Архив автора: admin

Цзинганшань

Кто опубликовал: | 24.03.2017

Стихотворение написано в жанре «цы» на популярный мотив поэтической фразы «Сицзянъюэ» («Луна над Янцзыцзяном») из стихотворения великого китайского поэта танской династии Ли Бо (701—762) «Вспоминаю о прошлом на алтаре Сутай», где говорится: «И теперь жить осталась луна над Янцзы, что людям светила во дворце У-вана». У-ван — имя легендарного царя династии Чисоу (1122—249 гг. до н. э.).

Стихотворение «Цзинганшань» написано во время пребывания Мао Цзэдуна в горах Цзинганшань.

Цзинганшань — горный район в Южном Китае между провинциями Хунань и Цзянси. Сюда в 1927—1928 годах привели свои революционные отряды Мао Цзэдун и Чжу Дэ. В горах Цзинганшань были созданы первые соединения легендарной Китайской Красной Армии и впервые провозглашена советская власть на территории освобождённых районов.

Перегруппировка в горах Цзянган

Видны под горой боевые знамена.
С вершины разносится гром барабанов.
Кольцом нас враги окружили.
Мы стойко атаки отбили.
Позиции мы укрепили заране,
А воля, как камни Великой стены, непреклонна.
Рубеж Хуанъян сотрясают залпов раскаты,
Пришло донесенье, что вражьи отходят солдаты.

Пер. с кит.— А. Сурков. Мао Цзэ-дун. Восемнадцать стихотворений. Под редакцией Н. Федоренко и Л. Эйдлина.— М.: «Правда», 1957.

Стихотворение «Цзинганшань» создано в период борьбы Мао Цзэдуна в горах Цзинганшань.

Цзинганшань — горная местность на юге Китайской Народной Республики, расположенная посреди провинций Цзянси и Хунань. В 1927—1928 годах Мао Цзэдун и его соратник Чжу Дэ пришли в этот район со своими бойцами-революционерами. Среди гор Цзинганшань формировались отряды доблестной Китайской Красной Армии и устанавливалась власть Советов на отвоёванных землях.

Хоругви вьются у подножия горы.
Звук барабана слышен с высоты.
Попали мы во вражье окружение.
Стояли храбро, отбивая нападение.
Все укрепления мы возводили ранее.
Как у Стены Великой, наше основание.
Предел Хунань от канонад дрожит.
Доносит вестовой, что враг бежит.

Пер.— Глеб Кадетов. Цзинганшань.

Высокогорный район Цзинганшань вдоль границы провинций Хунань и Цзянси с конца октября 1927 по январь 1929 года служил опорной базой войск Мао Цзэдуна, установивших здесь советскую власть.

У подножья горы каждый видит знамёна и флаги,
Барабаны и трубы на горных вершинах слышны.
Окружили враги нас и давят несметною силой,
Но мы встанем стеной и не дрогнем, не сдвинемся мы.

Мы уже, словно крепость, врагу перекрыли дорогу,
Но теперь, как стена, путь ему преградит воля масс.
С рубежа Хуанъян 1 нам орудий доносятся звуки:
Извещают они, что враги отступили в ночи.

Мао Цзэдун. Облака в снегу. Стихотворения в переводах Александра Панцова.— М.: ООО «Издательский дом „Вече“», 2010.

Советское Центральное бюро КПК, 7 ноября 1931 г. Слева направо: Гу Цзолинь, Жэнь Биши, Чжу Дэ, Дэн Фа, Сян Ин, Мао Цзэдун, Ван Цзясян.

Примечания:

  1. Хуанъян — трудный перевал в Цзинганшане.

Башня жёлтого журавля

Кто опубликовал: | 23.03.2017

В переводах Суркова и Кадетова стихотворение называется «Башня жёлтого аиста» (ср. советский мультфильм «Жёлтый аист» (1950)). Оригинальное название — «Пусамань Хуанхэлоу» (菩萨蛮·黄鹤楼). «Пусамань» — это историческое название мотива, на который написано стихотворение, а «хэ» () — это действительно журавль, в отличие от аиста — «гуань» (). Вообще-то это даже разные отряды.— Маоизм.Ру.

Башня жёлтого журавля в 1870 году

Башня жёлтого аиста в 1870 г., была разрушена в 1884 г.

Стихотворение написано в жанре «цы» на мотив знаменитой древней мелодии «Пусамань», создание которой относится приблизительно к 850 году. «Пуса» означает по-китайски бодисатва, буддийское божество, хотя мелодия стихотворения отнюдь не связана с буддийской религией. Возникновение этой мелодии, по свидетельству китайских источников, восходит к далёкому прошлому и связано с исполнением плясок иноземными танцовщицами, внешность которых очень напоминала образ бодисатвы.

«Башня жёлтого аиста» — название знаменитого исторического памятника в г. Учане, на берегу Янцзы. Этот памятник, построенный на горном перевале в Шэшань (Змеиная гора), существовал ещё в эпоху Троецарствия (220—280 гг.). На протяжении свыше тысячи семисот лет башня Хуанхэлоу привлекала многочисленных посетителей, особенно поэтов и писателей, приходивших сюда. чтобы полюбоваться могучими водами Янцзы и величественной панорамой Уханя. В годы династии Юань (1280—1368 гг.) была построена башня Циньчуаньгэ на перевале на горе Гуишань (Черепаховая гора), на другом берегу реки. напротив башни Хуанхэлоу. Это ещё более украсило местность и создало особую поэтическую обстановку. Впоследствии башня Хуанхэлоу неоднократно сгорала и восстанавливалась, но каждый раз при восстановлении её архитектура изменялась и утрачивала своё первоначальное своеобразие.

Старинное предание гласит, что к Хуанхэлоу некогда спустился внезапно с небес святой отшельник на жёлтом аисте и тотчас же вновь улетел на нём обратно. Это послужило поэту танской династии (618—906 гг.) Цуй Хао (год рождения неизвестен, умер в 754 году) сюжетом для написания его знаменитого стихотворения «Башня жёлтого аиста», в котором говорится, между прочим: «Улетел древний на жёлтом аисте, и опустела их башня. Улетел безвозвратно жёлтый аист, и тысячелетия в небе пустота беспредельная». С этими строками и перекликается стихотворение Мао Цзэдуна.

Ширь китайской земли омывает разливом Янцзы.
Север с югом связала бегущая вдаль колея.
В дымке ливня сверкающей яркая зелень сквозит.
Защищают Янцзы Черепаха-гора и Змея.

Жёлтый аист от нас улетел далеко.
Только башня осталась, как память о нём.
Наполняю бокал, в реку выливаю вино.
Волны чувств поднимаются в сердце моём.

Пер. с кит.— А. Сурков. Мао Цзэ-дун. Восемнадцать стихотворений. Под редакцией Н. Федоренко и Л. Эйдлина.— М.: «Правда», 1957.

Твердь страны Поднебесной освящают потоки Чанцзян 1.
Южный берег и северный полноводным течением живы.
Поры страстной листвы отдаются влюблённым дождям.
Черепашья гора 2 на другой стороне от Змеиной вершины.

В небо аиста жёлтого цвета влекло, он исчез вдалеке.
И грустит бесконечно об этом прекрасная Хуанхэлоу 3.
Наливаю я в кубок напиток хмельной, предлагаю реке.
И душа наполняется чувствами, чтобы родиться слову.

Пер.— Глеб Кадетов. Башня жёлтого аиста.

Башня жёлтого журавля находится в городе Учане.

Девять мощных широких потоков струятся в Китае 4,
И одна колея разрезает страну пополам 5.
Мелкий дождь, словно дым, одевает округу туманом,
Черепаха и Змей 6 запирают Янцзы на замок.

Ты куда улетел? Далеко ли ты, жёлтый журавль 7?
Только место осталось, где путник преклонит главу.
Выливаю вино я потоком в бурлящую реку,
Рвётся сердце моё из груди за высокой волной.

Мао Цзэдун. Облака в снегу. Стихотворения в переводах Александра Панцова.— М.: ООО «Издательский дом „Вече“», 2010.

Башня жёлтого журавля в 2006 г., восстановленная в 1985 г.

Примечания:

  1. Чанцзян — народное название реки Янцзы.
  2. Черепашья гора — название горы, расположенной на другом берегу Янцзы, напротив Змеиной горы.
  3. Хуанхэлоу — название башни, возведённой на Змеиной горе, с вершины которой, согласно древнему преданию, святой отшельник улетел в небеса на жёлтом аисте.
  4. Имеются в виду девять притоков Янцзы.
  5. Речь идёт о Пекин-Ханькоуской железной дороге и железной дороге Учан — Чанша, встречающихся в Ухани.
  6. Черепаха-гора и Змея-гора — два холма по обе стороны Янцзы, напротив друг друга. Первая из них находится в городе Ханьяне, вторая — в Учане. Именно на Змее-горе возвышается Башня жёлтого журавля.
  7. Существует легенда, согласно которой когда-то давным-давно в Учане молодой человек по фамилии Синь держал винную лавку. Был он славным и добрым и однажды угостил бродячего даосского монаха вином. Тот в благодарность нарисовал на стене его лавки журавля, который оказался волшебным. Каждый раз, когда кто-то хлопал в ладоши, журавль танцевал грациозные танцы. Молодой человек был несказанно рад: ведь теперь его лавка всегда была полным-полна народа, собиравшегося поглазеть на чудо-журавля, а заодно и пропустить стаканчик-другой. Но спустя десять лет монах-даос вновь объявился в этих местах. Зашёл он и к Синю, вынул флейту, заиграл на ней, сел на журавля и улетел на небо. В память обо всём происшедшем семейство Синей и построило на месте винной лавки Башню жёлтого журавля. Если всё это правда, то события эти имели место где-то в самом начале Ⅲ века н. э. Согласно историческим данным, башня была выстроена в 223 году.

Чанша

Кто опубликовал: | 22.03.2017

Юный Мао смотрит на Сянцзян

Стихотворение «Чанша» написано в жанре «цы» на мотив «Синь-юаньчунь» («Весна в саду принцессы Синь Шуи»), широко известного поэтического произведения, относящегося к эпохе Восточной Хань (25—220 гг.). На этот мотив, который впервые, согласно традиции, был посвящён принцессе Синь Шуи, дочери ханьского императора Минди (58—76 гг.), в Китае созданы многочисленные поэтические произведения, принадлежащие авторам различных эпох.

Чанша — крупный административный и культурный центр на юге Китая, столица провинции Хунань, где в одной из деревень, в Шаошань, уезда Сянтань, родился в 1893 году Мао Цзэдун.

С городом Чанша связаны многие годы жизни Мао Цзэдуна. Здесь начали формироваться его политические взгляды, особенно во время его пребывания в хунаньской учительской семинарии. В этом городе он делал первые шаги в борьбе, которой посвятил всю жизнь. С Чанша у Мао Цзэдуна связаны многочисленные воспоминания о событиях и людях, о вольнодумных мечтах в дни студенческой жизни, горячих спорах, задушевных беседах. Всё это отразилось в его поэтических произведениях.

В день осенний, холодный
Я стою над рекой многоводной,
Над текущим на север Сянцзяном 1.
Вижу горы и рощи в наряде багряном,
Изумрудные воды прозрачной реки,
По которой рыбачьи снуют челноки.

Вижу: сокол взмывает стрелой к небосводу,
Рыба в мелкой воде промелькнула, как тень.
Всё живое стремится сейчас на свободу
В этот ясный, подёрнутый инеем день.

Увидав многоцветный простор пред собою,
Что теряется где-то во мгле,
Задаёшься вопросом: кто правит судьбою
Всех живых на бескрайной земле?

Мне припомнились дни отдалённой весны,
Те друзья, с кем учился я в школе…
Все мы были в то время бодры и сильны
И мечтали о будущей воле.
По-студенчески, с жаром мы споры вели
О вселенной, о судьбах родимой земли
И стихами во время досуга
Вдохновляли на подвиг друг друга.
В откровенных беседах своих молодёжь
Не щадила тогдашних надменных вельмож.

Наши лодки неслись всем ветрам вопреки,
Но в пути задержали нас волны реки…

Пер. с кит.— С. Маршак. Мао Цзэ-дун. Восемнадцать стихотворений. Под редакцией Н. Федоренко и Л. Эйдлина.— М.: «Правда», 1957.

Чанша — большой город на юге Китайской Народной Республики, столица провинции Хунань, где в деревне Шаошань уезда Сяньтань в 1893 году родился Мао Цзэдун. Здесь формировались его политические взгляды.

В холодную осеннюю погоду
На берегу реки смотрю на воду.
Сянцзян 2 на север несёт течение.
Холмов и рощ багряное видение
Я созерцаю в изумрудной чистоте
И лодки тоже отражаются в воде.
Внимаю, как пронзила небо птица,
Как рыбья в отмели блеснула чешуя.
Всё смертное к бессмертию стремится,
Когда прозрачность индевеет бытия.
Объемля ширь и краски мироздания,
Игру цветов на фоне меркнущих теней,
Мысль дерзновенная томит сознание:
Кто властвует над судьбами людей?
Лет былых череда вспоминается мне,
Одноклассники, школьные годы…
Житиё протекало, как в вечной весне,
В предвкушении сладкой свободы.
Горячо рассуждая, мы были верны
Постижению мира и судеб страны
И поэзии дружеской откровения
Нас вели на большие свершения.
В обоюдно искренних разговорах
Мы кляли и чинуш и придворных.
Против ветра мы плыли вольно
И встречали нас бурные волны.

Пер.— Глеб Кадетов. Чанша.

Чанша — столица провинции Хунань.

Холодной осенью
Стою я один,
А река Сянцзян 3 несёт свои воды на север,
Огибая Мандариновый остров 4.

Я пристально вглядываюсь
В силуэты гор,
Окрашенных в красный цвет
Бесчисленными рядами деревьев.

Широкая, мощная река цвета яшмы
Лежит предо мною,
И сотни джонок
Борются с её течением.

Орлы устремляются ввысь, в голубое небо,
Рыба играет на мелководье.
В этот морозный день
Всё живое борется за свободу.

Озадаченный беспредельностью мира,
Обращаю вопрос свой к природе:
«Кто решает, кому повезёт, а кого неудача постигнет
На этой огромной земле?»

Сотни товарищей
Привёл я с собою сюда когда-то.
Я помню прошедшие дни
И минувшие долгие годы.

Мы все тогда были молоды,
Как свежие бутоны цветов.
С упорством учёных
Отстаивали мы нравственный путь.

Обозревая реки и горы,
Гневом клеймили мы
Десять тысяч маркизов 5 —
Для нас они были навозом.

Помнишь ли, как плескались мы
посредине реки,
Тревожа водную гладь? Помнишь ли,
Как лодки качались на волнах?

Мао Цзэдун. Облака в снегу. Стихотворения в переводах Александра Панцова.— М.: ООО «Издательский дом „Вече“», 2010.

Примечания:

  1. Сянцзян — крупная река в провинции Хунань. Чанша находится на берегу Сянцзяна.
  2. Сянцзян — большая река в провинции Хунань. Город Чанша стоит на берегу реки Сянцзян.
  3. Сянцзян — река, на восточном берегу которой расположен город Чанша.
  4. Остров на реке Сянцзян напротив Чанши.
  5. Имеются в виду милитаристы.

Послесловие к «Восемнадцати стихотворениям» Мао Цзэдуна

Кто опубликовал: | 21.03.2017

Характерная черта китайской литературы — строгая преемственность развития, сила традиции. Эта особенность предопределялась системой литературного образования в стране, требовавшей обязательного знания важнейших литературных памятников прошлого.

Китайской классической литературе свойственны основы реалистического творчества, она одухотворена высокими идеями патриотизма, народности, гуманизма. Эти прекрасные традиции соблюдаются современными писателями Китая, опирающимися на опыт своих славных предшественников. Известный китайский литературовед Чжоу Ян отмечает, что современная китайская литература должна унаследовать замечательные традиции древней китайской литературы, показывающей борьбу и раскрывающей характер её участников. Новая литература, литература социалистического реализма, сможет стать подлинно народной лишь в том случае, если будет критически впитывать замечательные традиции национального классического наследия.

В богатейшей литературной традиции Китая особенно важна основная линия — линия реализма. Именно эта линия в истории китайской литературы была наиболее плодотворной, высокохудожественной и живой. Именно эта линия проходит через творчество всех истинно великих писателей Китая. Китайская литература была сложной и многоплановой, её развитие, особенно в отдельных жанрах, не всегда шло по восходящей прямой. Тем не менее в любую историческую эпоху прошлого мы видим, как неуклонно, через самые различные напластования, наперекор художественным вкусам и взглядам господствовавшей верхушки, эта реалистическая линия продолжала развиваться. Естественно, что в различные исторические эпохи её характер менялся. Реализм китайской литературы прошёл долгий и сложный путь, который, вероятно, не проходил реализм ни одной литературы в мире. Истоки этой традиции восходят к древнейшим мифам и народным преданиям, где сквозь сказочную, порою мрачную фантастику пробиваются первые лучи правдивого отображения жизни человека, его труда и борьбы. Реализм современной китайской литературы — это реализм высшего типа, отображающий жизнь человека в обществе, идущем к социализму,— социалистический реализм.

Китайское классическое литературоведение делило все произведения литературы на прозаические (вянь) и поэтические (ши). Прозаические произведения, в свою очередь, различались в зависимости от стилей прозы, среди которых в различные исторические периоды получили развитие или стиль «саньвэнь», «пяньвэнь», или «юньвэнь», или, наконец, «байхуавэнь».

Стиль пяньвэнь представлял собой разновидность ритмической прозы, основанной на параллельности предложений.

Стиль юньвэнь рассматривался в классическом китайском литературоведении как ритмическая проза, однако фактически это был уже поэтический стиль, и произведения в этом стиле по своей природе являлись стихотворными.

В середине Ⅳ века до н. э. в царстве Чу, на юге Китая, рождается литература, получившая название «чуцы» («чуские строфы») — поэтический жанр относительно свободной формы, берущей своё начало в устном народном творчестве. Крупнейший представитель этого жанра — Цюй Юань (340—278 гг. до н. э.).

Стиль пяньвэнь получает наибольшее развитие в эпоху Южных и Северных династий (Ⅳ—Ⅵ вв.), когда произведения пяньвэнь, лирические и описательные, преимущественно короткие, отличались особым совершенством.

К этому периоду относится развитие нового поэтического жанра «цы» — стихов песенного типа, в основе которых лежат народные мелодии. Оригинальные рукописные памятники этой эпохи открыты при раскопках знаменитых «Пещер тысячи будд» в местности Дуньхуан (провинция Ганьсу). Во многих из найденных здесь безымянных народных песен, исполнявшихся под музыкальный аккомпанемент и получивших повсеместное распространение, отображены темы воинской службы в пограничных районах, мотивы печали и тоски жён по ушедшим в поход мужьям. Любовь, разлука, женская доля — главные темы произведений знаменитых мастеров песенной поэзии жанра «цы» Вэнь Тинъюня (818—872) и Вэй Чжуана (851—910). Песенная поэзия получает дальнейшее развитие в творчестве крупного поэта Ли Юя (937—978).

Стихи жанра «цы» в период конца династии Тан и Пяти династий (907—960) были в то же время и песнями, они специально создавались для пения на определённую мелодию.

Во время династии Сун (960—1279) в жанре «цы» пишут по преимуществу литераторы, ориентировавшиеся на книжную классическую литературу: «цы» теряют свой песенный характер и превращаются в чисто литературный, книжный жанр.

Объединение Китая под эгидой Сунской династии привело страну к временному миру. ⅩⅠ век явился периодом нового подъёма китайской литературы. Особенного развития достигает в сунский период поэзия жанра «цы». В истории китайской литературы сунские стихи «цы» славятся наравне с танскими стихами «ши». Появляется плеяда крупных писателей, среди которых ведущее место принадлежит Оуян Сю (1007—1072), по мастерству своей ритмической прозы и поэзии в жанре «цы» стоящему в одном ряду с лучшими писателями танской эпохи.

С древнейших времён в китайском народе проявлялась необыкновенная склонность и особая восприимчивость к поэтическому слову, лирическим песням, наблюдалось глубокое понимание природы поэтического творчества. Поэзия рассматривалась в Китае как искусство словесности, как изящная, художественная форма выражения идей и подлинных ощущений, служила китайцам источником высокого нравственного наслаждения, живых восторгов, эстетического вдохновения. «…Культ поэзии в Китае всегда далеко превосходил обычное другим нациям читательское смакование и любование: читать обожаемого поэта с зажжёнными благовонными курениями и затем медленно его переписывать по многу раз („исписав до лысины тысячи кистей“,— как сознаётся, между прочим, один из новых поэтов Китая), а главное, учить это наизусть в бесконечном количестве,— явление самое заурядное и скорее правило, чем исключение».

Уже в далёкие дни седой старины, когда человечество переживало своё прекрасное детство, глубоко самородный, неиссякаемый ключ поэтического творчества неудержимо бил в груди китайского народа, рождая чистые и безыскусственные, сверкающие поэзией песни безыменных творцов, происходивших из глубоких недр, простых тружеников на китайской земле. Уже тогда гением китайского народа были созданы неповторимые поэтические произведения, народная песенная поэзия, явившаяся золотым вкладом в мировую сокровищницу художественных ценностей.

История сохранила многочисленные высказывания китайских мудрецов и поэтов о поэзии. Эти высказывания представляют немалый интерес: в большинстве из них утверждается мысль о том, что поэтическое слово — это слово, рождённое глубокими эмоциями, душевными движениями.

Так, в известном древнем толковом словаре китайского языка «Шовэнь» 1 говорится, что «поэзия — это воля». В одном из многочисленных комментариев к древнейшей исторической летописи «Чуньцю» («Весна и Осень») указывается: «Поэзия — это воля, выраженная посредством слов». Блестящий мыслитель и филолог средневекового Китая Чжу Си (1130—1200 гг.) подчёркивал, что «поэзия даёт нам возможность выражать нашу волю». Весьма интересные суждения о единстве поэзии и музыки высказывались в Китае ещё в период «Шести династий» (Ⅳ—Ⅶ вв.). «Поэзия — это мысли и слова.— писал Цзянь-вэнь.— Мыслью называется движение наших дум в сердце. Мысль сохраняется в речи. Когда мысль выражена словами — это поэзия, когда она выражена музыкой — это песня. Стихи и песни имеют единое начало». Замечательны в этой связи и высказывания известного теоретика китайской литературы, автора трактата «Вэньсинь дяолун» — «Резной дракон литературной мысли» Лю Се, отметившего ещё в середине Ⅵ века, что «звук — это тело музыки, душа же музыки — поэзия».

В многовековом историческом и культурном наследии художественное творчество великого китайского народа занимает особое место и является бесценным национальным сокровищем Китая. Классическая же поэзия Китая, отмечает современный литературовед Дин Ли, представляет собой самую богатую и самую блестящую часть в китайском классическом литературном наследии.

«Она имеет вечную ценность и всегда являлась неотъемлемым духовным сокровищем всего народа.

Классическая поэзия даёт возможность понять историю китайской нации, понять жизнь китайского народа в прошлом, понять обстановку развития китайского общества и тем самым будит патриотические чувства народа, чтобы ещё успешней бороться и идти вперёд, к новой прекрасной жизни».

Древнейшим китайским литературным памятником и одним из наиболее ранних памятников мировой литературы, сохранившимся до наших дней, является «Шицзин» — «Книга песен». В «Шицзин» входят многочисленные древние народные песни и культовые гимны, исполнявшиеся во время совершения различных обрядов. Этот поэтический памятник исторически относится приблизительно к начальному периоду Западного Чжоу (1122—770 гг. до н. э.) и середине эпохи «Весны и Осени» (772—481 гг. до н. э.). Однако время не обесцветило неповторимые поэтические образы и краски, не притупило остроты мысли, не сгладило его художественного обаяния. Хорошо образованный человек должен был уметь писать стихи или во всяком случае знать на память сотни стихотворений поэтов прошлых веков, не говоря уже об обязательном знании «Шицзина» — «Книги песен». Поэтическое творчество было популярно не только среди представителей интеллигенции, китайских чиновников и помещиков. Поэзию любили и умели ценить широкие народные массы. Одним нравился тонкий и изощрённый стих в духе эстетики поэта Ⅵ века Сяо Туна, архаический стих, полный неуловимых намёков, элегических настроений и исторических параллелей. Другие ценили задорный, живой и острый, богатый ритмом сказ под китайские кастаньеты. То и другое в целом представляло китайскую поэзию, два потока которой текли в русле китайской культуры. У этих потоков в далеком историческом прошлом был единый источник, но чем далее они отходили, тем большее расстояние разделяло их.

К середине ⅩⅨ века эти потоки китайской поэзии были совершенно отделены друг от друга. Поэзия господствовавшего класса представляла собой нечто условное и искусственное. Стихи писались на архаическом книжном языке, вовсе не понятном простому народу. Форма этих стихотворений к тому времени как бы окостенела, стала неподвижной и мало удобной для выражения живой мысли. Чтение и понимание таких стихов было крайне затруднено, поскольку фразы в них не отделялись друг от друга, не было никаких знаков препинания.

Народная поэзия, существовавшая в виде сказов, песен, раёшников и имевшая свободную, не ограниченную условностями форму, существовала лишь в устной передаче. Господствующие классы с пренебрежением относились к народному творчеству и не допускали его на страницы книг.

В конце ⅩⅨ века представители либеральной китайской интеллигенции стали призывать к «революции в области поэзии», использованию простого, понятного народу языка, употреблению новых слов и выражений, а главное, отражению в поэтическом творчестве современной жизни. Наиболее известными среди поэтов, представлявших взгляды нарождавшейся китайской буржуазии, были Тань Сытун, Ся Цзянъю, Хуан Цзуньсянь и другие. Однако их высказывания в пользу новой поэзии в известной мере остались лишь декларациями.

Формированию новых представлений о поэзии в Китае способствовало знакомство китайской интеллигенции с творениями крупнейших поэтов Европы. Заслуга ознакомления Китая с именами Байрона, Шелли, Пушкина, Лермонтова, Мицкевича, Петефи и других поэтов принадлежит Лу Синю, задолго до движения «4 мая» начавшему пропагандировать их творчество, в котором он видел дух сопротивления и призыв к действию. Немалое влияние оказало на нарождавшуюся новую китайскую поэзию творчество Гёте, Гейне и особенно Уитмена. Некоторые поэты испытывали влияние стихов Тагора.

Новая китайская поэзия, как и новая китайская литература, начинает свою историю со славных дней известного антиимпериалистического и антифеодального движения «4 мая», заложившего основы для подлинного революционного переворота во всей китайской культуре. Это было передовое, революционное выступление против старой морали, старой идеологии, старого общественного строя, в защиту науки и демократии. Группа китайских прогрессивных деятелей восстала против господства литературы на так называемом вэньянь — архаическом книжном языке древних канонов, оторванном от народа и чуждом ему, понятном лишь для глаза и резко отличавшемся от общенародного языка; они потребовали приближения литературного языка к разговорному, понятному на слух, к так называемому байхуа. Господствующие классы воспитывали учащуюся молодёжь на конфуцианских прописных истинах, превращённых в религиозные догмы, принуждали народ к вере и покорности. Литература господствующих классов была в своей основе феодальной, антинародной как по содержанию, так и по форме.

«Культурная революция, осуществлявшаяся „движением 4 мая“,— пишет Мао Цзэдун,— вела последовательную борьбу против феодальной культуры. За всю историю Китая он ещё не знал такой великой и последовательной культурной революции».

Китайская иероглифическая письменность, несмотря на её исключительную красочность и богатейшую лексику, бесконечное многообразие оттенков и вариантов, на протяжении тысячелетий оставалась доступной весьма ограниченному кругу людей. Иероглифическая письменность, зарождение которой китайские летописцы относят к глубокой древности, в прошлом всегда была достоянием привилегированных классов, а не народных масс.

Широкое внедрение байхуа в литературу оказалось возможным только после движения «4 мая». Постепенно большинство прогрессивных китайских журналов перешло на байхуа, причём первым в стране этот переход осуществил журнал «Синь-циннянь» («Новая молодёжь»). Через год после начала движения «4 мая» в Китае насчитывалось около четырёхсот различных газет, печатавшихся на байхуа, а также немало журналов и приложений к ним.

Литературная революция 1919 года явилась поворотным пунктом создания новой китайской национальной культуры, источником новых традиций в области литературного языка.

В своём замечательном выступлении, которое состоялось в Гонконге 16 февраля 1927 года, Лу Синь, говоря о литературной революции, отмечал:

«Она означает, что нам не следует тратить так много сил и энергии на изучение древнего мёртвого языка, вместо этого нужно пользоваться современным живым языком… Мы хотим говорить современными словами и откровенно выражать свои мысли и чувства современным языком байхуа…».

