Каковы ориентация и настроения вашей интеллигенции?

Хело рассказал о воспитании и традициях финской интеллигенции и заявил, что потребуется примерно лет 10, чтобы перевоспитать эту интеллигенцию, чтобы подросло новое поколение, настроенное по-другому в отношении Советского Союза.

Вуолиоки возразила Хело, сказав, что, по ее мнению, потребуется не 10 лет, а гораздо меньше.

Руэмя также возразил, сказав, что потребуется примерно лет пять.

К этому мнению присоединился Калима.

И. В. Сталин. Антисоветские настроения финской интеллигенции объясняются отчасти политикой царского самодержавия в отношении Финляндии. Политика Советского Союза в отношении Финляндии другая, и наша политика поможет перевоспитать финскую интеллигенцию. Финский народ — способный народ, он поймет это изменение в политике.

Хело напомнил о некоторых традициях дружбы между финским и русским народами, о том, что ещё в 1905 г. в Финляндии в Тампере происходила Таммерфорсская конференция, где впервые встретились Ленин и Сталин. Хело рассказал, что в доме, где происходила эта конференция, правительство намерено открыть музей Ленина — Сталина.

И. В. Сталин. Советский Союз решил тогда дать независимость Финляндии. Речь шла только о дне провозглашения независимости. Я тогда предлагал на некоторое время задержать провозглашение независимости Финляндии, но социал-демократы (тогда у них был Куусинен) заявили, что все партии уже высказались за независимость, и поэтому нельзя терять время. Социал-демократы торопились.

В. М. Молотов говорит И. В. Сталину, что Хело имеет в виду конференцию в Таммерфорсе в 1905 г., а не конференцию 1917 года, обсуждавшую вопрос о предоставлении Финляндии независимости.

И. В. Сталин подтвердил, что он был в Тампере, встретился там с Лениным и стал вспоминать, в каком месяце это было.

Вуолиоки сказала, что это было в ноябре, она это хорошо помнит, так как она провожала финских делегатов на конференцию. Вуолиоки тут же вспомнила, что от конференции в 1917 г., о которой говорил раньше И. В. Сталин, у неё осталась записка В. И. Ленина, адресованная ее мужу, в которой В. И. Ленин пишет: «товарищи финны — империалисты».

В. М. Молотов. Это дружеская критика.

И. В. Сталин. Это шутка.

Руэмя. Скажите Ваше мнение о задачах советской культуры.

И. В. Сталин. О задачах советской культуры?

Первая задача — уничтожить в человеке зверя, вытравить в человеке зверя, который в нём есть, вытравить или, по крайней мере, уменьшить звериное в человеке. Фашисты как раз культивировали зверя в человеке, а мы ставим задачу уничтожить зверя в человеке. Это общая, большая задача советской культуры.

Вторая, более близкая задача — поднять культурный уровень отсталых людей, рабочих, крестьян, до уровня технической интеллигенции. Добиться, чтобы рабочий имел такие же знания, которые имеет сейчас техническая интеллигенция. Поднять культуру крестьян до уровня технических руководителей, которые есть в нашей деревне. Чтобы не было разницы между ними. Это не простая и не легкая задача. Но мы эту задачу обязательно выполним.

Третья задача — братство и взаимное уважение народов.

Первая задача — общая, более далекая, вторая — более близкая, а третья — уже выполняется, уже выполнена, и мы каждый день видим доказательства этого братства и взаимного уважения народов.

Песси сказал, что война многое уничтожила и вместе с тем вызвала сильное развитие техники, ускорение темпов производства и спросил мнение И. В. Сталина о влиянии войны на советскую культуру.

И. В. Сталин. Всем вам известно, что война уничтожила много культурных ценностей, памятников культуры, зданий, культурных учреждений. Война уничтожила много собранных ценностей культуры. В то же время война вызвала большое напряжение интеллектуальных сил народа и война научила изобретать новые методы и средства труда и производства. Например, в сельском хозяйстве появилось много нового, создано много новых заменителей, эрзацев. Это также большое дело. Выросло умение людей работать быстрее и лучше. Одним словом, по русской пословице, «нет худа без добра». Если взять самое плохое явление и покопаться,— в нём можно найти хорошее. Война, конечно, принесла известную пользу в развитии производства, умения работать.

