Мой недавний арест в китайской дипломатической миссии в Лондоне привлёк значительное внимание современников, и благодаря ему я приобрёл много хороших друзей. Ещё больше западноевропейских учёных воспользовалось представившимся случаем для обсуждения назревших правовых проблем. Я не выполнил бы до конца своего долга, если бы не поведал миру о том, как всё это происходило в действительности. Однако искусство изложения на литературном английском языке отнюдь не принадлежит к числу моих достоинств, и я уповаю лишь на снисходительное отношение читателя к недостаткам моего стиля. Не окажи друзья существенной помощи в написании предлагаемой книги, я никогда не решился бы вынести её столь смело на суд общественности.

Писано Сунь Вэнем в Лондоне, в 1897 году по западному летосчислению.

Начиная в 1892 году свою врачебную практику, я обосновался на островке Аомынь (с городом того же имени), лежащем у входа в устье реки Сицзян. И не снилось мне в то время, что четыре года спустя мне суждено попасть в одиночное заключение в китайском посольстве¹ в Лондоне и стать невольной причиной общественного возбуждения, разрешившегося вмешательством британского правительства с целью возвратить мне свободу. Однако именно в этом году на Аомыне натолкнулся я впервые на вопросы практической политики, и там именно начался тот период моей жизни, который сделал моё имя предметом интереса среди британской публики.

В течение 1886 года я изучал медицину в Гуанчжоу при англо-американской миссии под руководством почтенного доктора Керра. Но, услыхав в следующем году об открытии в Сянгане медицинской школы, я решился немедленно воспользоваться преимуществами, связанными с изучением медицины в этом учреждении.

По окончании пятилетнего курса (1887—1892) я получил диплом на звание «Лиценциата Медицины и Хирургии из Сянгана».

Остров Аомынь принадлежит португальцам уже более 360 лет; но хотя управление его — европейского типа, жители главным образом китайцы. Та же часть населения, которая титулует себя португальцами, состоит в сущности из местных уроженцев португальского происхождения, не выезжавших отсюда в течение нескольких поколений.

Со стороны китайских властей, заведующих туземным госпиталем на Аомыне, я встретил полнейшую готовность доставить мне возможность практиковать европейскую медицину и хирургию. Они отдали в моё ведение целое отделение, выписали из Лондона необходимые медикаменты и инструменты и предоставили все те преимущества, при которых я мог сразу почувствовать себя среда своих соотечественников на твёрдой почве.

Это обстоятельство заслуживает специального внимания, так как оно указывает на совершенно новое и знаменательное течение в Китае: никогда ещё до тех пор на всём громадном пространстве империи управление какого-либо китайского госпиталя не поощряло прямо и официально введение европейской медицины. Немало пациентов обращалось в моё отделение больницы, особенно по хирургической части, и я имел случай произвести несколько серьёзных операций в присутствии директоров госпиталя. Наоборот, я встретил затруднения с самого начала со стороны португальских властей. Не неподвижное невежество востока, но зависть Запада стала поперёк дороги успеху моей деятельности. По португальским законам медицинская практика на португальской территории запрещена кому бы то ни было, кроме обладающих португальским дипломом, который можно получить лишь в Европе. Этим правилом воспользовались португальские врачи и стали оспаривать моё право практиковать. Сперва они запретили мне лечить португальцев и прописывать для них рецепты; затем аптекарям запрещено было вообще выполнять рецепты какого бы то ни было доктора не португальца. Таким образом, успех моей деятельности был подорван с самого начала. После напрасных попыток основаться в Аомыне и с большими денежными потерями,— так как, поселяясь, я не ожидал никакой оппозиции,— я принуждён был переехать в Гуанчжоу.

Но, ещё будучи в Аомыне, узнал я впервые о существовании политического движения, которое наиболее подходящим образом можно определить названием партии «Молодого Китая». Цели её были так разумны, так умеренны и так много возбуждали надежд, что все мои симпатии стали сразу на её сторону, и я пришёл к убеждению, что самое лучшее, что я смогу сделать в интересах моей родины, это присоединиться к партии. Основная мысль состояла в том, чтобы мирным путём реформировать Китай; мы надеялись, что, почтительно представивши трону умеренный план реформ, мы тем самым откроем эру нового управления, более соответствующего современным потребностям.

Нет надобности распространяться о характере теперешнего управления Китая. Достаточно очертить его несколькими словами. Народ не имеет голоса в решении вопросов общеимперских, национальных или даже муниципальных. Решение во всех случаях принадлежит всецело местным чиновникам, «мандаринам», и жаловаться на них нельзя. Каждое слово их есть закон, им предоставлена полная свобода приводить в исполнение всё, чего их душа пожелает, с полной безответственностью, и каждый чиновник может безнаказанно наживаться на счёт своей власти сколько ему угодно. Вымогательство есть своего рода условие существования; это условие, на котором чиновники получают свои места, и лишь в том случае, когда чиновный вымогатель не умеет «чисто» обделывать дела, вступается в дело правительство; вступаясь, оно делает вид, что хочет восстановить справедливость, в сущности же, в большинстве случаев, лишь затем, чтобы докончить стрижку.

Читатель едва ли имеет хотя бы приблизительное понятие о ничтожности жалованья, получаемого провинциальными вельможами. Ему покажется невероятным, что вице-король², скажем, Гуандуна, стоящий во главе страны с населением, равным Англии и Шотландии, получает в качестве официального жалованья жалких 60 фунтов стерлингов в год. Таким образом, чтобы жить и удержаться на месте,— накопляя притом баснословные богатства,— он прибегает к вымогательству и к торговле правосудием. Так называемое образование и экзамены суть единственное средство обратить на себя официальное внимание. Получив отличие (по экзамену), молодой «учёный» заботится о приискании места; он даёт взятки властям в Пекине, и этим путём открывается ему надежда на получение официального поста. Вот он получил место. Но он не может жить на своё жалованье, притом же он, по всей вероятности, платит столько-то в год «за место»; результат — своего рода патент на выжимание соков, и только круглый дурак не сумеет, имея за спиною поддержку своего правительства, нажиться так, чтобы быть в состоянии купить через несколько лет следующий пост.

С повышением приходит, так сказать, расширение патента и облегчение путей к обогащению; так что в конце концов наиболее искусный грабитель может последовательно добыть достаточно денег, чтобы купить самые высшие посты.

И вот этот-то официальный вор, ум которого извращён его образом жизни, является непререкаемым авторитетом во всех общественных, политических и правовых вопросах жизни. Система построена на феодализме, это — imperium in imperio³ несправедливая автократия, питающаяся на счёт собственной гнилости. И, однако, эта система высасывания общественных жизненных соков, система продажи власти есть главное средство, путём которого маньчжурская династия поддерживает своё существование. Ввиду этой узаконенной продажности, выдаваемой за высочайший идеал управления, можно ли удивляться существованию сильного подземного течения народного недовольства?

Хотя китайское правительство держит народные массы в полном невежестве относительно всего, что происходит в мире, массы эти всё-таки далеко не глупы. Все европейские авторитеты по этому вопросу свидетельствуют, что потенциальные умственные способности китайца значительны; многие ставят их даже выше способностей масс любой страны в Азии и Европе. Но книги по политическим вопросам — запрещённый плод в Китае; ежедневные газеты не дозволяются к изданию; весь окружающий Китай мир, его население, политика — всё это изъято из обращения; изучение географии китайской империи — а тем более других стран — дозволяется лишь мандаринам начиная с седьмого класса и выше; законы, изданные теперешней династией, не издаются во всеобщее сведение: они известны лишь чиновникам, занимающим высшие посты. Чтение книг по военному делу не только запрещено, но (как, впрочем, и нарушение всех иных запрещений) наказывается смертью. Никто не смеет, под страхом смерти, делать какие бы то ни было изобретения или оглашать изобретения чужие. Таким-то путём держит правительство народ в темноте, уделяя ему лишь такие обрывки знаний, какие оно считает полезными в своих собственных видах.

Так называемым «учёным» (патентованным) дозволяется изучение только китайских классических сочинений и комментариев на них, т. е. произведений Конфуция и других древних философов. Но даже и в этих произведениях все те места, которые заключают в себе критику высших инстанций, тщательно исключены, издаются же для общего изучения лишь те части, которые учат послушанию властям как основе всякого обучения. Так, действительно, и «управляется» Китай — посредством насильственного поддержания слепого повиновения всем существующим «законам» и формальностям.

Поддержание невежества народных масс составляет постоянную заботу китайского управления. Вот почему во время последнего японского вторжения китайская масса ничего не знала о нём, за исключением тех местностей, где, собственно, велась война. На небольшом расстоянии от театра кампании внутрь страны население не только не знало о войне, но даже никогда не слыхало о народе, именуемом японцами; если же куда и проникали шёпотом слухи, то они обыкновенно принимали форму разговоров о «бунте» «иноземного человека».

При таком кошмаре, нависшем над Китаем, введение в нём реформ может иметь шансы на успех лишь в том случае, если они исходят от трона; партия «Молодого Китая» и была основана с целью побудить трон изменить это пагубное положение дел. Рассчитывая, что пекинские власти благодаря своему более широкому общению с иностранцами приобрели кое-какие представления о европейских порядках, я решился, вместе с другими, обратиться к ним, умоляя их самым почтительным образом сделать шаг в этом направлении ради блага Китая. Наши ходатайства имели, однако, лишь один результат: многие из петиционеров были подвергнуты суровым наказаниям. Мы выбрали для нашего ходатайства именно тот момент, когда японцы угрожали Пекину. Опасаясь, что преследование приверженцев реформ восстановит против него значительную часть народа, император до времени сделал вид, что не обратил на них внимания. Но когда был заключён мир, то немедленно издан был эдикт, направленный против петиционеров и приказывавший оставить всякую мысль о реформе.

Обжёгшись на мирных средствах, мы стали определённее в наших идеях и требованиях и постепенно пришли к убеждению, что для успеха дела неизбежно прибегнуть к некоторой доле принудительности. Мы находили поддержку всюду. Высшие классы были недовольны неудачами нашей армии и флота и отлично понимали, что причиною этих неудач были продажность и хищения в самых худших формах. Это чувство недовольства не ограничилось какой-либо одной местностью, но было широко распространено, шло далеко вглубь и обещало найти себе определённое выражение в решительных действиях.