Со времени движения «4 мая» в Китае возникает новая, революционная культура, а вместе с ней и новая, революционная литература. Литературная революция в поэзии выразилась в том, что стихи стали создаваться на простом, понятном на слух языке байхуа, формы традиционного китайского стихосложения были сломаны, количество иероглифов в строке не ограничивалось, фразы выделялись в отдельные стихотворные строки, стали применяться знаки препинания. Возник так называемый свободный стих (цзыю шита), в котором внимание поэта прежде всего было обращено на содержание. Поэзия интенсивно обогащалась новыми идеями и образами.

Впервые стихи на простом разговорном языке появились в Пекине — колыбели революционного движения «4 мая».

Уже в 1919 году на страницах журнала «Новая молодёжь» появились стихи Ли Дачжао, Лю Баньнуна, Чжу Цзыцина, Кан Байцина и других поэтов, полные протеста против социальной несправедливости.

В китайскую поэзию пришли новые люди, выходцы из различных классов, у них были неодинаковые политические и художественные идеалы. Одни стояли на позициях реализма, добивались содержательности и глубины творчества, другие тяготели к формализму и эстетству. Однако и те и другие считали себя представителями новой литературы. Новое понималось пролетарскими и буржуазными поэтами по-разному. Буржуазные поэты это новое видели прежде всего в новой форме (эти взгляды были особенно характерны для Ху Ши, который в своих многочисленных высказываниях выпячивал на первый план вопросы формы и если и говорил о содержании, то, маскируясь лозунгами необходимости «новых идей», стремился протащить в поэзию буржуазный реформизм). Поэты пролетарские считали, что новое — это, в первую очередь, содержание, которое должно отражать интересы революции. С развитием китайской революции в китайской поэзии всё более резко обозначались два направления — реалистическое, окрашенное в революционно-романтические тона, и формалистическое, декадентски-эстетское. Разумеется, было в Китае немало поэтов, которые колебались между этими направлениями, переходили из одного лагеря в другой.

Творчество одного из наиболее крупных поэтов этого времени, Го Можо, было полно пафоса и энергии. Го Можо принёс в поэзию новое содержание, его стихи несли новые чувства, радостные надежды, поэт воспевал свою родину, её героев. Он смело порвал со старой формой. Поэт Цзан Кэцзя пишет, что появление «Богинь» Го Можо создало эпоху не только в новой поэзии, но даже во всей реалистической литературе. Поэтическое творчество Го Можо привлекало своим героическим пафосом, верой в силы народа, устремлённостью к благородным революционным идеалам.

Го Можо с большой поэтичностью и лиризмом стремился изобразить жизнь общества и человека не только такими, какими они представали перед глазами писателя, но и такими, какими они должны быть.

Значительное влияние на молодёжь оказывала поэзия Цзян Гуанцы. Его стихи были полны веры в победу резолюции. Особенно ярко влияние пролетарских идей, дух сопротивления и протеста ощущались в стихах Цюй Цюбо, Чжэн Чжэньдо, Лю Баньнуна и других.

В 1937 году началась война против японских захватчиков. Вместе с китайским народом на защиту родины поднялись лучшие представители китайской поэзии. Многие поэты работали в партизанских базах, в тылу японских войск, где в невероятно трудных условиях печатали свои стихи и песни.

Лучшие поэты Китая стремились своими стихами, призывными песнями, вдохновенным поэтическим словом мобилизовать народ на борьбу за свободу.

В годы войны широко распространялись пропагандистские стихи. Они носили различные названия — «Цзетоуши» («Стихи улицы»), «Цянтоуши» («Стихи со стен»), «Чуаньданьши» («Стихи-листовки»). Поэты быстро и остро откликались на последние события войны, вселяли мужество, звали к упорству, к победе над врагом. Написаны эти стихи были просто и доступно. Одним из первых зачинателей этой поэзии был поэт Тянь Цзянь.

Новая, революционная поэзия Китая стала могучим средством воспитания китайского народа в духе любви и преданности родине и Коммунистической партии. Тридцать с лишним лет передовые китайские поэты вели непрерывную борьбу с буржуазным эстетством и декадентством, с различными антиреалистическими, антинародными тенденциями в революционной литературе. Это сделало новую китайскую поэзию закалённой, сильной и мужественной.

На страницах первого номера нового журнала «Шикань» — «Поэзия», начавшего выходить в Пекине с января 1957 года, были помещены восемнадцать поэтических произведений, написанных Мао Цзэдуном.

Большая часть этих произведений недавно создана автором и ранее не публиковалась. Только часть их была написана ранее и печаталась на страницах различных изданий, в том числе и в Советском Союзе, в русском переводе. Многие стихотворения ещё до опубликования получили широкое распространение среди китайских читателей в списках. Однако в текстах многих этих произведений содержались разного рода ошибки и неточности. Теперь они устранены, опубликованные в журнале «Поэзия» тексты предварительно просмотрены и исправлены самим автором.

Эти произведения Мао Цзэдуна написаны в стиле «старых стихотворений», в традиционном классическом стиле «цзюти шицы». Из восемнадцати произведений лишь два относятся к стихотворениям «ши»: «Великий поход» и «Почтенному Лю Яцзы». Иероглиф и слово «ши» в древнем китайском языке означали: стихотворение, песня, ритмическое, озвученное рифмами произведение, исполнявшееся обычно под аккомпанемент музыкального инструмента. Это значение слова «ши» сохранилось и в современном китайском языке. Остальные произведения, так называемые «цы»,— поэтические, рифмованные произведения или стихи песенного типа, состоящие из строф различной длины. Одной из особенностей поэтических произведений «цы» является то, что текст, как правило, составляется по определённым мотивам, песенным мелодиям, музыкальным ритмам. Такое произведение должно состоять из определённого количества иероглифических знаков (слов и слогов), числа строк и строф; должны учитываться тональность каждого иероглифа, рифма, строение строфы, особенности словосочетания. Поэтические произведения жанра «цы» менее, чем «ши», связаны канонами старого, традиционного стихосложения. Публикуемые произведения Мао Цзэдуна написаны преимущественно в жанре «цы», допускающем большую свободу и живость форм, разнообразие размеров строк и т. д.

Старый поэтический стиль многосложный и трудный. Мао Цзэдун отмечает, что никогда не хотел «официального опубликования» своих стихотворений, поскольку они написаны «старым стилем», опасаясь, что «распространение ошибочных образцов введёт в заблуждение молодёжь». Он подчёркивает, что следует писать новые стихи, которые должны быть главной формой поэтического творчества, а старые стихи, от сочинения которых не следует вовсе отказываться, не должны пропагандироваться среди молодёжи, поскольку «этот стиль сковывает мысль и к тому же нелёгок для изучения».

Опубликование стихотворений Мао Цзэдуна в журнале «Поэзия» вызвало в Китае значительный интерес и многочисленные комментарии. Стихи высоко оценены китайской литературной критикой.

Стихотворения Мао Цзэдуна характеризуются прежде всего необыкновенной насыщенностью, большим общественным содержанием, идейностью, глубокой уверенностью в торжестве великих революционных идеалов. Эти особенности поэтических произведений Мао Цзэдуна отмечаются в журнале «Народный Китай»:

«Как в его ранних произведениях — „Чанша“, „Цзинганшань“, „Великий поход“, „Люпаньшань“, „Застава Лоушань“ и „Куньлунь“, так и в поздних — „Бэйдайхэ“, „Плавание“ — нашли своё выражение великие возвышенные идеи революции, дух беспредельного героизма и революционный оптимизм, облечённые в полные жизни прекрасные художественные формы».

Опыт революционной борьбы является животворным источником поэтического творчества Мао Цзэдуна. Особенно запоминаются строки прекрасного стихотворения «Великий поход», в котором в скупых словах с большой выразительной силой рассказывается о бесстрашии и беспримерном героизме воинов Китайской Красной Армии, совершивших в труднейших условиях великий исторический поход во имя священной борьбы за свободу и независимость своей земли, во имя национального и социального раскрепощения китайского народа. Это стихотворение, в котором звучит гимн отваге и дерзанию, является одним из наиболее популярных поэтических произведений среди китайской молодёжи, особенно среди молодых воинов героических революционных вооружённых сил Китая. В нём выражена непреклонная воля к достижению возвышенной цели, непреоборимый дух мужественного оптимизма воинов революции.

Китайская литературная критика также отмечает, что композиционное оформление этих стихотворений автору удалось привести в полное, органическое соответствие с содержанием, придать ему художественную законченность, полноту, добиться соразмерности, стройности.

Используя формы старого классического китайского стихосложения, автор наполнил свои произведения новым содержанием, социально-общественной тематикой, и придал им национально-народное звучание. Рассматривая стихотворение «Хуаньсиша», литературовед Лю Чжэн подчёркивает, в частности, что, как и в трудах Мао Цзэдуна, посвящённых китайской революции, в этом произведении главная особенность не только в неповторимой стилистической законченности традиционной художественной формы, но, и это ещё важнее, в глубоком выражении великих идей и чувств пролетарских революционеров. Вместе с тем он сумел освободить поэтический слог от традиционной риторической выспренности, словесного украшательства, придать стихам непосредственность и простоту. Поэтому стихотворения Мао Цзэдуна обладают большой впечатляющей силой.

«Все, прочитавшие произведения товарища Мао Цзэдуна,— пишет известный современный китайский поэт Цзан Кэцзя,— испытывают одно общее чувство: животворная сила и мужество, подлинно волнующие строки. Сила поэтических творений, мысли и чувства автора находятся во взаимной связи. Его произведения очень волнуют, в них нет догматизма, нет лозунгов, каждый стих содержит в себе мир прекрасного».

В статье Цзан Кэцзя рассказывается об одном ярком эпизоде революционной борьбы китайских бойцов. Прочтя на страницах журнала «Поэзия» стихотворение «Люпаньшань», один из героев китайской освободительной войны рассказал, как во время сражения небольшого отряда революционных войск с превосходящими силами врага большинство бойцов погибло, остались лишь два-три человека. Движимые чувством верности партии и народу, они приготовились к гибели. В последний момент они пожелали послушать «Голос Центрального комитета партии». Зазвучал радиоприёмник, и до их слуха донеслась декламация стихотворения «Люпаньшань». О, что это были за звуки! Они волновали, вселяли мужество, уверенность. Люди почувствовали прилив живых сил и решили пробиться из окружения. Вскоре им это удалось.

Примечания:

  1. «Шовэнь» или «Шовэнь цзецзы» — наиболее ранний этимологический словарь, «слово-толкователь», создание которого относится к 100 г. н. э. филологом Сюй Шэнем. Содержит более десяти тысяч различных иероглифических знаков. В словаре даётся объяснение отдельных знаков и их сочетаний, приводятся древние начертания, композиция иероглифов. О «Шовэнь» написана огромная литература. Одно из распространенных изданий словаря является «Шовэнь цзецзы чжу» — «Комментарий к толковому словарю», принадлежащий учёному Дуань Юйцао (1735—1815).

Письмо в редакцию журнала «Шикань»

Кто опубликовал: | 20.03.2017

Товарищ Кэцзя, уважаемые товарищи!

Ваше письмо получил уже давно. Сожалею, что отвечаю поздно. Выполняя ваше пожелание, я переписал те стихи старого стиля, которые вспомнил, и присланные вами восемь стихов — всего 18 стихов. Прошу поступить по своему усмотрению.

Эти вещи я никогда не собирался официально публиковать, так как они относятся к старому стилю. Опасался, что распространение ошибочных образцов введёт в заблуждение молодёжь; к тому же они мало поэтичны и в них нет ничего особенного. Коль скоро вы находите, что их можно публиковать — с учётом исправлений ошибок, вкравшихся в несколько стихов, распространившихся в списках,— поступайте согласно вашему мнению.

Выход в свет журнала «Шикань» — дело очень хорошее. Желаю ему расти и развиваться. В поэзии основой должны быть, конечно, новые стихи. Можно писать и стихи старой формы, но их не следует популяризировать среди молодёжи, поскольку этот стиль сковывает мысль и к тому же нелёгок для изучения. Всё сказанное оставляю на ваш суд.

С товарищеским приветом
Мао Цзэдун
12 января 1957 года.

Какое наследие оставил маоизм

Кто опубликовал: | 17.03.2017

Самир Амин

Марксизм Второго Интернационала, пролетарско- и евроцентристский, разделял с господствующей идеологией того периода линейный взгляд на историю — взгляд, согласно которому все общества должны сначала пройти стадию капиталистического развития (стадию, семена которой были выращены колониализмом, который благодаря этому факту был «исторически позитивным») до того как будут способны подняться до социализма. Идея, что «развитие» нескольких (доминирующих центров) и «недоразвитость» остальных (угнетённая периферия) были неразделимыми, как две стороны одной монеты, имманентными следствиями всемирной экспансии капитализма, была полностью чужда этому марксизму.

Но поляризация внутренне присуща капиталистической глобализации — этот важнейший факт по своему всемирному социальному и политическому значению становится проблемой для любого нашего взгляда на то, как преодолеть капитализм. Эта поляризация — источник возможности для значительных частей рабочего класса и всех средних классов доминирующих стран (развитие которых само по себе находится в привилегированном положении центров мировой системы) перейти к социал-колониализму.

В то же время оно превращает периферию в «зону бурь» (согласно китайскому выражению) в естественный и перманентный бунт против мирового капиталистического порядка. Конечно, бунт — не синоним революции — он только её возможность впоследствии. Между тем, основания для того, чтобы отвергнуть капиталистическую модель в центре системы не отсутствуют вовсе, как, кроме прочего, показал 1968 год. Это говорит о том, что формулировка проблемы, которая была выдвинута в известное время Коммунистической партией Китая — «деревня окружает города» — является слишком крайней, чтобы ею пользоваться. Глобальная стратегия перехода от капитализма к мировому социализму должна определять внутреннее соотношение между борьбой в центрах и на периферии системы.

Ленин дистанцировался от господствующих теорий Второго Интернационала и успешно возглавил революцию в «слабом звене» (России), но он всегда верил, что за этой революцией последует волна социалистических революций в Европе. Эта надежда рухнула; Ленин перешёл к взгляду, который придавал бо́льшее значение трансформации восточных бунтов в революции. Но только Коммунистическая партия Китая и Мао систематизировали эту новую перспективу.

Российскую революцию возглавила партия с глубокими корнями в рабочем классе и радикальной интеллигенции. Её союз с крестьянством (ранее представленным партией социалистов-революционеров) в военной форме был естественным. Последующая радикальная аграрная реформа удовлетворила, наконец, старую мечту российского крестьянства: стать владельцами земли. Но этот исторический компромисс нёс в себе семена собственной ограниченности: «рынок» по его собственной природе фатально вёл, как и всегда, к растущей дифференциации крестьянства (хорошо известный феномен «кулакизации»).

Китайская Революция с самого начала (или по крайней мере с 1930-х) развернулась на другой основе, гарантируя широкий союз с беднейшим и средним крестьянством. Благодаря своему национальному измерению — войне сопротивления против японской агрессии — она также позволила фронту, возглавляемому коммунистами, широко рекрутировать среди буржуазных классов разочарованных слабостью и предательством Гоминдана. Китайская революция, таким образом, породила новую ситуацию, отличающуюся той, что была в постреволюционной России. Радикальная крестьянская революция подавила саму идею частной собственности на обрабатываемую землю, и заменила её гарантией равного доступа к земле для всех крестьян. До сего дня это решающее достижение, которое не было разделено ни одной страной, кроме Вьетнама, составляет главную помеху для разрушительной экспансии аграрного капитализма. Текущая дискуссия в Китае во многом фокусируется на этом вопросе. Я отсылаю читателя к главе о Китае моей книги «За многополярный мир» 1 и моей статье «Теория и практика китайского проекта рыночного социализма» 2. Но, с другой стороны, переход многих буржуазных националистов в коммунистическую партию необходимо привёл к идеологическому влиянию, благоприятному для успеха отклонений тех, кого Мао назвал партизанами капиталистического пути («идущими по капиталистическому пути»).

Постреволюционный режим в Китае не просто имеет на своём счету многие более чем значимые политические, культурные, материальные и экономические достижения (индустриализация страны, радикализация её современной политической культуры и т. д.). Маоистский Китай решил «крестьянский вопрос», который был основой трагического упадка Серединной Империи на протяжении решающих двух столетий (1750—1950). Я отсылаю здесь к моей книге «Будущее маоизма» 3.

Более того, маоистский Китай достиг этих результатов, избежав наиболее трагических отклонений Советского Союза: коллективизация не была продиктована насилием и смертью, как в случае со сталинизмом, оппозиции в партии не привели к росту террора (Дэн был изгнан, но он вернулся…). Относительное равенство в отношении распределения доходов между крестьянами и рабочими и внутри каждого из этих классов, а также и между этими двумя классами и правящим слоем было целью и упорно преследовалось — конечно, с большим или меньшим успехом. Эта цель была формализована выбором стратегии развития контрастирующей с СССР (этот выбор был сформулирован в «десяти важнейших взаимоотношениях» в начале 1960-х). И это достижение объясняет позднейший успех в развитии постмаоистского Китая с 1980-х. Контраст с Индией, разительный потому что в Индии не было революции, таким образом, имеет большое значение, не только учитывая их различные траектории на протяжении десятилетий с 1950-х по 1980-е, но всё ещё характеризует несходные (и/или возможные) перспективы на будущее. Эти успехи объясняют, почему постмаоистский Китай совершает своё развитие с того времени как он «открылся» в рамках новой капиталистической глобализации, и был способен избежать деструктивного шока сходного с тем, что последовал за крахом СССР.

Тем же образом, успехи маоизма не были установлены «окончательно» (в стиле «необратимости») и в долгой перспективе Китая не будут постоянно действовать в благоприятном для социализма направлении. Во-первых, потому что стратегия развития периода 1950—1980-х растеряла свой потенциал так, что, кроме прочего, открытие (даже контролируемое) было необходимо 4, открытие, которое включало, как в результате оказалось, риск усиления тенденций, ведущих к капитализму. Но также и потому, что маоистская система Китая всегда соединяла противоречивые тенденции — к усилению и ослаблению социалистического выбора.

Сознававший это противоречие Мао пытался перегнуть палку в пользу социализма посредством «Культурной революции» (с 1966 по 1974-й). «Огонь по штабам!» (партийному Центральному Комитету), месту концентрации буржуазных стремлений политического класса, держащего господствующие позиции. Мао думал, что в целях исправления линии он может опереться на «молодёжь» (которая, в частности, была широко втянута в события 1968 года в Европе — как можно убедиться по фильму Годара «Китаянка»). Развитие событий показало ошибочность этого решения. Как только Культурная революция осталась позади, партизаны капиталистического пути были готовы пойти в наступление.

Борьба между долгой и трудной социалистической дорогой и капиталистическим выбором в теперешнем процессе определённо не «пережита» окончательно. Как и везде в мире, конфликт между капитализмом и социалистической перспективой продолжает подлинный цивилизационный конфликт нашей эпохи. Но в этом конфликте китайский народ всё ещё держит несколько активов, унаследованных от революции и маоизма. Эти активы работают в различных областях общественной жизни; они показывают свою силу, например, в защите крестьянством государственной собственности на землю и гарантий того, что все должны иметь доступ к земле.

Маоизм внёс свой решающий вклад в полное осознание проблемы и угроз, которые представлены глобализированной капиталистической / империалистической экспансией. Он позволил нам поставить в центр нашего анализа проблему контраста центра / периферии, неотъемлемого от этой экспансии «реального» капитализма, империалистического и поляризующего по самой своей природе; и извлечь из этого все уроки, которые оно заключает в себе для социалистической борьбы, как в доминирующих центрах, так и на подчинённой периферии. Эти выводы были суммированы в прекрасной «китайской» формуле: «Государства хотят независимости, нации хотят освобождения, народы хотят революции». Государства — это правящие классы (всех стран мира, если они что-то иное, чем лакеи, приводные ремни внешних сил) пытаются расширить своё пространство для манёвра в (капиталистической) мировой системе и поднять себя с позиции пассивных объектов (приговорённых всякий раз односторонне приспосабливаться к требования господствующего империализма) до позиции активных субъектов, участвующих в формировании мирового порядка. Нации — это исторические блоки потенциально прогрессивных классов — хотят освобождения, означающего «развитие» и «модернизацию». Народы — это угнетённые и эксплуатируемые народные классы — стремятся к социализму. Эта формула позволяет понять реальный мир в его комплексности, последовательности, это — формулировка эффективной стратегии действия. Это перспектива долгого — очень долгого — глобального перехода от капитализма к социализму. Таким образом, она порывает с концепцией «короткого перехода» Третьего Интернационала.

Примечания:

  1. Pour un Monde Multipolaire (Paris, 2005).
  2. “Théorie et pratique du projet chinois de socialisme de marché” (Alternatives Sud, vol Ⅷ, N 1, 2001)
  3. L’avenir du maoïsme (1981), стр. 57.
  4. См. L’avenir du maoïsme, стр. 59—60.

Мелкобуржуазные кадры решили всё

Кто опубликовал: | 16.03.2017

12 лет назад, в № 4 за 1989 г. журнала «Молодая гвардия» был опубликован мой материал «И. А. Бенедиктов о Сталине и Хрущёве». В нём содержалась журналистская обработка моих бесед с бывшим сталинским наркомом земледелия и хрущёвским министром сельского хозяйства Иваном Александровичем Бенедиктовым, где он сравнивал политическую деятельность и методы работы двух видных советских лидеров. Материал многие годы не публиковали, и только журнал «Молодая гвардия» осмелился сделать это, несмотря на то, что мнение И. А. Бенедиктова шло вразрез с тогдашней «генеральной линией» на разоблачение пресловутых «сталинских злодеяний». Поскольку материал и без того был достаточно обширным, я не включил в него раздел, где бывший сталинский нарком и министр совхозов касался так называемого «ленинградского дела». Редакция журнала предложила мне сделать это позднее и даже анонсировала материал, но по ряду причин опубликовать его не удалось, Думаю, интервью с бывшим сталинским министром не утратило своей актуальности и по сей день.


— Насколько мне известно, Вы хорошо знали Николая Алексеевича Вознесенского, Председателя Госплана Советского Союза в сталинские годы. Какое у Вас о нём сложилось мнение?

— Я его высоко ценил, хотя наши отношения складывались отнюдь не безоблачно. Вознесенский был выдающимся хозяйственником, талантливым экономистом. В отличие от многих своих коллег, страдавших бухгалтерской узостью подхода, он мыслил масштабно, по-государственному. Волевой, энергичный, целеустремленный, Вознесенский обладал большой работоспособностью и заметно выделялся среди многих хозяйственных руководителей. Ну а его недостатки, как это часто случается, были продолжением достоинств. Николай Алексеевич иногда мог быть грубым, резким, ему ничего не стоило, вспылив, накричать, унизить и оскорбить человека. Многих такое хамское отношение выбивало из колеи, у людей подчас просто опускались руки. Об этом мне рассказывал один из бывших госплановских сотрудников. Однажды против Вознесенского буквально восстала партийная организация Госплана. Его чуть не исключили из партии за барски пренебрежительное отношение к людям. Тогда, кстати, партийные организации в министерствах, на крупных предприятиях возглавляли парторги Центрального Комитета. Они были полностью независимы от министров и директоров заводов, нередко ставя их на место, когда нарушались нормы партийной морали или государственные интересы. Вознесенский после вынесения ему партийного взыскания стал заметно мягче, хотя полностью, конечно, свою натуру не изменишь. Кстати, в этом Николай Алексеевич, считавшийся любимцем Сталина, заметно от него отличался. Сталин всегда ровно, вежливо и тактично относился к людям, особенно к нам, молодым руководителям. Проявлял, не скажу терпимость, скорее, понимание человеческих слабостей, если они не вредили работе. Даже указывая на допущенные ошибки, он как-то подспудно внушал уверенность в своих силах, от него мы всегда уходили окрылённые, с удвоенным желанием преодолевать недостатки, работать, выходить на новые рубежи. Впрочем, с Вознесенским я в целом ладил неплохо. Он обладал ценнейшим качеством — верностью своему слову. Обещал — значит, сделает. Не надо, как с другими хозяйственными руководителями, постоянно напоминать, просить, взывать к совести и так далее. За это я прощал ему шероховатости характера. У кого, в конце концов, их не бывает?

— Итак, судя по вашим словам, Сталин ценил твёрдых и самостоятельных людей, и Вознесенский, как один из них, пользовался его особым расположением. Чем же тогда объяснить, что этот видный деятель, занимавший в государственной иерархии крупный пост, был в мгновение ока не только объявлен «врагом народа», но и сразу же подвергся жестокой физической расправе? Согласитесь, это не в пользу вашего утверждения, что Сталин глубоко и вдумчиво подходил к решению вопросов, особенно кадровых.

— С вашим вопросом никак не могу согласиться. Никакого «мгновения ока» и быстрой «расправы» не было. По крайней мере — со стороны Сталина, что же касается его окружения, тут разговор особый. Сталин несколько раз «заворачивал» компрометирующие Вознесенского материалы из соответствующих органов. И лишь когда ему были представлены многократно проверенные данные, дал санкцию на арест. Знаю это от своего близкого друга, работавшего тогда в госбезопасности и хорошо осведомлённого о деле «ленинградской группы», по которой проходил Вознесенский. По его словам — а этому человеку я доверяю как себе — Вознесенский не был расстрелян. Он замёрз в пути, в арестантском вагоне. Было ли это случайностью или сознательным умыслом охраны, получившей приказ сверху, гадать не буду. Сталин, повторяю, здесь ни при чём. Да, именно он принял решение об устранении и аресте Вознесенского. Решение по сути своей политическое. Меру же применения уголовного наказания определял не он, здесь работала специальная комиссия, куда входили Берия, Маленков, Булганин и другие. Они и несут персональную ответственность за то, что произошло с Вознесенским. В ту пору в чужую компетенцию никто не вмешивался, даже Сталин. Каждый отвечал за чётко определённое направление. Я вам уже говорил, что в те годы разделение компетенции соблюдалось довольно строго. И в мыслях такого не было, чтобы, скажем, кто-нибудь из партийных руководителей позвонил следователю или прокурору и сказал: «Ты там, Иван Иванович, постарайся. Этого парня надо подвести под высшую меру». Законность в те годы соблюдали куда строже, чем сейчас. «Телефонное право» вошло в практику с хрущёвских, а не сталинских времён. Крикливые борцы с «культом личности» заморочили здесь людям голову. Надеюсь, временно.

— Простите, Иван Александрович, подобная категоричность мало убеждает: и Вы, и ваш друг тоже ведь всего не могли знать. Те публикации, которые в последнее время появились, причём в партийных, очень солидных изданиях…

— Мы, люди, прошедшие сталинскую школу управления, были приучены говорить только правду, только то, что абсолютно достоверно и за что можно было ручаться своей головой. Это уже потом, при Хрущёве, стали смешивать пропагандистские лозунги с прозаической реальностью, заниматься явным очковтирательством и враньём, причём на общегосударственном уровне. Ну а насчёт категоричности… Знаете, я имею на то право, поскольку был очевидцем многих событий и видел всё, как говорится, собственными глазами. Подсчитал как-то, что на заседаниях Политбюро присутствовал более ста раз. Вопросы сельского хозяйства, снабжения населения продовольствием интересовали руководителей страны постоянно. Хорошо помню: на двух заседаниях Политбюро Сталин коснулся и судьбы Вознесенского. Не берусь воспроизводить его реплики. Запомнился их смысл: Сталин интересовался, где работает Вознесенский и как у него идут дела. Подобных вопросов он никогда зря не задавал. У меня, так же как и у других участников заседания, сложилось впечатление, что опала Вознесенского заканчивается. Искренне порадовался за Николая Алексеевича.

— Но Вознесенского так и не вернули…

— Почему Сталин, поставив вопрос, не довёл его в своей обычной манере до конца, не знаю. Может быть, это связано с болезнью — говорили, что с ним после войны случился инсульт. Выглядел он действительно очень плохо и реагировал на происходящее в каком-то замедленном темпе. Хотя ситуацией владел и в сути вопросов разбирался неплохо. По крайней мере, когда это касалось сельского хозяйства. Помню, как на одном из упоминавшихся заседаний Политбюро он поставил под сомнение несколько цифр из моего сообщения. Я возразил, сказал, что ручаюсь за их достоверность. Вернувшись в Министерство, перепроверил данные и убедился, что чутьё Сталина не подвело. Сразу же сообщил о своей ошибке в Центральный Комитет партии. Ну а с теми в Министерстве, кто так грубо подставил меня, пришлось немедленно расстаться.