Хело указал на интернациональный характер советской культуры, на то, что советская власть помогала расти национальной культуре малых народов. Хело спросил, но существуют ли при всем этом разногласия, споры и раздоры между народами Советского Союза, в частности споры и недовольства материального порядка.

И. В. Сталин. Речь идет о разногласиях между русским народом и народами других национальностей, а также между другими национальностями? Может быть есть недовольства, но конфликтов не бывает. Если возникают какие недовольства материального порядка, мы вмешиваемся, помогаем. Вот, например, в Армении строятся три крупных завода. Если бы Армения строила эти заводы сама, то строила бы их лет 20—30. А мы собираем деньги со всей страны и помогаем армянам строить, и эти заводы будут построены в три года. То же может быть и у узбеков. Мы помогаем там строить новую промышленность. Армяне и узбеки это понимают.

Раньше были разногласия и раздоры между народами. Так, лет 35—40 тому назад были раздоры между армянами и татарами, была вражда между башкирами и татарами. Сейчас этого нет. Отношения не те. Раньше многие народы относились враждебно к русскому народу, потому что царское самодержавие проводило шовинистическую политику. Теперь мы проводим другую политику в отношении этих народов, и к русскому народу теперь относятся по-другому, с уважением.

В. М. Молотов. Может быть и были отдельные недовольства, но они никогда не перерастали в конфликты.

И. В. Сталин. Может быть и бывают ссоры, но я их не замечал. Можно ли задать вопрос вам? Каково положение рабочих в Финляндии? Улучшилось ли их положение в сравнении с военным временем? Во время войны все предприятия работали на военные нужды, а сейчас многие из них освободились для производства товаров. Улучшило ли это положение рабочих?

Улённе рассказала, что с приходом к власти нового правительства в Финляндии изменилась политика заработной платы. Заработная плата рабочим повышена. Во время войны зарплата была повышена только на 17 %, а индекс цен повысился на 100 %. А сейчас правительство старается исправить это несоответствие зарплаты и цен.

Г. Куусинен заметила, что повышение зарплаты не является реальным повышением, так как в Финляндии не хватает товаров, и зарплата не обеспечена товарами.

И. В. Сталин. Каково положение крестьян?

Вуолиоки в шутливой форме сказала, что цены на чёрном рынке выросли, поэтому крестьяне больше выручают.

Г. Куусинен добавила, что цены поднялись не только на чёрном рынке, цены повышены и на ту часть продуктов, которая сдаётся государству. Потом — в настоящее время в Финляндии проводится частичная земельная реформа, благодаря которой получают землю эвакуированные, инвалиды войны и др. Однако, несмотря на это, в Финляндии остаётся ещё много крестьян, которые нуждаются в земле.

Песси рассказал, что во время войны жизненный уровень крестьян был очень низким, но теперь положение несколько улучшилось в связи с возвращением в хозяйство рабочей силы из армии и в связи с повышением цен на сельскохозяйственные продукты.

И. В. Сталин. Какой у вас порядок, должны ли крестьяне сдавать государству всё, что они производят, кроме семян и продуктов для своего пропитания.

Г. Куусинен отвечает, что этот порядок, который был в годы войны, сохранился в основном и до сих пор.

И. В. Сталин. В Германии был такой же порядок, но после прихода в Германию Красной Армии этот порядок был изменен. Теперь крестьянин в Германии должен сдавать определённый процент валовой продукции, а остальными продуктами он может свободно распоряжаться. Без этого не может быть стимула к усовершенствованию и развитию хозяйства.

Г. Куусинен.заметила, что в Финляндии существует частная торговля, а не государственная, как в Советском Союзе.

И. В. Сталин. В Германии тоже существуют частная торговля и частное хозяйство.

Хело. объясняя трудности изменения порядка, установленного военным временем, сказал, что в Финляндии — мелкое и малопродуктивное сельское хозяйство. Развивая свою мысль о трудностях, Хело рассказал об износе промышленного оборудования, о росте цен и т. д.

И. В. Сталин. Каково положение интеллигенции?

Несколько делегатов (Калима, Суомела, Вильянен) ответили, что положение плохое. Вуолики заметила, что профессора, например, получают меньше рабочего-металлиста.