Главная квартира партии «Молодого Китая» была в сущности в Шанхае; но местом действия назначен был Гуанчжоу. Некоторые обстоятельства помогли успеху партии. Во-первых, недовольство солдат. С окончанием в 1895 году войны на севере три четверти гуанчжоуских войск были распущены. Это выкинуло на улицу огромное количество праздных, распущенных людей, причём меньшинство оставшихся на службе были так же недовольны, как и распущенные. Их общий крик был: либо всех распускайте, либо всех оставляйте на службе! Но власти были глухи ко всем крикам. Партия реформы успела заручиться симпатиями этих недовольных и таким образом значительно увеличила численно свои военные средства.

Другое обстоятельство поторопило развязку. Вследствие каких причин — не умею сказать — отряд полицейских, побросав свою форму, кинулся грабить одну из частей города. Это продолжалось час или два, но затем граждане восстали, одолели грабителей и заперли с полдюжины их вожаков в здании городского управления. Тогда начальник полиции выслал против граждан другой отряд, который, освободив мародёров, принялся грабить самоё городское здание. Немедленно граждане собрались на митинг, и решено было отправить к губернатору депутацию в тысячу человек с жалобой на действия полиции. Но депутации было сказано властями, что действия их равносильны бунту, так как граждане не имеют права грозить своему начальству. Затем «зачинщики» депутации были арестованы, а остальным приказано было идти каждому по своим делам. Теперь недовольные сделались ещё недовольнее, и, когда партия «Молодого Китая» сделала первые шаги к сближению, они охотно присоединились к приверженцам реформ.

Два новых обстоятельства ещё более увеличили их ряды. Вице-король Ли Ханьчжан (брат знаменитого вице-короля Ли) завёл определённый тариф на все официальные места в подведомственных ему двух провинциях Гуандун и Гуанси. Это, конечно, означало новое выжимание денег из народа, так как чиновники, без сомнения, заставляли граждан возмещать им убытки, принесённые новыми вице-королевскими поборами. Наконец, ещё один способ обдирательства, особенно характерный для Китая, явился в связи с днём рождения вице-короля. Все чиновники его провинций соединились, чтобы поднести ему подарок, и собрали миллион таэлей (около 200 000 фунтов стерлингов). Само собою разумеется, что чиновники выжимали эти деньги из наиболее богатых купцов обычными путями, т. е. угрозами, обещаниями и шантажом. Один из подчинённых Ли Ханьчжана в свою очередь вызвал раздражение всех «учёных» тем, что продавал учёные дипломы каждому желающему по 3000 таэлей за штуку (500 фунтов стерлингов)⁴. Таким образом, и богатые люди, и «учёные» оказались в числе недовольных и тоже примкнули к «Молодому Китаю».

Все эти обстоятельства доставили партии большую силу, широкое влияние и значительно сплотили её, но вместе с тем привели всё дело слишком скоро к развязке. План состоял в том, чтобы овладеть городом Гуанчжоу и низложить существующие власти, захватив их врасплох и по возможности без шума или по крайней мере без кровопролития. Чтобы покончить дело одним ударом, сочтено было необходимым употребить подавляющую силу. Согласно этому два отряда были пущены в дело: один — из Шаньтоу, другой — с берегов Западной реки. Эти местности были выбраны потому, что, например, пришельцы из Шаньтоу совершенно не знали гуанчжоуского языка. Хотя Шаньтоу отстоит от Гуанчжоу всего на 180 миль (к северу), тем не менее разговорные языки их так же не похожи один на другой, как итальянский на английский. Ввести в дело людей из другой местности мы считали мерой разумной, так как, не будучи в состоянии переговариваться с гуанчжоусцами, они не могли бы подпасть чуждому влиянию, а стало быть, обещали быть более стойкими. Ни дезертировать, ни вовсе оставить дело для них было неудобно, так как их легко было бы узнать и на них неизбежно пало бы подозрение, окажись они в Гуанчжоу после беспорядков.

Было условлено, что в известный день, в октябре 1895 года, эти отряды направятся к Гуанчжоу, один — с юго-запада, другой — с северо-востока. Всё шло хорошо, и отряды начали наступление. Комитет приверженцев реформ то и дело собирался для обсуждения дел; в главной квартире был образован склад оружия, боевых припасов и динамита. Отряды солдат, шедших к Гуанчжоу, должны были быть подкреплены четырьмястами человек из Сянгана. Наконец, наступил канун назначенного дня. Южный отряд был приостановлен в четырёх часах марша от города. Стража в сто человек, в полном вооружении, поставлена была вокруг помещения комитета. Около тридцати скороходов были разосланы ко всем недовольным города с предупреждением быть готовыми к действию на следующее утро. Но пока заговорщики заседали в комитете, получена была ими телеграмма, что шедшие в Гуанчжоу отряды солдат задержаны, и, таким образом, всё предприятие было расстроено. Воротить разосланных скороходов было невозможно, а найти других, знающих квартиры недовольных, было негде. Дальнейшие известия показывали всё яснее и яснее невозможность продолжать дело, и вот, наконец, поднялся крик: «Спасайся кто может!» Распространилась паника, жглись бумаги, пряталось оружие, в Сянган полетели телеграммы, останавливавшие выступление тамошнего контингента. Но первая телеграмма достигла сянганского агента, когда все наши люди были уже на пароходе, который вёз также несколько бочонков с револьверами. Вместо того чтобы отозвать людей, агент оставил их продолжать путь, и они высадились на гуанчжоуской пристани затем только, чтобы быть немедленно арестованными. Предводители восстания бежали кто куда. Сам я, попадая несколько раз в положения, в которых судьба моя висела на волоске, сел, наконец, на паровой баркас, который и доставил меня в Аомынь. Пробыв там всего сутки, я отправился в Сянган, где, побывав кое у кого из друзей, разыскал своего давнишнего учителя и друга мистера Джемса Кэнтли. Я сообщил ему, что попал в беду, выступив против гуанчжоуских властей, и теперь опасаюсь ареста и казни. Он посоветовал мне обратиться к адвокату, что я и сделал немедленно.

Я не видал более мистера Кэнтли, так как мистер Деннис, руководивший мною, настаивал, чтобы я оставил страну как можно скорее.

Через два дня я сел на японский пароход и высадился в Кобэ, где пробыл несколько дней, а затем отправился в Иокогаму. Там я переменил свою китайскую внешность на европейскую à la japonaise⁵. Обрезал косу, перестал брить голову и отпустил усы. Через несколько дней я снова сел на пароход и направился на Гавайские острова, где и поселился в Гонолулу, так как в этом городе у меня было немало родных, друзей и доброжелателей. И какую бы новую страну я ни посещал — будь то Япония, Гонолулу или, впоследствии, Америка,— всюду я наталкивался на развитых китайцев, проникнутых стремлением к реформам и нетерпеливо желающих видеть в родной стране какую-либо форму представительного правления.

Слоняясь по улицам Гонолулу, я встретился с мистером Кэнтли и его семьёй, которые были на пути в Англию. С первого взгляда они не узнали меня благодаря моей новой внешности, а их нянька-японка обратилась ко мне на японском языке, принимая меня за своего соотечественника. Это теперь часто случалось со мной: японцы часто принимали меня за своего и открывали свою ошибку, только когда дело доходило до разговора.

Я оставил Гонолулу в июне 1896 года и поплыл в Сан-Франциско, где прожил целый месяц. Опять-таки и в Сан-Франциско я встретил многих соотечественников и был хорошо ими принят. Моё пребывание в Америке продолжалось всего три месяца, после чего я сел на океанский пароход «Маджестик» и высадился в Ливерпуле. В Нью-Йорке меня предостерегали относительно китайского посла в Соединённых Штатах. Дело в том, что он маньчжур родом и очень мало симпатизирует китайцам вообще, а приверженцам реформ в особенности.

Первого октября 1896 г. я прибыл в Лондон и остановился в отеле. Но на следующий же день я отправился к мистеру Кэнтли, где меня приняли самым радушным образом. Мистер Кэнтли жил на Девонширской улице, мне же нашли квартиру около Холборна. Приготовляясь основаться как следует, я вместе с тем наслаждался лондонской жизнью и стал знакомиться с различными видами музеями и историческими достопримечательностями этого центра мира. Что в особенности и с первого раза поразило меня, китайца, это было страшное движение, бесконечный и беспрестанный поток омнибусов, извозчиков, карет, повозок и экипажей более скромного характера, которые стремились вдоль улиц, а также замечательная система урегулирования этого движения полицейскими и добродушие публики. Пешеходы, конечно, многочисленны, но те сплошные толпы, какие мы встречаем на улицах Китая, здесь отсутствуют. Дело в том, что, во-первых, наши улицы гораздо уже; в сущности это просто переулки; а, во-вторых, транспортировка всевозможных вещей производится у нас людьми: груз подвешивается к бамбуковой палке, которую носильщик держит через плечо: вот почему даже на широких улицах Сянгана пешеходы движутся целыми тучами.

Я начинал знакомиться с Холборном и ещё с двумя-тремя улицами и площадями, по которым мне неизменно приходилось проходить, идя к мистеру Кэнтли. Я бывал у мистера Кэнтли почти ежедневно и проводил большую часть моего времени в его рабочем кабинете. Однажды за ранним обедом он упомянул о том, что китайское посольство помещается по соседству, и в шутку заметил, отчего бы мне не зайти туда. На это жена его возразила: «Никогда не делайте этого. И близко не подходите, а то они вас поймают и отправят в Китай». Мы все от души посмеялись этому замечанию, не подозревая, как верна была в этом случае её женская интуиция и как скоро она оправдается на деле. В другой раз, обедая вечером у доктора Мэнсона, которого я также знал с Сянгана, где он был моим преподавателем медицины, я получил и от него шутливый совет держаться подальше от китайского посольства. Итак, я был предупреждён. Но так как я не знал, где помещалось посольство, то все эти предостережения принесли мало практической пользы. Я знал, что для того, чтобы добраться до Девонширской улицы, мне следовало сойти с моего омнибуса на Оксфорд-серкес и оттуда идти на север по широкой улице, пока не увижу надпись «Девоншир» на угловом доме. Этим ограничивались мои топографические познания этой части Лондона в то время.

В воскресенье, 11 октября, около половины одиннадцатого утра я шёл по Девонширской улице, надеясь быть у мистера Кэнтли как раз вовремя, чтобы идти в церковь с доктором и его семьёй, когда ко мне кошачьей походкой подошёл сзади китаец и спросил меня по-английски, японец я или китаец?