— А не было ли в поведении Сталина определённой игры? В одной из нашумевших статей на эту тему писалось даже о «византийском коварстве»… Неужели кто-нибудь из сталинского окружения мог взять на себя риск расправиться с Вознесенским самостоятельно, без санкции «главного»?

— Да, такое, к сожалению, случалось. Наркомы внутренних дел Ягода и Ежов в 30-е годы погубили немало невинных людей, о чём открыто и честно было сказано партии и народу самим Сталиным. Ягоду и Ежова вместе с их подручными по приговору суда расстреляли. В отличие от своих преемников Сталин не признавал в таких вопросах прошлых заслуг, родственных или дружеских уз. Что там говорить — половина его родственников сидела в лагерях… Никаких поблажек близким к Сталину людям не делалось, наоборот, за допущенные нарушения спрашивали куда строже… Такой жёсткой требовательности к себе у других руководителей высшего звена не было. Не секрет, что среди сталинских соратников было немало деятелей мелкобуржуазной закваски. Например, Хрущёв начинал как троцкист, Маленков, Микоян и Берия по своим идейно-нравственным ориентирам тяготели к правой социал-демократии. Сталин, конечно же, прекрасно знал это и никогда не давал им решающего слова в политике. Учитывал он и то, что личные амбиции, интриганство, подсиживание и тому подобные противоречащие большевизму явления представляли серьёзную опасность. И не только со стороны так называемых «мелкобуржуазных попутчиков». Настоящие коммунисты тоже не лишены людских слабостей, которые на высоком посту могут обернуться самыми тяжёлыми для государства последствиями. Не случайно в те годы существовала особая спецслужба, следившая за высшими партийными и государственными руководителями. Работала она достаточно эффективно. Нарушения партийной дисциплины, попытки расправ с неугодными людьми пресекались беспощадно, на высокие посты и прошлые заслуги при этом не обращали никакого внимания. Фактор времени тоже не играл роли — преступления, даже большой давности, рано или поздно выявлялись. И всем это было хорошо известно. Не Сталин опасался своих ближайших соратников в последние месяцы своей жизни, как утверждается в разного рода «мемуарах». Это они, Хрущёв, Берия, Маленков и другие смертельно боялись Сталина, ибо знали, что за неблаговидные деяния даже в отдалённом прошлом с них рано или поздно спросят. Отсюда и попытки представить Сталина в последние дни своей жизни чуть ли не сумасшедшим. Тем более что Сталин, как я уже говорил, открыто готовил старой партийной гвардии молодую смену. Что, конечно же, воспринималось этой гвардией в штыки.

— Выходит, Сталин, принявший принципиальное решение об отстранении и аресте «выдающегося» и «талантливого», по вашим словам, Вознесенского, в его гибели ничуть не виноват, это все происки кого-то из кремлёвских царедворцев. Но началось-то именно с отстранения и ареста, здесь, простите, явная логическая неувязка…

— Талант и выдающиеся заслуги в прошлом — не охранная грамота против ошибок и преступлений. Меняется жизнь, меняются стоящие перед страной задачи, меняются люди. Политик обязан оперативно принимать решения с учётом обстановки, без оглядки на старый багаж. Вот об этом вы меня и должны были бы спросить, если хотите докопаться до истины: прав ли был Сталин, сначала выдвинувший Вознесенского на высокий пост, а затем санкционировавший его арест? А вас всё тянет в интеллигентский сентиментализм: какого-де человека «злодеи» погубили, как его, «талантливого» и «выдающегося», жалко…

— Согласен, это ключевой вопрос. Интересно, как бы Вы на него ответили… В «ленинградском деле», насколько мне известно, немало обвиняемых и обвинений в их адрес — от нанесённого государству ущерба от несанкционированной ярмарки в Ленинграде до утраты секретных документов и даже шпионажа в пользу Великобритании, что инкриминировалось одному из ленинградских партийных руководителей, Капустину.

— Не берусь судить о самом «ленинградском деле». Коснусь лишь двух основных обвинений против самого Вознесенского. Прежде всего, ему инкриминировали «обман государства», или, выражаясь современным языком, очковтирательство. Стремясь облегчить себе жизнь, Вознесенский умышленно занизил план промышленного производства с тем, чтобы позднее рапортовать руководству о его перевыполнении. Такие действия, да ещё со стороны человека, которого Сталин ставил в пример, вызвало у него крайнее возмущение. Госплан, не раз повторял он,— это генеральный штаб экономики, который должен быть абсолютно объективным и честным, иначе порядка в стране не навести. И второе. Было доказано, что Вознесенский всячески содействовал продвижению на высокие посты «своих» людей, в основном ленинградцев, в расчёт при этом брались не деловые качества, а принадлежность к так называемой «ленинградской группе». В этой связи говорилось также о попытке создать Компартию России. Отстранив Вознесенского и дав санкцию на его арест, Сталин приравнял очковтирательство и групповщину к тягчайшим преступлениям. Партийные и хозяйственные руководители страны получили суровое предупреждение, что попытки таким путём облегчить себе жизнь будут пресекаться самым беспощадным образом.

— Но пошёл ли этот урок впрок?

— Конечно. Склонность к очковтирательству и групповщине в руководящей среде была всегда — люди есть люди, хочется облегчить себе жизнь, подчас и в ущерб делу. На многих министров, включая и меня, это подействовало как холодный душ. Логика простая. «Раз уж Вознесенскому, любимцу Сталина, этого не простили, то о нас и говорить нечего». Неслучайно вплоть до конца 50-х случаи групповщины и очковтирательства в государственной, не говоря уже о партийной, сфере носили единичный характер. Всё изменилось, когда Хрущёв, руководствуясь личными амбициями, открыл этим опасным явлениям широкие шлюзы. Кумовство и показуха словно ржавчина стали разъедать механизм партийного и государственного руководства. Продвижение по служебной лестнице начало осуществляться не по политическим и деловым качествам, как это было при Ленине и Сталине, а по личной преданности и близости к очередному «вождю». А сам «вождь», следуя нехитрой логике: «поддержу своего человечка, а он поддержит меня», стал тащить наверх своих знакомых и близких, как правило, из родных мест. Настало время серости, бездарности и круговой поруки. Посмотрите на нынешнее партийное руководство 1: преобладают малограмотные, недалёкие люди. Даже тот, кто хорошо начинал в 40-х, сильно изменился в худшую сторону, ориентируясь по традиции на первых лиц. В правительстве один Косыгин, да ещё, пожалуй, Байбаков, ещё, как говорится, «тянут». Но и они, последние «могикане» сталинской эпохи, сдали многие позиции — работая с посредственными, малокомпетентными людьми, сам невольно поддаёшься их влиянию. Результат очевиден: эффективность партийного и государственного руководства покатилась вниз, люди утратили доверие к институтам власти, в обществе стали нарастать кризисные явления. Так что ответ на поставленный вопрос дало само время.

— Должен предупредить Вас, Иван Александрович, что эти ваши оценки не опубликует сегодня ни один печатный орган.

— А я в этом и не сомневаюсь. У нас ведь беседа по душам, не более того. Ваше интервью наверняка пошлют на отзыв в ЦК, а там публикацию сочтут политически «нецелесообразной». Да ещё врежут за «непонимание политической ситуации». Уж они-то там, борцы с «культом личности» на Старой площади, эту ситуацию хорошо понимают… Карлики всё примеряют на свой жалкий рост. Для них гигантские масштабы исторической личности — явная «аномалия» уже потому, что показывают собственную реальную величину.

— Отвлечемся от Вознесенского. Вы сказали, что Сталин проявлял понимание слабостей и недостатков людей, если они не вредили работе. Не могли бы Вы привести конкретный пример?

— Расскажу случай, который навсегда врезался в память. Я был в командировке, в Подмосковье. Выполнив всё, что наметил, решил вернуться домой пораньше. Хотел успеть на день рождения жены. В Министерство поэтому не стал заезжать, а отправился сразу домой. Стоило появиться у себя в кабинете, я бы долго оттуда не выбрался. Руководители министерств работали в те годы до глубокой ночи. Когда уезжал из подмосковного совхоза, не отказался от пары рюмок «на посошок». А приехав домой, сразу же уселся за праздничный стол и, естественно, присоединился к тостам и веселью. Расслабиться, как говорится, сам бог велел, ведь в Министерстве думали, что я в командировке. Где-то после полуночи раздался звонок правительственного телефона. Взяв трубку, услышал знакомый голос Поскрёбышева, дежурившего в сталинской приёмной.

— Иван Александрович, товарищ Сталин просит срочно прибыть к нему.

— Но я отпустил шофёра…

— Неважно, машина уже выехала, через пять минут будет у вас.

Хмель сразу же слетел, хотя выпил я довольно прилично. Голова работала нормально, а вот ноги слушались плохо. С большим трудом спустился вниз. Машина действительно уже ждала.

Когда вошёл в кабинет Сталина, едва не упал, качнулся, но всё же удержался на ногах. Сталин, бросив на меня неприязненный, колючий взгляд, с ходу стал задавать вопросы. Касались они работы моего Министерства, но производили какое-то странное впечатление. Как будто он решил проверить мои знания, проэкзаменовать. Отвечал я быстро, чётко, без запинок. Пару раз даже поправил Сталина, которому дали неверные сведения о финансовом состоянии совхозов.

Наконец Сталин остановился. Кожей почувствовал, что его отношение ко мне круто изменилось.

— Что ж, ситуацией в Министерстве вы владеете,— сказал он.— Голова у Вас работает неплохо, не то что ноги…

Повернувшись к столу, он что-то достал, а затем протянул мне большую коробку конфет.

— Поздравьте от моего имени вашу супругу. У неё ведь сегодня день рождения.

Затем подошёл ко мне ещё ближе. В пронзительных, отдающих желтизной глазах мелькнули лукавые искорки.

— А пить и гулять наркомам надо всё-таки меньше.

Уже дома, когда огромное внутреннее напряжение спало, понял, что сталинскую проверку на устойчивость к жизненным соблазнам прошёл. А через некоторое время выяснил и её причины. Сталин, получив несколько сигналов об «аморальном поведении Бенедиктова», решил разобраться в них сам. Только до сих пор не могу понять, как он узнал о моём возвращении из командировки. Никто в Министерстве об этом действительно не подозревал. На следующий день я удостоверился в этом лично.

— Вы обладаете огромным опытом государственной, хозяйственной, дипломатической работы. На ваших глазах менялось партийное и государственное руководство, страна вступала в новые этапы. Что Вы, Иван Александрович, с позиций прожитого считаете главным условием успешного развития нашего государства?

— Наличие грамотного и компетентного руководства. Какие руководители в стране, так и дела будут идти. Знаете, почему в 30-е и 40-е годы мы даже не шли, мы неслись на полных парах вперёд? За какие-то четыре года полностью восстановили разрушенное войной хозяйство, вышли на передовые рубежи научно-технического прогресса. Потому что в те годы существовала общегосударственная система нахождения, воспитания и продвижения талантливых людей. Сталин твёрдо придерживался своего краеугольного принципа «всё решают кадры» и не боялся выдвигать на высокие партийные и государственные посты талантливых людей, на деле доказавших свою способность изменять ситуацию к лучшему. Причём выдвигал не в единичном, а в массовом масштабе. Именно в этом Сталин был на два порядка выше других. К сожалению, после него у государственного руля оказались люди, которых к нему и на пушечный выстрел нельзя было подпускать. Нынешнее партийное и государственное руководство утратило перспективу развития страны, погрязло в текущей хозяйственной мелочёвке и только делает вид, что чем-то руководит. На самом деле им руководят те самые стихийно действующие процессы, нарастание которых может разрушить основы социалистического строя и нашего государства. Отсутствие настоящих лидеров — подлинная трагедия нашего общества.

— Я уже предвижу контраргументы ваших противников. Страны Запада, скажут они, весьма неплохо живут без лидеров и вождей, да и о далёкой перспективе там не очень-то думают…

— Не надо Советский Союз равнять с Западом. У нас другой строй, другие люди, другое сознание и отношение к жизни. Почитайте российскую историю, Ключевского, например. В России от первого лица всегда зависело и будет зависеть очень многое. Так уж мы устроены, такой уж у нас, как скажут учёные грамотеи, «генетический код». Тем более при социализме, который, убеждён, в наибольшей степени отвечает особенностям нашей страны. В условиях планомерного и управляемого развития роль субъективного фактора неизмеримо возрастает, здесь кадры, в первую очередь, руководящие кадры, действительно решают всё. Но в этом присутствует и негативный момент. Если компетентное руководство резко ускоряет развитие страны, то некомпетентное в такой же степени резко тормозит и даже поворачивает его вспять. Сталин доказал первое, Хрущёв второе. Всё зависит от того, кто придёт на смену нынешнему, промежуточному по своей сути руководству. Если Сталин со своей командой — пойдём вперёд такими шагами, что лет через десять-пятнадцать все останутся позади, включая и хвалёную Америку. Ну а если руководители мелкобуржуазной закваски типа Хрущёва, плохо будет. Второго Хрущёва страна просто не выдержит. И не потому, что строй плох или государство слабое. Никудышный капитан, повторяю, способен разбить о скалы самое современное судно. Достаточно выпустить руль из рук.


БЕНЕДИКТОВ Иван Александрович (23.3.1902, село Новая Вичуга Кинешимского уезда Костромской губернии — 28.7.1983), государственный деятель. Сын почтальона. Образование получил в Московской сельскохозяйственной академии имени К. А. Тимирязева (1927). Работал чернорабочим. С 1927 агроном в Наркомате земледелия и Колхозцентре Узбекистана. В 1930 вступил в ВКП(б). В 1930—31 служил в РККА, политрук. С 1931 зам. директора, директор Московского областного треста овощеводческих совхозов. Сделал быструю карьеру в условиях массовых арестов партийных и хозяйственных кадров. В авг. 1937 — апр. 1938 нарком зерновых и животноводческих колхозов РСФСР и в марте-апр. 1938 одновременно зам. пред. СНК РСФСР. С апр. 1937 1-й зам. наркома, с 15.11.1938 нарком земледелия СССР. С 1939 член ЦК ВКП(б), на ⅩⅧ партконференции его перевели в кандидаты в члены ЦК. 11.12.1943 И. В. Сталин посчитал, что работа Б. недостаточно успешна, и перевёл его на должность 1-го заместителя наркома. 19.3.1946 вновь возглавил Министерство земледелия СССР, которое 4.2.1947 путём ряда укрупнений выросло в Министерство сельского хозяйства СССР. В 1946—50 и 1954—62 депутат Верховного Совета СССР. В 1952—71 член ЦК КПСС. После смерти Сталина «выпал из обоймы», 15.3.1953 потерял свой пост и был назначен послом в Индию. 1.9.1953 Б. вновь вернули в правительство министром сельского хозяйства и заготовок, а с 25.11.1953 — министром сельского хозяйства СССР. С 2.3.1955 министр совхозов СССР, одновременно в дек. 1956 — мае 1957 зам. пред. Государственной экономической комиссии Совета министров СССР. 30.5.1957 министерство Б. вошло в состав Министерства сельского хозяйства, а сам он сделан министром и зам. пред. Совета министров РСФСР. В 1959 Б. вновь был отправлен послом в Индию, а в 1967 в Югославию. В 1970 вернулся в Москву, где стал послом по чрезвычайным поручениям. В 1971 вышел на пенсию.

Примечания:

  1. Интервью взято в конце 70-х годов.— В. Д.

В пути с товарищами

Кто опубликовал: | 15.03.2017

Этот текст представлен также в переводе Т. А. Азаркович.

Арундхати Рой и наксалиты

Конверт с короткой напечатанной на машинке запиской скользнул под мою дверь, приглашая на встречу с главной угрозой внутренней безопасности Индии 1. Я ждала этого несколько месяцев.

Мне надо быть в мандире 2 Ma Дантешвари 3 в Дантеваде, Чхаттисгарх, четыре явки в каждый из двух назначенных дней: на случай плохой погоды, прокола шины, блокады, забастовки транспортников или просто невезения. В записке говорилось: «У писателя должна быть камера, тика и кокосовый орех. Встречающий будет в кепке, с журналом „Аутлук“ на хинди и бананами. Пароль: „Намашкар гуруджи“ 4».

Намашкар гуруджи. Значит ли это, что встречающий будет ожидать мужчину?… И нужно ли мне приклеить усы?

Есть множество способов описать Дантеваду. Это оксюморон: пограничный городок прямо в сердце Индии. Эпицентр войны. Этот город поставлен с ног на голову и вывернут наизнанку.

В Дантеваде полиция ходит в штатском, а повстанцы носят униформу. Начальник тюрьмы сидит в тюрьме, а заключённые на свободе (триста заключённых бежали из старейшей тюрьмы города два года назад). Женщин насилуют в полицейских участках, а затем насильники выступают на городской площади.

За рекой Индравати лежит местность, контролируемая маоистами, полицейские называют её «Пакистаном». Деревни там пусты, а лес полон людей. Дети, которые должны ходить в школу, предоставлены сами себе. В идиллических лесных поселениях бетонные здания школ либо взорваны и лежат в руинах, либо заполнены полицейскими. Разворачивающаяся в джунглях смертоносная война — это война, которой правительство Индии гордится — и в то же время стесняется.

Операция «Зелёная охота» одновременно и провозглашается, и отрицается. Паланьяппан Чидамбарам, министр внутренних дел Индии и командующий военными действиями, говорит, что войны не существует, что она изобретена СМИ. И всё же на неё были выделены значительные средства и мобилизованы десятки тысяч военных. И хотя театр военных действий находится в джунглях Центральной Индии, она будет иметь серьёзные последствия для всех нас.

Если верить, что призраки — это духи, оставшиеся после тех, кого уже нет, то новая четырёхполосная магистраль, проложенная напролом через лес, являет собой прямую противоположность призракам. Быть может, это предвестник того, что ещё впереди.

Силы, противостоящие друг другу в лесу, несоизмеримы и неравны практически во всём. С одной стороны, массовые полувоенные подразделения, имеющие за спиной финансовую мощь, поддержку СМИ и надменность формирующейся сверхдержавы.

С другой стороны — простые сельские жители, вооружённые традиционным оружием и опирающиеся на хорошо организованных и имеющих чёткую цель партизан-маоистов, обладающих ни с чем не сравнимой бурной историей вооружённого сопротивления. Маоисты и полувоенные формирования — старые противники, они уже несколько раз сражались друг с другом в более ранних воплощениях: в Tелангане — в 1950-е, в Западной Бенгалии, Бихаре, Шрикакуламе в Андхра-Прадеше — в конце 1960-х и 1970-х, затем снова в Андхра-Прадеше, Бихаре и Махараштре — начиная с 1980-х и вплоть до наших дней.

Они близки по тактике и хорошо изучили боевые приёмы друг друга. Всякий раз казалось, что маоисты (или их предыдущие воплощения) не просто терпели поражение, но были буквально физически истреблены. И всякий раз они возрождались — более организованными, более решительными и более влиятельными, чем когда-либо раньше. Сегодня восстание вновь охватило богатые полезными ископаемыми земли Чхаттисгарха, Джаркханда, Ориссы и Западной Бенгалии. Одним — миллионам людей из индийских племён — это родина, другим — корпоративному миру — лакомый кусок.

Либералам легко успокоить свою совесть, поверив в то, что война в лесах — это война между правительством Индии и маоистами, называющими выборы обманом, парламент — свинарником и открыто провозглашающими своей целью свержение индийского государства. Удобно забыть и о том, что племена Центральной Индии имеют свою историю сопротивления, которая началась за сотни лет до появления маоистов. (Но это банальность: если бы у племён не было этой истории, их бы уже не существовало). Хо, ораоны, колы, санталы, мунда и гонды — все они не раз восставали: против англичан, против заминдаров 5 и ростовщиков. Эти восстания были жестоко подавлены, многие тысячи людей — убиты, но племена никогда не покорялись. Даже после обретения Индией независимости племена стали очагом первого восстания, которое можно назвать маоистским — восстания в деревне Наксалбари в Западной Бенгалии (отсюда происходит слово «наксалиты», используемое сейчас наравне с термином «маоисты»). С тех пор деятельность наксалитов была неразрывно связана с восстаниями племён, что весьма красноречиво говорит как о племенах, так и о наксалитах.

Эта традиция сопротивления породила ярость в людях, сознательно изолируемых и маргинализируемых индийским правительством. Индийская конституция — «нравственный фундамент» индийской демократии — была принята парламентом в 1959 году. Для индийских племён этот день стал роковым. Конституция санкционировала внутреннюю колониальную политику и дала государству право распоряжаться родными для этих племён землями. Она в одночасье превратила целые племена в захватчиков собственной земли. Она отказала им в традиционном праве на «продукты леса» и сделала весь их образ жизни противозаконным. В обмен на право голосовать она отняла их право на жизнь и достоинство.

Одним росчерком пера лишив людей земли и заставив их скатиться к крайней нужде, правительство начало использовать бедность людей против них самих. Каждый раз, когда требовалось переместить большое количество людей — для строительства плотин, ирригационных проектов, копей — оно говорило о «приобщении племён к господствующей культуре» и предоставлении им «плодов современного развития». Из десятков миллионов перемещённых людей (более 30 миллионов было выселено только из-за строительства крупных плотин) — беженцев, порождённых индийским «прогрессом» — подавляющее большинство является представителями племенных народностей. Так что когда правительство начинает вести разговоры о «благополучии» племён — самое время начать беспокоиться.

Недавно это правило вновь подтвердил министр внутренних дел П. Чидамбарам, заявивший, что он не желает, чтобы племена существовали как «музейный экспонат». Вот только в бытность его корпоративным юристом, представлявшим интересы нескольких крупных горнодобывающих компаний, благополучие племён не являлось для него таким уж приоритетом. Поэтому стоит задаться вопросом по поводу реальной природы внезапно появившегося у министра беспокойства о жизни этих племён.

За последние пять лет правительства Чхаттисгарха, Джаркханда, Ориссы и Западной Бенгалии подписали с корпорациями сотни «Меморандумов о взаимопонимании» стоимостью в несколько миллиардов долларов (все они секретны), для строительства сталелитейных заводов, железодобывающих предприятий, электростанций, алюминиевых заводов, плотин и копей. Чтобы перевести подписанные соглашения в реальные деньги, племена необходимо переселить.

В результате — эта война.

Когда страна, называющая себя демократической, открыто заявляет о ведущейся на её территории войне, что это значит? Есть ли шансы у сопротивления? Возможно ли оно? Кто такие маоисты? Являются ли они лишь непокорными нигилистами, навязывающими племенам устаревшую идеологию и толкающими на безнадёжное сопротивление? Какие уроки извлекли маоисты из своего предыдущего опыта? Является ли вооружённая борьба недемократичной по своей сути? Верна ли «теория молота и наковальни», утверждающая, что племена «оказались зажаты между государством и маоистами»? Можно ли рассматривать «маоистов» и «племена» как две несвязанные категории? Совпадают ли их интересы? Научились ли они чему-то друг от друга? Изменили ли они друг друга?

За день до моего отъезда моя мать вздохнула в полудрёме. «Думаю,— сказала она с тем пророческим инстинктом, который бывает у матери,— революция — вот, что нужно этой стране».

Статья в Интернете рассказывает, что израильский «Моссад» обучает тридцать высокопоставленных индийских офицеров тактике точечного уничтожения, чтобы оставить организацию маоистов «обезглавленной». В прессе обсуждают новую военную технику, закупленную у Израиля: лазерные дальномеры, тепловизоры и беспилотные самолёты, столь популярные в армии США. Превосходное оружие для борьбы против бедных.

Путь из Райпура в Дантеваду — это примерно десять часов езды по зоне, про которую говорят, что она «кишит маоистами». Это не случайные слова. Глагол «кишеть» подразумевает «паразитов» и переносимые ими болезни. Болезни должны быть излечены, паразиты — истреблены. Маоисты должны быть стёрты с лица земли. Таким незаметным безобидным способам язык геноцида проник в наш лексикон.

Чтобы защитить шоссе, силы безопасности «обезопасили» узкую полосу леса по обеим его сторонам.

Дальше — владения «Дада лог». Братьев. Товарищей.

На окраинах Райпура огромные билборды рекламируют онкологическую больницу «Веданты» (компании, в которой некогда работал нынешний министр внутренних дел). В Ориссе, где есть залежи алюминиевой руды, «Веданта» финансирует университет. Таким незаметным безобидным способом горнодобывающие компании занимают наше воображение, представляясь благородными титанами, которые заботятся о людях. Это называется КСР — корпоративная социальная ответственность. Она позволяет добывающим компаниям действовать, как легендарный актёр и бывший глава регионального правительства, Нандамури Тарака Рама Рао, любивший играть все роли из мифологии телугу: плохих и хороших парней — всех сразу, в одном и том же фильме. КСР маскирует жестокость экономических отношений, поддерживающих добывающий сектор Индии. К примеру, согласно последнему докладу локаюкты 6, в штате Карнатака за каждую тонну железной руды, добытой частными компаниями, правительство даёт вознаграждение 27 рупий, и добывающая компания наживает на этом 5000 рупий. В алюминиевом секторе положение дел ещё хуже. Мы говорим о преступлениях среди бела дня, на суммы в миллиарды долларов. Этого достаточно, чтобы купить выборы, правительства, суды, газеты, телеканалы, неправительственные и гуманитарные организации. Что в этой ситуации значит одна-две онкологические больницы?

Не помню, чтобы я видела название «Веданты» в длинном списке «Меморандумов о взаимопонимании», подписанных правительством Чхаттисгарха. Но я достаточно испорчена, чтобы предположить, что если тут есть онкологическая больница, то где-то рядом должен быть богатый бокситами холм с плоской вершиной.

Мы миновали Канкер, знаменитый своей Школой контртерроризма и боевых действий в джунглях, руководимой бригадным генералом Б. К. Понваром, Румпельштильцхеном 7 этой войны, на которого возложена миссия превращения погрязших в коррупции полицейских (солома) в десантников, готовых к войне в джунглях (золото).

«Сражаться с партизанами как партизаны» — такой девиз изображён на эмблеме школы.

Мужчин учат бегать, ползать, прыгать с вертолётов и забираться на них, ездить верхом (непонятно, зачем), есть змей и находить в джунглях достаточно пищи. Бригадного генерала охватывает гордость, когда он натаскивает уличных псов на «террористов». Восемьсот полицейских оканчивают школу каждые шесть недель. Двадцать аналогичных школ запланировано создать по всей Индии. Полицейские силы постепенно превращаются в армию. (В Кашмире мы наблюдаем противоположную ситуацию: армия превращается в раздутый административный и полицейский аппарат). С ног на голову. Шиворот навыворот. Но в любом случае врагом оказывается народ.

Уже поздно. Джагдалпур погрузился в сон, горят только рекламные щиты Рахула Ганди 8, призывающие вступать в Индийский молодёжный конгресс. Ганди был в Бастаре дважды за последний месяц, но не сказал о войне ничего стоящего. Быть может, для «народного принца» затрагивать подобные вещи — это слишком низко. Занимающиеся его имиджем специалисты должны решительно воспротивиться. То, что Салву Джудум («Очистительная охота») — наводящую ужас и финансируемую правительством группу добровольцев, несущую ответственность за изнасилования, убийства, сожжение целых деревень и изгнание сотен тысяч людей из их домов — возглавляет Махендра Карма, депутат Конгресса, не часто упоминается в тщательно продуманной кампании Рахула Ганди.

Я прибыла в мандир Ma Дантешвари ровно в назначенное время (первый день, первый из предложенных вариантов). У меня была с собой камера, маленький кокосовый орех и нанесённая пудрой красная тика на лбу. Интересно, насколько забавно я выглядела. Через несколько минут ко мне подошёл мальчик. В кепке и со школьным ранцем за спиной. И с облупившимся красным лаком на ногтях. Ни «Аутлука» на хинди, ни бананов. «Это вас я должен встретить?» — спросил он. Никакого «Намашкар Гуруджи». Я потеряла дар речи. Он достал из кармана влажную записку, на которой было написано: «Outlook nahi mila» («Не смог найти „Аутлук“»).

— А бананы?

— Я их съел.— сказал он,— Проголодался.

Вот уж действительно угроза национальной безопасности…

На его ранце было написано «Чарли Браун — не какой-то там неуч» 9. Он сказал, что зовут его Мангту. Вскоре я узнала, что Дандакаранья — лес, куда я должна была отправиться — полон людей, у которых несколько имён и несколько жизней. Для меня это было как бальзам на душу. Как это заманчиво: не быть привязанным к собственной личности и стать ненадолго кем-то другим.