И. В. Сталин. Это неправильно, когда профессора получают меньше металлистов. Интеллигенция должна получать по своей квалификации.

Руэмя заметил, что в одном улучшилось положение интеллигенции — теперь за правду не сажают в тюрьму.

И. В. Сталин. А помогло ли бы положению Финляндии, если бы срок выплаты репарации был продлен, ну, допустим, на один или два года? Какой срок у вас установлен? Три года? Нет, шесть лет. (И. В. Сталин советуется с В. М. Молотовым). Допустим, продлим срок выплаты репарации до 7 или, скажем, до 8 лет. Это можно было бы сделать. Тогда часть фабрик, работающих для выплаты репарации, смогла бы переключиться на производство продуктов потребления.

Все делегаты бурно выразили своё одобрение, некоторые говорили, что это было бы большим подарком для финского народа, другие говорили, что это принесло бы большую помощь в улучшении жизни народа и т. д.

В. М. Молотов. Финляндия аккуратно выплачивает репарации, очень аккуратно.

Хело спросил, может ли он объявить о продлении срока выплаты репарации.

И. В. Сталин. А почему нельзя? Зачем скрывать? — Это не секрет.

Г. Куусинен рассказала, что ей приходится встречаться с представителями разных партий, и вот представитель шведской партии в сейме задал вопрос, чем объяснить такое особое великодушие Советского Союза и его вождей по отношению к Финляндии?

И. В. Сталин. Финляндия не находится в особом положении. Мы одинаково относимся ко всем странам. Например, мы помогли Румынии, помогали Венгрии. Сравните, например, Италию, с одной стороны, и Венгрию и Румынию, где мы отвечаем за политику, с другой. Все они воевали против СССР. Но сейчас Венгрия и Румыния находятся в несравненно лучшем положении, чем Италия. Месть не может быть основой отношений между народами.

Хело заметил, что это исключительное великодушие Советского Союза.

И. В. Сталин. Это не великодушие, а расчёт, великодушие по расчёту. Когда мы к другим хорошо относимся, и они к нам хорошо относятся, и потом мы, например, Румынии и другим странам уже дали ряд льгот, которых финны ещё не получили, и поэтому справедливость требует, чтобы и финнам предоставить такие же льготы. Своим великодушием мы рассчитываемся за политику царского самодержавия. Царское самодержавие своей политикой по отношению к Финляндии, Румынии, Болгарии вызывало вражду народов этих стран к России. Мы хотим, чтобы соседние страны и народы к нам хорошо относились.

Хело рассказал о существующей в Финляндии теории о том, что это хорошее отношение к Финляндии объясняется тем, что в свое время финны помогли русским революционерам в борьбе против царского самодержавия.

И. В. Сталин. Это правильно. Действительно так было. Но мы стремимся к хорошим отношениям с Финляндией не только потому, что мы соседи и потому, что у нас были личные связи с финскими революционерами. Мы уважаем, любим финский народ. Хороший народ, трудолюбивый народ. Вы посмотрите: живёте вы чёрт знает где…

Вуолиоки (бросает реплику). В Финляндии сосны на скалах растут.

И. В. Сталин. Да, правильно. Живёте вы в болотах, лесах, тем не менее, построили своё государство. За своё государство упорно дрались. Сравните, например, Финляндию и Бельгию. Бельгийцы считают финнов полухуторским, некультурным народом. Но финский народ развивает свою страну и не поступил бы так, как поступили бельгийцы в войне. Бельгийцы считаются в Европе одним из самых культурных народов, а когда наступила война, они сдались. Вот я думаю, если бы поставить финнов на место бельгийцев, мне кажется, они упорно боролись бы против немецкого нашествия.

Г. Куусинен. Вы хвалите нас, а мы уважаем русский народ. Это очень хорошая основа для дружбы.

Руэмя. Самым большим комплиментов на приёме в ВОКСе для нас были слова — «вы как русские».

И. В. Сталин. Не идеализируйте русский народ. Русский народ, как и другие народы, имеет свои недостатки.

Хело. Да, но русские победили фашизм.