— Китаец,— отвечал я.

Тогда он спросил меня, из какой я провинции, и когда я объяснил, что из Гуанчжоу, то он заметил:

— Так мы земляки и говорим на одном и том же языке; я тоже из Гуанчжоу.

Необходимо здесь объяснить, что «пиджин», или так называемый «деловой английский язык»⁶, есть обычный общий язык для объяснений между китайцами из различных местностей. Хотя, скажем, Гуанчжоу отстоит от Шаньтоу всего на 180 миль, т. е. ближе, чем Ливерпуль от Лондона, тем не менее два купца родом из этих двух городов могут совершенно не знать разговорного языка один другого. Письменный китайский язык одинаков на всем протяжении Китая, но он совершенно отличен от разговорного языка, а разговорный язык различен в разных местностях. Таким образом, шаньтоуский купец, приехав по делам в Гуанчжоу, говорит на английском жаргоне, пишет же на общекитайском языке. Раз уже я заговорил об этом предмете, то не лишне объяснить, что начертания, употребляемые японцами в их письменном языке, те же самые, что и в общекитайском. Так что хотя в их распоряжении совершенно нет общих по произношению слов, тем не менее они могут понять друг друга, если напишут на бумаге или на земле, или же выведут воображаемые фигуры на ладони одной руки пальцем другой.

Вот почему мой соотечественник обратился ко мне на английском языке, прежде чем открыл, на котором из китайских наречий я говорю. Затем мы продолжали разговор на гуанчжоуском наречии. Пока мой собеседник говорил, мы медленно продвигались вдоль улицы. В это время к нам присоединился ещё один китаец, так что теперь я имел по соотечественнику с каждой стороны. Оба убеждали меня зайти на их «квартиру» — покурить и поболтать. Я колебался, и мы остановились на тротуаре. Тут появился третий китаец, первый же куда-то исчез. Оставшиеся двое продолжали настаивать, чтобы я зашёл к ним, и, по-видимому, дружелюбно повели меня поближе к домам. Вдруг наружная дверь одного из домов отворилась, и мои спутники — одни справа, другой слева,— подкрепляя свои мольбы и уговаривания якобы дружескими подталкиваниями, полушутя, полунастойчиво втиснули меня туда. Ничего не подозревая (так как я не имел понятия о том, куда попал), я колебался исключительно потому, что, как уже сказано, имел в виду пойти с мистером Кэнтли в церковь и чувствовал, что опоздаю, если ещё промедлю. Как бы то ни было, я вошёл в дом доверчиво и немало был озадачен, когда наружная дверь захлопнулась за мною несколько торопливо и была тотчас же заперта на запор. Вдруг в голове моей молнией сверкнула мысль, что я в китайском посольстве,— этим объяснялось большое число китайцев в мандаринском платье и значительные размеры помещения; притом же я припомнил, что посланник жил где-то поблизости Девонширской улицы.

Меня привели в комнату первого этажа, всё время разговаривая со мной и между собою. Затем меня отправили вверх по лестнице, причём два ассистента, один с каждой стороны, показывали мне путь и частью насильно вели вперёд. В следующем этаже меня ввели в комнату и сказали, что тут я останусь. Этим, однако, мои похитители не удовлетворились, так как немного погодя я был переведён в другую, в третьем этаже, единственное окно которой имело железную решётку и выходило на зады. В эту комнату явился с несколько напыщенным видом престарелый господин, совершенно седой и с седой бородой, и сказал:

— Ну, вот вам Китай; вы теперь в Китае.

Затем он сел и начал меня допрашивать.

Когда дело дошло до моего имени, я отвечал, что зовут меня Сунь.

— Ваше имя Сунь Вэнь,— заметил старик.— Мы получили от китайского посланника в Америке телеграмму, извещающую нас, что вы сели на пароход «Маджестик» в качестве пассажира: и посланник просит меня арестовать вас.

— Что всё это значит? — спросил я.

— Вы несколько времени тому назад послали в цзунлиямынь⁷ в Пекине прошение,— ответил он,— с просьбой представить его императору. Это, может быть, и очень хорошее прошение; но теперь вы нужны цзунлиямыню; вот почему мы вас здесь задержим, пока не получим приказания императора, что с вами делать.

— Могу я дать знать моим друзьям, что я здесь? — спросил я.

— Нет. Но вы можете написать на свою квартиру, чтобы вам прислали ваши вещи.

Я выразил желание написать доктору Мэнсону. Мне дали перо, чернила и бумагу. Я написал, что заключён в китайском посольстве, и просил моего бывшего профессора передать доктору Кэнтли мою просьбу, чтобы он прислал мне мои вещи. Но седой господин — сэр Холлидэй Макартнэй, как я узнал впоследствии,— был против употреблённого мною выражения «заключён» и предложил мне заменить его другим. Я заменил его следующей фразой: «Я в китайском посольстве, пожалуйста, попросите мистера Кэнтли прислать мне мои вещи».

Сэр Холлидэй заметил, что он предлагал мне писать не к моему другу, а в мой отель. Я ответил, что живу не в отеле и что только мистер Кэнтли знает мою квартиру. Для меня было очевидно, что сэр Макартнэй ведёт искусную игру с целью овладеть моими вещами, и особенно моими бумагами, в надежде найти переписку и через неё открыть, кто были мои корреспонденты и сообщники в Китае. Я подал ему написанное мною письмо к доктору Мэнсону. Он прочёл его и со словами: «отлично!» — возвратил его мне. Я вложил его в конверт и отдал сэру X. Макартнэю, веря, что оно будет вручено по назначению.

Сэр Холлидэй вышел, затворил за собою дверь и повернул в замке ключ. Я был в самом настоящем заключении, под замком. Вскоре внимание моё было неприятно привлечено стуком и вознёй с наружной стороны двери, показывавшими, что к ней прилаживается второй замок. За этой дверью постоянно дежурила стража из двух человек, из которых один был европеец; по временам к ним присоединялся третий караульный. В течение первых суток караульные из китайцев часто входили ко мне и обращались ко мне на своём наречии, которое я понимал довольно хорошо. Из их разговора я не почерпнул никаких новых сведений, касавшихся моего ареста (да я и не спрашивал их ни о чём), кроме только того обстоятельства, что заперший меня на ключ старик был сэр Холлидэй Макартнэй, или «Ма дае», как они называли его. Слог «Ма» в этом случае заменял у них «Макартнэй», а «дае» равносильно «его превосходительству».

Имя, под которым известен здесь китайский посланник,— Гун дае — принадлежит к той же категории. «Гун» есть его фамилия, «дае» — его титул «превосходительство». Он никогда не употребляет своей фамилии в общественных деловых сношениях, таким образом заставляя каждого иностранца бессознательно титуловать его «превосходительством». Интересно было бы знать, ведёт ли он свои сношения с британским правительством исключительно тем же способом? Если да, то цель этого — выказать пренебрежение и неуважение. Китайский придворный и дипломатический этикет до такой степени тонок и изыскан, что достаточно видоизменения одного слога, чтобы превратить сообщение, обращённое к иностранцу, из комплимента в обиду. К этому и направлены старания во всех сношениях с иностранцами, и нужно очень основательное знание китайской литературы и культуры, чтобы быть вполне уверенным, что то или другое обращение к иностранцу не доставило китайскому дипломату высочайшее наслаждение сознавать, что он оскорбил какого-нибудь высокопоставленного иноземца без ведома последнего. Этим способом китайский официал показывает в глазах окружающих своё превосходство и, наоборот, насколько ниже его «чужеземные черти» — ян гуйцзы.

Через несколько часов после моего заключения одни из караульных вошёл в мою келью и заявил, что сэр Холлидэй Макартнэй приказал ему обыскать меня. Он отобрал у меня мои ключи, карандаш, перочинный нож и несколько неважных бумаг, бывших при мне. Но он не нашёл того кармана, в котором у меня лежало несколько банковых билетов. Меня спросили, какую пищу я желаю иметь, и принесли, по моему требованию, молоко, которое я и выпил.

В течение дня двое английских слуг входили ко мне, чтобы развести огонь, доставить уголь и подмести комнату. Первого же, который вошёл, я попросил снести для меня по назначению письмо. Он обещал, и я написал записку мистеру Кэнтли, адресовав на его квартиру. Когда явился второй слуга, я сделал то же. Только впоследствии, конечно, я узнал действительную участь моих писем; посланцы же мои уверяли, что послали их. Вечером того же дня (воскресенья) в келью мою пришла женщина (англичанка) постлать мне постель. С нею я не говорил вовсе. Всю ночь я не спал и лежал не раздеваясь.

На следующий день (это был понедельник, 12 октября) оба лакея англичанина явились снова прибрать комнату и принесли угля, воды и пищу. Один из них заявил, что послал записку, которую я ему вручил, другой, Коль по имени, объяснил, что никак не мог отлучиться. Я, однако, не сомневался ни на минуту, что ни одна из моих записок не дошла по назначению.

Во вторник, 13‑го, я снова спросил младшего из двух англичан — не Коля, а другого,— доставил ли он мою записку и видел ли мистера Кэнтли? Он отвечал утвердительно. Но так как я выразил сомнение, то он побожился, что видел моего друга, который будто бы, получив записку, сказал: «Ладно». Не имея более бумаги, я написал своё имя карандашом на уголке моего носового платка и попросил его снести платок к моему другу. В то же время я всунул ему в руку полсоверена⁸. Я, однако, сильно сомневался в его искренности, и впоследствии оказалось, что подозрения мои были вполне основательны: оставив комнату, он отправился прямо к своим господам и всё им раскрыл.

На четвёртый день заключения меня посетил «мистер» Тан, как его называют, в котором я узнал китайца, устроившего мою поимку. Он сел и вступил со мною в разговор.

— В предыдущее моё свидание с вами,— так начал он,— когда я привёл вас сюда, я исполнял свою официальную обязанность; теперь я пришёл поговорить с вами как друг. Лучше бы вы сознались, что вы Сунь Вэнь. Запираться вам совершенно бесполезно: все доказательства налицо.— И затем, в припадке саркастической псевдолести, он продолжал: — Вы очень известный человек в Китае. Император и цзунлиямынь знакомы с историей вашей жизни, и, конечно, стоит пожертвовать жизнью, чтобы умереть с таким громким именем, какое вы себе сделали! (Западный ум едва ли может вполне оценить сущность восточной лести, которая заключалась в этой фразе; но дело в том, что, по китайским понятиям, нет ничего выше и важнее того, под каким именем и с какою репутацией человек умирает.) Ваше пребывание здесь,— закончил он,— может быть равносильно и жизни, и смерти. Понимаете вы это?