Мы направились к автобусной остановке, всего в нескольких минутах ходьбы от храма. Она была уже полна народу. События разворачивались быстро. Двое мужчин на мотоциклах. Никаких разговоров — лишь быстрый взгляд, мелькающие люди, поток машин. Я не имела ни малейшего представления о том, куда мы едем. Мы проехали мимо дома суперинтенданта полиции, который я помнила по своему прошлому визиту. Он был прямолинейным человеком, этот суперинтендант: «Видите ли, мэм, откровенно говоря, эту проблему не могут разрешить ни армия, ни полиция. Проблема этих племён в том, что они не знают, что такое жадность. Пока у них не появится жадность, у нас нет ни малейшего шанса. Я сказал своему начальнику: выведете войска и вместо этого поставьте в каждый дом телевизор. Всё уладится само собой».

Всего через несколько минут мы выбрались из города. Преследования не было. Поездка оказалась долгой, три часа по моим подсчётам. Она внезапно закончилась непонятно где, на пустой дороге, заросшей лесом по обеим сторонам. Мангту слез. Я тоже. Мотоциклисты уехали, и, подняв свой рюкзак, я последовала в лес за маленькой угрозой внутренней безопасности. День был прекрасен. Лесной полог — похож на золотой ковёр.

Через некоторое время мы вышли на белые песчаные берега широкой, но неглубокой реки. Её питали муссонные дожди, поэтому сейчас она обмелела так, что в самом глубоком месте вода едва доходила до лодыжки, и её легко было перейти вброд.

На той стороне уже был «Пакистан». «Здесь, мэм,— сказал мне прямолинейный суперинтендант,— мои ребята стреляют на поражение». Эти слова всплыли в памяти, когда мы начали переходить реку. Мысленно я увидела нас в прицеле винтовки — крошечные фигурки на фоне пейзажа, которых так легко подстрелить. Но Мангту казался довольно беспечным, и я взяла с него пример.

На другом берегу, в ярко-зелёной футболке с надписью «Horlicks!», нас ожидал Чанду, угроза внутренней безопасности чуть постарше. На вид ему около двадцати. Он приветливо улыбается и держит велосипед, канистру с кипячёной водой и множество пакетиков с глюкозным печеньем — для меня от Партии. Мы перевели дыхание и вновь начали идти. Велосипед, как оказалось, был отвлекающим манёвром. Почти вся дорога для него не годилась. Мы взбирались на крутые холмы и спускались по каменистым тропкам вдоль опасных обрывов. Когда велосипед нельзя было катить, Чанду поднимал его и нёс над головой с такой лёгкостью, будто тот ничего не весил. Меня заинтриговал его скромный вид деревенского парня. Намного позже выяснилось, что он мог обращаться с любыми видами оружия, «за исключением ручного пулемёта», как смеясь признался он сам.

Примерно полчаса, пока наши дороги не разошлись, с нами шли трое красивых подвыпивших мужчин с цветами в тюрбанах. К закату их заплечные мешки начали кукарекать. В них оказались петухи, которых эти люди принесли на рынок, но не смогли продать.

Чанду как будто может видеть в темноте. Мне же приходится пользоваться фонариком. Начавшийся стрекот сверчков скоро сложился в целый оркестр, накрывая нас, словно куполом. Меня тянет взглянуть на небо, но нельзя: надо смотреть под ноги. Для каждого нового шага. Не отвлекаться.

Доносится лай собак. Но невозможно понять, насколько они далеко. Земля под ногами выравнивается. Наконец, украдкой решаюсь бросить взгляд на небо: оно завораживает. Надеюсь, что мы вскоре сделаем остановку. «Уже скоро»,— говорит Чанду. Его «скоро» оборачивается более чем часом. Замаячили силуэты громадных деревьев. Наконец, мы на месте.

Деревня кажется большой, дома расположены довольно далеко друг от друга. Тот, в который мы вошли, очень красивый. Горит огонь, вокруг него сидят люди. Ещё больше их снаружи, в темноте. Сложно понять, сколько. Вокруг тихонько перешёптываются. «Лал салам камрайд» («Красный привет, товарищ!»). «Лал салам» — говорю я в ответ. Я крайне утомлена. Хозяйка зовёт меня внутрь и угощает цыплёнком карри, приготовленным с зелёной фасолью и бурым рисом. Поразительно. Её ребёнок спит рядом со мной, серебряные браслеты на её ногах мерцают в свете костра.

После ужина я расстёгиваю молнию своего спального мешка. Странно назойливый звук большой длинной молнии. Кто-то делает погромче радио, это индийская служба «Би-Би-Си». Англиканская церковь вывела свои средства из проекта Веданты «Ньямгири» из-за ухудшения условий окружающей среды и нарушения прав племени донгрия кондх. Прислушавшись, можно различить позвякивание коровьих колокольчиков, сопение, шарканье — даже то, как скот пускает газы. Мир не изменился. Наконец глаза закрываются.

Мы встаём в пять. Выходим в шесть. Спустя ещё пару часов мы пересекаем другую реку. Минуем ещё несколько красивых деревень, в каждой из которых есть семейство тамариндовых деревьев, охраняющих её, словно группа громадных благосклонных божеств. Сладкий тамаринд. К одиннадцати часам солнце стоит уже высоко, и идти становится тяжело. Наконец, останавливаемся на обед.

Кажется, Чанду знает людей в этой деревне. Красивая молодая девушка строит ему глазки. Он выглядит немного смущённым, возможно — потому что рядом я. На обед сырая папайя с масур дал 10 и бурым рисом, приправленным порошком чили. Прежде, чем вновь тронуться, мы ждём, когда солнце перестанет быть палящим, и дремлем на веранде. У этого места есть своя скромная красота. Всё просто и закономерно. Никакой суеты. Чёрная курица разгуливает по низкой глиняной стене. Бамбуковая ограда поддерживает балки тростниковой крыши и служит вешалкой для разных вещей. Тут есть метёлка из травы, два барабана, плетёная корзина из тростника, сломанный зонтик и целая груда смятых, пустых картонных коробок. Что-то притягивает мой взгляд. Ищу очки. На картоне напечатано: «Ideal Power 90 High Energy Emulsion Explosive (Class-2) SD CAT ZZ» 11.

Около двух часов мы вновь отправляемся в путь. В деревне, куда мы идём, нас ждёт Диди (Сестра, Товарищ), которая знает следующий шаг нашего путешествия. Чанду его не знает. Информацию здесь тоже экономят. Нет никого, кто бы знал всё. Но когда мы добираемся до деревни, Диди там нет. И нет никаких вестей от неё. Впервые вижу лёгкую тень волнения на лице Чанду. Меня же охватывает сильная тревога. Не знаю, как устроена их система связи, но что если она подвела?

Мы расположились рядом с пустующим зданием школы, на небольшом расстоянии от деревни. Почему все правительственные школы в деревнях построены как бетонные бастионы, со стальными ставнями на окнах и раздвижными стальными дверями? Почему они не похожи на сельские дома из глины и тростника? Потому что их можно использовать и как бараки и бункеры. «В деревнях в Орчхе,— говорит Чанду,— школы такие же, как здесь…» Он чертит план здания прутиком по земле. Три восьмиугольника связаны между собой, как медовые соты. «Так они могут стрелять во всех направлениях». Он рисует стрелки, чтобы проиллюстрировать своё утверждение: как схема игры в крикет, показывающая, сколько очков получил нападающий за каждую пробежку. По словам Чанду, ни в одной школе нет учителей. Все они разбежались. Или вы их преследовали? Нет, мы преследовали только полицию. Но почему учителя должны приходить сюда, в джунгли, если они получают жалование, просто сидя дома? С этим не поспоришь.

Он объясняет мне, что это новый освобождённый район. Партия заняла его недавно.

Прибывает около двадцати человек, юношей и девушек. На вид им от четырнадцати до двадцати. Чанду объясняет, что это деревенская милиция, первая ступень в иерархии вооружённого крыла маоистов. Никогда не видела кого-нибудь, похожего на них. Они одеты в сари и лунги 12, некоторые в потёртых спецовках защитного цвета, юноши носят украшения и головные уборы. У каждого есть шомпольная винтовка-«бхармаар». У кого-то из них — ещё и ножи, топоры, луки и стрелы.

Один из парней несёт примитивную мортиру, сделанную из тяжёлой трёхфутовой промышленной трубы. Она начинена порохом и шрапнелью и готова к стрельбе. Эта штука делает много шума, но её можно использовать только один раз. «И тем не менее, она распугивает полицию» — говорят они и хихикают.

Кажется, что война занимает в их сознании не главное место. Возможно, потому что их район находится вне зоны досягаемости Салвы Джудум. Они только что закончили сегодняшнюю работу: помогли построить забор вокруг нескольких деревенских домов, чтобы не пускать коз в поле. Они веселы и интересуются всем, что происходит вокруг. Девушки уверены в себе и легко общаются с юношами. У меня чутьё на такие вещи, и я поражена. Их работа, говорит Чанду,— патрулировать и защищать четыре или пять деревень, а также помогать на поле, чистить колодцы или ремонтировать дома — делать всё, что потребуется.

Диди до сих пор нет. Что делать? Ничего. Просто ждать. Пока можно немного помочь почистить и нарезать еду.

После обеда мы без лишних слов строимся. Отправляемся. И всё отправляется с нами: рис, овощи, кастрюли и посуда. Мы оставляем школу и идём в лес одной шеренгой. Меньше, чем через полчаса, достигаем поляны, где собираемся устроить ночлег. Здесь ни звука. Через минуту все уже развернули свои вездесущие голубые пластиковые палатки-джхилли (без которых не будет революции). Чанду и Мангту делят одну палатку, а другую расправляют для меня. Они подыскивают мне лучшее место, рядом с лучшим серым камнем. Чанду говорит, что он отправил Диди послание. Если она его получит, то будет здесь уже утром. Если…

Это самое красивое место, в котором я отдыхала за последнее время. Личный номер в тысячезвёдочном отеле. Я окружена странными, прекрасными детьми, с их диковинным оружием. Несомненно, все они маоисты. Неужели им всем суждено погибнуть? Это они — мишень, по которой учат стрелять в Школе боевых действий в джунглях? С тяжеловооружённых вертолётов, при помощи тепловизоров и лазерных дальномеров?

Но почему? Ради чего? Чтобы превратить это место в копи? Я помню свою поездку к карьерам железорудных копей в Кеонджхаре, штат Орисса. Когда-то там был лес. И были дети, похожие на этих детей. А сейчас земля там как кровоточащая рана. Красная пыль забивает ноздри и лёгкие. Красная вода, красный воздух, красные люди с красными лёгкими и волосами. День и ночь грузовики громыхают по деревням, бампер за бампером, тысячи и тысячи грузовиков, увозящих руду в порт Парадипа, откуда она отправляется в Китай. Там она станет машинами, дымом, внезапно возникающими и быстро растущими городами. «Темпами роста», которые заставляют экономистов благоговейно замирать. Оружием для войны.

Все спят, кроме часовых, которые сменяются каждые полтора часа. Наконец я могу взглянуть на звёзды. Когда я была ребёнком и росла на берегах реки Mиначал, то думала, что звуки, которые издают сверчки — они всегда начинаются в сумерки — были звуками звёзд, которые разгораются, готовясь начать светить. Удивляюсь тому, как сильно мне тут нравится. Нигде в мире мне не хотелось бы быть сильнее. Кем я буду этой ночью? Товарищем Рахель под звёздами 13? А завтра, быть может, придёт Диди.

Они появляются сразу после полудня. Их видно издалека. Примерно пятнадцать, все в камуфляжной форме, бегут в нашем направлении. Даже на расстоянии, по тому, как они двигаются, можно понять, что это тренированные бойцы. Партизанская армия народного освобождения. Вот на кого нацелены тепловизоры и лазерные дальномеры. Вот для борьбы с кем создают Школы боевых действий в джунглях.

У них в руках серьёзное оружие: автоматы ИНСАС, СЛР 14, у двоих — АК-47. Лидер группы — товарищ Мадхав, присоединившийся к Партии в девять лет. Он из Варангалы, штат Андхра-Прадеш. Он расстроен и пытается сгладить впечатление. Произошло огромное недоразумение, какого обычно не случается. Предполагалось, что я прибуду в главный лагерь в самую первую ночь. Но что-то пошло не так в почте джунглей. Мотоциклы высадили нас в совершенно другом месте. «Мы заставили вас ждать, мы заставили вас так много пройти. Всю дорогу бежали, едва получив известие, что вы здесь». Я ответила, что всё в порядке, что я пришла готовая ждать, идти и слушать. Он предложил немедленно выступить, потому что люди в лагере уже давно ждали и беспокоились.

До лагеря несколько часов ходу. Когда мы прибыли, уже начало темнеть. Минуем несколько линий обороны и концентрических кругов патрулирования караулов. Нас встречает сотня товарищей, выстроенных в две шеренги. Каждый из них вооружён. В том числе — улыбкой. Они запевают: «Лал лал салам, лал лал салам, ане валей сатхийон ко лал лал салам» («Красный привет прибывшим товарищам»). Это поётся нараспев, напоминая народную песню о реке или цветущем лесе. С этой песней мы приветствуем друг друга, пожимаем руки. Каждое отдельное приветствие сливается в общий поток: «Лалслам, млалсла млалслам…».

За исключением развёрнутого на земле большого голубого джхилли, примерно 15 квадратных футов, никаких признаков «лагеря» здесь нет. Крыша у него — из другого джхилли. Тут моя комната на ночь. Меня либо вознаградили за дни пути, либо балуют перед тем, что ещё ждёт впереди. Или и то, и другое вместе. В любом случае, это последний раз за всё путешествие, когда у меня будет крыша над головой. После ужина я знакомлюсь с товарищем Нармадой, ответственной за Революционную организацию женщин-адиваси 15, за голову которой назначено вознаграждение, с товарищем Сароджой из Партизанской армии народного освобождения, которая ростом не выше своей винтовки, товарищем Маасе (что на гонди значит «Смуглая девушка»), за голову которой также назначена цена; товарищем Рупи, техническим специалистом; товарищем Раджу, командующим округом, в который я пришла, и товарищем Вену (или Мурали, или Сону, или Сушилом — как вам больше нравится), явно самым старшим из всех. Может быть, это Центральный Комитет. А может быть, даже Политбюро. Мне не сказали, а я не спрашивала. Между собой мы говорим на гонди, халби, тамильском, панджаби и языке малаялам. По-английски говорит только Маасе. Поэтому мы общаемся на хинди. Товарищ Маасе высокая, спокойная и, кажется, ей довольно трудно вступить в беседу. Но по её крепким объятиям я понимаю, что она неравнодушна к литературе. И что она скучает в джунглях без книг. Она расскажет мне свою историю позже, когда доверит мне своё горе.

Приходят грустные вести, как часто бывает в этих джунглях. Почтальон с «печеньями»: написанными от руки на клочках бумаги записками, свёрнутыми в маленькие брусочки. Его сумка набита ими доверху, как пакет с чипсами. Это новости отовсюду. Полицией убито пятеро в деревне Онгнаар, четверо ополченцев и один простой крестьянин: Санту Поттай (25 лет), Пхуло Вадде (22), Канде Потай (22), Рамоли Вадде (20), Далсай Корам (22). Это могли бы быть ребята, с которыми мы разделили прошлой ночью усыпанный звёздами ночлег.

Потом — хорошие новости. Это прибыла небольшая группа людей с полноватым юношей. Он тоже в спецовке, но та выглядит совершенно новой. Все смотрят на него с восхищением и приветствуют, едва заметив его знаки отличия. Он смущённо улыбается в ответ. Это доктор, который прибыл жить и работать с товарищами в лесу. Последний раз доктор приезжал в Дандакаранью очень много лет назад.

По радио передают новости о встрече министра внутренних дел с главами штатов, на которые распространяется опасность «левого экстремизма», чтобы обсудить военные действия. Главные министры Джаркханда и Бихара скромно воздержались от участия в этой встрече. Все сидевшие вокруг радиоприёмника покатились со смеху. До её начала,— говорят они,— в процессе предвыборной кампании и месяц или два спустя — когда правительство только сформировано — все ведущие политики бросают фразы типа: «Наксалиты — наши дети». По тому, как они изменяют своё мнение и начинают выпускать когти, можно сверять часы, ведь происходит это прямо-таки по расписанию.

Меня представляют товарищу Камле. Я не должна ни при каких обстоятельствах отходить от своей палатки даже на 5 футов, не предупредив сперва её, потому что в ночной темноте легко потерять ориентацию и серьёзно заблудиться. (Я её не будила — спала как убитая). Утром Камла даёт мне жёлтый полиэтиленовый пакет с отрезанным уголком. Когда-то в нём было рафинированное соевое масло «Абис». Теперь это мой ночной горшок. Всё может пригодиться на пути к революции.

(Даже сейчас я постоянно вспоминаю о товарище Камле, думаю о ней каждый день. Ей 17. На бедре она носит самодельный пистолет. А её улыбка… Но если она столкнётся с полицией, они её убьют. Может быть, сначала изнасилуют. Не задавая вопросов. Потому что она — угроза внутренней безопасности).

После завтрака, сидя по-турецки на джхилли, меня ждёт товарищ Вену (Сушил, Сону, Мурали), похожий на тщедушного сельского учителя. Мне предстоит выслушать урок истории. Или, точнее, лекцию по истории последних тридцати лет в лесах Дандакараньи. Пиком этих событий стала война, маховик которой раскручивается сегодня. Конечно, это история с точки зрения партизан. Но разве не любая история — лишь чья-то точка зрения? Как бы то ни было, скрытая история должна стать известной, хотя бы для того, чтобы её можно было оспорить, приведя иные аргументы, вместо того, чтобы просто врать — а именно это сейчас и происходит.

У товарища Вену спокойная речь, хорошие манеры и мягкий голос, который, придёт день, я услышу при таких обстоятельствах, которые полностью лишат меня мужества. Этим утром он говорит несколько часов, почти не прерываясь. Он будто управляющий маленького магазинчика с огромной связкой ключей, которыми можно отпереть целый лабиринт ящичков, полных историй, песен и догадок.

Товарищ Вену был в одной из семи вооружённых групп, которые в июне 1980 года, тридцать лет назад, переправились через реку Годавари и ушли из Андхра-Прадеша в лес Дандракаранья (ДК, в партийной речи). Он один из поколения «сорок девятого». Они состояли в Группе «Народная война», фракции Коммунистической партии Индии (марксистско-ленинской), первой организации наксалитов. Группа народной войны объявила о создании отдельной, независимой партии под руководством Кондапалли Ситхарамьи. Группа народной войны решила сформировать постоянную армию, для чего нужна была база. ДК должен был ею стать, и те первые группы отправились туда произвести разведку местности и начать создавать партизанские районы. Споры о том, должна ли коммунистическая партия иметь постоянную армию или «народную армию», внутренне противоречивы и стары. Решение Группы народной войны выстроить армию родилось из опыта Андхра-Прадеша, где её кампания «Землю — крестьянам» 16 привела к открытому конфликту с землевладельцами и вызвала полицейские репрессии, которым Партия оказалась неспособна противостоять без собственной подготовленной и вооружённой силы.

(К 2004 году Группа «Народная война» объединилась с другой фракцией КПИ(мл), называвшей себя КПИ(мл) «Партийное единство» 17, и Маоистским коммунистическим центром 18, которые действуют в большей части Бихара и Джаркханда. Так они стали тем, чем являются сейчас — Коммунистической партией Индии (маоистской)).

Дандакаранья — часть того, что англичане, как это принято у белого человека, назвали Гондваной — землёй гондов. Сегодня она поделена между Мадхья-Прадешем, Чхаттисгархом, Ориссой, Андхра-Прадешем и Махараштрой. Раздробить непокорные народы на отдельные административные образования — старый трюк. Но маоисты и поддерживающие их гонды не особо обращают внимание на такие вещи, как границы штатов. В их головах — иные карты, и, как и у других лесных созданий, у них есть собственные тропы. Для них дороги — это не то место, по которому идут. Это лишь то, что нужно пересечь, или, ещё чаще — то место, где нужно устроить засаду. Хотя гонды (которые делятся на племена койя и дорла) — явное большинство, есть также небольшие поселения других племенных сообществ. Не относящиеся к адиваси, торговцы и переселенцы, живут на краю леса, около дорог и рынков.

Члены Группы «Народная война» не были первыми проповедниками, прибывшими в Дандакаранью с некой идеей. Баба Амте, широко известный гандиец, открыл в Вароре ашрам и лепрозорий в 1975 году. Миссия Рамакришны начала открывать сельские школы в дальних лесах Орчхи. В Северном Бастаре Баба Бихари Дас начал агрессивное движение «за возвращение племён в объятья хинди», что повлекло за собой кампанию по очернению племенной культуры, вызвало к себе ненависть и познакомило племена с великим даром индуизма — кастами. Первым обращённым, сельским старостам и крупным землевладельцам — таким, к примеру, людям, как Махендра Карма, основатель Салва Джудум — было даровано звание «твижди», дважды рождённых, браминов. (Конечно, это жульничество, потому что брамином невозможно стать. В противном случае мы были бы уже нацией браминов). Но эта индуистская афера для племенных народностей рассматривалась лишь как удачная рекламная кампания, прямо как бренды для всех остальных товаров — печенья, мыла, спичек, масла — продающихся в сельских магазинах. Частью движения «Хиндутва» стало и изменение названий деревень в поземельных книгах, так что теперь большинство из них имеют два названия: народное и правительственное. Деревня Иннар, например, стала Чиннари, а имена её жителей хиндуизированы для избирательных списков (так Масса Карма обратился в Mахендру Kaрму). Тех, кто не желал сливаться с индуистской культурой в объятиях, объявили «катвас» (что означает неприкасаемые), позже они и стали базой для маоистов.

Группа «Народная война» начала действовать в Южном Бастаре и Гадчироли. Товарищ Вену описывает некоторые подробности первых месяцев: как сельские жители относились к ним с подозрением и не пускали в свои дома, никто не предлагал им пищу или воду. Полиция распространяла слухи, что маоисты были ворами, и женщины прятали украшения в золу своих печей. Жестокие репрессии тоже не заставили себя ждать. В ноябре 1980 года в Гадчироли полицейские открыли огонь по деревенскому собранию и убили целую группу товарищей. Это было первое «вооружённое столкновение» в ДК. Это был тяжёлый опыт, и товарищи отступили за Гондавари и вернулись в Адилабад.

Но в 1981 году они вернулись. И начали организовывать людей из племён, собиравших листья дерева тенду (их используют, чтобы делать биди 19), на борьбу за повышение их цены. В то время закупщики платили 3 пайса за связку из 50 листьев. Организовать на проведение стачки людей, совершенно незнакомых с таким видом политической деятельности, потребовало огромных усилий.

Забастовка окончилась победой, и цена была удвоена — до 6 пайсов за связку. Но реальным успехом для Партии стало то, что ей удалось продемонстрировать силу единства и новый способ вести политические переговоры. Сегодня, после нескольких забастовок и агитационных кампаний, цена за связку листьев тенду — 1 рупия. (Эта цена кажется несколько неправдоподобной, но оборот торговли листьями тенду достигает сотен кроров 20. Ежесезонно правительство проводит тендер и даёт подрядчикам разрешение на сбор фиксированного объёма листьев тенду — обычно от 1500 до 5000 стандартных мешков, известных как «манак бора». Одна «манак бора» — это около тысячи связок.

(При этом, конечно, не существует никакого способа проконтролировать, что подрядчики не соберут больше, чем им позволено). Поступая на рынок, тенду продаётся уже килограммами. Ускользающая от подсчётов хитрая система измерения, которая переводит связки в морак бора, а их, в свою очередь,— в килограммы, контролируется подрядчиками, что предоставляет широкие возможности для манипуляции самого худшего рода. Самые скромные подсчёты говорят о доходе подрядчика примерно в 1100 рупий со стандартного мешка (это за вычетом революционного налога Партии в 120 рупий за мешок). То есть небольшой подрядчик (1500 мешков) зарабатывает в сезон примерно 16 млн рупий, а большой (5 тыс. мешков) — 55 млн рупий.

По более реалистичным подсчётам эти цифры становятся в несколько раз больше. А «величайшая угроза внутренней безопасности» получает ровно столько, чтобы не умереть с голоду до следующего сезона.

Нас прерывает чей-то смех и появление Нилеша, одного из молодых товарищей из Партизанской армии народного освобождения, быстро идущего по направлению к кухне и хлопающего себя по телу. Когда он подходит ближе, становится видно, что он несёт свитое из листьев гнездо рыжего муравья, и его разозлённые обитатели ползут по нему, кусая в руки и шею. Нилеш лишь смеётся. «Вы когда-нибудь ели муравьиное чатни?» — спрашивает меня товарищ Вену. Я хорошо знаю рыжих муравьёв по моему детству в Керале, они кусали меня, но я никогда их не ела. (Чатни оказалось ничего. Кисловато. Много фолиевой кислоты).

Нилеш из Биджапура, центра активности Салвы Джудум. Младший брат Нилеша присоединился к Джудум в одном из её разбойных нападений с грабежами и поджогами и был произведён в должность особого полицейского уполномоченного. Он живёт с матерью в лагере Басагуда. Его отец отказался уйти и остался в деревне. В результате, семья разделена кровной местью.

Позднее, когда у меня появилась возможность поговорить с ним, я спросила Нилеша, почему его брат это сделал. «Он был очень молод,— сказал Нилеш,— у него появилась возможность пуститься во все тяжкие, причинять вред людям и сжигать дома. Он сошёл с ума и совершил ужасные вещи. Так он запятнал себя кровью. Он никогда не сможет вернуться в деревню. Его не простят. И он это знает».

Мы возвращаемся к уроку истории. Следующее крупное сражение Партии, говорит товарищ Вену, было против целлюлозно-бумажного комбината в Баллапуре. Правительство дало Гаутаме Тапару 45-летний контракт на добычу 150 тыс. тонн бамбука под крайне выгодный субсидированный процент (мелочь по сравнению с бокситами, но всё же). Людям из племён платили 10 пайсов за связку из 20 стеблей бамбука. (Я не поддамся искушению сравнить это с доходами, которые получил Тапар). Долгая агитация, забастовка привели к переговорам с руководством предприятия, когда в присутствии большого количества народа закупочная цена была утроена — до 30 пайсов за связку. Для людей из племён это стало огромным достижением. Другие политические партии раздавали обещания, но и не думали их выполнять. Люди начали приходить к Группе «Народная война» с желанием присоединиться к ним.

Но политическая деятельность сборщиков тенду, бамбука и прочей лесной продукции могла быть лишь сезонной. Давней проблемой, по-настоящему отравлявшей людям жизнь, был крупнейший землевладелец, Министерство лесного хозяйства. Каждое утро его сотрудники, даже самые мелкие из них, появлялись в деревнях как кошмарное наваждение, и мешали людям распахивать поля, собирать дрова, листья и плоды, пасти скот… мешали жить. Они приводили слонов, которые вытаптывали поля и разбрасывали семена бабула 21, чтобы уничтожить почву. Людей избивали, арестовывали и унижали, уничтожали их посевы. Конечно, с точки зрения Министерства лесной промышленности, эти люди находились здесь незаконно и принимали участие в антиконституционной деятельности, а министерство лишь восстанавливало верховенство закона. (А сексуальная эксплуатация женщин стала лишь ещё одной привилегией в их нелёгком деле).

Ободрённая участием народа в своей борьбе, Партия приняла решение противостоять Министерству лесной промышленности. Она убедила людей занять землю леса и обрабатывать её. Министерство лесного хозяйства ответило на это сжиганием новых деревень, которые возникли в лесной зоне. В 1986 году оно заявило о создании национального парка в Биджапуре, что означало выселение жителей 60 деревень. Более половины из них были изгнаны, и уже началось создание инфраструктуры национального парка, когда Партия выступила. Она разрушила сооружения, построенные для национального парка, и остановила выселение ещё не затронутых строительством деревень. Она не позволила министерству лесного хозяйства проникнуть в лес. В нескольких случаях были схвачены официальные лица, привязаны к деревьям и избиты селянами, что было лишь слабой местью за годы эксплуатации. В конце концов, министерство лесного хозяйства отступило. Между 1986 и 2000 годами Партия распределила 300 тысяч акров лесной земли. Сегодня, говорит товарищ Вену, в Дандакаранье не осталось безземельных крестьян.