И. В. Сталин. Русские не одни победили. Они победили вместе с другими народами. Ну, конечно, русские упорно дрались. Это настойчивый народ. Может быть, он лучше некоторых других народов, но он имеет свои недостатки. Русский народ упорством завоевал славу и уважение, но он также имеет свои недостатки. Нет людей без недостатков. У каждого есть свои недостатки.

Г. Куусинен. Мы заняли слишком много Вашего времени.

И. В. Сталин. Это моя обязанность, как хозяина, быть гостеприимным.

Делегаты прощаются с И. В. Сталиным и В. М. Молотовым и горячо благодарят их за приём.

Женские батальоны

Кто опубликовал: | 13.12.2016
Коллонтай

Александра Михайловна Коллонтай

«Батальоны смерти», «женские штурмовые колонны», такие страшные названия присваивают себе патриотки буржуазного класса, организуя своё игрушечное, показное женское войско. Буржуазные женщины, облачившись в мундиры крикливого патриотизма, играют со смертью.

А недавние противники женского равноправия, представители буржуазного лагеря, рукоплещут гражданкам-патриоткам, восхваляют их за то, что они своё отвоёванное революцией равноправие употребляют прежде всего на дело войны до полной победы.

Как же не рукоплескать патриоткам, как же не расхваливать их буржуазии? Ведь каждый по опыту знает, какую громадную роль играют женщины в деле агитации за какую-нибудь идею.

Лучше всяких организаторов и агитаторов сумеют женщины заразить своим воодушевлением мужчин, если они захотят поддержать дело «обороны» и политику Временного правительства.

«Уж если женщины готовы идти „немца бить“, позор солдату отставать!» — так решают многие, особенно те, кто не продумал, что и женщины могут вести разную политику: одни за интересы тех, у кого набиты кредитками сундуки, другие — за святое дело освобождения неимущего люда от цепей и рабства наёмного труда.

Когда в Англии шла вербовка солдат на фронт, английское правительство особенно охотно пользовалось услугами женщин-вербовщиц. Девушки оборонки в своём патриотизме доходили до того, что грозили не пойти замуж за человека, если он не наденет на себя военной формы.

Англия первая показала пример организации «женских армий» против «ненавистного немца». И те самые английские буржуазные девушки, которые ещё вчера, до войны, ездили в Германию учиться у немцев, теперь обзаводились винтовками, чтобы истребить варварское «тевтонское (немецкое) племя».

Примеру Англии последовала Франция, а теперь решили не отставать в своем патриотизме и буржуазные русские женщины. С легкой руки княгини Кекуатовой и госпожи Бочкаревой пошла вербовка в женские полки и среди женщин Петрограда. Буржуазная реакционная печать, с «Новым временем» во главе, торжествует: патриотизм берёт верх над вредной проповедью ленинцев-интернационалистов!

Женщины, истинно-русские патриотки так и спешат в женские полки!

Но стоит внимательнее присмотреться к этим женским отрядам и ясно становится одно: работницы в этих полках — редкое, случайное явление. И те из работниц, кто попал туда, попал более по недоразумению. Зато много среди этих женщин-вояк во славу капиталистов юных наивных девушек, не разобравшихся в жизни и бежавших в «полки смерти» от личного горя, от неудачи, от «несчастной любви», есть и пожилые. Обращение с этими девушками и женщинами-солдатами, находящимися под командой госпожи Бочкарёвой, крайне суровое, грубое. Несогласных с той жестокой дисциплиной, которая господствует в этих полках, сейчас же начинают травить: «ленинка», «большевичка»!

И наивные, несознательные девушки-солдаты плачут от такого «обидного», по их мнению, прозвища!..

Но если сами женщины-солдаты отличаются своей малой политической развитостью и сознательностью, зато те, кто затеяли эти «батальоны смерти», прекрасно понимали, что делают, прекрасно знали, что служат интересам русского империализма. Когда грянула война, многие уверяли: погодите, если мужчины поддались угару войны, то женщины всех классов покажут миру, что они человечнее мужчин, что в них глубже чувство сострадания; женщины не могут не встать на защиту человеческой жизни.

Война показала, что женщинами, как и мужчинами, руководят не «женская доброта», не «женское сострадание», а классовые интересы, которые заставляют женщин примыкать к той или иной партии, выбирать ту или иную линию в политике. Война во всех странах разделила женщин на два враждебных лагеря: оборонок с буржуазными женщинами во главе и интернационалисток-социалисток.