— Как? — спросил я.— Здесь Англия, а не Китай. Что вы предполагаете со мною сделать? Если вы хотите моей выдачи, вы должны известить британское правительство о моём аресте, и я не думаю, чтобы оно согласилось выдать меня.

— Мы и не намерены требовать формальной выдачи. Всё устроено: пароход законтрактован, вас свяжут, рот вам заткнут и препроводят отсюда без всякого шума; на пароходе же вы опять-таки будете под хорошим караулом. Не доходя сянганской гавани, вас встретит китайская канонерская лодка, на которую вас и пересадят, чтобы свезти в Гуанчжоу, где будут судить, а затем казнят.

Я указал на рискованность всего плана, так как мне мог представиться случай по пути переговорить с кем-нибудь из англичан. Но Тан отрицал возможность такого случая, «так как,— говорил он,— за вами будут там глядеть так же тщательно, как и тут, и всякий выход из вашего положения будет вам отрезан». Я опять возразил, что офицеры парохода едва ли взглянут на дело глазами моих похитителей и даже, быть может, помогут мне.

— Пароходная компания в дружеских отношениях с сэром Макартнэем,— возразил Тан,— и сделает всё, чего он пожелает.

В ответ на мои дальнейшие вопросы он сообщил, что меня повезут на одном из пароходов компании «Глен», но что отъезд не может состояться на этой неделе (разговор происходил 14 октября), так как посол не хотел тратиться на законтрактование всего парохода, а поджидал, пока его нагрузят; тогда, конечно, пришлось бы только взять пассажирский билет.

— На следующей неделе,— прибавил он,— пароход окончит погрузку, и тогда вы отправитесь.

На моё замечание, что едва ли удастся им выполнить их план, Тан заметил только:

— Приди мы сами к такому заключению, мы могли бы убить вас здесь: ведь это Китай, и никто не имеет права вступаться в наши действия в пределах посольства.

Для моего назидания и утешения Тан рассказал мне историю одного корейского патриота, бежавшего из Кореи в Японию. Оттуда один из его земляков выманил его в Шанхай, где он и был убит в английском квартале⁹. Затем труп его был отослан в Корею, где у трупа отрубили голову, а убийцу наградили высоким политическим постом. Очевидно, Тан лелеял мысль о том, что и он получит подобное же повышение за то, что изловил меня и обеспечил мне верную смерть.

Я спросил его, отчего он так жесток ко мне.

— Таковы повеления императора,— отвечал он.— Император непременно желает, чтобы вы были взяты живым или мёртвым.

Я указал ему на то, что инцидент с корейцем был одною из причин войны с Японией и что похищение меня, а затем казнь могут повести к дальнейшим затруднениям и усложнениям.

— Британское правительство,— сказал я,— может потребовать наказания всех чинов посольства, и, так как вы мой земляк, мои близкие в провинции Гуандун могут отомстить за меня вам и вашей семье.

Тогда он немедленно переменил тон, отказался от своих надменных выражений и заметил, что всё, что он до сих пор делал, он делал по распоряжению посольства, теперь же просто он предупреждает меня по дружбе о той опасности, которая мне грозит.

В полночь того же дня Тан снова пришёл ко мне и возобновил разговор. Я спросил его, точно ли он был мне друг и что он мог для меня сделать.

— За этим я и пришёл,— отвечал он.— Я сделаю для вас всё, что могу, и со временем выпущу вас. Я уже заказал слесарю дубликаты ключей к вашей и к наружной двери.

По словам Тана, ему необходимо было сделать это, так как ключи находились у доверенного слуги посланника, который не расстаётся с ними.

На вопрос мой, как скоро может он меня выпустить, Тан отвечал, что не раньше завтрашнего дня, но, по всей вероятности, в пятницу, в два часа ночи, это будет возможно. Уходя, он посоветовал мне быть готовым к побегу в пятницу.

Едва он ушёл, как я написал на клочке бумаги несколько слов, имея в виду послать их к мистеру Кэнтли при посредстве одного из слуг. На следующее утро, 15 октября, я дал записку слуге; но, как сообщил мне Тан после обеда того же дня, она была отдана слугою посольства чиновникам.

Тан заявил мне, что этой запиской я испортил весь его план освобождения и что сэр Холлидэй Макартнэй сильно бранил его за сообщение мне, как они намерены распорядиться со мною.

Я спросил его, есть ли ещё какая-либо надежда на моё освобождение.

— Да,— ответил он,— надежда есть, и немалая; но вы должны слушаться меня.

Затем он посоветовал мне просить посланника (письменно) о помиловании. Я согласился и по приказанию Тана Коль принёс мне перо, чернила и бумагу.

Я попросил китайской бумаги и письменных принадлежностей, так как не мог же я писать посланнику по-английски. Но на это Тан сказал:

— По-английски всего лучше. Посланник не более как мебель; всё в руках Макартнэя, и вам всего лучше писать ему.

На мой вопрос, что мне писать, он ответил:

— Отрицайте всякое участие в гуанчжоуском заговоре, заявите, что мандарины ложно обвиняют вас и что вы явились в посольство с целью оправдаться.

Под диктовку Тана я написал в этом смысле длинное письмо. Сложив бумагу, я адресовал её на имя сэра Холлидэя Макартнэя (имя и фамилию которого Тан опять-таки продиктовал мне буква за буквой, так как я не знал их правописания) и вручил её Тану. С этого времени я не видал его более. Без сомнения, всё это было очень глупо с моей стороны, так как моим письмом я давал в руки моих врагов документальное доказательство того, будто бы я пришёл в посольство добровольно. Но так как утопающий хватается и за соломинку, то не мудрено, что меня без труда провели в этом случае.

Как уже сказано, Тан сообщил мне, что все мои записки, доверенные слугам, были ими выданы; ни одна не дошла по назначению. Теперь я потерял всякую надежду и не видел перед собой ничего, кроме верной смерти.

В течение истекшей недели я успел написать на клочках бумаги, какие мог добыть, сообщения о моём положении и выбрасывал их из окошка. Ранее я давал их прислуге, прося бросить на улицу, так как моё окно выходило во двор; но было очевидно, что слуги не исполнили моих просьб; тогда я стал выбрасывать их сам из моего окна, и один из клочков по счастливой случайности упал на свинцовую крышу задней пристройки соседнего дома.

Чтобы обеспечить моим запискам дальний полёт, я заворачивал в них медные монеты, а когда перетратил все бывшие при мне, то — серебряные (несмотря на обыск, мне удалось удержать их при себе)¹⁰. Когда упомянутый клочок упал на соседнюю пристройку, я стал надеяться, что жильцы дома, быть может, достанут записку. Но другая записка, ударившись случайно о протянутую верёвку, упала под моим окном. Я попросил слугу англичанина — не Коля, а другого — поднять записку и передать мне. Вместо того он сообщил о ней китайским караульным, которые и подняли её. Разыскивая эту записку, караульные заметили и ту, которая упала на соседнюю крышу. Тотчас же они влезли на пристройку и овладели последней моей надеждой на спасение. Подобранные записки караульные снесли к чиновникам посольства.

Теперь я попал в худшее положение, чем то, в каком был до сих пор: моё окошко было заколочено наглухо, и, казалось, я лишился последнего единственного средства сообщения с внешним миром.

Отчаяние моё было полное, и лишь молитва к Всемогущему доставляла мне некоторое утешение. Тоскливые, неимоверно долгие дни и ещё более невыносимые ночи ползли с непомерной медлительностью, и, мне кажется, если бы только не способность молиться — я бы сошёл с ума. Впоследствии, уже на свободе, я говорил мистеру Кэнтли, что никогда не забуду того чувства облегчения, с каким я встал с колен в пятницу утром, 16 октября; это было чувство спокойствия, надежды и доверия, поселившее во мне убеждение, что молитва моя услышана и что всё ещё устроится к лучшему. Я поэтому решил удвоить мои усилия освободиться и предпринял решительное наступление на Коля.

Когда он снова вошёл ко мне, я спросил его:

— Можете вы сделать для меня что-нибудь?

На это он ответил тоже вопросом:

— Кто вы такой?

— Политический эмигрант из Китая,— ответил я.

По-видимому, он плохо понял смысл моих слов. Поэтому я спросил его, слыхал ли он об армянах. Он ответил, что слыхал немало. Держась этой нити, я сказал ему, что вот так точно, как турецкий султан хотел истребить всех христиан в Армении, и император китайский намерен убить меня, потому что я христианин и принадлежу к партии, которая стремилась ввести в Китае хорошее управление.

— Все англичане,— закончил я,— сочувствуют армянам, и я не сомневаюсь, что они отнеслись бы ко мне с таким же сочувствием, знай они, в каком я положении.

Он заметил, что вряд ли английское правительство приняло бы мою сторону; но я возразил, что наверно приняло бы, иначе китайское посольство не держало бы меня в таком секрете, но открыто потребовало бы у британского правительства моей экстрадиции¹¹.

— Жизнь моя,— говорил я,— в ваших руках. Если только вы сделаете известным вне посольства моё теперешнее положение — я спасён; если же нет — меня казнят. Которое же из двух дел доброе: спасти человеческую жизнь или погубить? И которая из ваших обязанностей выше: обязанность перед богом или перед вашим господином, обязанность почитать справедливое британское правительство или продажное китайское?

Я умолял его подумать о том, что я ему сказал, и ответить мне в следующее своё посещение,— сказать мне искренне, согласен он помочь мне или нет.

Он ушёл, и я не видал его до следующего дня. Легко представить себе, с каким нетерпением ждал я его решения. На следующее утро, накладывая угли в камин, Коль молча указал мне на бумажку, оставленную им в ящике для угля. От этой бумажки зависела моя жизнь. Окажется она посланцем надежды или опять всякая надежда будет отнята у меня? Едва он вышел, как я схватил лоскуток и прочёл:

«Я попробую снести письмо к вашему другу. Не пишите его у стола, так как там вас можно видеть через замочную скважину, и караульные постоянно наблюдают за вами. Пишите на кровати».