Для нынешней молодёжи министерство лесного хозяйства — это далёкое прошлое, сказки матерей о мифической эпохе неволи и унижений. Для старшего же поколения свобода от министерства лесного хозяйства означала подлинную свободу, которую они могли потрогать и попробовать. Это значило даже гораздо больше, чем независимость Индии. И люди начали сплачиваться вокруг Партии, боровшейся с ними вместе.

Группа из семи отрядов прошла долгий путь. Её влияние сейчас простирается на 60 тысяч кв. км лесов, на тысячи деревень и миллионы людей. Но уход Министерства лесного хозяйства предвещал появление полиции, что влекло за собой начало кровопролития. Полицейские зачистки, засады Группы народной войны… Распределение земли повлекло за собой другие обязанности: орошение, сельскохозяйственная производительность и проблема увеличения численности населения при недостаточном количестве свободной земли. Решением стало отделение «массовой» работы Партии от «военной».

Сегодня Дандакаранья управляется тщательно продуманной структурой «джантана саркаров» (народного самоуправления). Организационные принципы взяты из опыта Китайской революции и войны во Вьетнаме. Каждый джантана саркар избирается несколькими деревнями, чьё совокупное население может составлять от 500 до 5000 человек. У него девять подразделений: «Криши» (сельское хозяйство), «Вьяпар-Удиог» (торговля и производство), «Артхик» (экономика), «Ньяй» (суд), «Ракша» (оборона), «Хоспиталь» (здравоохранение), «Джан Сампарк» (связи с общественностью), «Скул-Рити Ривадж» (образование и культура) и «Джангл». Несколько «джантана саркаров» подчиняются Территориальному комитету. Три территориальных комитета составляют округ. В Дандракаранье десять округов.

«Сейчас у нас есть подразделение „Сейв ди джангл“ 22,— говорит товарищ Вену,— вы, должно быть, читали в правительственных отчётах, что лес в контролируемых наксалитами районах разрастается?»

По иронии, говорит товарищ Вену, первыми, кто выиграл от кампании Партии против министерства лесной промышленности, были мукхии 23 — те самые твиджи. Пока дела шли хорошо, они использовали силу и своё влияние, чтобы захватить столько земли, сколько могли. Но затем люди начали обращаться к Партии со своими «внутренними противоречиями», как изящно формулирует это товарищ Вену. Партия начала уделять внимание вопросам равенства, классов и несправедливости в племенном обществе. Крупные землевладельцы почувствовали надвигающуюся угрозу. По мере того, как расширялось влияние Партии, их влияние таяло. Люди всё чаще обращались со своими проблемами к Партии, а не к мукхиям. Так был брошен вызов старым формам эксплуатации. В день первого дождя люди традиционно должны были возделывать землю мукхии, до того, как перейти к собственной. Это прекратилось. Люди больше не пожертвуют им собранную в первый день мадуку 24 или другие дары леса. С этим явно нужно было что-то делать.

И тут появляется Махендра Карма, один из крупнейших в регионе землевладельцев и на тот момент член Коммунистической партии Индии (КПИ) 25. В 1990 году он собрал группу деревенских старост и землевладельцев и начал кампанию под названием «Джан джагран абхиян» (Кампания общественного пробуждения). Их способом «пробуждения общества» стало создание охотничьих отрядов примерно из трёх сотен человек, которые прочёсывали лес, убивали, сжигали дома и приставали к женщинам. Тогдашнее правительство Мадхья-Прадеша — Чхаттисгарх ещё не был создан — ещё не сделало всё это обязанностью полиции. Нечто подобное под названием «Демократический фронт» начало свои действия в Махараштре. Группа «Народная война» ответила на это в духе настоящей народной войны, убив нескольких землевладельцев, имевших самую дурную славу. За несколько месяцев «Джан джагран абхиян» — «белый террор», как определяет его товарищ Вену — сошёл на нет. В 1998 году Махендра Карма, который к тому времени вступил в Индийский национальный конгресс, пытался воскресить «Джан джагран абхиян». На этот раз затея провалилась даже быстрее, чем началась.

Затем, летом 2005 года, судьба оказалась к нему благосклонна. В апреле правительство Чхаттисгарха, сформированное Индийской народной партией, подписало два Меморандума о взаимопонимании на строительство нескольких сталелитейных заводов полного цикла (условия которых засекречены). Один — на 7 тыс. кроров рупий с «Эссар стил» в Байладиле и другой — на 10 тыс. кроров рупий с «Тата стил» в Лохандигуде. В тот же месяц премьер-министр Манмохан Сингх сделал своё знаменитое заявление о том, что маоисты — «главная угроза внутренней безопасности» Индии. (Весьма странное заявление, особенно тогда, когда на самом деле происходило противоположное. Правительство ИНК в Андхра-Прадеше только что нанесло крупное поражение маоистам, уничтожив их огромное количество. Они потеряли примерно 1,6 тыс. человек, и партийная деятельность оказалась в полном беспорядке). Акции добывающих компаний взлетели вслед за заявлением премьер-министра. Оно также дало СМИ зелёный свет на объявление маоистов законной целью для любого, кто решит на них охотиться. В июле 2005 г. Махендра Карма организовал тайную встречу со старостами в деревне Кутру и провозгласил «Салва Джудум» (Очистительную охоту). Потрясающая смесь племенной приземлённости и нацистско-двиджийской патетики.

В отличие от Джан джагран абхиян, Салва Джудум имела своей целью зачистку земли, что означало — согнать деревенских жителей в придорожные лагеря, где бы они находились под надзором и контролем полиции. На языке военных это называется созданием стратегических деревень. Эта программа была разработана генералом сэром Гарольдом Бриггсом в 1950 году, когда британцы вели войну против коммунистов в Малайе. Опыт Бриггса стал очень популярен в индийской армии, которая использовала его в Нагаленде, Мизораме и Теленгане. Член Индийской народной партии и главный министр Чхаттисгарха, Раман Сингх, заявил, что пока дело касается его правительства, все не перебравшиеся в лагеря сельские жители будут рассматриваться как маоисты. Таким образом, в Бастаре для обычного крестьянина просто остаться дома, жить его привычной жизнью стало равнозначным участию в опасной террористической деятельности.

Вместе со стальной кружкой чёрного чая в качестве особого угощения мне передают пару наушников и маленький эм-пэ-три-плеер. Это шипящая запись голоса господина Д. С. Манхара, тогдашнего суперинтенданта полиции Биджапура, инструктирующего по радиосвязи младших офицеров о вознаграждении и поощрении, которые правительство штата и Центральное правительство предлагают «джагрит» («осознавшим») — деревням и людям, согласным перебраться в лагерь. Затем он даёт чёткие указания о том, что отказавшиеся «сдаться» деревни следует сжечь, а по журналистам, которые собираются освещать деятельность наксалитов, следует стрелять без предупреждения. (Когда-то давно я читала об этом в газете. Когда история получила огласку, для наказания — не очень понятно, кого — суперинтенданта перевели в государственный комитет по правам человека).

Первой деревней, сожжённой Салвой Джудум (18 июня 2005 года), оказалась Амбели. Между июнем и декабрём 2005 года Салва Джудум сжигала, убивала, насиловала и грабила всё на своём пути, проходившем через сотни деревень южной Дантевады. Центром её активности были районы Биджапура и Бхайрамгарха, близ Байладилы, где предполагалось построить новый завод «Эссар стил». Не удивительно, что эти районы были оплотом маоизма, и джантана саркары проделали там огромную работу, особенно по организации оросительных сооружений. Джантана саркары стали особой целью атак Салвы Джудум. Сотни людей были убиты самыми зверскими способами. Около 60 тысяч переместились в лагеря, некоторые сделали это добровольно, другие бежали от террора. Примерно три тысячи из них были назначены на должность «особых полицейских уполномоченных» с жалованием в 1,5 тыс. рупий.

Ради этих жалких крох молодые люди, такие, как брат Нилеша, приговаривали сами себя к пожизненному заключению за колючей проволокой. При всей их жестокости, они, быть может, стали самыми страшными жертвами этой ужасной войны. Никакое решение Верховного Суда расформировать Салву Джудум не сможет изменить их судьбу.

Оставшиеся сотни тысяч человек выпали из поля зрения правительства. (Но средства на развитие этих 664 деревень — нет. Что, кстати, происходит с этим маленьким «золотым дном»?) Многие ушли в Андхра-Прадеш и Ориссу, куда они обычно мигрировали на сезонные работы по сбору перца чили. Но десятки тысяч бежали в леса, где они всё ещё остаются без крыши над головой, возвращаясь на свои поля и в дома только в дневное время.

Позади Салвы Джудум кружится рой полицейских участков и лагерей. Так планировалось обеспечить «ковровую безопасность» для «ползучей» реоккупации подконтрольной маоистам территории. Эта идея была основана на предположении, что маоисты не осмелятся атаковать столь серьёзную концентрацию сил безопасности. Маоисты, в свою очередь, поняли, что если им не удастся прорвать «ковровую безопасность», то это значило бы оставить людей, чьё доверие они заслужили и с кем жили и трудились бок о бок 25 лет. Они нанесли ответный удар серией нападений в самом сердце этой сети безопасности.

26 января 2006 года Партизанская армия народного освобождения атаковала лагерь полиции Гандалаура и уничтожила семь человек. 17 июля 2006 года был атакован лагерь Салвы Джудум в Эраборе, 20 человек было убито и 150 получили ранения. (Возможно, вы читали об этом: «Маоисты атаковали лагерь по оказанию помощи, развёрнутый правительством штата для предоставления крова сельским жителям, бежавшим из своих деревень из-за террора, развязанного наксалитами»). 13 декабря 2006 года маоисты атаковали лагерь «по оказанию помощи» в Басагуде, убили трёх «особых полицейский уполномоченных» и констебля. 15 марта 2007 года произошла самая дерзкая атака из всех.

Отряд в сто двадцать бойцов Партизанской армии народного освобождения атаковал ашрам Рани Бодили Канья, женское общежитие, которое превратилось в бараки для 80 полицейских (и особых полицейских уполномоченных) Чхаттисгарха, в то время как девушки остались там в качестве живого щита. Партизаны проникли в ашрам, блокировала крыло, в котором находились девушки, и атаковала бараки. 55 полицейских и «особых полицейских уполномоченных» были уничтожены. Ни одна девушка не пострадала. (Прямолинейный суперинтендант из Дантевары показал мне свою презентацию в «Пауэр поинт», с ужасающими фотографиями сожжённых и выпотрошенных тел полицейских среди руин здания школы. Они были настолько жуткими, что невозможно было не отвернуться. Суперинтендант остался доволен моей реакцией).

Нападение на ашрам Рани Бодили вызвало в стране недовольства. Правозащитные организации осудили маоистов не только за применение насилия, но и за действия, направленные против системы образования и атаку школы. Но в Даньякаранье атака на Рани Бодили стала легендой: о ней были сложены песни и стихи, поставлены пьесы.

Маоистское контрнаступление прорвало «ковровую безопасность» и дало людям передышку. Полиция и Салва Джудум отступили в свои лагеря, из которых они выступали — обычно только ночью — группами по 300 или 1000, чтобы проводить в деревнях операцию «Окружение и Поиск» 26. Постепенно, за исключением особых полицейских уполномоченных и членов их семей, сельские жители начали возвращаться из лагерей Салвы Джудум в свои деревни. Маоисты позвали их назад и объявили, что даже особые полицейские уполномоченные могут вернуться, конечно, при условии, что они искренне и всенародно покаются в своих действиях. Молодёжь начала приходить в Партизанскую армию народного освобождения. (Формально она была создана в 2000 году, но её вооружённые группы постепенно увеличивались уже в течение последних тридцати лет: сперва возникали отделения, отделения вырастали во взводы, взводы превращались в роты. Но после мародёрств Салвы Джудум Партизанская армия вскоре смогла сформировать уже целые батальоны).

Салва Джудум не просто потерпела неудачу, её действия обернулись против неё самой.

Как мы сейчас знаем, это была не просто локальная и кратковременная операция. Несмотря на кампанию фальсификации в прессе, Салва Джудум оказалась результатом объединённой операции правительства штата Чхаттисгарх и центрального правительства ИНК. Ей просто нельзя было позволить потерпеть неудачу. Особенно — в тот момент, когда столько меморандумов о взаимопонимании ждут своего часа, как стареющие претенденты на брачном рынке. На правительство оказывалось огромное давление, чтобы оно предложило новое решение. Выход был найден: операция «Зелёная охота». Особые полицейские уполномоченные Салвы Джудум теперь стали именоваться койя-коммандос. Правительство развернуло войска: Вооружённые силы Чхаттисгарха 27, Центральные резервные полицейские силы 28, Пограничные силы безопасности 29, Индо-тибетскую пограничную полицию 30, Центральную группу промышленной безопасности 31, отряды «Гончих», «Скорпионов», «Кобр». И начало политику, нежно зовущуюся «Завоеванием разума и чувств» 32.

Важные войны часто ведутся в неподходящих местах. Рыночный фундаментализм одержал победу над советским коммунизмом в суровых горах Афганистана. Здесь же, в лесах Дантевары, развернулось сражение за сердце Индии. Уже много было сказано об углублении кризиса индийской демократии и сговоре между большими корпорациями, ведущими политическими партиями и органами государственной безопасности. Если кому-либо интересно всё это увидеть сразу и в одном месте, нет лучшего примера, чем Дантевара.

В черновом варианте доклада «Государственные отношения с сельским хозяйством и незавершённые задачи аграрной реформы» (ч. 1) говорилось о том, что «Тата стил» и «Эссар стил» первыми финансировали Салву Джудум. Так как этот факт был упомянут в правительственном документе, он наделал много шума, едва просочившись в прессу. (Впоследствии его выкинули из окончательной редакции доклада. Произошло ли это в результате ошибки, или чьё-то плечо похлопал стальной лом?)

Предполагалось, что назначенные на 12 октября 2009 года обязательные публичные слушания по поводу сталеплавильного завода «Таты» пройдут в Лохандигуде, куда могло прийти местное население. Однако на самом деле их провели в маленьком зале резиденции инспектора района в Джагдалпуре, за много миль от Лохандигуды и в окружении внушительной охраны. Нанятую аудиторию из 50 представителей племён привезли под конвоем в полицейских джипах. После встречи инспектор района поблагодарил «народ Лохандигуды» за сотрудничество, а местные газеты передали эту ложь, хотя прекрасно знали, как всё было на самом деле. (И рекламировалось это без зазрения совести). Следом, несмотря на протесты сельских жителей, началось приобретение земель под этот проект.

Маоисты не единственные, кто стремится уничтожить индийское государство. Оно уже несколько раз уничтожалось — хиндуистскими фундаменталистами и экономическим тоталитаризмом.

Лохандигуда — в пяти часах езды от Дантевары — никогда не была районом наксалитов. Но сейчас — стала. Товарищ Джури, которая сидит рядом со мной, пока я ем муравьиное чатни, трудится в этом районе. Она сказала, что маоисты решились прийти сюда, когда на деревенских стенах стали появляться надписи, гласившие: «Наксали ао, хамейн бачао!» («Наксалиты, придите и спасите нас!»). Несколько месяцев назад Вимал Мешрам, президент панчаята, был застрелен на рынке. «Он был человеком „Таты“,— говорит Джури,— он вынуждал людей отказываться от их земли и соглашаться на компенсацию. Хорошо, что с ним покончили. Мы тоже потеряли товарища. Они его убили. Хотите ещё чаполи?» Ей только двадцать. «Мы не позволим „Тате“ прийти сюда. Люди не хотят этого». Джури не из Партизанской армии народного освобождения. Она состоит в Труппе уличного театра (Четна натъя манч), культурном крыле Партии. Пишет песни. Родом она из Орчхи и замужем за товарищем Мадхавом — влюбилась в его пение, когда труппа уличного театра пришла в её деревню.

Думаю, в этом месте я должна что-то сказать. О тщетности применения насилия, о неприемлемости скорых расправ. Но что мне следует им предложить? Пойти в суд? Совершить дхарну 33 в Джантар-Мантаре в Нью-Дели? Собрать митинг? Начать голодовку? Всё это звучит нелепо. Пусть сторонники новой экономической политики — которые постоянно твердят, что «альтернативы нет» — предложат альтернативную линию сопротивления. Применимую тут, этими людьми, в этом лесу. Здесь и сейчас. За какую партию им отдавать свои голоса? К каким демократическим институтам этой страны они должны апеллировать? Но чьи же ещё пороги не обивали представители Движения в защиту реки Нармады (Нармада бачао андолан) за долгие годы своей борьбы против строительства крупных плотин?

Темно. В лагере кипит работа, но я ничего не вижу. Только пятна света, скользящие вокруг. И сложно различить, где здесь звёзды, где — светлячки, где — маоисты. Маленький Мангту появляется будто ниоткуда. Он один из десяти детей, первой группы выпускников Передвижной школы молодых коммунистов 34, которых учат читать и писать и наставляют в духе базовых принципов коммунизма. («Идеологическая обработка неокрепших умов!» — кричат наши корпоративные СМИ. А вот телереклама, промывающая детские мозги ещё до того, как те успевают научиться думать, это совсем другое). Юным коммунистам не позволено носить оружие и форму. Но они тянутся вслед за отрядами Партизанской армии народного освобождения с горящими глазами, как поклонники за рок-группой.

Мангту принялся меня опекать в благородно-собственнической манере. Он наполняет мою фляжку и говорит, что я должна собираться. Ветер доносит звук свистка. За пять минут голубые палатки-джхилли разобраны и свёрнуты. Ещё один свисток — и вся сотня товарищей выстроились в линию. Пять рядов. Командир — товарищ Раджу. Перекличка. Я тоже стою в шеренге, выкрикиваю мой номер, когда товарищ Камла, стоящая напротив, подталкивает меня. (Мы считаем до двадцати и потом вновь начинаем с единицы, потому что гонды умеют считать именно до этого числа. Двадцать для них вполне достаточно. Возможно, этого вполне могло бы хватить и нам). Чанду сейчас в спецовке, он несёт пистолет-пулемёт «Стен». Негромким голосом товарищ Раджу инструктирует группу. Он говорит полностью на гонди, и я мало что понимаю, улавливаю лишь слово «РВ». Позже Раджу объясняет, что это означает точку сбора (Rendezvous!). Так это слово и пришло в язык гонди. «Мы оговариваем точки сбора, чтобы люди знали, где можно перегруппироваться в случае, если мы попадём под огонь и придётся рассеяться». Он и не предполагает, какую панику у меня вызывают эти слова. Не потому, что мне страшно попасть под обстрел, а из-за того, что боюсь потеряться. Я не ориентируюсь в пространстве и способна заблудиться между собственной спальней и ванной. Что я буду делать на 60 тысячах кв. км леса? И пусть разверзнется сам ад или с небес обрушится потоп, я не собираюсь отпускать рукав товарища Раджу.

Перед тем, как мы выдвигаемся, товарищ Вену подходит ко мне: «Вынужден Вас покинуть, товарищ». Я захвачена врасплох. В окружении своих вооружённых до зубов телохранителей — трёх женщин и трёх мужчин — он похож на маленького комара, нацепившего шерстяную шапку и чаппалы 35. «Мы очень признательны Вам, товарищ, за то, что Вы проделали весь этот долгий путь сюда». Ещё одно — прощальное — рукопожатие и сжатый кулак: «Лал салам, товарищ». Едва он исчезает в лесу, этот хранитель ключей, как вдруг начинает казаться, что его тут никогда и не было. Только чувство чего-то пропавшего. Но со мной многие часы диктофонных записей. И когда дни обратятся неделями, я встречу многих людей, которые добавят мазков и красок к тому наброску, что он для меня нарисовал. Мы расходимся в противоположных направлениях. Товарищ Раджу, за километр пахнущий мазью «Йодекс», говорит с довольной улыбкой: «Мои колени совсем плохи. Могу ходить, только если приму горсть обезболивающих».

Товарищ Раджу говорит на превосходном хинди и обладает манерой невозмутимо рассказывать самые странные истории. Восемнадцать лет он работал адвокатом в Райпуре. Вместе со своей женой Мальти они были членами Партии и работали в её городской сети. На исходе 2007 года одного из ключевых людей в организации Райпура арестовали, пытали и в конце концов превратили в информатора. Его провезли по Райпуру в закрытом полицейском автомобиле и заставили указать на бывших товарищей по партии.

Товарищ Мальти оказалась одной из тех, на кого он указал. 22 января 2008 года, вместе с несколькими другими людьми, арестовали и её. Основным обвинением против неё было то, что она разослала по почте нескольким членам парламента диски с видеозаписями зверств Салвы Джудум. Её дело редко удостаивалось проведения слушаний, потому что полиция понимала: обвинение рассыплется. Но новый Специальный закон об общественной безопасности Чхаттисгарха 36 позволял полиции держать её несколько лет без возможности освободиться под залог. «Теперь правительство развернуло несколько батальонов полиции Чхаттисгарха, чтобы защитить несчастных членов парламента от их собственной почты»,— говорит товарищ Раджу. Его не схватили только потому, что в это время он был на партийной встрече в Дандакаранье. С тех пор он остался тут. Его двоих детей-школьников, оставшихся дома без старших, грубо допросила полиция. Затем они собрали свои пожитки и отправились жить к дяде.

Товарищ Раджу получил от них первую весточку лишь несколько недель назад. Что даёт ему эту силу, эту способность так язвительно шутить? Что поддерживает их всех, несмотря на всё пережитое? Я сталкиваюсь с этим вновь и вновь, среди самых глубоких, самых личных чувств.

Сейчас мы идём одной колонной. Я и сотня «бесчувственных и жестоких» кровожадных мятежников. Оборачиваюсь, чтобы посмотреть на лагерь, который мы оставили. Кроме нескольких горстей золы — там, где горели костры — ничто более не указывает на то, что примерно сто человек разбивали здесь лагерь. Даже не верится, что это армия. Пока существует потребление, она становится более гандийской, чем гандийцы, и производит меньше углекислого газа, чем любой проповедник изменений климата. Но сейчас они принимают гандийский подход к саботажу: перед тем, как окончательно сжечь полицейскую машину, её разбирают, снимая каждую деталь. Руль распрямляют и превращают в дуло для винтовки-бхармаар, обивка из дермантина снимается и используется для изготовления патронташей, аккумуляторы — на солнечные батареи. (Новые инструкции от командования состоят в том, что захваченный автомобиль следует спрятать, а не сжечь. Так что его можно будет собрать, если появится необходимость). Интересно, следует ли мне написать пьесу «Ганди, возьмись за оружие!»? Или меня линчуют за такую крамолу?

Мы идём в кромешной тьме и мёртвой тишине. Я единственная пользуюсь фонариком, который светит прямо вниз, и всё, что выхватывает круг света — это голые пятки товарища Камлы в её потёртых чёрных чаппалах, точно указывающие мне, куда наступать. Она несёт в десять раз больше меня. Рюкзак, винтовка, огромный мешок с провизией на голове, один из больших котелков и две заплечные сумки, полные овощей. Мешок на её голове превосходно сбалансирован, и Камла может спускаться по тропинке вдоль склонов по скользким камням, почти её не касаясь. Она чудесна. Путь оказался долгим. Я благодарна за урок истории, потому что, не говоря обо всём прочем, он дал моим ногам отдых на весь день.

Это самая прекрасная вещь — идти по лесу вечером. И я буду делать это вечер за вечером.

Мы идём на празднование столетней годовщины восстания 1910 года в Бхумкале, когда койя поднялись против британцев. Бхумкал значит «землетрясение». Товарищ Раджу говорит, что люди будут идти вместе целыми днями, чтобы попасть на праздник. Лес будет полон идущими людьми. Празднества пройдут во всех частях ДК. Нам повезло, потому что товарищ Ленг, знаток церемоний, идёт с нами. На гонди Ленг значит «голос».

Товарищ Ленг — высокий мужчина средних лет из Андхра-Прадеша, товарищ легендарного и горячо любимого поэта и певца Гадара, основавшего в 1972 году радикальную культурную организацию Народный театральный фронт (Джана натъя манч). Потом Народный театральный фронт стал частью Группы «Народная война» и собирал в Андхра-Прадеше десятки тысяч зрителей.

Товарищ Ленг вступил в Партию в 1977 году и стал по-своему знаменитым певцом. Он жил в Андхре во время жесточайших репрессий, в период «случайных» убийств, когда друзья погибали практически каждый день. Однажды ночью его самого забрала с больничной кровати женщина-суперинтендант полиции, переодетая доктором. Его привезли в лес неподалёку от Варангалы, чтобы «случайно» убить. Но к счастью для него, говорит товарищ Ленг, Гадар узнал об этом и сумел забить тревогу. Когда Группа народной войны решила начать «культурную работу» в Дандракаранье в 1998 году, товарища Ленга направили возглавить Труппу уличного театра. И вот он здесь, идёт со мной, в футболке цвета хаки… и почему-то в фиолетовых пижамных штанах с розовыми зайчиками. «Сейчас в Народном театральном фронте 10 тыс. членов,— говорит он мне,— у нас 500 песен на хинди, гонди, чхаттисгархи и халби. Мы издали книгу со 140 нашими песнями. Каждый пишет песни».

Когда я разговаривала с ним впервые, он показался мне чрезвычайно серьёзным и целеустремлённым. Но несколько дней спустя, когда мы сидели около костра, он, всё в тех же пижамных штанах, рассказал нам об очень успешном и популярном кинорежиссёре фильмов на телугу (его друге), который всегда играет наксалита в собственных фильмах. «Я спросил его,— сказал товарищ Ленг на хинди с очаровательными нотками телугу,— почему ты думаешь, что наксалиты вот такие?». И он живо изобразил выходящего из леса человека, держащего АК-47 наперевес, однако затравленно пригибающегося к земле, и сделал это так уморительно, что заставил нас кататься со смеху.

Нельзя сказать, что я с нетерпением ожидаю праздника Бхумкал. Боюсь, что увижу там приправленные маоистской пропагандой риторические боевые выступления и покорных зрителей со стеклянными глазами. Мы достигаем подмостков довольно поздно. Там уже установлен временный памятник, подпираемый лесами из бамбука, завёрнутыми в красную ткань. На верху, над серпом и молотом маоистской партии, установлены лук и стрела джанатана саркара, обёрнутые серебряной фольгой. Соответственно иерархии. Огромная сцена, тоже временная, стоит на крепких подмостках, покрытых толстым слоем глины. Вокруг разложено несколько маленьких костров — это прибывшие люди начали готовить свой ужин. Но впотьмах различимы лишь силуэты. Мы прокладываем свой путь сквозь них («лалсалаам, лалсалаам, лалсалаам!») и продолжаем идти ещё около пятнадцати минут, пока вновь не входим в лес.

На месте нашего нового лагеря мы просто валимся с ног. Ещё одна перекличка. Затем инструкции о расстановке часовых и «секторах обстрела» — решение о том, кто и какой район будет контролировать в случае нападения полиции. Снова назначаются точки сбора.

Ужин нас уже ждёт, так как передовые отряды Партии давно пришли на место. На десерт Камла приносит мне дикую гуаву, которую сорвала по пути и захватила для меня. К рассвету возникает ощущение, что всё больше и больше народу стекается на празднество. Нарастает гул волнения. Люди, долго не видевшие друг друга, встречаются вновь. Слышно, как проверяют микрофоны. Взмывают флаги, знамёна, плакаты. Одновременно с нашим появлением приносят плакат с изображениями пяти мучеников, убитых в Oнгнааре.

Мы пьём чай с товарищами Нармадой, Маасе и Рупи. Товарищ Нармада рассказывает про многие годы работы в Гадчироли до того, как стала главой Революционной организации женщин-адиваси (Крантикари адиваси махила сангхатхан) Дандакараньи. Рупи и Маасе работали в городской сети в Андхра-Прадеше и говорят о долгих годах борьбы женщин в Партии: борьбы не только за свои права, но и за то, чтобы Партия приняла, что равенство между мужчинами и женщинами — ключевой момент на пути к справедливому обществу. Мы говорим о 70-х и о судьбах женщин, присоединившихся к движению наксалитов, но разочарованных своими товарищами-мужчинами, считавшими себя великими революционерами, но не снявшими старые шоры патриархальности и шовинизма. Маасе замечает, что с тех пор положение дел серьёзно изменилось, хотя всё ещё есть, куда развиваться. (В Центральном Комитете Партии и в Политбюро до сих пор нет ни одной женщины).