В то время, как социалистки-интернационалистки шли на все жертвы, на преследования, высылки, тюрьму, выносили клевету недавних друзей, «оборонки» спешили заключить мир со своими классовыми правительствами, лишь бы обеспечить победу над империалистами другой страны.

В Англии старуха Панкхерст и еёдочь Элеонора, две наиболее энергичные поборницы женских прав, теперь всецело отдались пропаганде идеи «война до победного конца». Панкхерст-мать ещё в 1915 г. переплыла океан, чтобы в Америке агитировать в пользу «союзников» и постараться втянуть в войну и Соединённые Штаты. Пусть увеличатся потоки крови, пусть льются и ещё в одной стране слёзы жён и матерей! Зато в выигрыше останутся свои отечественные капиталисты-хозяева. Теперь Панкхерст-дочь приехала в Россию благословлять деятельность женских полков, поддерживать и подогревать военный дух русского народа!..

Но в то время как Панкхерст-мать и дочь её Элеонору на руках носит буржуазия за работу в пользу войны и наступления, другая дочь той же Панкхерст, социалистка Сильвия, за смелую проповедь против войны в Англии уже не раз подвергалась аресту. Вместе с ней под знаменем «война войне» идет старый, энергичный борец за рабочее дело тов. Адамс Бридж и члены из социалистической «Лиги работниц». Во Франции ту же бесстрашную защиту человеческих жизней, то же осуждение братоубийственной бойни во славу капитала ведет тов. Луиза Сомоно, а в Германии Клара Цеткин, Кета Дункер, Роза Люксембург и ряд других социалисток, все успевшие за войну не раз побывать по тюрьмам.

Два враждебных женских мира стоят друг против друга. С одной стороны буржуазные феминистки, с их батальонами смерти, с их штурмовыми колоннами. Армии, сеющие ненависть, вражду, армии, разнуздывающие самые низкие страсти в людях, будящие зверя-дикаря в человеке, попирающие все законы человечности, сострадания, культуры и нравственности; армии, оборонок, ведущих Россию, под патриотические крики, к полной хозяйственной разрухе, к гибели от затяжки войны.

С другой — армия работниц, «красная армия» пролетарок, организованных под революционными знаменами социал-демократии и рабочих союзов. Армия женщин, бесстрашно идущая на защиту самого великого и ценного в мире: мировой рабочей солидарности!

Два лагеря, два враждебных непримиримых женских мира!

Одни — дочери капиталистического строя, чьи интересы тесно связаны с интересами капитала и собственности, строя, в котором процветает лживая мораль, насилие, несправедливость; строя, при котором неизбежны войны и где хозяином является туго набитая мошна.

Другие — дочери восходящего, рабочего класса, с его великим и светлым идеалом, с его основным принципом не розни, конкуренции, вражды, а солидарности, сотрудничества, единения!

Чем больше сил тратят сейчас буржуазные русские женщины на организацию оборонческих женских полков, носителей идеи разрушения, вражды и смерти, тем настойчивее должны работницы строить свои «красные рабочие легионы». В ответе на призыв буржуазных патриоток: женщины, в полки для наступления против немцев! — работницы должны ответить призывом: «Работницы всех стран, спешите в революционную армию социалисток-интернационалисток, для обороны интересов рабочего класса всего мира, для наступления на империалистов всех стран, для завоевания царства социалистического братства народов!»

Как я стал социалистом

Кто опубликовал: | 22.11.2016

9317b4f45bd6cef62ff4575f028be098Я ничуть не отступлю от истины, если скажу, что я стал социалистом примерно таким же путём, каким тевтонские язычники стали христианами,— социализм в меня вколотили. Во времена моего обращения я не только не стремился к социализму, но даже противился ему. Я был очень молод и наивен, в достаточной мере невежествен и от всего сердца слагал гимны сильной личности, хотя никогда и не слышал о так называемом «индивидуализме».