Я лёг на кровать лицом к стене и написал на своей визитной карточке несколько слов к мистеру Кэнтли. В полдень Коль снова вошёл ко мне, и я молча указал ему, где я положил карточку. Он взял её. Я отдал ему и все свои деньги — 20 фунтов. Ответ на мою записку Коль опять-таки положил за угольный ящик и многозначительным взглядом дал мне понять, что там есть для меня нечто. Это было в воскресенье. Когда дверь заперлась за ним, я с бьющимся сердцем схватил бумагу и с восторгом прочёл: «Не падайте духом! Правительство работает в вашу пользу; через несколько дней вы будете свободны». То был ответ мистера Кэнтли. Господь услышал мою молитву!

За всё это время я ни разу не раздевался. Сон посещал меня редко, урывками, да и тогда был беспокоен. Вплоть до ободряющего известия моего друга я не имел и подобия действительного отдыха.

Чего я особенно боялся, так это гибельного влияния, какое имели бы на дело, за которое я боролся, привоз меня в Китай и казнь там. Доставь меня китайцы домой, они тотчас же распубликовали бы повсюду, что я был правильным, законным образом выдан британским правительством и что на британской территории нет убежища ни для каких политических изгнанников. Члены нашей партии припомнили бы роль, сыгранную Англией во время восстания тайпинов, когда при её посредстве было подавлено это великое национальное и христианское движение. Народ пришёл бы к заключению, что ещё раз война против освободительного движения велась с помощью Англии, а это уничтожило бы всякую надежду на успех в будущем.

Удайся китайскому посольству добыть мои бумаги из моей квартиры, дело осложнилось бы ещё более и повело бы к гибели многих из моих друзей. Эта опасность, однако, была предотвращена, как потом оказалось, благодаря разумной предусмотрительности женщины. Миссис Кэнтли взяла на свою личную ответственность следующий важный шаг. Она отправилась на мою квартиру, тщательно собрала все мои бумаги и через несколько часов после первого известия о моём аресте сожгла их на месте. Если некоторые из моих корреспондентов в различных частях света будут раздосадованы неполучением от меня ответа на их письма, пусть претендуют на упомянутую леди за её быстрый, энергичный и благодетельный шаг, так как у меня теперь нет их адресов, а во многих случаях я даже не знаю их имён. Если бы китайские власти снова поймали меня в ловушку, они не нашли бы у меня никаких бумаг, из которых мои единомышленники стали бы им известны.

К счастью моему, за время заключения мысль о том, что в мою пищу мог быть подмешан яд, не приходила мне в голову; но общее состояние моё было таково, что пища была мне противна. Я мог заставить себя глотать только жидкую пищу: молоко, чай, да ещё от времени до времени съедал яйцо. Только по получении записки мистера Кэнтли возвратился ко мне сон и аппетит.

Понятно само собою, что я решительно ничего не знал о том, что делалось вне посольства. Все мои обращения к чужой помощи, все пущенные из окна на воздух лоскутки бумаги, все письма, переданные мною официально сэру Холлидэю Макартнэю, были — я знал это — совершенно бесполезны, даже хуже, чем бесполезны, так как после них надзор за мной становился строже и строже и, наконец, совершенно лишил меня всякой возможности снестись с друзьями.

Тем не менее мой последний призыв к чувству человечности, сделанный в пятницу утром (16 октября), произвёл известное впечатление: именно с этого времени Коль стал интересоваться моей судьбою. Инициатива первых шагов в деле моего освобождения принадлежала в значительной мере его жене. Первое письмо, полученное моими друзьями и пустившее в ход целый механизм в пользу моего освобождения, было написано миссис Коль в субботу, 17 октября 1896 г. Письмо это получено было в Девонширской улице только в одиннадцать часов ночи. Представьте себе, с какими чувствами доктор Кэнтли прочёл следующие строки:

«С прошлого воскресенья здесь, в китайском посольстве, заключён ваш друг. Его намерены отослать в Китай, где, наверное, повесят. Положение бедного человека очень грустное, и что-нибудь должно быть предпринято для его освобождения немедленно, иначе его увезут, и никто об этом не будет знать. Я не смею подписать своего имени, но написанное мною — сущая правда; поэтому верьте моему сообщению. Что бы вы ни предприняли — делайте безотлагательно, иначе будет поздно. Имя его, я полагаю, Лин-йин-сен».

Очевидно, времени нельзя было терять. Как ни поздно было, мистер Кэнтли, узнав адрес квартиры сэра Холлидэя Макартнэя, отправился его разыскивать. Он, конечно, не имел понятия о том, что направлялся к главной пружине всего этого позорного дела. К счастью или несчастью моему (это едва ли когда будет решено), он нашёл, что разыскиваемый им дом — № 3, Харлэй-плэйс — заперт на замок. Дело было в субботу, в четверть двенадцатого ночи, и полисмен, стоявший на ближайшем посту, не без подозрительности взглянул на доктора, когда тот возвратился из закоулка, в котором стоит дом. Полицейский объяснил, что дом замкнут вот уже шесть месяцев, так как занимающее его семейство отправилось в деревню. Мистер Кэнтли спросил, почему он всё это знает, и получил ответ, что за три ночи перед тем была сделана в этом доме попытка кражи со взломом, вследствие чего наведены были тщательные справки, кто были жильцы. Таким образом, в точности сведения о «предумышленном» полугодовом отсутствии сомневаться было невозможно. Мистер Кэнтли отправился в ближайшее полицейское управление и изложил дежурному инспектору всё дело. Затем он поехал в Скотленд-ярд¹² и пожелал переговорить с дежурным чиновником. Один из сыскных инспекторов принял его наедине и согласился записать его показание. Но трудность заключалась в том, чтобы заставить кого-либо взглянуть доверчивыми глазами на столь невероятную историю. Чиновник вежливо выслушал необыкновенный рассказ, но заявил, что Скотленд-ярд не может взять на себя инициативы в подобном деле. И вот в час ночи мистер Кэнтли был снова на улице совершенно в том же беспомощном положении, в каком он начал свои хлопоты.

На следующее утро мой друг отправился посоветоваться с одним приятелем насчёт того, не следовало ли попросить начальника китайской таможни в Лондоне обратиться частным образом к посольству и попытаться убедить его подвергнуть тщательному обсуждению его необдуманный и неблагоразумный поступок.

Идея эта, однако, не получила одобрения, и потому мистер Кэнтли снова отправился в Харлэй-плэйс, надеясь найти там по крайней мере какого-нибудь сторожа, который мог бы сообщить, где найти сэра Макартнэя или куда адресовать ему телеграмму. Но, кроме подтверждения вчерашнего рассказа полицейского посредством освидетельствования знаков на дверях, доказывавших попытку взлома, мой друг не открыл ни малейшего намёка на решение неразрешимой задачи: где отыскать хитроумного овосточенного дипломата.

Тогда мистер Кэнтли направился к доктору Мэнсону и там, у входной двери дома, увидел человека, который оказался никем иным, как Колем, моим слугой в посольстве. Бедняга, наконец, набрался к воскресенью настолько храбрости, чтобы решиться лично раскрыть тайну моего заточения, и разыскал, дрожа от страха, дом мистера Кэнтли. Но так как ему сказали, что мистер Кэнтли отправился к доктору Мэнсону, то он последовал туда же и встретил обоих докторов сразу. Тут Коль вручил им обе визитные карточки, которые получил от меня для мистера Кэнтли и на которых стояли следующие слова:

«В прошлое воскресенье мною овладели два китайца и насильно затащили в китайское посольство. Я заточён, и через день или два меня намерены отправить в Китай на специально законтрактованном пароходе. Нет сомнения, что в Китае мне отрубят голову. Горе мне!»

Доктор Мэнсон принял сердечное участие в стараниях мистера Кэнтли освободить меня и начал допрашивать Коля. При этом мистер Кэнтли заметил:

— О, будь только сэр Холлидэй Макартнэй в городе, всё было бы отлично. Какая жалость, что его нет! И где только нам его найти?

— Сэр Холлидэй в городе,— возразил на это Коль,— он ежедневно посещает посольство; это он запер Суня на замок и приставил меня к заключённому с приказанием строго караулить дверь, чтобы Сунь не мог убежать.

Это известие поразило обоих докторов и поставило дело освобождения на ещё более сомнительную почву. Чтобы перехитрить таких искусных и изворотливых людей, нужна была величайшая осторожность и приходилось обратиться к самым высокопоставленным властям.

На дальнейшие расспросы Коль ответил, что в посольстве меня выдавали за сумасшедшего и что меня должны были отослать в Китай в следующий вторник (т. е. через два дня); он не мог объяснить, какой компании принадлежал пароход, назначенный для этого, не знал, что некто Мак-Грегор из Сити имел какое-то отношение к этой компании. Он сообщил также, что в течение недели два или три человека в одежде китайских моряков являлись в посольство, и Коль не сомневался, что их посещение имело связь с моей отправкой, так как он никогда до того не видал подобных посетителей в посольстве.

Коль ушёл, взяв с собой карточку с именами обоих моих друзей: она должна была рассеять мой страх и послужить доказательством, что мой посланец решился наконец серьёзно действовать в мою пользу. Затем оба доктора отправились в Скотленд-ярд, чтобы снова попытаться побудить его к действию. Дежурный инспектор заметил: «Вы уже были здесь нынче в половине первого; полагаю, что бесполезно наведываться к нам так часто». Главное затруднение заключалось в неизвестности, куда надо было обратиться с представлениями о том, что человеческая жизнь была в опасности, что законы страны были нарушены, что в сущности Британская империя выдавала в собственной столице человека на заведомое убийство.

Оставив Скотленд-ярд, два доктора держали совет и решили обратиться в министерство иностранных дел. Им сказали, что чиновник, живущий в министерстве, примет их в пять часов пополудни. Действительно, в пять часов они были приняты и изложили всю романическую историю вежливому и «готовому к услугам» чиновнику. Но это было воскресенье, и, «само собой разумеется», в воскресенье ничего нельзя было сделать. Однако на следующий день сообщение моих друзей будет представлено вышестоящим властям. Но время было крайне дорого. Что же теперь предпринять? Ведь ближайшею же ночью похищенный человек мог быть помещён на корабль, идущий в Китай. Чего особенно боялись, так это что корабль этот будет иностранный: над иностранным флагом британские власти были бессильны. Последняя надежда заключалась в том, что если бы я был перевезён и корабль оставил Англию ранее, чем моим друзьям удалось бы поднять на ноги власти в мою пользу, то пароход мог бы быть задержан и обыскан в Суэцком канале. Но раз этот пароход не под английским флагом — и эта последняя надежда исчезнет. Мучимые этими опасениями, два моих друга остановились, наконец, на следующем решительном шаге: отправиться в китайское посольство и объяснить китайцам, что факт заключения Суня в посольстве известен и что британское правительство вообще, как и полиция в частности, извещены о намерении посольства отправить Суня в Китай для казни. Доктор Мэнсон решил отправиться один, так как имя доктора Кэнтли хорошо было известно в посольстве в связи с моим именем.