Около обеда прибывает ещё одна группа Партизанской армии народного освобождения. Её возглавляет высокий гибкий мужчина, похожий на юношу. У этого товарища два имени — Сукхдев и Гудса Усенди — и ни одно из них ему не принадлежит. Сукхдев — имя замечательного товарища, ставшего мучеником. (На этой войне лишь мёртвые находятся в достаточной безопасности, чтобы использовать свои настоящие имена). Что же касается Гудса Усенди, то многие товарищи, так или иначе, были Гудса Усенди. (Например, несколько месяцев назад им был товарищ Раджу). Гудса Усенди — так в Дандакаранье называют человека, уполномоченного представлять Партию. Так что даже если Сукхдев проведёт со мной весь остаток пути, я не уверена, что смогу найти его снова. Пусть даже я могу узнать его смех где угодно. Он рассказывает, что пришёл в ДК в 1988 году, Группа «Народная война» решила направить сюда треть своих сил из Северной Теланганы. Он хорошо одет, в «сивил» (на языке гонди — гражданская одежда, как противоположность «дрес» — маоистской форме), и мог бы легко сойти за молодого администратора. Я спрашиваю, почему он не носит форму.

Он отвечает, что уезжал в горную цепь Кешала, это около Канкера, и только что вернулся оттуда. Там нашли месторождение бокситов — три миллиона тонн — на которое компания «Веданта» положила глаз.

В яблочко! Моя интуиция меня не подвела.

Сукхдев говорит, что отправился туда, чтобы узнать настроение людей. Посмотреть, готовы ли они к борьбе. «Сейчас они ждут наших бойцов. И оружие». Он откидывает голову и хохочет: «Я сказал им, что это не так просто, бхаи 37». По случайным обрывкам разговоров и той лёгкости, с которой он держит свой АК-47, можно понять, что он занимает ответственный пост и принимает активное участие в деятельности Партизанской армии народного освобождения.

Приходит «почта джунглей». Есть «печенье» и для меня! Оно от товарища Вену. На крошечном кусочке бумаги, согнутом несколько раз, он написал слова песни, которую обещал мне отправить. Товарищ Нармада улыбается, когда читает их. Она знает эту историю, берущую начало в 1980-х, примерно в то время, когда люди начали доверять Партии и обращаться к ней со своими проблемами — «внутренними противоречиями», как определил это товарищ Вену. И женщины приходили одними из первых. Однажды вечером старая женщина, сидевшая у огня, поднялась и спела песню для «Дада лог». Она была из племени маадийя, у женщин которых есть обычай после замужества снимать блузки и оставаться с обнажённой грудью.

Джумпер поло интор Дада, Даконилей
Тане тасом интор Дада, Даконилей
Бата папам киттом Дада, Даконилей
Дунийя кадиле мата Дада, Даконилей

Говорят, нельзя носить нам блузы,
Заставляют нас снимать их, Дада,
В чём мы согрешили, Дада,
Изменился мир, не так, ли, Дада?

Атум хаттеке Дада, Даконилей
Ада нанга дантом Дада, Даконилей
Ид писвал манни Дада, Даконилей
Мава койятурку вехат Дада, Даконилей.

Но когда пойдём на рынок, Дада,
Полуголыми идти придётся, Дада,
Не хотим мы такой жизни, Дада,
Нашим предкам скажи это, Дада.

Это была первая женская проблема, против которой решила выступить Партия. С ней следовало работать очень деликатно, что называется, с хирургической точностью. В 1982 году Партия основала Организацию женщин-адиваси (Адиваси махила сангхатхана), которая со временем превратилась в Революционную организацию женщин-адиваси (Крантикари адиваси махила сангхатхана) и объединяет ныне 90 тыс. человек. Возможно, это самая крупная женская организация в стране. (Между прочим, все они маоистки — все 90 тысяч. Неужели им всем суждено погибнуть? А что насчёт 10 тысяч членов Народного театрального фронта? Им тоже?). Революционная организация женщин-адиваси проводит кампании против традиционных для адиваси похищений невест и насильственных браков. Против обычая изгонять женщин во время месячных из деревни в лесную хижину. Против двоежёнства и домашнего насилия. Эта организация не одержала победу во всех своих битвах, но какие феминистки могут похвастаться хоть чем-то подобным? К примеру, даже сегодня в Дандакаранье женщинам нельзя сеять семена. На партийных собраниях мужчины соглашаются, что это неправильно и с этим необходимо покончить. Но на практике они просто не позволяют женщинам сеять. Поэтому Партия приняла решение, что женщины будут сеять на общих землях, которые принадлежат джантана саркарам. На этих землях они сеют, выращивают овощи, строят дамбы. Но пока это только половина победы, и до настоящей — ещё далеко.

По мере того, как в Бастаре усиливались полицейские репрессии, женщины из Революционной организации начали представлять собой серьёзную силу и участвовать сотнями, а то и тысячами, в физическом противостоянии полиции. Сам факт существования Революционной организации женщин-адиваси радикально изменил принятые в обществе отношения и победил многие традиционные формы дискриминации женщин. Для многих молодых женщин вступление в Партию, в Партизанскую армию народного освобождения — способ вырваться из этой затхлой среды. Товарищ Сушила, старший посыльный организации, говорит о ярости, с которой Салва Джудум относится к её членам. Она повторяет один из лозунгов Салвы Джудум: «Хум до биби лайенге! Лайенге!» («У нас будет две жены! Будет!») Многие члены Революционной организации подвергались с их стороны насилию и получили половые увечья. Многие молодые женщины, ставшие свидетелями этой дикости, вступают в Партизанскую армию народного освобождения, так что сейчас женщины составляют 45 % от её состава. Товарищ Нармада посылает за некоторыми из них, и вскоре они к нам присоединяются.

У товарища Ринки очень короткие волосы. Она гордится этим, потому что здесь короткая стрижка означает, что ты маоист. Для полиции этого более чем достаточно для быстрой расправы. Деревня товарища Ринки, Корма, подверглась в 2005 году совместному нападению батальона Нага и Салвы Джудум. В то время Ринки состояла в деревенской милиции. Как и её подруги Лукки и Сукки, которые тоже были членами Революционной организации женщин-адиваси. После сожжения деревни солдаты батальона Нага забрали Лукки и Сукки и ещё одну девушку, изнасиловали их и убили. «Они изнасиловали их на траве,— говорит Ринки,— но после того как всё закончилось никакой травы там не осталось». Сейчас прошли годы, батальона Нага больше нет, но полиция всё ещё приходит. «Они приходят всякий раз, когда им нужны женщины или цыплята».

У Аджиты тоже короткая стрижка. Салва Джудум пришла в Корсил, её деревню, и убила трёх человек, утопив их в горном потоке. Аджита вместе с милицией проследила за Джудум до деревни Парал Нар Тодак. Она видела, как недалеко от неё Джудум изнасиловали шесть женщин и убили мужчину, выстрелив ему в горло.

Товарищ Лакшми, красивая девушка с длинной косой, рассказывает мне, что Джудум сожгла тридцать домов в её деревне Джоджор. «Тогда у нас не было оружия,— говорит она,— мы ничего не могли сделать, только смотреть». Вскоре после этого она вступила в Партизанскую армию народного освобождения. В 2008 году Лакшми была среди 150 партизан, которые шли через джунгли три с половиной месяца, из Найягарха в Ориссу, чтобы совершить рейд на полицейский склад оружия, в котором они захватили 1,2 тыс. винтовок и 200 тыс. патронов.

Товарищ Сумитра вступила в Партизанскую армию народного освобождения в 2004 году, до того, как Салва Джудум начала свои бесчинства. Она говорит, что сделала это, потому что хотела сбежать из дома. «Женщин контролируют во всём,— рассказывает она,— в нашей деревне девушке нельзя забраться на дерево; если она это сделает, то должна будет заплатить штраф в 500 рупий или отдать курицу. Если мужчина ударит женщину, и она ударит его в ответ, она должна будет отдать деревне козу. Мужчины на целые месяцы уходят охотиться на холмы. Женщинам нельзя появляться около места охоты, и лучшая часть добычи достаётся мужчинам. Есть яйца женщинам тоже нельзя». Веская причина для того, чтобы стать партизаном?

Сумитра рассказывает историю двух её подруг, Телам Парвати и Камлы, которые работали с Революционной организацией женщин-адиваси. Телам Парвати была из деревни Полекайя в Южном Бастаре. Вместе с остальными жителями она наблюдала, как Салва Джудум сожгла её деревню. Поэтому она вступила в Партизанскую армию народного освобождения и ушла работать в горы Кешкала. В 2009 году она и Камла только что закончили подготовку к празднованию 8 Марта. Они были вместе в маленькой хижине, недалеко от деревни Вадго. Ночью полиция окружила хижину и открыла огонь. Камла начала отстреливаться, но её застрелили. Парвати удалось скрыться, но на следующий день её обнаружили и тоже убили.

Это произошло в прошлом году в Международный женский день. А вот статья из национальной газеты о нём же, но в этом году:

«Мятежники из Бастара в борьбе за женские права устраивают массовые праздники». Сахар Кхан, «Мейл Тудей», Райпур, 7 марта 2010 г.

Вероятно, правительство уже сняло все ограничения, которые могут мешать борьбе с маоистской угрозой в стране. Но у части мятежников в Чхаттисгархе имеются более неотложные проблемы, чем собственное выживание. С приближением Международного женского дня маоисты в Бастаре призвали к недельным «празднованиям» в защиту прав женщин.

Повсюду в Биджапуре, части района Бастар, были расклеены плакаты. Призыв самозваных защитников женских прав изумил полицию штата. Генеральный инспектор Бастара T. Дж. Лонгкумер сказал по этому поводу, что «никогда не встречал такого призыва от наксалитов, которые верят только в насилие и кровопролитие».

Заметка продолжается таким заявлением:

«Думаю, маоисты пытаются противопоставить что-то нашей весьма успешной Джан Джагран Абхиян (кампания массового осознания). Мы затеяли настоящую кампанию с целью получить широкую поддержку операции „Зелёная Охота“, которую начала полиция, взяв прицел на искоренение левых экстремистов»,— отметил генеральный инспектор.

В этой смеси злобы и невежества нет ничего необычного. Гудса Усенди, партийный летописец текущего момента, знает об этом больше, чем кто бы то ни было. Его маленький компьютер и диктофон полны отчётов, опровержений, поправок к материалам СМИ, партийной литературы, списков погибших, телевизионных клипов и аудио- и видеоматериалов. «Худшая обязанность Гудса Усенди,— отмечает он,— состоит в написании разъяснений, которые никогда не будут опубликованы. Мы могли бы собрать толстый том из наших неопубликованных ответов на ту ложь, которую они о нас говорят». В его речи нет ни намёка на негодование, на губах даже играет улыбка.

— Какое самое нелепое обвинение вам приходилось опровергать?

Он задумывается:

— В 2007 году нам пришлось заявить «Нахи бхай, хумней гай ко хатходе сай нахин мара» («Нет, брат, мы не убиваем коров молотками»). В 2007 году правительство Рамы Сингха объявило «гай йоджану» («коровий план»), предвыборное обещание — корову для каждого адиваси. В один прекрасный день телеканалы и газеты сообщили, что наксалиты напали на стадо коров и забили их до смерти — молотками — потому что были против индуизма, против Индийской народной партии. Можете представить, что тут началось. Мы опровергли это обвинение. Но едва ли это опровержение кто-то напечатал. Позже выяснилось, что человек, которому доверили распределить этих коров, оказался жуликом. Он продал их и сказал, что это мы напали на него из засады и убили коров.

— А самое серьёзное?

— Ох, таких случаев дюжины, они же ведут против нас кампанию. Когда появилась Салва Джудум, в первый же день они атаковали деревню под названием Амбели, сожгли её, а потом все: особые полицейские уполномоченные, батальон Нага, полиция — двинулись по направлению к Котрапале… Должно быть, вы слышали о Котрапале? Это знаменитая деревня, её сжигали двадцать два раза за отказ подчиниться властям. Когда Джудум достигла Котрапалы, наша милиция её уже ждала. Мы устроили засаду. Двое особых полицейских уполномоченных были уничтожены, ещё семерых захватила милиция, остальные бежали. На следующий день газеты сообщили, что наксалиты устроили бойню несчастным адиваси. Некоторые сообщили, что мы убили сотни. Даже уважаемые журналы, такие, как «Фронтлайн», сообщили, что мы убили восемнадцать невинных адиваси. Даже Kандалла Балагопал, правозащитник, обычно столь щепетильный в отношении фактов — даже он утверждал подобное. Мы выпустили опровержение, но никто его не опубликовал. Позже в своей книге Балагопал признал это ошибкой… Но кто это заметил?

Я спросила, что же случилось с семью взятыми в плен людьми.

— Районный комитет созвал «джан адалат» (народный суд). На него пришли четыре тысячи человек. Они выслушали все обстоятельства дела. Двое особых полицейских уполномоченных были приговорены к смерти. Пятерых предостерегли и отпустили. Таково было решение народа. Даже в присутствии информаторов — которые сейчас становятся серьёзной проблемой — люди выслушивают каждое дело, истории, признания и говорят: «Иска хум риск нахин ле сакте» (Мы не готовы взять на себя риск довериться этому человеку) или «Иска риск хум ленге» (Мы готовы взять на себя риск довериться этому человеку). Пресса всегда сообщает о казнённых информаторах. И никогда — о тех многих, которых отпустили. Никогда — о людях, которых убили эти информаторы. Так что складывается впечатление, что народный суд — это какая-то кровожадная процедура, в результате которой всегда кого-то убивают. Но дело тут не в мести, он совершается ради выживания и спасения жизней в будущем… Конечно, есть и проблемы, мы совершаем ужасные ошибки, мы даже убиваем не тех людей, совершая засады, думая, что они были полицейскими, но всё происходит не так, как это рисуют СМИ.

— Ужасные народные суды. Как мы можем с ними мириться? Как можно принимать эту форму примитивного правосудия?

— С другой стороны, нельзя забывать об убийствах в результате ложных «столкновений» и всём остальном — наихудших формах скорого суда — за которые полицейским и солдатам раздают медали за отвагу, денежное вознаграждение и внеочередное повышение по службе от индийского правительства? Чем больше они убивают, тем крупнее награда. Их называют «смельчаками» и «специалистами по боевым столкновениям». Тех из нас, кто осмеливается ставить подобную политику под сомнение, называют «предателями нации». А как насчёт решения Верховного Суда, который бесстыдно признался в отсутствии достаточных доказательств для того, чтобы приговорить Мохаммеда Афзала к смерти (обвиняемого в нападении на парламент в декабре 2001 года), но всё равно вынес этот приговор, так как «коллективная совесть общества будет удовлетворена только в том случае, если преступнику будет назначена крайняя мера социальной защиты».

Что касается джан адалата в Котрапале, то коллектив, по крайней мере, физически присутствовал и вынес собственное решение. Его вынесли не судьи, много лет назад утратившие связь с обычной жизнью, и самонадеянно считающие себя рупором отсутствующего «коллектива».

Интересно, что следовало сделать людям из Котрапала? Позвать полицию?

Бой барабанов становится оглушительным. Пришло время празднества Бхумкал. Мы направляемся к подмосткам. Я с трудом верю своим глазам. Тут море людей, самых диких, прекрасных людей, одетых самым диким и прекрасным образом. Кажется, мужчины уделяют себе гораздо больше внимания, чем женщины. У них украшенные перьями головные уборы и разноцветные татуировки на лицах. У многих накрашенные глаза и белые, напудренные лица. Здесь много милиции — девушек в сари самых захватывающих цветов и с винтовками, небрежно переброшенными через плечо. Здесь есть старики, дети и красные стяги, дугой перекинувшиеся через всё небо.

Солнце сильно печёт. Речь держит товарищ Ленг. Вслед за ним — несколько значимых лиц из разных джантана саркаров. Товарищ Нити, выдающаяся женщина, бывшая с Партией с 1997 года, является такой серьёзной угрозой государству, что в январе 2007 год более 700 полицейских окружили деревню Иннар, когда узнали, что она там. Товарищ Нити считается столь опасной и за ней так отчаянно охотятся не из-за того, что она организовала множество засад (что она также сделала), но из-за того, что она женщина адиваси, которую любят сельские жители и которая действительно вдохновляет молодёжь. Она говорит с автоматом Калашникова на плече (У этого автомата есть история. Практически у каждого автомата есть история. У кого его отняли, как и кто это сделал).

Труппа Народного театрального фронта играет пьесу о восстании Бхумкал. Злые белые колонизаторы носят шляпы и белую солому вместо волос, запугивают и избивают адиваси, и их игра вызывает у публики неподдельный бесконечный восторг. Другая труппа из Южного Гандалаура играет пьесу под названием «Нитир Джудум Пито» (История кровавой охоты). Джури переводит мне всё, что происходит на сцене. Это история двух пожилых людей, которые ищут деревню своей дочери. Идя по лесу, они не могут понять, где оказались, потому что всё сожжено и от этого неузнаваемо. Салва Джудум сожгла даже барабаны и музыкальные инструменты. Золы тоже нет: её смыл дождь. Они не могут найти дочь. Опечаленная пожилая пара начинает петь, и, услышав их, дочь поёт в ответ из развалин. «Звуки нашей деревни смолкли,— поёт она.— Теперь не дробят рис, нет больше радостного журчания родника. Не осталось ни птиц, ни блеющих коз. Тугой узел нашего счастья разорвали».

Отец поёт ей в ответ: «Моя прекрасная дочь, не плачь сегодня. Каждый рождённый должен умереть. Эти деревья вокруг нас опадут, цветы расцветут и увянут, однажды и этот мир постареет. Но ради кого мы умираем? Однажды все наши мучители поймут, что Истина восторжествует, и наш народ никогда тебя не забудет тебя, даже за тысячи лет».

Ещё несколько речей. Затем начинаются бой барабанов и танцы. У каждого джантана саркара есть собственная труппа. Каждая труппа подготовила свой танец. Они выходят одна за другой с огромными барабанами и выражают в танце дикие истории. Единственный персонаж, который повторяется в каждом сюжете — Плохой Человек из горнодобывающей компании, в строительной каске и тёмных очках, обычно курящий сигарету. В их танцах нет ничего неестественного или механического. Танцуя, они поднимают клубы пыли.

Барабанный бой накатывается, как волна, и постепенно передаётся всей толпе. Она делится на короткие ряды в шесть или семь человек, мужчины и женщины отдельно, сцепляющиеся руками за талию друг друга. Тысячи человек.

Вот ради чего они пришли. Ради этого. Здесь, в лесу Дандакаранья, очень серьёзно относятся к счастью. Люди готовы пройти вместе многие мили, дни напролёт, чтобы праздновать и петь, украсив перьями тюрбаны и цветами волосы, обнять друг друга, пить мадуку и танцевать всю ночь. Никто не поёт и не танцует один. И это более, чем что-либо другое, демонстрирует их вызов той цивилизации, которая пытается их истребить.

Не могу поверить, что всё это происходит прямо под носом полиции. Прямо в центре проведения операции «Зелёная Охота».

Поначалу товарищи из Партизанской армии народного освобождения лишь смотрят на танцоров, стоя в стороне и опираясь на свои автоматы. Но затем, один за другим, они, как утки, которые не в силах стоять на берегу и смотреть, как плавают другие утки, подходят и тоже начинают танцевать. Вскоре ряды танцоров цвета хаки уже смешиваются и кружатся со всеми остальными цветами. А затем, по мере того, как сёстры и братья, родители и дети, и просто друзья, не видевшиеся месяцами, а иногда и годами, неожиданно находят друг друга, ряды разбиваются и перестраиваются, и спецовки-хаки вливаются в кружащиеся сари, цветы, барабаны и тюрбаны. Несомненно, что это поистине Народная Армия. По крайней мере, в этот миг. И утверждение председателя Мао о том, что «партизаны должны двигаться среди народа, как рыба в воде» является сейчас верным буквально.

Председатель Мао. Он тоже здесь. Быть может, немного одинокий, но он всё равно присутствует. Тут его фотография, на высоко поднятом красном полотнище. И Маркс. И Чару Мазумдар, основатель и теоретик движения наксалитов, чья достаточно спорная риторика фетишизирует насилие, кровь и мученичество и часто содержит столь грубые выражения, что они почти неотличимы от призывов к геноциду. Оказавшись теперь на празднике Бхумкал, я не могу избавиться от мысли, что его анализ, жизненно важный для формы этой революции, при этом столь далёк от её эмоций и содержания. Когда он говорил, что лишь «кампания тотального истребления» может создать «нового человека, который презреет смерть и будет свободен от любой мысли о какой бы то ни было выгоде» — мог ли он представить, что этот древний народ, танцующий в ночи, станет тем, кто поднимет на своих плечах его мечту?

Медвежью услугу происходящему здесь оказывает эта твердокаменная риторика партийных идеологов — ведущая свои истоки из тяжёлого прошлого — единственно известная внешнему миру. Чару Мазумдар готов был построить своё знаменитое: «Китайский Председатель — это наш Председатель, и путь Китая — это наш путь», даже тогда, когда наксалиты молчали об организации генералом Ага Мухаммедом Яхья-ханом геноцида в Восточном Пакистане (Бангладеш), хотя в то время Китай являлся союзником Пакистана.

Такое же молчание окружало красных кхмеров и массовые казни в Камбодже. Молчанием окружали и вопиющие перегибы Китайской и Русской революции. Тишина по поводу Тибета. Само движение наксалитов тоже впадало в жестокие крайности, которые невозможно оправдать. Но можно ли сравнить сделанное ими с отвратительными делами Индийского национального конгресса и Индийской народной партии в Пенджабе, Кашмире, Дели, Мумбаи, Гуджарате… Но несмотря на эти ужасные противоречия, Чару Мазумдар оказался настоящим провидцем в большей части того, что он сказал и написал. Партия, которую он основал (и многие отколовшиеся от неё группы) сохранила и донесла до сегодняшнего дня мечту о революции в Индии. Представьте себе общество без такой мечты. Только из-за одного этого мы не можем судить его слишком жёстко. Особенно в тот момент, когда облачаем себя в гандийские одежды и повторяем ханжеский вздор о превосходстве «ненасильственного пути» и его представления об Опеке: «богатый будет оставлен во владении своим богатством, из которого он будет умеренно использовать то, что ему действительно требуется для его личных нужд, и будет действовать как доверенное лицо для остальных, чтобы служить на благо обществу».

Вам не кажется странным, что современные царьки из индийского истеблишмента — государства, которое так безжалостно уничтожало наксалитов,— сейчас повторяют то, что Чару Мазумдар говорил много лет назад: Путь Китая — наш путь.

С ног на голову и шиворот навыворот.

Путь Китая изменился. Сейчас Китай стал империалистической силой, для которой другие страны, чужие ресурсы — лишь добыча. Но Партия по-прежнему права, только Партия встала на другую позицию. Когда Партия (как это происходит сейчас в Дандакаранье), добивается расположения народа, проявляя внимание ко всем его нуждам,— тогда это подлинно Народная Партия, и её армия — подлинно народная армия. Но как легко это взаимное увлечение может превратиться после революции в горький брак. Как легко народная армия может обернуться против народа. Сейчас в Дандакаранье Партия хочет сохранить бокситы в горах. Не изменит ли она своё мнение завтра? Но можем ли мы, должны ли мы позволить опасениям по поводу будущего остановить нас в настоящем?

Танцы будут продолжаться всю ночь, а я возвращаюсь в лагерь. Маасе там, она не спит. Мы болтаем до поздней ночи. Я даю ей свои «Стихи Капитана» Неруды (захватила их просто по случаю). Она спрашивает снова и снова: «Что они там — во внешнем мире — думают о нас? Что говорят студенты? Какие проблемы у женского движения?» Она расспрашивает обо мне, о моих произведениях. Честно пытаюсь помочь ей разобраться в этом сумбуре. Затем она начинает говорить о себе, о том, как она вступила в Партию. Она рассказывает мне, что её супруга убили в прошлом мае, якобы во время столкновения. На самом деле его арестовали в Нашике и увезли в Варангал, чтобы убить там. «Перед этим они его ужасно пытали». Маасе узнала о его аресте как раз по пути на их встречу. С тех пор она в лесу. После долгого молчания она говорит мне, что была замужем в первый раз несколько лет назад. «Он тоже погиб во время столкновения,— произносит она и добавляет с заставляющей сжаться сердце отчётливостью,— но тогда оно было на самом деле».

Лежу без сна в моём джхилли, думая о затянувшейся печали Маасе, слушая барабаны и звуки долгого счастья с подмостков и размышляя об идее Чару Мазумдара о затяжной войне и основной заповеди маоистской партии. Это то, что заставляет людей думать, будто предложения маоистов начать мирные переговоры — ложь, уловка, чтобы получить передышку и перегруппироваться, перевооружиться и вернуться к затяжной войне. Что такое затяжная война? Это ужасная вещь-в-себе или она определяется природой войны? Что было бы, если бы люди здесь в Дандакаранье не вели свою затяжную войну последние тридцать лет? Где бы они были сейчас?

И разве маоисты единственные, кто верит в затяжную войну? Практически с момента обретения Индией независимости, она превратилась в колониальную державу, аннексирующую территории, развязывающую войны. Она никогда не колебалась, если нужно было использовать военную силу для решения политических проблем: Кашмир, Хайдарабад, Гоа, Нагаленд, Манипур, Телангана, Ассам, Пенджаб, восстание наксалитов в Западной Бенгалии, Бихар, Андхра Прадеш и сейчас — в районах проживания племён в Центральной Индии. Десятки тысяч безнаказанно убиты, сотни тысяч подверглись пыткам.

И всё это под маской «доброй демократии». Против кого были развязаны эти войны? Против мусульман, христиан, сикхов, коммунистов, далитов, племён и прежде всего — против бедных, которые осмеливаются оспорить свой жребий вместо того, чтобы соглашаться на те крохи, которые им великодушно кидают. Не сложно заметить, что индийское государство — это, по сути, государство индуистов из высшей касты (безотносительно к тому, какая партия находится у власти), которое питает рефлекторную враждебность ко всем «иным». Государство с истинно колониальным стилем поведения, посылающее нага и мизо драться в Чхаттисгархе, сикхов — в Кашмир, кашмирцев в Ориссу, тамилов — в Ассам, и так далее. Что это, если не затяжная война?

Безрадостные мысли на фоне прекрасного, звёздного неба. Сукхдев улыбается, его лицо освещено экраном портативного компьютера. Он безумный трудоголик. Спрашиваю, что его так рассмешило. «Вспомнил о журналистах, которые пришли в прошлом году на празднования Бхумкал. Они пробыли здесь всего день или два. Один из них сфотографировался, позируя с моим АК, а когда они вернулись, то назвали нас машинами для убийства или что-то вроде того».

Танцы не прекратились, хотя уже светает. Ряды танцоров вся ещё кружатся, сотни молодых людей всё ещё танцуют. «Они не остановятся,— говорит товарищ Раджу,— до тех пор, пока мы не начнём собираться».

Спустившись с небес на землю, я сталкиваюсь с товарищем доктором. Он организовал маленький медицинский лагерь на краю танцевальной площадки. Я хочу расцеловать его пухлые щёки. Потому что он тут один — там, где должно быть по меньшей мере тридцать человек. Если не тысяча. Спрашиваю его, каково оно, здоровье Дандакараньи. Его ответ заставляет стыть кровь в жилах. У большинства из осмотренных им людей, говорит он, в том числе — членов Партизанской армии народного освобождения, уровень гемоглобина колеблется между 50 и 60 г/л (в то время как норма для индийской женщины — 110 г/л). У них туберкулёз, вызванный более чем двумя годами хронической анемии. Маленькие дети страдают от дистрофии, которая в медицинской терминологии называется квашиоркор. (Позже я видела эту болезнь. Это слово заимствовано из языка га с побережья Ганы и означает «болезнь, которая появляется у ребёнка, когда рождается другой ребёнок». По сути, она вызвана тем, что старший ребёнок перестаёт получать материнское молоко при недостатке другой еды). «Тут эпидемия, как в Биафре,— говорит товарищ доктор,— до этого мне приходилось работать в деревнях, но я никогда не видел подобного».

Не говоря уже о малярии, остеопорозе, ленточном черве, отите, зубных инфекциях и первичной аменоррее — когда из-за недоедания во время полового созревания женский менструальный цикл прекращается или вовсе не начинается.

«В лесу нет больниц, не считая одной или двух в Гадчироли. Нет врачей. Нет лекарств».

Сейчас он отправился с небольшой группой в восьмидневное путешествие в Орчху. Он тоже в форме, товарищ доктор. Так что если их обнаружат, то его убьют.

Товарищ Раджу говорит, что для нас не безопасно оставаться в лагере. Мы должны уйти. Уход с праздника Бхумкал — это множество долгих прощаний:

Лал лал салам, лал лал салам,
Джане валей Сатхиён ко лал лал салам,
Пхир миленге, пхир миленге
Дандакаранья джангл мейн пхир миленге.