Я слагал гимны силе потому, что я сам был силён. Иными словами, у меня было отличное здоровье и крепкие мускулы. И не удивительно — ведь раннее детство я провел на ранчо в Калифорнии, мальчиком продавал газеты на улицах западного города с прекрасным климатом, а в юности дышал озоном бухты Сан-Франциско и Тихого океана. Я любил жизнь на открытом воздухе, под открытым небом я работал, причём брался за самую тяжёлую работу. Не обученный никакому ремеслу, переходя от одной случайной работы к другой, я бодро взирал на мир и считал, что всё в нём чудесно, всё до конца. Повторяю, я был полон оптимизма, ибо у меня было здоровье и сила; я не ведал ни болезней, ни слабости, ни один хозяин не отверг бы меня, сочтя непригодным; во всякое время я мог найти себе дело: сгребать уголь, плавать на корабле матросом, приняться за любой физический труд.

И вот потому-то, в радостном упоении молодостью, умея постоять за себя и в труде и в драке, я был неудержимым индивидуалистом. И это естественно: ведь я был победителем. А посему — справедливо или несправедливо — жизнь я называл игрой, игрой, достойной мужчины. Для меня быть человеком — значило быть мужчиной, мужчиной с большой буквы. Идти навстречу приключениям, как мужчина, сражаться, как мужчина, работать, как мужчина (хотя бы за плату подростка),— вот что увлекало меня, вот что владело всем моим сердцем. И, вглядываясь в туманные дали беспредельного будущего, я собирался продолжать всё ту же, как я именовал её, мужскую игру,— странствовать по жизни во всеоружии неистощимого здоровья и неслабеющих мускулов, застрахованный от всяких бед. Да, будущее рисовалось мне беспредельным. Я представлял себе, что так и стану без конца рыскать по свету и, подобно «белокурой бестии» Ницше, одерживать победы, упиваясь своей силой, своим превосходством.

Что касается неудачников, больных, хилых, старых, калек, то, признаться, я мало думал о них; я лишь смутно ощущал, что, не случись с ними беды, каждый из них при желании был бы не хуже меня и работал бы с таким же успехом. Несчастный случай? Но это уж судьба, а слово судьба я тоже писал с большой буквы: от судьбы не уйдёшь. Под Ватерлоо судьба надсмеялась над Наполеоном, однако это не умаляло моего желания стать новым Наполеоном. Я и мысли не допускал, что с моей драгоценной особой может стрястись какая-то беда: подумать об этом, помимо прочего, не дозволял мне оптимизм желудка, способного переварить ржавое железо, не дозволяло цветущее здоровье, которое только закалялось и крепло от невзгод.

Надеюсь, я достаточно ясно дал понять, как я гордился тем, что принадлежу к числу особо избранных и щедро одарённых натур. Благородство труда — вот что пленяло меня больше всего на свете. Ещё не читая ни Карлейля, ни Киплинга, я начертал собственное евангелие труда, перед которым меркло их евангелие. Труд — это всё. Труд — это и оправдание и спасение. Вам не понять того чувства гордости, какое испытывал я после тяжёлого дня работы, когда дело спорилось у меня в руках. Теперь, оглядываясь назад, я и сам не понимаю этого чувства. Я был наиболее преданным из всех наёмных рабов, каких когда-либо эксплуатировали капиталисты. Лениться или увиливать от работы на человека, который мне платит, я считал грехом — грехом, во-первых, по отношению к себе и, во-вторых, по отношению к хозяину. Это было, как мне казалось, почти столь же тяжким преступлением, как измена, и столь же позорным.

Короче говоря, мой жизнерадостный индивидуализм был в плену у ортодоксальной буржуазной морали. Я читал буржуазные газеты, слушал буржуазных проповедников и восторженно аплодировал трескучим фразам буржуазных политических деятелей. Не сомневаюсь, что, если бы обстоятельства не направили мою жизнь по другому руслу, я попал бы в ряды профессиональных штрейкбрехеров и какой-нибудь особо активный член профсоюза раскроил бы мне череп дубинкой и переломал руки, навсегда оставив беспомощным калекой.

Как раз в то время я возвратился из семимесячного плавания матросом, мне только что минуло восемнадцать лет и я принял решение пойти бродяжить. С Запада, где люди в цене и где работа сама ищет человека, я то на крыше вагона, то на тормозах добрался до перенаселённых рабочих центров Востока, где люди — что пыль под колесами, где все высуня язык мечутся в поисках работы. Это новое странствие в духе «белокурой бестии» заставило меня взглянуть на жизнь с другой, совершенно новой точки зрения. Я уже не был пролетарием, я, по излюбленному выражению социологов, опустился «на дно», и я был потрясен, узнав те пути, которыми люди сюда попадают.