Итак, мистер Мэнсон явился в дом № 49 на Портланд-плэйс один. Он объяснил напудренному швейцару, что желает видеть кого-либо из говорящих по-английски китайцев. Явился сам Тан, официальный переводчик, мой мучитель, человек, поймавший меня. Доктор Мэнсон заявил, что желает видеть Суня. Физиономия Тана выразила затруднение человека, которому произнесённое имя ничего не говорит.

— Сунь! Сунь! — повторял он, стараясь припомнить, о ком идёт речь.

— Такого человека здесь нет.

Доктор заявил ему, что, напротив, отлично знает, что человек этот здесь и что он, доктор, пришёл сюда за тем, чтобы сообщить посольству, что министерство иностранных дел уже извещено обо всем, что равным образом и Скотленд-ярд осведомлён о задержании Суня. Но китайский дипломат не был бы дипломатом, если бы он не был прежде всего лгуном, а случай, представившийся теперь для лганья, должен был удовлетворить даже восточное предрасположение Тана к его роли. С отпечатком полной правдивости в каждом слове и жесте Тан стал уверять доктора, что вся история о Суне есть сущий вздор и никакого Суня в посольстве нет. «Искренность» и «прямота» Тана остались не без влияния на мистера Мэнсона, так что, возвратясь к доктору Кэнтли, он даже выразил предположение, не сочинил ли я сам всю историю, чтобы сыграть шутку,— над кем и для какой цели, он, однако, не мог сказать. Так-то умеют мои соотечественники лгать! Тану удалось пошатнуть уверенность даже доктора Мэнсона, человека, который жил в Китае двадцать два года, свободно говорил на сямыньском наречии и, таким образом, знал китайцев и их характер лучше, чем девять десятых всех когда-либо бывавших на Дальнем Востоке. Как бы то ни было, он принуждён был оставить свою догадку, так как невозможно было найти смысла в подобной «шутке». Я уверен, что Тан пойдёт далеко по службе; наверно можно сказать, что лгун, подобный ему, не может остаться без поощрения среди правящего класса, который сам живёт и процветает ложью.

Было уже 7 часов вечера (в воскресенье), когда два доктора решили приостановить свои труды и расстались, полагая, что выполнили свою нравственную обязанность. Всё же они были далеки от уверенности в моей безопасности. Я мог быть увезён из посольства в ту же ночь, особенно теперь, когда оно знало, что британское правительство было извещено об инциденте. Если нельзя было посадить жертву немедленно на пароход, то можно было переместить её в другую квартиру. Это был весьма вероятный шаг, и, будь он в данную минуту практически осуществим, он, конечно, был бы принят. К моему счастью, так называемый маркиз Цзэн незадолго до того оставил Лондон и отплыл в Китай, а потому отказался и от своей лондонской квартиры. Если бы не это, по всей вероятности, план переместить меня в его резиденцию приглянулся бы моим догадливым соотечественникам, а раз он был бы выполнен, они бы заявили, что, доверяясь вполне дружбе и чувству справедливости англичан, просят их обыскать посольство. Эта хитрость была теперь невозможна. Но перевозка в доки была вполне осуществима. Предполагалось, что пароход со мною выйдет во вторник. Стало быть, он был уже теперь в доках, и все вероятия были за то, что «сумасшедший» пассажир будет перевезён на пароход ночью, во избежание раздражающего шума, причиняемого дневным уличным движением.

Осаждаемый всеми этими соображениями, мистер Кэнтли снова взялся за работу, в этот раз — с целью устроить наблюдение за посольством. Он заехал к одному из друзей, который и снабдил его адресом конторы Слэтера в Сити, доставляющей частных сыщиков. Туда он и отправился, но, конечно, контора была заперта: по-видимому, по воскресеньям в сыщиках не может быть надобности.

Может ли, в самом деле, случиться в Англии в воскресенье какая-либо беда? Это интересный вопрос. Не следует забывать, что деления месяца суть искусственное общественное установление в видах удобств и что преступная деятельность не всегда сообразуется с такими календарными прихотями, как деление на недели. Как бы то ни было, налицо был тот жестокий факт, что контора Слэтера была заперта, и ни зов, ни дёрганье колокольчика, ни стук в дверь не могли извлечь из гранитного здания в Бэзингхоллстрит каких-либо признаков жизни.

Доктор держал совет с ближайшим полицейским и собственным извозчиком, выказавшим дружественные наклонности и посвящённым в тайну моего заточения. Результатом совещания был визит Кэнтли в ближайшее полицейское управление. Тут мистеру Кэнтли снова пришлось пересказать всю историю сначала и, прежде чем что-либо могло быть сделано, уничтожить все подозрения насчёт его трезвости и здравого состояния ума.

— Где этот дом?

— Портланд-плэйс, в западной части города.

— О, так зачем же вы пожаловали сюда? Вам надо отправиться назад, в Уэст-энд; мы принадлежим к полиции Сити.

Доктору и восточная, и западная полиции представлялись равно бесполезными.

— Всё ж таки,— настаивал он,— нельзя ли добыть агента, чтобы поставить его наблюдать за домом?

— Невозможно. Полиция Сити не вправе вмешиваться в дела Уэст-энда.

— Нет ли у вас какого-нибудь отставного полицейского или состоящего в резерве, который был бы не прочь заработать копейку-другую на подобном деле?

— Да… может быть, и есть… дайте сообразить.

Тут несколько человек стали деятельно и добродушно обсуждать, на ком бы можно остановиться. Да, конечно, такой-то годится.

— Где он живёт?

— О, он живёт в Лейтонстоне. Вам сегодня не добыть его. Сегодня воскресенье.

Да, это было воскресенье, и, к сожалению, в воскресенье дело шло о моей голове. После долгих толков ещё одно имя было упомянуто, и допрашиваемые полицейские отделались от настойчивого доктора. Новый кандидат в агенты жил в Ислингтоне¹³.

Но прежде чем отправиться туда, мистер Кэнтли подумал, что следует всю историю пустить в прессу. Итак, он отправился в контору газеты «Таймс» и спросил помощника редактора. Ему подали карточку, где он должен был изложить сущность своего дела. Он написал: «Похищение человека китайским посольством».

Было уже 9 часов вечера; ему объяснили, что до десяти в редакции никого не будет.

Он отправился на поиски в Ислингтон. Плохо освещённый сквер был найден, номер дома отыскан, и доктор вошёл в квартиру. Его ждало новое разочарование: указанный человек «не мог взять дела на себя, но он, кажись, знал малого, который возьмётся». Выбора не было; итак — где живёт «малый»? О, малый этот был удивительный, но вот беда — почтовая карта с его адресом никак не находилась. Вверху и внизу в выдвижных ящиках и сундуках всё было перерыто, пачки старых писем пересмотрены и неупотреблявшиеся жилетки обысканы. Наконец карта найдена, из неё оказалось, что «малого» нет дома: он наблюдает за каким-то кабаком в Сити. Доктор преодолел и это затруднение. Он предложил, чтобы один из многочисленных «малых», наполнявших гостиную, сбегал с запиской к агенту на дом, пока отец семейства съездит с доктором на поиски в Сити. Вот, наконец, извозчик подъезжает к заветному кабаку, и седоки делают рекогносцировку. Но никакого сыщика нигде не оказывается, и дело решено тем, что следует следить за кабаком до 11 часов, когда его запирают; тогда, по всей вероятности, «малый» появится. Мистер Кэнтли оставил своего нового приятеля у кабака и снова направился в редакцию газеты «Таймс». Тут ему дана была «аудиенция», рассказ его записан, и опубликование всей истории вверено осмотрительности редакции. Было уже половина двенадцатого, и, наконец, неутомимый доктор решил отправиться домой. Дома он был немало огорчён, узнав, что ожидаемый с таким нетерпением агент ещё не появлялся. Он и тут, однако, не опустил рук: он приготовился идти следить за посольством лично. Простившись с женой, он отправился к своей цели, готовый к активному вмешательству, если понадобится.

Но едва он отошёл несколько шагов, как повстречал «малого». Ислингтонский приятель доктора оказался верным человеком и прислал своего заместителя. Окна посольства, несмотря на позднее время — был первый час,— были освещены, указывая на деятельность внутри,— результат, без сомнения, сообщения доктора Мэнсона о том, что тайна махинаций посольского штата раскрыта. «Малый» был посажен в двухколёсный кэб, который и поместился в тени, против угла Портланд-плэйс и Портланд-род. Ночь была прелестная, лунная, и оба входа в посольство были ясно видны. Кэб был совершенно необходимою частью предприятия, так как, вздумай мои похитители посадить меня быстро в карету, я в несколько минут был бы увезён из вида пешехода. Извозчика не легко найти во всякую минуту в это время ночи, и потому необходимо было обеспечить наблюдавшему за посольством возможность кинуться вдогонку, если бы это потребовалось. Газеты впоследствии объясняли присутствие кэба намерением увезти меня, когда организованная для того банда освободит меня; но это другая совсем часть всей истории, о которой я скажу в своём месте.

В два часа ночи доктор наконец лёг спать. Он известил правительство, дал знать полиции, сообщил всю историю прессе и поставил стеречь посольство. Его дневной труд был окончен, и в сущности жизнь моя спасена, хотя я ничего не знал об этом.

В понедельник, 19 октября, друзья мои снова обратились в контору Слэтера за частными сыскными агентами, и, когда последние явились, им было сказано наблюдать за китайским посольством день и ночь.

В полдень, как было условлено накануне в министерстве иностранных дел, мистер Кэнтли побывал там и дал письменное показание. Министерство явно желало, чтобы освобождение моё произошло не в силу его формального и активного вмешательства, но каким-либо менее официальным путём, надеясь, что в последнем случае были бы предотвращены возможные международные осложнения.