Красный привет уезжающим товарищам,
Однажды мы снова встретимся в лесу Дандакаранья!

Она никогда не проходит легко, церемония прибытия и прощания, потому что каждый знает, что когда говорит «мы скоро встретимся», в действительности это означает «мы можем никогда не встретиться». Товарищ Нармада, товарищ Маасе и товарищ Рупи идут разными путями. Увижу ли я их когда-нибудь снова?

Итак, мы вновь в пути. С каждым днём становится жарче. Камла срывает для меня первый плод дерева тенду. По вкусу он как саподилла. 38 Я становлюсь настоящей грозой тамариндов 39. На этот раз лагерь разбит около ручья. Женщины и мужчины поочерёдно купаются небольшими группами. Вечером товарищ Раджу приносит полный карман «печенья».

Новости.

60 человек, арестованные в округе Манпур в конце января 2010 года, всё ещё не предстали перед судом.

Большой контингент полицейских сил прибыл в Южный Бастар. Начались беспорядочные столкновения.

8 ноября 2009 года в деревне Качларам были убиты Биджапур Джила, Дирко Мадка (60) и Ковасм Суклу (68).

24 ноября Мадави Баман (15) был убит в деревне Пангоди.

3 декабря Мадави Будрам из Коренджада тоже был убит.

11 декабря в деревне Гумиапал, округ Дарба, были убиты 7 человек (имена пока неизвестны).

15 декабря в деревне Котрапал убиты Веко Сомбар и Мадави Матти (обе члены Революционной организации женщин-адиваси).

30 декабря в деревне Вечапал убиты Пунем Панду и Пунем Моту (отец и сын).

В январе 2010-го (дата неизвестна) был убит глава джантана саркара в деревне Кайка, Гандалаур.

9 января 4 человека убиты в деревне Сирпангуден, район Джагаргонда.

10 января 3 человека убиты в деревне Пуллем Пуллади (имена пока неизвестны).

25 января 7 человек убиты в деревне Такилод, район Индравати.

10 февраля (день Бхумкал) Кумли изнасиловали и убили в деревне Думнаар, Орчха. Она была из деревни Пайвер.

2000 военных Индо-тибетского приграничного патруля разбили лагерь в лесах Раджнандгаона, ещё 5000 военных из Пограничных сил безопасности прибыли в Канкер.

И ниже: квота Партизанской армии народного освобождения выполнена.

Также пришло несколько старых газет. Много написано о наксалитах. Один кричащий заголовок превосходно отражает политический климат: «Кхадедо, Маро, Самарпан Карао» («Уничтожайте, Убивайте, Заставьте их сдаться»). Ниже приписка: «Варта ке лийе локтантра ка двар кхула хай» («Двери демократии всегда открыты для переговоров»). Второй заголовок гласит: «Маоисты выращивают коноплю ради денег». Редакторская колонка заявляет, что район, через который мы прошли и где разбивали свой лагерь, полностью находится под правительственным контролем.

Юные коммунисты разбирают вырезки, чтобы попрактиковаться в чтении. Они ходят по лагерю, громко читая антимаоистские статьи в стиле радиоведущих.

Новый день. Новое место. Мы разбиваем лагерь на краю деревни Юсир, под огромными мадуками. Мадука только начала цвести и роняет свои бледно-зелёные бутоны, похожие на драгоценные камни, на лесной ковёр. Воздух наполнен лёгким дурманящим ароматом. Мы ждём детей из школы Бхатпала, которую закрыли из-за столкновения в Онгнааре и превратили в лагерь полиции, а детей отправили по домам. Это верно и для школ в Нелваде, Мунджменте, Эдке, Ведомакоте и Дханоре.

Дети из школы Бхатпала не показываются.

Товарищ Нити (особо опасная) и товарищ Винод предлагают пойти посмотреть на систему водосборных сооружений и ирригационные пруды, построенные местным джанатана саркаром. Товарищ Нити рассказывает о ряде сельскохозяйственных проблем, с которыми они столкнулись. Орошаются только 2 % земель. В Орчхе ещё 10 лет назад ничего не слышали об обработке земли плугом. С другой стороны, в Гадричоли прокладывают себе путь гибридные семена и пестициды. «Нам нужна срочная помощь в области сельского хозяйства,— говорит товарищ Винод,— нам нужны люди, знающие о семенах, органических средствах для борьбы с вредителями, пермакультуре. С небольшой помощью мы могли бы сделать очень много».

Товарищ Раму — ответственный за сельское хозяйство этого джанатана саркара. Он с гордостью показывает нам поля, на которых растёт рис, баклажаны, коноплёвый гибискус, лук, кольраби. Затем, с той же гордостью, он показывает огромный, но совершенно сухой ирригационный пруд. Что это? «В этом пруду нет воды даже в сезон дождей. Он вырыт в неправильном месте,— говорит он, и улыбка расплывается по его лицу,— он не наш, его выкопал лути саркар (Правительство, которое грабит)». Здесь две параллельные системы управления: джанатана саркар и лути саркар.

Задумываюсь над тем, что он сказал мне: «Они хотят уничтожить нас не только из-за полезных ископаемых, но и из-за того, что мы предлагаем миру альтернативную модель».

Пока это ещё не Альтернатива, идея Грам Сварадж 40 с оружием в руках. Здесь слишком сильный голод, слишком много болезней. Но, конечно, это создаёт возможности для появления альтернативы. Не для всего мира, не для Аляски или Нью-Дели, вероятно, даже не для всего Чхаттисгарха, но во всяком случае — для себя. Для Дандакараньи. Это самый тщательно хранимый секрет в мире. Но и сама альтернатива, бросающая вызов истории, заложила основы для собственного уничтожения. И всё же, против крупнейших трудностей они выковывают проект собственного спасения. Им нужны помощь и воображение, им нужны врачи, учителя, крестьяне. Но не нужна война.

Но если война — это всё, что есть, то будет и сопротивление.

В течение последующих нескольких дней я встречаюсь с женщинами, работающими с Революционной организацией женщин-адиваси, посыльными джанатана саркаров, членами Организации рабочих и крестьян-адиваси Дандакараньи, семьями убитых и просто обычными людьми, которые пытаются выжить в эти ужасные времена.

Я познакомилась с тремя сёстрами: Сукхияри, Сукдай и Суккали, уже немолодыми женщинами, возможно, лет сорока, из района Нараинпур. Они состоят в Революционной организации уже двадцать лет. Сельские жители полагаются на них, если дело доходит до противостояния с полицией. «Полиция приходит группами в две или три сотни. Они крадут всё: украшения, цыплят, свиней, кухонную утварь, луки и стрелы,— говорит Суккали,— они не оставляют даже ножа». Её дом в Иннаре дважды сжигали, один раз — батальон Нага, второй — Центральные резервные полицейские силы. Сукхияри арестовали и семь месяцев продержали в тюрьме в Джагдалпуре.

«Однажды они увели целую деревню, сказав, что все мужчины были наксалитами». Сукхияри и все остальные женщины и дети отправились вслед за ними. Они окружили полицейский участок и отказались уходить, пока не отпустят их мужей. «Если они забирают кого-то,— говорит Сукдай,— вы должны немедленно идти и вырвать этого человека из рук полиции. Надо успеть до того, как они напишут отчёт. Если они сделают отметку в своей книге, спасти человека становится очень сложно».

Сукхияри, которую ребёнком похитили и насильно выдали замуж за мужчину старше её (она сбежала и ушла жить к сёстрам), сейчас организует массовые митинги, выступает на собраниях. Мужчины обращаются к ней за поддержкой. Я спрашиваю, что для неё значит Партия.

«Наксалвад ка матлаб хумара Паривар» (Наксалваад значит наша семья). Когда мы слышим о нападении — это как будто удар был нанесён нашей семье» — говорит Сукхияри.

Спрашиваю, знает ли она, кто такой Мао. Она смущённо улыбается: «Он был вождём. Мы воплощаем его видение».

Я познакомилась с товарищем Сомари Гауде. Ей двадцать лет, и она уже отбыла двухлетнее тюремное заключение в Джагдалпуре.

Она была в деревне Иннар 8 января 2007 года, в тот день, когда 740 полицейских оцепили деревню, стремясь арестовать товарища Нити. (Товарищ Нити действительно была там, но ушла ещё до их прибытия). Но сельская милиция, в которой состояла Сомари, оставалась в деревне. Полиция открыла огонь на рассвете. Были убиты двое молодых людей: Суклай Гавде и Качру Гота. Затем они поймали ещё троих: двух юношей — Дусри Салама и Рамая — связали и застрелили, а Сомари избили до полусмерти. Затем полиция взяла трактор с прицепом и погрузила на него мёртвые тела. Самари заставили сесть рядом с телами и увезли в Нараинпур.

Я познакомилась с Чамри, матерью товарища Дилипа, которого застрелили 6 июля 2009 года. Она рассказывает, как полиция привязала тело её сына к жерди, словно тушу животного, и забрала с собой. (Им нужно предъявить тело, чтобы получить денежное вознаграждение, пока кто-нибудь другой не заявит свои права на этот труп с той же целью). Чамри бежала за ними всю дорогу до полицейского участка. Когда они добрались до него, на теле Дилипа не было уже ни клочка одежды. По пути, говорит Чамри, полицейские, останавливаясь в дхабе 41 выпить чаю с печеньем (за которые они не платили), бросали его тело на обочине. Представьте на мгновение эту мать, следующую на расстоянии за телом её сына через лес и останавливающуюся в ожидании того, когда его убийцы допьют чай. Они не позволили ей забрать тело сына, чтобы она могла устроить достойные похороны. Они позволили ей лишь бросить горсть земли в яму, в которой закопали и других, убитых в тот день. Чамри говорит, что она хочет мести. Бадла ку бадла. Кровь за кровь.

Я успела поговорить с некоторыми членами джантана саркара Марксола, который управляет шестью деревнями. Они описали полицейский рейд: приходят ночью, триста-четыреста человек, иногда и тысяча. Окружают деревню и ложатся в засаде. На рассвете ловят первых людей, вышедших на работу в поле, и используют их как живой щит, чтобы на входе в деревню им указали, где установлены мины-ловушки. («Мина-ловушка» стала словом языка гонди. Все улыбаются, когда произносят или слышат его. Леса полны мин-ловушек, настоящих и ложных. Даже Партизанской армии народного освобождения нужен проводник, чтобы выходить за пределы деревень). Стоит полиции ворваться в деревню, как она начинает разорять, грабить и сжигать дома. Они приходят с собаками. Собаки хватают тех, кто пытается бежать. Они загоняют цыплят и свиней, а полицейские их убивают, бросают в мешки и уносят с собой. Вместе с полицией приходят особые полицейские уполномоченные. Эти всегда знают, где люди прячут деньги и драгоценности. Они ловят и забирают людей. И вымогают деньги, прежде чем отпустить их. Они всегда носят с собой несколько комплектов «камуфляжа» наксалитов: при случае всегда можно найти кого убить. Они получают деньги за убийство наксалитов, поэтому сами их и создают. Деревенские жители слишком напуганы, чтобы оставаться дома.

В этом тихом на вид лесу жизнь сейчас кажется полностью военизированной. Люди выучили такие выражения, как «окружить и зачистить», «огонь!», «вперёд!», «отходим!», «ложись!», «пошёл-пошёл!» 42. Чтобы собрать свой урожай, они просят у Партизанской армии расставить дозоры и патрули. Поход на рынок — настоящая военная операция. Рынки полны мукхрибов (осведомителей), которых полиция подкупила из числа деревенских жителей (1500 рупий в месяц).

Мне рассказали, что в Нараинпуре есть «мукхриб мохалла» — колония осведомителей — где живёт по меньшей мере четыре тысячи мукхрибов. Мужчины больше не могут ходить на рынок. Женщины ходят, но за ними пристально наблюдают. Если они купят чуть больше, чем обычно, полиция тут же обвинит их в том, что они покупают это для маоистов. У аптекарей есть инструкции не отпускать медикаменты больше самого необходимого минимума. Пища по низкой цене по целевой программе Системы гражданского распределения, а также сахар, рис и керосин хранятся на складе в полицейском участке или около него, что делает их приобретение практически невозможным для большинства людей.

Статья Ⅱ Конвенции ООН по предупреждению и наказанию преступления геноцида даёт этому определение:

«В настоящей Конвенции под геноцидом понимаются следующие действия, совершаемые с намерением уничтожить, полностью или частично, какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую: убийство членов этой группы, причинение серьёзных телесных повреждений или умственного расстройства членам этой группы, предумышленное создание для членов этой группы таких жизненных условий, которые рассчитаны на полное или частичное уничтожение её, меры, рассчитанные на предотвращение деторождения или насильственная передача детей из одной человеческой группы в другую».

Кажется, наша ходьба вконец меня утомила. Я очень устала. Камла откуда-то достаёт мне ведёрко горячей воды. Я тихонько моюсь в сумерках, прячась за деревом. Но уже нет сил поужинать, и я просто заползаю в свой спальный мешок. Тем временем товарищ Раджу объявляет, что надо двигаться дальше.

Конечно, такое случается весьма часто, но по вечерам это особенно тяжело. Мы стояли лагерем в открытом поле. Издалека доносятся отголоски стрельбы. Нас сто четыре человека. Снова одинокая колонна в ночи. Цикады. Аромат чего-то, напоминающего лаванду. Должно быть, был уже двенадцатый час, когда мы добрались до безопасного ночлега. Голые камни. Построение. Перекличка. Кто-то включает радио. Би-Би-Си сообщает о нападении на лагерь Восточных пограничных стрелков в Лалгархе, Западная Бенгалия. Шестьдесят маоистов на мотоциклах. Четырнадцать полицейский уничтожено. Десять пропало без вести. Захвачено оружие. По шеренгам проносится одобрительный шёпот. У маоистского лидера Kишенджи взяли интервью. «Когда вы прекратите это насилие и перейдёте к переговорам?» — «Передайте Чидамбараму, мы будем говорить сразу же, как только прекратят операцию „Зелёная охота“». Следующий вопрос: «Сейчас стемнело, вы заложили фугасы, а полицейские силы вызвали подкрепление, нападёте ли вы и на него тоже?» Kишенджи: «Да, конечно, иначе люди побьют меня». Смех в шеренгах. Сукхдев объясняет: «Они всегда говорят „фугасы“. Мы не используем фугасы. Мы используем самодельные взрывные устройства».

Ещё один номер-люкс в тысячезвёздочном отеле. Я чувствую себя неважно. Начинается дождь. Тихий смех. Камла набрасывает на меня джхилли. Чего ещё можно пожелать? Остальные просто вползают в свои джхилли.

К следующему утру счёт убитым в Лалгархе увеличивается до двадцати одного, десять пропали без вести.

Товарищ Раджу в это утро погружен в размышления. Мы не выдвигаемся до самого вечера.

В одну из ночей люди теснятся, как мотыльки, вокруг источника света — маленького компьютера товарища Сукхдева, питающегося от заряда солнечной батареи, и они смотрят «Мать Индия» 43, и дула их винтовок принимают замысловатые очертания на фоне ночного неба. Камлу, кажется, это совсем не интересует. Я спрашиваю, нравится ли ей смотреть кино. «Нахи диди. Сирф эмбуш видео» (Нет, диди. Только записи наших засад). Позже я спросила товарища Сукхдева, что это значит. Не моргнув глазом, он показал мне одну из записей.

На первых кадрах Дандакаранья: реки, водопады, голые ветви дерева крупным планом, испуганные крики птиц. Затем внезапно появившийся в кадре товарищ протягивает растяжку к самодельному взрывному устройству, скрытому сухими листьями. Проносится кавалькада мотоциклов. Через секунду — уже изуродованные тела и горящие мотоциклы. Захваченное оружие. Троих контуженных полицейских быстро связывают.

Кто это снимает? Кто руководит операцией? Кто обнадёживает пойманных полицейских, что их отпустят, если они сдадутся? (Позже я выяснила, их действительно отпустили).

Узнаю́ этот мягкий, обнадёживающий голос. Это товарищ Вену.

«Это засада в Кудуре»,— поясняет товарищ Сукхдев.

У него также есть видео-архив сожжённых деревень, свидетельства очевидцев и родственников убитых. На опалённой стене сожжённого дома написано: «Нага-а! Рождённые убивать!». Есть фотографии маленького мальчика, которому отрубили пальцы, открыв тем самым главу операции «Зелёная охота» в Бастаре (Есть даже телевизионное интервью со мной. Мои исследования. Мои книги. Странно).

Вечером по радио сообщают о ещё одном нападении наксалитов. На этот раз в Джамуи, Бихар. Говорится, что сто двадцать пять маоистов напали на деревню и убили десять человек из племени кора, отомстив тем самым за то, что они сообщили полиции информацию, которая привела к смерти шестерых маоистов. Очевидно, что это сообщение может быть как правдой, так и ложью. Но если это правда, то это непростительно. Товарищ Раджу и Сукхдев выглядят явно растерянными.

Новости, пришедшие из Джаркханда и Бихара, тревожны. Жестокое отсечение головы полицейского Франсиса Индувара всё ещё свежо в памяти. Это напоминание о том, как легко дисциплина вооружённой борьбы может разложиться до деклассированных актов криминализованного насилия или войн идентичностей между кастами, сообществами и религиозными группами, принимающих самые уродливые формы. Институционализируя этим путём несправедливость, Индийское государство погрузило эту страну в болото массового недовольства. Правительство серьёзно ошибается, если считает, что кампания «точечных убийств», организованная с целью обезглавить маоистов, положит конец насилию. Напротив, насилие расширится и усилится, а правительству будет не с кем сесть за стол переговоров.

Несколько последних дней мы идём через прекрасную, покрытую буйной растительностью долину Индравати. Поднявшись по склону холма, мы видим колонну людей, идущих в одном с нами направлении, но по другую сторону реки. Мне сказали, что они идут на митинг против строительства дамбы в деревне Кудур. Они безоружны и идут не таясь. Местный митинг ради спасения долины. Я покидаю своих товарищей и присоединяюсь к этим людям. Плотина Бодхгхата затопит все те земли, по которым мы шли несколько дней. Весь этот лес, всю эту историю, все эти судьбы. Более ста деревень. Уж не план ли это? Затопить людей, как крыс, чтобы металлургический комбинат в Лохандигуде, бокситовые рудники и алюминиевый завод в горах Кешкала получили реку?

На встрече люди, пришедшие из мест, находящихся за многие мили отсюда, говорят те же самые вещи, которые мы слышим годами. Нас затопят, но мы не уйдём! Они взволнованы тем, что здесь присутствует кто-то из Дели. Я говорю им, что Дели — это жестокий город, в котором никто о них не вспоминает, и никому нет до них дела.

Всего за несколько недель до того, как я пришла в Дандакаранью, я посетила Гуджарат. Плотина Сардар Саровар более или менее достигла сейчас своего предела наполнения. И практически всё, предсказанное Движением в защиту реки Нармада (Нармада Бачао Андолан), осуществилось. Перемещённое население не было восстановлено в правах, но это ни для кого не стало удивительным. Каналы не построены. Нет денег. Так что воду из реки Нармады отвели в пустое русло Сабармати (которая сама была давным-давно запружена). Большую часть воды с жадностью поглотили большие города и крупная индустрия. Влияние низовой стороны плотины — затекание солёной воды в устье без реки — становится невозможным смягчить.

Вера в то, что Большие Плотины — это «храмы современной Индии», всегда была ложной, но раньше её можно было хоть как-то понять. Но сегодня, после всего, что случилось и что мы узнали, приходится признать, что Большие Плотины — это преступление против человечества.

После протестов местного населения в 1984 году строительство плотины Бодхгхат было отложено. Но кто остановит его сейчас? Кто не даст заложить первый камень в её основание? Кто не даст украсть Индравати? Кто-то должен…

В последний вечер мы разбили лагерь у основания крутого холма, на который хотели подняться утром, чтобы выйти на дорогу, с которой меня забрали бы мотоциклисты. Лес успел измениться даже с того момента, когда я впервые в него вошла. Уже цветут чиронджи, капок и манговые деревья.

Крестьяне из Кутура передали в лагерь огромный котелок с только что пойманной рыбой. И специально для меня — список из семьдесят одной разновидности фруктов, овощей, бобов и насекомых, которых они добывают в лесу и выращивают на своих полях, рядом указана рыночная цена. Это всего лишь список. Но это также карта их мира.

Приходит почта джунглей. Два «печенья» для меня. Стихи и высушенный цветок от товарища Нармады. Прекрасное письмо от товарища Маасе. (Кто она? Узнаю ли я когда-либо об этом?)

Товарищ Сукхдев спрашивает, может ли он закачать музыку из моего айпода в свой компьютер. Мы слушаем Икбаль Бано, поющую «Хум Декхенге» (Мы встретим день) Фаиза Ахмада Фаиза на знаменитом концерте в Лахоре, когда страна была на пике репрессий в годы диктатуры Муххамеда Зия-уль-Хака.

Джаб аль-е-сафа-Мардуд-е-харам,
Маснад пе битхайе джайенге.
Саб таадж учхале дайенге
Саб такхт гирайе джайенге
Хум Декхенге!

Когда еретики и оскорблённые
Займут почётные места,
Короны всех царей собьют,
Под ними троны опрокинув,
Мы встретим день!

Пятьдесят тысяч человек — её зрители в Пакистане — подхватили дерзкий припев: «Инкилаб Зиндабад! Инкилаб Зиндабад!» 44 Спустя столько лет эта песня разносится эхом в здешних лесах. Как странно иногда возникает подобное родство!

Наш министр внутренних дел давно расточает завуалированные угрозы в адрес тех, кто «запутавшись, предлагает маоистам интеллектуальную или материальную помощь». Подходит ли под это описание Икбаль Бано?

На рассвете я прощаюсь с товарищами Мадхавом и Джури, юным Мангту и всеми остальными. Товарищ Чанду ушёл искать велосипеды, он проводит меня до главной дороги. Товарищ Раджу не идёт с нами. (С его коленями подъём будет сущим мучением). Товарищ Нити (особо опасная), товарищ Сукхдев и пятеро других поднимутся со мной на холм. Когда мы начинаем идти, Нити и Сукхдев внезапно и синхронно снимают свои автоматы Калашникова с предохранителей. Впервые за весь поход я вижу, как они это делают. Мы приближаемся к «границе». «Вы знаете, что делать, если мы попадём под обстрел?» — мимоходом спрашивает Сукхдев, так, как будто это самая обычная вещь на свете.

— Да,— утвердительно киваю я,— немедленно объявить бессрочную голодовку.

Он падает на камень от смеха. Поднимаемся наверх примерно час. Там, словно отряд в засаде, занимаем каменистую нишу, расположенную чуть ниже дороги и полностью скрытую от посторонних глаз. Прислушиваемся к звуку моторов. Когда приедут мотоциклисты, прощание будет недолгим. Лал салаам, товарищи!

Обернувшись, всё ещё вижу их стоящих на том же месте. Машут на прощанье. Маленькая группка. Люди, которые живут своими мечтами, в то время как остальной мир живёт своими кошмарами. Каждую ночь я думаю об этом путешествии. Ночное небо, лесные тропы. Я вижу пятки товарища Камлы в её стоптанных чаппалах, выхваченные из темноты моим фонариком. Я знаю, что она в пути. В походе. Не только для себя, но чтобы сохранить нашу надежду живой для всех нас.

Примечания:

  1. Аллюзия на известное заявление премьер-министра Индии Манмохана Сингха о маоистах как «главной угрозе внутренней безопасности» (здесь и далее примечания переводчика).
  2. Мандир — индуистский храм.
  3. Этот храмовый комплекс, находящийся примерно в 80 км от Дагдалпура и посвящённый Ма («мать» на хинди) Дантешвари — местной богине, почитаемой как инкарнация супруги бога Шивы Шакти, является одной из крупнейших достопримечательностей округа Бастар.
  4. «Намашкар гуруджи» в буквальном переводе означает «Здравствуйте, гуру».
  5. Заминдары — наследственные держатели земли.
  6. Локаюкта — омбудсмен.
  7. Злой карлик из одноимённой сказки братьев Гримм, умевший превращать солому в золото.
  8. Рахул Ганди (род. в 1970 г.) — индийский политический деятель, представитель династии Ганди-Неру (сын Раджива и Сони Ганди, внук Индиры Ганди, правнук Джавахарлала Неру), генеральный секретарь ИНК и член парламента.
  9. Намёк на беспомощность действий индийских политиков: Чарли Браун — герой популярного американского комикса, все благие начинания которого обращаются в прах.
  10. Масур дал — шлифованная чечевица.
  11. Маркировка взрывчатого вещества.
  12. Лунги — традиционная мужская одежда: полоса ткани (от 2 до 5 м), драпирующая бёдра, конец которой пропускается между ног.
  13. Героиня самого известного произведения Арундати Рой — романа «Бог мелочей», альтер эго автора.
  14. Самозарядная винтовка.
  15. Krantikari Adivasi Mahila Sangathan.
  16. Англ. Land to the Tiller.
  17. Англ. Party Unity.
  18. Англ. Maoist Communist Centre.
  19. Биди — индийские «сигареты для бедных» из необработанного табака.
  20. Крор — принятое в Индии название суммы денег в 10 миллионов рупий.
  21. Бабул — быстрорастущий соряк.
  22. Англ. Save the Jungle — «Спасти лес».
  23. Мукхия — деревенский староста.
  24. Мадука ценится благодаря маслу, изготовляемому из её семян.
  25. Легальная парламентская партия, аналог российской КПРФ.
  26. Англ. Cordon and Search.
  27. Англ. CAF.
  28. Англ. CRPF.
  29. Англ. BSF.
  30. Англ. ITBP.
  31. Англ. CISF.
  32. Англ. Winning Hearts and Minds.
  33. Дхарна — особая форма протеста, заключающаяся в отказе от принятия пищи до выполнения своих требований.
  34. Англ. Young Communists Mobile School.
  35. Чаппалы — индийская обувь типа открытых сандалий.
  36. Англ. Chhattisgarh Special Public Security Act.
  37. Бхай — брат — пер.
  38. Саподилловое дерево выращивается для получения его млечного сока — латекса, из которого индийцы делают чикл, основу для жевательной резинки, так что первый плод тамаринда напоминал жвачку.
  39. Тамаринд — растение семейства бобовых, также называемое за вкусовые качества «индийским фиником».
  40. Грам Сварадж (букв. «своё правление») — основной лозунг национально-освободительного движения в колониальной Индии. Левое крыло движения понимало сварадж как призыв к борьбе за полную национальную независимость, умеренные же выступали за самоуправление в рамках Британской империи.
  41. Дхаба —закусочная.
  42. Все эти команды отдаются на английском, а не гонди.
  43. Классика индийского кино. Фильм реж. Мехбуба Кхана, 1957 года. Первый индийский фильм, выдвинутый на премию «Оскар»; посвящён судьбе простой индийской женщины, брошенной мужем, поставленной ростовщиком в кабальные условия и воспитывающей в одиночку двоих сыновей.
  44. Да здравствует революция!

Предисловие (к автобиографии Мао Цзэдуна)

Кто опубликовал: | 15.03.2017

В 1936 году Мао Цзэдун, тогда уже широко известный вождь китайских партизан и один из лидеров китайской коммунистической партии, принимал на своей базе в городке Баоань в северной части провинции Шэньси американского журналиста Эдгара Сноу. Тот не был марксистом, но горячо сочувствовал китайскому коммунистическому движению. В китайских и американских левых кругах его хорошо знали по многочисленным статьям и репортажам, появлявшимся в шанхайской «China Weekly Review» и американских «Saturday Evening Post», «New York Herald Tribune» и «Foreign Affairs». Он был молод (в 1936-м ему шёл только тридцать второй год 1), остёр на язык и радикален в суждениях. Несмотря на «левизну», слыл независимым — в отличие от других левых репортёров в Китае, откровенно бравировавших своими прокоммунистическими взглядами. Именно «независимость» Сноу и привлекла к нему внимание вождей китайской компартии, в том числе Мао Цзэдуна. Они решили использовать молодого талантливого журналиста для расширения своего влияния среди китайской и мировой общественности.