Я встретил здесь самых разнообразных людей, многие из них были в прошлом такими же молодцами, как я, такими же «белокурыми бестиями»,— этих матросов, солдат, рабочих смял, искалечил, лишил человеческого облика тяжёлый труд и вечно подстерегающее несчастье, а хозяева бросили их, как старых кляч, на произвол судьбы. Вместе с ними я обивал чужие пороги, дрожал от стужи в товарных вагонах и городских парках. И я слушал их рассказы: свою жизнь они начинали не хуже меня, желудки и мускулы у них были когда-то такие же крепкие, а то и покрепче, чем у меня, однако они заканчивали свои дни здесь, перед моими глазами, на человеческой свалке, на дне социальной пропасти.

Я слушал их рассказы, и мозг мой начал работать. Мне стали очень близки судьбы уличных женщин и бездомных мужчин. Я увидел социальную пропасть так ясно, словно это был какой-то конкретный, ощутимый предмет; глубоко внизу я видел всех этих людей, а чуть повыше видел себя, из последних сил цепляющегося за её скользкие стены. Не скрою, меня охватил страх. Что будет, когда мои силы сдадут? Когда я уже не смогу работать плечо к плечу с теми сильными людьми, которые сейчас ещё только ждут своего рождения? И тогда я дал великую клятву. Она звучала примерно так: «Все дни своей жизни я выполнял тяжелую физическую работу, и каждый день этой работы толкал меня всё ближе к пропасти. Я выберусь из пропасти, но выберусь не силой своих мускулов. Я не стану больше работать физически: да поразит меня господь, если я когда-либо вновь возьмусь за тяжёлый труд, буду работать руками больше, чем это абсолютно необходимо». С тех пор я всегда бежал от тяжёлого физического труда.

Однажды, пройдя около десяти тысяч миль по Соединённым Штатам и Канаде, я попал к Ниагарскому водопаду и здесь был арестован констеблем, который хотел на этом заработать. Мне не дали и рта раскрыть в свое оправдание, тут же приговорили к тридцати дням заключения за отсутствие постоянного местожительства и видимых средств к существованию, надели на меня наручники, сковали общей цепью с группой таких же горемык, как и я, отвезли в Буффало, где поместили в исправительную тюрьму округа Эри, начисто сбрили мне волосы и пробивающиеся усы, одели в полосатую одежду арестанта, сдали студенту-медику, который на таких, как я, учился прививать оспу, поставили в шеренгу и принудили работать под надзором часовых, вооружённых винчестерами,— и всё это лишь за то, что я отправился на поиски приключений в духе «белокурой бестии». О дальнейших подробностях лучше не рассказывать, но я могу заявить одно: мой американский патриотизм с тех пор изрядно повыветрился или, пожалуй, и совсем улетучился, во всяком случае после всех этих испытаний я стал куда больше думать и заботиться о мужчинах, женщинах и детях, чем о каких-то условных границах на географической карте

Но вернёмся к моему обращению. Теперь, я полагаю, всякому видно, что мой неудержимый индивидуализм был весьма успешно выбит из меня и что столь же успешно в меня вколотили нечто другое. Но точно так же, как я не знал, что был индивидуалистом, так теперь неведомо для себя я стал социалистом, весьма далёким, конечно, от социализма научного. Я родился заново, но, не будучи заново крещён, продолжал странствовать по свету, стараясь понять, что же в конце концов я такое. Но вот я возвратился в Калифорнию и засел за книги. Не помню, какую книгу я раскрыл первой, да это, пожалуй, и неважно. Я уже был тем, чем был, и книги лишь объяснили мне, что это такое, а именно, что я социалист. С тех пор я прочел немало книг, но ни один экономический или логический довод, ни одно самое убедительное свидетельство неизбежности социализма не оказало на меня того глубокого воздействия, какое я испытал в тот день, когда впервые увидел вокруг себя стены социальной пропасти и почувствовал, что начинаю скользить вниз, вниз — на самое её дно.