Притом же доказательства моего заточения были, с формальной точки зрения, не более как слухи, и едва ли было бы разумно поднимать вопрос, основанный исключительно на невероятном показании одного лица. Для добычи дальнейших доказательств сделан был запрос в пароходной конторе «Глен», который выяснил, что действительно туда обращались с переговорами относительно океанского переезда. Теперь правительство имело в руках прямое подтверждение не только справедливости всей истории, но и того обстоятельства, что практические и обдуманные меры были приняты для осуществления плана. С этого момента всё дело перешло в руки правительства и мои друзья освободились от тяжёлой ответственности, которая до сих пор тяготела над ними.

Шесть правительственных сыщиков были поставлены вокруг посольства, и местной полиции были даны инструкции быть настороже. Полицейским была вручена моя фотография, снятая мною в Америке, в европейском платье. В глазах европейца, не бывавшего в Китае, все китайцы (в их азиатском костюме, бритые и с косами) кажутся на одно лицо, но на портрете, о котором идёт речь, я имел усы и был причёсан по-европейски.

Китайцы не носят усов, пока не достигнут «степени дедушки»; но мне нет ещё и тридцати лет; поэтому я в сущности не имел общепризнанных прав на подобное «отличие», несмотря на то, что Китай по преимуществу страна ранних браков.

В четверг, 22 октября, правительство обратилось в суд с обвинением — не знаю, посольства ли или лично сэра Холлидэя Макартнэя,— в нарушении акта личной безопасности (Habeas Corpus Act) и с требованием ареста обвиняемого; однако судья в Олд-Бэлэй не согласился начать судебное преследование, и обвинение провалилось.

В тот же день после обеда к мистеру Кэнтли явился специальный корреспондент газеты «Глоб» и спросил, знает ли он что-либо о китайце, который был похищен китайским посольством? Доктор ответил утвердительно и в свою очередь спросил, что известно об этом деле газете «Глоб». Он прибавил, что дал сведения обо всём инциденте в газету «Таймс» ещё в воскресенье, 18 октября, а в понедельник, 19‑го, дополнил своё сообщение новыми данными и потому считал своей обязанностью предоставить этой газете первой опубликовать дело. «Прочитайте, впрочем, что у вас написано,— заметил он,— и я скажу вам, верны ваши сведения или нет». Сведения газеты «Глоб» оказались правильными, и доктор подтвердил их, но просил не упоминать его имени.

Несомненно, многие знали о происшествии задолго до появления первого известия о нём в печати. Уже во вторник утром человек двести или триста знали о моём заточении, и можно только удивляться тому, что рыщущие за новостями репортёры узнали о нём не ранее полудня четверга. Как бы то ни было, раз они пронюхали о нём, дело уже невозможно было держать в секрете, и с момента появления необыкновенной новости в газете «Глоб» в доме № 46 Девонширской улицы не было от них отбоя.

Через два часа по появлении (пятого) издания газеты «Глоб» к мистеру Кэнтли явились интервьюеры от агентства Сентрал Ньюс и от газеты «Дэйли мэйл». Сдержанность доктора не могла особенно понравиться его посетителям, но всё же они успели выжать из него сущность дела в главных чертах.

Оба искателя истины отправились от него прямо в китайское посольство и заявили желание видеть Суня. К ним вышел вечно готовый к услугам и вездесущий Тан, который и заявил, что не имеет понятия о подобном человеке. Тогда ему показали номер газеты «Глоб». Прочитав его, он весело засмеялся и объявил, что вся история о Суне есть не больше, как громадная утка. На это представитель Сентрал Ньюс заметил, что никакие отрицания теперь не помогут и что если Сунь не будет освобождён, то Тан может рассчитывать, что завтра же будут здесь 10 тысяч человек, которые растащут всё посольство по кирпичу, да и самому Тану не поздоровится. Но Тан был неуязвим и только продолжал лгать старательнее прежнего.

Тогда репортёры откопали сэра Макартнэя в отеле «Мидлэнд» и имели с ним интервью. Показания, им данные, изложены в следующей газетной статье:

Интервью с сэром Холлидэем Макартнэем

Советник китайского посольства сэр Холлидэй Макартнэй посетил министерство иностранных дел вчерашний день, в половине четвёртого пополудни. В разговоре с представителем прессы сэр Холлидэй сказал: «Я не имею возможности дать вам какие-либо сведения о человеке, задержанном в посольстве, сверх тех, какие уже появились в печати». На замечание, что министерство иностранных дел только что выпустило сообщение о том, что лорд Солсбери потребовал от китайского посла освобождения арестованного, сэр Холлидэй признал факт требования, а на дальнейший вопрос о том, каков будет результат, отвечал: «Человек этот будет освобождён, но это будет сделано без какого бы то ни было умаления прав посольства, замешанного в этом деле».

В другом, позднейшем разговоре с представителем прессы сэр Холлидэй сказал: «Имя человека, находящегося у нас наверху под арестом, не Сунь Ятсен. Мы нимало не сомневаемся в его действительной личности, и мы получали от времени до времени полные сведения о каждом его шаге с тех пор, как он высадился в Англии. Он пришёл в посольство по собственной доброй воле и, конечно, не был ни похищен, ни насильно затащен, ни заманен в этот дом. Одинокие китайцы, живущие в Лондоне, нередко заходят в посольство за случайными справками или просто поболтать, с земляком; это совершенно обычное дело. Притом же есть основание подозревать, что именно этот посетитель, полагая, что его никто не знает, явился сюда с целью шпионить за нами и добыть кое-какие сведения. Никто не знал его в лицо. Зайдя сюда в первый раз он вступил в разговор с одним из принадлежащих к посольству служащих, а затем был познакомлен и со мной. Мы поговорили, и, когда он ушёл, некоторые из сделанных замечаний заставили меня заподозрить в нём то самое лицо, за которым мы наблюдали. Подозрения мои подтвердились, и потому, когда на следующий день он снова посетил нас, он был задержан; он и сейчас находится под арестом в ожидании инструкций от китайского правительства».

Говоря о международной стороне дела, сэр Холлидэй сказал: «Человек, о котором идёт речь, не британский, а китайский подданный. Мы утверждаем, что для известных целей посольство есть китайская территория, где юрисдикция принадлежит китайскому министру, и никому больше. Мы утверждаем, что если сюда добровольно явится китаец, против которого существуют обвинения или подозрения, и мы его задержим, никто не имеет права вмешиваться в это. Иначе обстояло бы дело, если бы он был вне здания посольства, так как тогда он был бы на британской территории, и мы не могли бы арестовать его без формального предписания британских властей».

Отвечая на дальнейшие вопросы, сэр Холлидэй заметил, что с лицом, о котором идёт речь, обращались всё время не как с арестантом и что всевозможные старания были приложены, чтобы доставить ему удобства. Сэр Холлидэй смеялся над выраженным в печати мнением, что задержанный может быть подвергнут пытке или давлению на его волю. Он прибавил, что в посольстве получен был по этому делу запрос из министерства иностранных дел, которым посольство немедленно займётся.

Агентство Сентрал Ньюс сообщает: «Возвратившись из министерства иностранных дел, сэр Холлидэй Макартнэй отправился к посланнику Гун дае и сообщил ему, что лорд Солсбери настаивает на освобождении Сунь Ятсена».

Не мне разбирать поведение сэра Холлидэя Макартнэя; я предоставляю это общественному мнению и его собственной совести. Я не сомневаюсь, что у него были свои основания поступать известным образом, но едва ли эти основания соответствуют тем, какие должен бы иметь человек в здравом уме и твёрдой памяти, не говоря уже о занимаемом им ответственном положении. Мне кажется, Тан вполне верно определил последнее, говоря мне, что «посланник не более как мебель; всё в руках Макартнэя».

Газеты напечатали, между прочим, различные отчёты о предположенном освобождении меня из заключения. Вот образчик:

Предположенное освобождение

В связи с арестом Сунь Ятсена обнаружилось, что друзья его сделали все приготовления для его освобождения. План был очень смелый. Если б не окончательные уверения министерства иностранных дел и Скотленд-ярда, убедившие их, что заключённому не грозит ни малейшая опасность, то он был бы освобождён через окно его кельи, которое должно было быть взломано, а затем он спустился бы с крыши дома № 51 (в Портланд-плейс), резиденции виконта Пауэрскорта. Друзьям Сунь Ятсена удалось сообщить ему о плане, и, хотя последующие сведения убедили их в том, что заключённого держат в ручных кандалах, тем не менее друзья его не сомневались в осуществимости плана, так как им обещана была помощь изнутри, чтобы открыть окно. План настолько был близок к осуществлению, что был уже наготове кеб, чтобы увезти Сунь Ятсена к одному другу. Друзья арестованного утверждают, что Лун, переводчик посольства, был в числе тех китайцев, которые заманили Суня в посольство, хотя затем Лун неизменно уверял самым положительным образом, что никогда подобный человек не бывал в стенах посольства. Друзья Суня говорят, что он был одет в европейское платье и настолько нетипичный сын Востока, что в европейском платье неизменно был принимаем за англичанина. Уверяют, что он безгранично добродушный и милый человек. В Сянгане и других местах, где он практиковал медицину, он приобрёл репутацию искусного врача, очень доброго к бедному люду. Он всегда осуждал жестокое и притеснительное управление гуанчжоуского вице-короля, и полагают, что он в значительной мере был орудием в руках гуанчжоуских заговорщиков. Уверяют, что он много путешествовал по провинции Гуандун для целей своего сообщества, самый же заговор считают самым опасным и наиболее широко раскинувшимся за время царствования настоящего императора.

Вот действительные факты, касающиеся плана побега. 19 октября 1896 г. Коль послал мистеру Кэнтли следующее письмо: «Нынче ночью у меня будет хороший случай выпустить мистера Суня на крышу соседнего дома в Портланд-плэйс. Если вы одобряете этот план, то попросите у жильцов разрешения поместить там кого-нибудь, кто бы принял мистера Суня. Если вы решите, что я должен это сделать, то найдите сами возможность известить меня о том».

С этим письмом мистер Кэнтли отправился в Скотленд-ярд и потребовал, чтобы полицейский был помещён вместе с ним на крыше. Но начальство Скотленд-ярда разубедило его в надобности такого шага: он им казался «несообразным с достоинством» участников дела, и они были твёрдо убеждены, что через день или два я спокойно оставлю посольство через парадную дверь.