Со своей стороны, Эдгар Сноу тоже искал встречи с лидерами КПК. Ведь он был профессиональным газетчиком, а потому понимал, что такая встреча могла произвести сенсацию в прессе. Ещё в марте 1936 года он начал зондировать почву относительно возможности посетить «красную зону» Китая. Но только в июле его поездка оказалась возможной. Роль посредников между ним и руководством компартии сыграли несколько лиц. Среди них: преподаватель русской литературы Пекинского университета эмигрант Сергей Полевой (китайцы звали его Бо Ливэй), вдова бывшего президента Китая Сунь Ятсена Сун Цинлин, глава Северокитайского бюро ЦК КПК Лю Шаоци и зав. орготделом того же бюро Кэ Цинши 2. Что касается Полевого, тот давно поддерживал связь с коммунистами: ещё в апреле 1920 года он оказал представителям Советской России помощь в установлении контактов с китайскими радикалами. Сун Цинлин же работала на Москву и КПК с конца 20-х годов — под кодовым именем «мадам Сузи».

Благодаря усилиям этих людей Сноу стал первым иностранным журналистом, посетившим базу компартии в Северной Шэньси. В поездке его сопровождал американский врач-дерматолог ливанского происхождения Джордж Хэйтем (китайцы будут звать его Ма Хайдэ). В полуразрушенный городишко Баоань оба путешественника прибыли 13 июля, буквально через день после переезда туда самого Мао Цзэдуна, спасавшегося от войск Чан Кайши, главы Национального правительства и вождя Националистической партии (Гоминьдана, ГМД). Руководимая Мао Красная армия потерпела тогда серьёзное поражение от националистов, однако вождь КПК показался Сноу «спокойным, естественным и непринуждённым». Этаким мудрым философом-пророком, проницательным и непогрешимым. Отступление в Баоань, похоже, совсем не волновало его. Так же как и то, что вместе с женой, Хэ Цзычжэнь, ему приходилось теперь жить в неуютной пещере, вырытой в склоне лёссового холма. Там, в этом первобытном убежище, было всегда темно и сыро, и вода капала с потолка не переставая.

«Он безусловно верил в свою звезду и предзнаменование быть вождём»,— вспоминал Сноу. Его громкий смех, разносившийся по всем комнатам просторной пещеры, только усиливал это впечатление. «Особенно ему становилось весело, когда он рассказывал о самом себе и о поражениях советов,— писал Сноу,— но этот мальчишеский смех ни в какой мере не означал, что он утратил веру в своё дело». Был он «худ и внешне чем-то напоминал Линкольна, выше среднего для китайцев роста, немного сутулый, с толстыми и очень длинными чёрными волосами, большими внимательными глазами, крупным носом и выдающимися скулами». Конечно же, от Сноу не ускользнула его крестьянская сущность: манеры Мао были просты и грубы, а шутки — плоски и сальны, но вместе с тем «наивность» в нём «сочеталась… с острейшим умом и энциклопедической образованностью». Не случайно «он так много любил говорить, что с трудом верилось, что это был человек действия… У него, безусловно, были хорошо развиты аналитические способности… [Но] его слабостью, с западной точки зрения, являлось то, что его суждения обо всех капиталистических странах не имели под собой оснований. Они были обусловлены его верой в русско-советскую интерпретацию марксизма» 3.

Сноу провёл у китайских коммунистов три месяца: с 13 июля по 12 октября 1936 года. Знакомился с обстановкой, беседовал с людьми, ездил в красноармейские части. С Мао он встречался несколько раз: в июле, сентябре и октябре. Задавал вопросы о внешней и внутренней политике Китайской Советской Республики, об антияпонской войне, международном коммунистическом движении и перспективах образования единого фронта. По его просьбе в середине октября Мао дал ему и несколько интервью, в которых впервые рассказал о своих детстве и юности.

Вот как Сноу описывал эти встречи, проходившие обычно с девяти часов вечера до двух ночи:

Я дал Мао длинный список вопросов личного характера, почувствовав себя почти настолько же сконфуженным из-за своего чрезмерного любопытства, насколько смущённым из-за своей назойливости должен был бы чувствовать себя сотрудник японской иммиграционной службы — должен, но не чувствует. На пять или шесть групп вопросов, охватывавших различные сюжеты, Мао отвечал более десяти ночей. Он мало говорил о себе и о своей роли в событиях, о которых рассказывал. Я уже начал думать, что получить от него какую-либо информацию на этот счёт — пустое дело. Он явно считал, что личность не играет большой роли. Как и другие «красные», с которыми я встречался, он предпочитал говорить только о комитетах, организациях, армиях, резолюциях, сражениях, тактике, «мероприятиях» и т. п., но редко о своём участии в них.

Сначала мне казалось, что это нежелание распространяться о субъективных вещах, даже о подвигах отдельных товарищей, объяснялось, возможно, скромностью или страхом, или недоверием ко мне, или осознанием того, что за голову каждого из них [коммунистов] назначена большая награда. Позднее я понял, что это было не так. Большинство этих людей действительно не хранили в памяти такие интимные подробности. И когда я начал записывать их биографии, я то и дело сталкивался с тем, что коммунист мог рассказать всё что угодно о своей молодости, но едва касался вступления в Красную армию, утрачивал индивидуальность, и, если вы не повторяли вопрос по нескольку раз, узнать что-либо о нём самом было уже нельзя. Вы только и слышали, что истории об Армии или Советах, или о Партии — с большой буквы. Они могли что-то невнятно рассказывать о том, когда и как проходили сражения, о походах в тысячи никому не известных мест и отступлениях из них, но все эти события, казалось, имели для них значение только как нечто глобальное. Не потому, что они сами делали там историю, а потому, что там была Красная армия, а за ней огромная живая сила идеологии, за которую они сражались. Это было интересное открытие, которое, правда, мешало мне как репортёру.

Как-то ночью, когда на все другие вопросы были получены ответы, Мао обратил внимание и на список, озаглавленный мною «Личная история». Он улыбнулся, прочитав вопрос: «Сколько раз вы были женаты?». (Позже пронёсся слух, что я спрашивал Мао, сторонника единобрачия, сколько у него жён.) 4 Он скептически отнёсся к идее написания автобиографии. Но я возразил: в каком-то смысле его автобиография была более важна, чем всё остальное. «Читая ваши работы, люди хотят знать, что вы за человек,— сказал я.— К тому же вы обязаны опровергнуть лживые слухи, которые распространяются».

Я напомнил ему различные сообщения» о его гибели 5, рассказал, что некоторые люди считают, что он свободно говорит по-французски, в то время как другие убеждены, что он безграмотный крестьянин. Я сообщил, как один репортёр написал, что он умирает от туберкулеза, в то время как другие уверены, что [у него болезнь иного порядка:] он сумасшедший фанатик. Он немного удивился, что люди тратят время, сплетничая о нём. И [в конце концов] согласился, что подобные сообщения надо опровергнуть. После чего ещё раз просмотрел вопросы, которые я написал.

— А что,— наконец сказал он,— если вместо ответов на ваши вопросы я просто расскажу в общих чертах о своей жизни? Мне кажется, это будет более понятным, и вы всё равно получите ответы на все ваши вопросы.

— Так это как раз то, что я хочу! — воскликнул я.

В течение нескольких ночных интервью мы фактически напоминали заговорщиков, засевших в пещере у покрытого красной скатертью стола с потрескивающими свечами между нами. Я писал до тех пор, пока не был готов свалиться и уснуть. У Лянпин [1908—1986, заместитель заведующего отделом пропаганды ЦК КПК, знавший английский язык] сидел рядом со мной и переводил мягкий южный диалект Мао, на котором курица вместо того, чтобы быть хорошей упитанной «цзи», превращалась в романтическую «гхии», Хунань становилась Фунань, а кружка «ча» [чая] звучала как «ца». Было и множество других странных слов. Мао всё говорил по памяти, и я записывал вслед за ним. 6

Мао готовился к каждому интервью. И когда говорил, то и дело бросал взгляд на клочки бумаги, которые клал перед собой. На них он заранее набрасывал план беседы. «Мне он давал не просто сухие факты, чтобы я затем вдохнул в них жизнь,— вспоминал Сноу.— Это был уже почти готовый самокритичный отчёт, своего рода исповедь целого поколения революционеров» 7. Вёл себя Мао свободно, не стеснялся грубых выражений, и, когда однажды ему стало жарко в пещере, не задумываясь, скинул с себя штаны и куртку, после чего довольный уселся обратно на стул в чём мать родила. «Мадэ, тай жэдэ!» («Мать твою, слишком жарко!») — по-простому объяснил он. «У него было прекрасное чувство юмора, и он любил рассказывать анекдоты,— пишет Сноу.— Как-то он попросил меня пересказать ему содержание фильма Чарли Чаплина „Новые времена“… и хохотал так, что слёзы текли по его оливковым щекам» 8.

Помимо переводчика в этих пещерных ночных бдениях участвовали жена Мао, Хэ Цзычжэнь, и Джордж Хэйтем, которые, впрочем, в разговор не вступали.

Вернувшись из поездки (он жил тогда в Пекине), Сноу сразу же собрал пресс-конференцию в американском посольстве, после чего стал работать над серией статей и книгой. Прежде всего он попросил жену, Пегги, подсократить исповедь Мао, сделав из неё своего рода дайджест, который затем хотел пересказать своими словами. Ему казалось, что полный текст «Автобиографии» «утяжелит» книгу: слишком много в ней было китайских имён и названий никому не известных мест.

— Это все равно, как если бы Джордж Вашингтон в Долине Фордж 9 стал рассказывать историю революции,— говорил он, волнуясь.— Это убьёт мою книгу, её никто не купит… Нельзя в книге публиковать слишком много китайских имен.

— Но ведь это классика,— возражала Пегги.— Это бесценно!… Не думай о продаже. Читатель, если надо, пропустит этот кусок. Но именно этот текст сделает твою книгу. Твоя книга тоже может стать классической, если в ней будет этот большой рассказ 10.

Невзирая на протесты мужа, Пегги перепечатала на машинке слово в слово всё интервью Мао. Она привыкла разбирать почерк Сноу. В апреле следующего, 1937 года она сама отправилась в «красную зону» собирать автобиографии других вождей КПК. Всю поездку она волновалась, что Эдгар сократит «Автобиографию Мао». И первое, что сделала, когда вернулась, спросила, оставил ли он этот «бесценный» текст в полном виде. «В итоге он опубликовал рассказ почти целиком,— вспоминает она,— хотя и не без опасений. Но всё-таки, по-моему, выкинул много имён» 11.

Автобиографический рассказ Мао Цзэдуна впервые увидел свет в июле — октябре 1937 года в четырёх номерах нью-йоркского леволиберального журнала «Азия», малотиражном издании, финансируемом другом Сноу Ричардом Валшем 12. В конце того же года автобиография коммунистического вождя, чуть-чуть сокращённая (из неё был исключён заключительный абзац о борьбе компартии за единый фронт), вошла в книгу Сноу «Красная звезда над Китаем», где помещена в виде главы с характерным названием «Генезис коммуниста». Книга вышла в Лондоне в издательстве Виктора Голланца 13 и вскоре приобрела широчайшую известность.

По словам Сноу, в своей работе он не пытался достичь «какой бы то ни было литературной изысканности» 14, но, разумеется, придал сочинению определённую художественную форму. При этом явно подражал «Тысяче и одной ночи»: некоторые разделы автобиографии начинаются примерно так: «Наступила следующая ночь, и Мао продолжил свои речи».

В начале ноябре 1937 года «Автобиография Мао Цзэдуна», опубликованная Сноу в журнале «Азия», была издана в самом Китае, на китайском языке в переводе заведующего отделом авторских прав издательства «Гоцзя» («Государство») Ван Хэна (1914—1993). В приложение к книге вошли интервью Мао Эдгару Сноу о японо-китайской войне и краткая биография жены вождя, Хэ Цзычжэнь. Издание имело успех: книгу раскупили менее чем за 20 дней. После чего вышел второй тираж 15.

Мао остался очень доволен. И когда Сноу в сентябре 1939 года во второй раз посетил его в Северной Шэньси, сказал, что «Красная звезда над Китаем» «правильно отразила политику партии и его собственные взгляды». После этого на массовом митинге, созванном в честь приезда Сноу, представил его как автора «правдивой книги о нас» 16.

Продолжал он использовать этого американского журналиста и впоследствии, когда у него возникало желание передать через него что-либо миру. Последний раз они встречались 10 декабря 1970 года. Через год с небольшим (15 февраля 1972 года в 2 часа 20 минут ночи) старый друг Мао скончался от рака поджелудочной железы в своём доме в Швейцарских Альпах. За три недели до его кончины премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай, возможно, по распоряжению Мао прислал к нему бригаду китайских врачей, которые должны были перевезти его в Пекин на лечение. Среди них находился старый друг Сноу Джордж Хэйтем. Но Сноу отказался ехать.

Согласно его воле, часть его праха была захоронена в Китае. Его вторая жена, актриса Луис Уилер (Сноу развёлся с Пегги в мае 1949 года, после чего сразу же женился на Луис Уилер), выбрала место — берег небольшого озера Вэйминху (Безымянное) на территории нового кампуса Пекинского университета. Давным-давно на месте этого кампуса располагался основанный американскими миссионерами Яньцзинский университет, где Сноу когда-то преподавал. На могильном памятнике была воспроизведена надпись, сделанная рукой Чжоу Эньлая: «В память Эдгара Сноу, американского друга китайского народа, 1905—1972». Другая часть его праха, также по его просьбе, была похоронена в Нью-Йорке, на западном берегу реки Гудзон. «Река Гудзон,— писал Сноу незадолго до смерти,— втекает в Атлантический океан, который соприкасается с Европой и всеми берегами человечества, частью которого я себя ощущал, ибо знал хороших людей почти во всех землях» 17. Мао направил его вдове соболезнование.

Сразу же после начала публикации в журнале «Азия» «Автобиография Мао» привлекла внимание кремлёвского руководства. В конце 30-х годов в СССР по воле Сталина насаждался героический облик Мао Цзэдуна, так что не удивительно, что перевод интервью из журнала «Азия» сразу же опубликовали в московском журнале «Интернациональная литература» — в ноябрьском и декабрьском номерах за 1937 год 18. Из текста, правда, изъяли все самокритические замечания Мао, а сам материал сильно урезали и отполировали. Вслед за тем, в 1938 году, издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» подготовило и издало свой перевод всей книги Сноу, также сокращённый и приглаженный с тем, чтобы яснее оттенить главную мысль американского корреспондента: Мао Цзэдун — «законченный учёный классического Китая, глубокий знаток философии и истории, блестящий оратор, человек с необыкновенной памятью и необычайной способностью сосредоточения… Интересно, что даже японцы рассматривают его как самого блестящего китайского стратега… Он совершенно свободен от мании величия, но в нём сильно развито чувство собственного достоинства и твёрдой воли» 19. В 1939 году Объединение государственных книжно-журнальных издательств (ОГИЗ) выпустило и канонический биографический очерк Мао, основанный на заново отредактированной и также урезанной записи Сноу, которая была частично дополнена собственной информацией Исполкома Коммунистического Интернационала (ИККИ), руководящего органа международного движения коммунистов 20.

В полном виде, однако, «Автобиография» Мао на русском языке не издавалась. Так что публикация её в настоящем сборнике представляет большой интерес с любой точки зрения. Дело в том, что Мао Цзэдун никогда более никакому интервьюеру не рассказывал о своей личной жизни настолько подробно. Не оставил он и письменных мемуаров. Так что запись Сноу по существу уникальна.

«Автобиографию» дополняют воспоминания Мао, с которыми он время от времени выступал перед соратниками и гостями. «Великий кормчий» имел обыкновение во время докладов и выступлений, а также встреч с коллегами и друзьями отклоняться от темы и, «блуждая мыслию по древу», уноситься в былое, рассуждая о молодости, гражданской и антияпонской войнах, борьбе за новый Китай. Эти «лирические отступления в минувшее», собранные в хронологическом порядке, составляют второй раздел сборника («Избранные автобиографические заметки»). Ряд из них также публикуется на русском языке впервые.

Конечно, Мао нередко вспоминал о революционном прошлом, посвящал истории КПК и революции, от которых его биография неотделима, многие работы. И почти до самой кончины анализировал то, что сделал. Для данного сборника, однако, отобраны только те воспоминания Мао, которые непосредственно связаны с его «Автобиографией». Иными словами — лишь экскурсы в его детство, революционную молодость, историю возглавлявшегося им советского движения (вплоть до переезда руководимого им ЦК КПК в городок Баоань на севере Шэньси в июле 1936 года). Тем самым сохранена цельность материала, а также преемственность двух разделов, существенно дополняющих друг друга.

В третий раздел сборника включены избранные стихи Мао Цзэдуна, многие из которых также содержат определённую автобиографическую информацию. Большинство из них написаны на древнекитайском языке в элегантной манере цы (песня), в которой мелодия играет не меньшую роль, чем содержание. Цы как особый, музыкальный, жанр стихосложения впервые возник в эпоху Тан (618—907), но широкое развитие получил в последующий период Сун (960—1279). Тонкое искусство поэзии в жанре цы требует от автора строго следовать заранее заданной музыкальной мелодии (тяо). Именно последняя и определяет метрические формы стиха, количество строк в строфе, а также длину каждой строки 21. Разумеется, никакой перевод не может передать мелодичную особенность цы. На русском, как и любом другом иностранном языке, переводчик может сохранить лишь смысловое содержание поэзии Мао.

Подборку стихов завершает обращённое к Мао стихотворение его второй жены Ян Кайхуэй (1901—1930), казнённой гоминьдановцами за отказ отречься от мужа.

В приложении воспроизводятся три документа биографического характера из личного дела Мао, хранящиеся в Москве, в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ). Первый из них — «Краткая биография тов. Мао Цзэдуна», составленная 27 ноября 1938 года на китайском языке его третьей женой Хэ Цзычжэнь (псевдоним — Вэнь Юнь). В то время Хэ была студенткой Китайской партийной школы при ЦК МОПР (Международной организации помощи борцам революции) СССР, находившейся в местечке Кучино под Москвой. И биографию Мао написала, очевидно, по просьбе сотрудника отдела кадров Исполкома Коминтерна Георгия Ивановича Мордвинова (он же Крылов и Геннадий Николаевич Карлов), в 1938—1940 годах курировавшего китайскую компартию. Свой рукописный набросок она в тот же день передала в ИККИ через главу делегации КПК в Исполкоме Коминтерна Жэнь Биши (псевдоним — Чэнь Линь, в русской транслитерации того времени — Чжен-Лин или Чжэн Лин), который, внеся в текст небольшие поправки, сразу же отослал его Мордвинову. (В конце рукописи имеются соответствующие разъяснения, сделанные рукой Мордвинова.) Второй документ — «Анкетный лист» сотрудника Коминтерна, заполненный на китайском языке от имени Мао Цзэдуна его братом Мао Цзэминем 28 декабря 1939 года в Москве. Брат Мао тогда находился в СССР на лечении. Третий документ — выписка из машинописного доклада генерал-майора Андрея Яковлевича Орлова (псевдоним — Теребин) в ЦК ВКП(б) от 10 декабря 1949 года, содержащая ценную личностную характеристику Мао Цзэдуна. В течение нескольких лет (с мая 1942 года по ноябрь 1945 года и с января 1946 года по конец 1949 года) Орлов (китайцы называли его Алофу) являлся лечащим врачом Мао и других руководителей ЦК КПК. В 1942—1945 годах он входил в группу советских специалистов в Яньани, возглавлявшуюся небезызвестным разведчиком Петром Парфёновичем Власовым (Владимировым). Все три документа публикуются впервые.

Китайские имена и названия в сборнике даны в современной транслитерации. Стилистические неточности и другие особенности текста в основном сохранены. Исправлены только фактические погрешности, допущенные Сноу при записи интервью Мао. Их немало. Часть из них следует отнести на счёт самого интервьюируемого: в каких-то местах Мао подводила память, где-то он хотел выглядеть лучше, чем был на самом деле: более героическим и монументальным. Что поделаешь? Многим людям присуще желание покрасоваться.

Очень часто погрешности проистекали из-за того, что мы называем «испорченный телефон». Ведь Мао, как мы знаем, говорил на южном диалекте, точнее, его разновидности, на которой общаются между собой жители его родного уезда Сянтань провинции Хунань. Этот диалект не всегда могли разобрать даже жители соседних хунаньских уездов. Что уж говорить о переводчике У Лянпине, уроженце провинции Чжэцзян, отстоящей от Хунани на сотни километров, и говорившем, соответственно, на своём, чжэцзянском, наречии!

Диалекты китайского языка вообще удивительно разнообразны. В стране существует одиннадцать основных диалектов, различия между которыми кардинальные. Есть и огромное количество местных, локальных акцентов и диалектов. Понимать-то друг друга большинство китайцев, конечно, могут, но даётся им это не очень легко. Тут дело зависит от того, насколько удалены друг от друга районы и насколько специфичны наречия, на которых в этих местах говорят. Житель Пекина, например, никогда не поймёт речь кантонца, а тот и другой с трудом разберутся в том, что хочет сказать шанхаец. Официальный китайский язык путунхуа (общераспространенная речь) является языком жителей северной части страны, но для большинства населения он неродной. Испокон века преодоление диалектической разобщённости народа было насущной проблемой китайского правительства.

Так что У Лянпин, честно говоря, был в трудном положении: речь Мао он не всегда мог разобрать. Особенно это касалось имен людей и названий местностей, упоминаемых рассказчиком. Немало трудностей доставляла беседа с Мао и самому Сноу. Ведь ему с помощью У Лянпина надо было записывать имена и названия по-английски. И тут возникала ещё одна проблема. Сноу, естественно, старался придерживаться правил транслитерации того времени, так называемой системы Уэйда — Джайлса, названной по фамилиям её создателей, английских профессоров Томаса Фрэнсиса Уэйда (1818—1895) и Герберта Аллена Джайлса (1845—1935). Но это у него не всегда получалось. Судя по всему, он в то время ещё недостаточно овладел этой системой.

В итоге, как в «испорченном телефоне», многие имена людей и названия мест в записи Сноу преобразовывались во что-то совсем непонятное. Все трое: и Мао, и У Лянпин, и Сноу — внесли свою «лепту» в эти метаморфозы.

По воспоминаниям У Лянпина, записи Сноу после окончания интервью были переведены обратно на китайский язык ещё одним переводчиком Хуан Хуа (будущим министром иностранных дел КНР). Затем Мао лично просмотрел и «немного подправил» их, после чего Хуан Хуа показал исправления Сноу 22. Понятно, что Мао должен был прежде всего выправить имена и названия. Что он, очевидно, и сделал, тем более что не полностью доверял американцу, которого и тогда, и впоследствии считал агентом ЦРУ. К сожалению, выверенный им текст по странной случайности не сохранился. По какой-то причине и Сноу не внёс исправления в свои записи, если на самом деле знакомился с замечаниями Мао Цзэдуна. В итоге многие имена и названия мест и в журнале «Азия», и в книге так и не стали соответствовать оригиналам.

Разобраться в именах и названиях помогли современные китайские переводы «Автобиографии Мао». Правда, далеко не все. Бо́льшая их часть оказалась бесполезна: иероглифические написания имен и названий даны в них «на слух». Иными словами, иероглифы подбирались так, чтобы передать лишь звучание английских эквивалентов. Разумеется, такое механическое транслитерирование только усложняло задачу. Поэтому я искренне благодарен тем переводчикам, которые, проведя огромную работу, восстановили подавляющее большинство имен и названий в их истинном иероглифическом написании.

Особенно ценным явился текст интервью, отредактированный самим У Лянпином в 1979 году и опубликованный в Пекине издательством «Жэньминь чубаньшэ» («Народное издательство»). У Лянпин, по его собственным словам, считал своим долгом восстановить подлинный текст Мао 23.

В отдельных случаях, когда и китайские переводы, в том числе отредактированный У Лянпином, оказывались неточны, мне самому приходилось осуществлять поиск, находя в различных китайских биографических справочниках, словарях и специальных статьях и книгах правильное написание имени того или иного персонажа, того или иного места. Пояснения на этот счёт и восполненные фрагменты, необходимые с точки зрения передачи авторской мысли, даны в квадратных скобках или примечаниях.

Большую помощь мне в подготовке книги оказали друзья и коллеги: Екатерина Борисовна Богословская, Людмила Константиновна Карлова, Мэделин и Стивен И. Левины, Ли Юйчжэнь, Андрей Юрьевич Никулин, Светлана Марковна Розенталь, Иван Александрович Тихонюк, Юрий Тихонович Туточкин, Валерий Николаевич Шепелев, Шэнь Чжихуа и Юй Миньлин. Я выражаю им огромную благодарность.

Примечания:

  1. Эдгар Сноу родился 19 июля 1905 года в городе Канзас сити, штат Миссури.
  2. См. Edgar Snow. Journey to the Beginning. New York, 1958. P. 147—156; Helen Foster Snow. My China Years. New York, 1984. P. 178—183; S. Bernard Thomas. Season of High Adventure. Edgar Snow in China. Berkeley, Calif., etc., 1996. P. 131—132, 356—357; John Maxwell Hamilton. Edgar Snow. A Biography. Bloomington and Indianapolis, 1988. P. 67—69, 303—304; Janice R. McKinnon and Stephen R. McKinnon. Agnes Smedley. The Life and Times of an American Radical. Berkeley, Calif., etc., 1988. P. 73.
  3. Edgar Snow. Red Star over China. London, 1937. P. 79—83; Edgar Snow. Journey to the Beginning. P. 165—168.
  4. Сноу позже объяснит, что улыбка Мао была вызвана неправильным переводом его вопроса. «Сколько у вас жён?» — прочитал Мао в вопроснике и ответил: «Отмена полигамии является основной составляющей наших законов, направленных на достижение равенства полов». (См. Edgar Snow. Journey to the Beginning. P. 163.)
  5. Сноу имеет в виду, в частности, появившееся весной 1930 года сообщение о смерти Мао Цзэдуна. В некрологе, опубликованном в пресс-бюллетене Коминтерна журнале «lnprekorr» 20 марта, говорилось, что Мао умер на фуцзяньском фронте от хронической болезни лёгких.
  6. Edgar Snow. Red Star over China. P. 125—126.
  7. Edgar Snow. Journey to the Beginning. P. 163.
  8. Ibid. P. 165.
  9. В Долине Фордж, штат Пенсильвания, в 1778 году в течение шести месяцев находился военный лагерь американских колонистов, поднявшихся на борьбу за независимость. Армией повстанцев командовал Джордж Вашингтон (1732—1799), ставший после победы революции первым президентом Соединённых Штатов (1789—1797).
  10. Цит. по: Helen Foster Snow. My China Years. P. 202.
  11. Ibid. P. 203.
  12. См. Edgar Snow. Autobiography of Mao Tse-tung // Asia, vol. 37, July 1937. P. 480—488; August 1937. P. 570—578; September 1937. P. 619—623; October 1937. P. 682—686.
  13. См. Edgar Snow. Red Star over China. Часть 4-я книги («Генезис коммуниста») см. ibid. Р. 125—180.
  14. Ibid. Р. 126.
  15. См. Сыно лу, Ван Хэн и (Запись Сноу, перевод Ван Хэна). Мao Цзэдун цзычжуань (Автобиография Мао Цзэдуна). Шанхай, 1937. О Ван Хэне см. Ли Цзиньцзэн. Чанчжэн дии шу цзин ань цзай? (Где сейчас первая книга о Великом походе?).
  16. Цит. по: Edgar Snow. Random Notas on Red China (1936— 1945). Cambridge, Mass., 1957. P. 73. См. также У Лянпин. Цянь-янь (Предисловие) // Мао Цзэдун и цзю сань лю нянь Сынодэ таньхуа: гуаньюй цзыцзидэ гэмин цзинли хэ хунцзюнь чанчжэн дэн вэньти (Беседы Мао Цзэдуна со Сноу в 1936 году: о своём революционном пути, Великом походе Красной армии и других вопросах). Пекин, 1979. С. 5.
  17. Цит. по: S. Bernard Thomas. Season of High Adventure. P. 336.
  18. Мао Цзе-дун. Моя жизнь // Интернациональная литература. 1937. № 11. С. 101—111; № 12. С. 95—101.
  19. Э. Сноу. Героический народ Китая. М., 1938. С. 72, 74; Edgar Snow. Red Star Over China. P. 83, 84.
  20. Мао Цзе-дун. Биографический очерк. M., 1939.
  21. Подробнее см. Yong-Sang Ng. The Poetry of Mao Tse-tung // The China Quarterly. 1963. No. 13 (January — March). P. 60—73.
  22. См. У Лянпин. Цяньянь. С. 7.
  23. См. там же. В 1993 году «Жэньминь чубаньшэ» включило эту работу в сборник «Мао Цзэдун цзышу» («Автобиографические заметки Мао Цзэдуна»).

Немного о котах, со вкусом и ананасом

Кто опубликовал: | 14.03.2017

Вкусно пахну ананасом,
На руках держу кота
Он питается не мясом —
Жаждет моего носка!