22 октября Коль обратил моё внимание на угольный ящик, и, когда он вышел, я нашёл за ящиком газетную вырезку (из газеты «Глоб», как оказалось). В ней под заголовком: «Поразительное происшествие! Заговорщик тайно схвачен в Лондоне! Заключён в китайском посольстве!» — рассказана была история моего ареста, а затем следовал длинный и подробный отчёт о моём положении. Итак, пресса наконец заговорила! Я почувствовал, что главная опасность миновала. Словно я уже был осуждён на смерть и вдруг казнь была отложена. Сердце моё было переполнено благодарностью.

Пришла пятница, 23 октября. Рассвело, потянулся день, а я всё ещё был под замком. Но вот в половине пятого пополудни в мою келью явились мои английские и китайские караульные и сказали: «Макартнэй желает вас видеть внизу». Мне предложили надеть сапоги, шляпу и пальто. Я надел, не зная, куда отправляюсь. Я сошёл вниз, а, так как меня вели в самый нижний этаж, я подумал, что меня хотят спрятать в подвале, пока в доме будет происходить обыск по распоряжению британского правительства. Никто мне ничего не говорил об освобождении, и я воображал, что иду в новое место заключения или наказания. Мысль, что я буду освобождён, казалась слишком восхитительной, чтобы быть верной. Вслед за тем появился, однако, на сцене мистер Кэнтли с двумя спутниками, из которых один оказался полицейским инспектором Джэрвизом из Скотленд-ярда, а другой — старик — был командирован министерством иностранных дел.

Тогда сэр Макартнэй передал мне в присутствии этих джентльменов мои вещи и обратился к чиновникам с такими словами: «Я передаю этого человека вам; я делаю это на том условии, что ни прерогативы, ни дипломатические права посольства не должны от того потерпеть»,— или что-то в этом роде. Я был слишком взволнован, чтобы запомнить его речь дословно, но и тогда, как и теперь, она казалась мне ребяческой и лишённой смысла.

Всё это происходило в проходе самого нижнего этажа, и наконец мне было сказано, что я свободен. Затем сэр Холлидэй пожал всем нам руки — иудино пожатие задним числом,— и мы были выпущены через заднюю дверь во двор, а затем через задний же выход посольства в Веймозс-стрит.

Едва ли кто обратил внимание на то, что нас выпустили через заднюю дверь. Факт освобождения сосредоточивал на себе всепоглощающее внимание участвовавшей в деле небольшой группы англичан; для них это была мера первейшей важности. Не то с моими хитроумными соотечественниками, а в особенности — сэром Макартнэем, этим воплощением восточного ретроградства.

То обстоятельство, что представители британского правительства были удалены через чёрный ход, словно падаль, немало послужит к поднятию посла и его сотрудников во мнении высших кругов Китая. Ибо при этом имелось в виду выразить пренебрежение, унизить, и выполнено всё это было так, что только человек, хорошо знающий китайскую манеру обращения с иностранцами, может вполне оценить внутреннее значение факта. Предлогом послужило, конечно, то, что передняя комната была полна репортёрами, что снаружи здания собралась значительная толпа народа, что министерство иностранных дел очень желало окончить весь инцидент тихонько, без всяких демонстраций. Таковы, нет сомнения, были доводы, готовые к употреблению, которыми полны были головы этих маньчжурских плутов и их надсмотрщика Макартнэя. Согласно английскому взгляду на вещи, факт моего освобождения был единственным, на который стоило обратить внимание; но для китайцев формы, в которые оно было облечено, совершенно уничтожили победу английской дипломатии в этом деле. Обе стороны, таким образом, имели каждая своё торжество, и, несомненно, обе остались одинаково довольны.

Небольшая группа людей, отправившаяся в китайское посольство требовать моего освобождения, не имела в себе ничего импозантного. Только в глубине кармана одного из этих лиц — почтенного представителя министерства иностранных дел — лежала небольшая записка, имевшая, по-видимому, большой вес. Надо полагать, она была немногословна и шла прямо к делу, ибо сэру Макартнэю достаточно было нескольких секунд, чтобы вполне оценить её содержание. Как ни было кратко это послание, оно принесло мне бесценную весть о свободе, избавление от смерти и кое от чего ещё более ужасного — от тех изысканных пыток, которым подвергают в Китае политических арестованных, чтобы вынудить у них имена сообщников.

В Веймозс-стрит собралась порядочная толпа, и вездесущий репортёр постарался втянуть меня тут же, не откладывая ни минуты, в длинную исповедь. Но меня быстро посадили в четырёхколесную извозчичью карету и в обществе мистера Кэнтли, инспектора Джэрвиза и чиновника дипломатического ведомства повезли в Скотленд-ярд. На пути туда инспектор Джэрвиз прочёл мне длинную нотацию о моих прошлых ошибках, пожурив меня, как журят школьников и дал мне добрый совет — впредь не иметь ничего общего с революциями. Вместо того, однако, чтобы остановиться у Скотленд-Ярда, кэб доехал до входа в ресторан, что в Уайтхолле, и мы вышли из экипажа. В ту же минуту я был окружён репортёрами. Откуда они взялись — решительно не могу сказать. Мы оставили их в Портланд-плэйс, за целую милю,— и вот они опять тут, едва мы стали на мостовую. Один, я знаю, без нашего ведома взобрался на козлы нашего кэба и поместился рядом с кучером. Это он остановил извозчика у ресторана, хорошо зная, что, раз я попаду в пределы Скотленд-Ярда, пресса долго не доберётся до меня. Откуда выскочили остальные (их была целая дюжина) — решительно не могу сказать, если только не предположить, что они сидели на крыше моего кэба. Прямо с мостовой меня подхватили и потащили в апартаменты гостиницы с несравненно большей энергией, чем было истрачено, когда меня вели в китайское посольство. Здесь меня окружила толпа, столь же нетерпеливо жаждавшая сообщений, как мои соотечественники жаждали моей головы. Карандаши забегали, выделывая на бумаге иероглифы, которых я никогда до того не видел; до этого момента я и не подозревал, что английская речь может быть положена на бумагу в виде клинообразных надписей. Впоследствии я узнал, что это была стенография.

Я говорил, пока хватило голоса. Наконец, мистер Кэнтли воскликнул: «Пора, господа!» Я был силой освобождён из их среды, и мы отправились в Скотленд-ярд. Там на меня, очевидно, смотрели как на младенца, которым разрешилось от бремени само учреждение; одна физиономия честного Джэрвиза представляла целую картину. Так ли, сяк ли, но вся трудная работа была кончена, и теперь я мог сделать свою исповедь на полной свободе. Я пробыл там с час, делая подробные показания о моём задержании и заключении. Показания были записаны и затем прочитаны мне, после чего я подписал их. Простившись, я, наконец, отправился с мистером Кэнтли к нему, где ожидал меня самый радушный приём. За прекрасным обедом был провозглашён с энтузиазмом тост за здоровье моей «головы».

Весь вечер являлись репортёры для интервью, и было уже довольно поздно, когда, наконец, я мог лечь в постель. О, этот сон первой свободной ночи! Никогда я его не забуду. Девять часов подряд я спал и проснулся лишь от возни ребят над моей головой. Их громкие, пронзительные голоса свидетельствовали о необычайном возбуждении, и, прислушиваясь, я разобрал причину. «Слушай, Колин, ты будешь Сунь Ятсеном, а Ниль будет сэром Холлидэем Макартнэем, а я буду выручать Суня».

Затем последовали топот и шум; сэр Холлидэй полетел в дальний угол комнаты, и раздавшийся грохот вызвал у меня опасение, что, чего доброго, от моего маленького друга Ниля и следов не осталось. Сунь был торжественно выведен из уз Китсом, старшим из мальчиков, и затем объявлена всеобщая амнистия при звуках барабанного боя, пронзительной свистелки и песни «Британский гренадёр». Не было сомнения, я был дома в полной безопасности, так как, очевидно, мои юные друзья готовы были пролить за меня последнюю каплю крови.

Весь следующий день (суббота, 24 октября) прошёл в расспросах интервьюеров. Неизбежный вопрос, задававшийся и мне, и мистеру Кэнтли, был: «Как вы дали знать о себе своим друзьям, докторам?» Но в этом пункте мы чувствовали себя связанными, так как ответив на него, мы бы выдали людей, сделавших для меня так много, и они бы потеряли свои места в посольстве. Но когда Коль решил оставить своё место, чтобы снять с других подозрение в помощи мне, то не было более смысла скрывать, кто вывел факт наружу. Скажут — я подкупил его; но это неверно. Взяв деньги, он не понял, что они предназначались для него; он понял так, что я дал их ему на сохранение; он сообщил мистеру Кэнтли о двадцати фунтах в тот же день, как получил их от меня, и предложил, чтобы доктор в свою очередь взял их у него и хранил. Когда меня освободили, Коль принёс мне деньги; но, конечно, наименьшее, что я мог для него сделать, это убедить его оставить их у себя. От всей души сожалею, что сумма была не больше; но это были мои последние деньги. Немало тревог пережил Коль за это время, но едва ли не самый сильный испуг испытал он в самом начале. В воскресенье, после обеда (18 октября), когда он, наконец, решил помочь мне практическим образом, он положил в карман обе мои записки и отправился к мистеру Кэнтли. Ему отворили дверь и впустили его в переднюю, но так как доктора не было дома, то он попросил доложить о себе его жене. Пока горничная ходила с докладом, Коль заметил, что из дальнего угла комнаты за ним следит китаец. Он заподозрен, за ним шли по пятам или, вернее, опередили его: вон из закоулка серьёзно глядел на него китаец с косой, всё как следует. Когда миссис Кэнтли спустилась вниз, она увидала перепуганного, бледного, дрожащего человека, который едва мог говорить от страха. Причиной перепуга Коля был превосходно сделанный манекен китайца, одетый в настоящее платье, который мистер Кэнтли привёз с собой из Сянгана в числе других редкостей. Манекен этот пугал людей и с менее встревоженной совестью, чем у Коля, напряжённые нервы которого превратили куклу в ужасную реальность. Миссис Кэнтли успокоила бедного Коля и послала его к доктору Мэнсону.

Здесь личная часть моей истории может считаться почти оконченной. Мне остаётся сказать, что со времени освобождения я приобрёл немало друзей, получил несколько приглашений из разных мест Англии и что эти поездки в провинцию были из самых приятных. Для меня устраивались обеды и праздники… Так что в конце концов я рискую быть совершенно избалован моими доброжелателями в Лондоне и вне его.