Глава из книги Джорджа Ленсбери¹ «Looking backwards—and forwards» («Взгляд в прошлое и будущее»), изданной в Англии в 1935 г. (печатается c сокращениями).

Ред.

Я встретился с Лениным 21 февраля 1920 года в день своего рождения, когда мне исполнился шестьдесят один год. Больше я его уже не видел, и лишь летом 1926 года мы с женой посетили Мавзолей, где он покоится. Это не было то самое здание из чёрного и красного гранита, которое сейчас находится возле Кремлёвской стены. Это было временное сооружение, но к нему уже тогда стекался нескончаемый поток людей, почитавших Ленина. Ленин умер десять лет назад², и, насколько я знаю, поток посетителей с тех пор течёт непрерывно.

Я глядел на усопшего Ленина и не мог найти каких-либо изменений в его лице. Он выглядел спящим. Мне казалось, что, если бы глаза его открылись, он посмотрел бы на меня точно так же, как смотрел тем февральским утром шесть лет назад. Он был среднего роста, и, когда мы впервые встретились, я не заметил на его лице следов измождённости и истощения, как у Красина и некоторых других из тех, с кем я встречался в то же время. Должно быть, это было следствием более крепкого сложения. Ведь Ленин полностью разделял все лишения тех дней, когда не хватало топлива, жилищ и даже продовольствия. Точно так же поступали в те дни и другие большевистские руководители. Не имелось никаких особых привилегий или лучших условий для руководителей и представителей власти: быть революционным вождём означало тогда только получать наибольшую долю тяжёлого труда и неудобств.

Моя беседа с Лениным была довольно продолжительной: он говорил о революции и международном положении. Хотя Ленин отлично знал, что я не был большевиком и исповедую христианство, он обращался со мной очень учтиво и доброжелательно, что позволило нам в течение всей беседы чувствовать себя легко и непринуждённо. Меня увлекла его речь, его здравый смысл и идейная убеждённость. Я не заметил в нём ни малейших признаков самомнения или ограниченности мышления…

Я могу описать Ленина лишь таким, каким он представился мне. Его главная мысль заключалась в том, что теории и принципы, которые он и его товарищи осуществляли в России, принесли бы мир и счастье всему миру, если бы только трудящиеся их восприняли. Когда он увидел, что мои ум не воспринимает его теорию о победе социализма насильственным путём в Англии или где-нибудь в другом месте и что я слепо полагаюсь на изменение интеллектуальных и моральных представлений у отдельных людей путём осуществления христианских принципов любви и братства, он не оборвал меня с презрением или сарказмом, а с весёлым смехом сказал:

— Неважно, каким путём придёт социализм. Возвращайтесь в Англию и попробуйте ваш путь любви и мирного убеждения. Вы считаете, что можете победить таким путём. Я полагаю, что вы потерпите неудачу, но я был бы рад, если бы вы оказались правы.

Прошло немало времени, и я не могу ручаться, что это были его точные слова, но суть их была такова.

Ленин много говорил о большевистской теории, но большую часть времени мы посвятили обсуждению отношений, существующих между Россией и остальным миром. Вождь великого народа, сидевший в скромно обставленной комнате Кремлёвского дворца, разговаривал со мной с глазу на глаз. Не было ни личных секретарей, ни руководителей ведомств, которые могли бы помогать ему. Контраст был разительным, если вспомнить об английских министрах, которые совершенно беспомощны в подобных интервью без такой поддержки.

Когда я говорил о христианстве, Ленин спросил меня, что я думаю о христианских государствах, которые окружили Россию таким плотным «санитарным кордоном», что запрещён ввоз даже медикаментов, и которые затягивают переговоры между сэром Джеймсом О’Греди и Максимом Литвиновым³ в надежде, что лишения принудят большевиков изменить управление в России так, как это угодно правительствам других стран. Он повторил, что он реалист и что, если бы Ллойд Джордж, или Вильсон, или оба они приехали в Москву, все вопросы, которые вызывали вражду и озлобление между Россией и Англией или Америкой, могли бы легко быть устранены. Незадолго до этого интервью, с его разрешения, я послал телеграмму Ллойд Джорджу с приглашением в Москву, чтобы предпринять шаги в направлении мирного урегулирования. Но Ллойд Джордж был либо не склонен ехать, либо «слишком занят». Конечно, я не получил ответа на телеграмму.

Вспоминая слова Ленина о позиции других держав и о вооружениях, я убеждаюсь, что мир с каждым днём приближается к новой мировой войне и одна из главных причин этого заключается в том, что Ленин не был понят. Он настойчиво подчёркивал, что он и его друзья не хотят создавать большую военную машину, что Россия навсегда покончила с какими бы то ни было империалистическими целями и что хотя они и верят в мировую революцию, которая осуществит переход от капитализма к социализму, но в каждой стране массы должны сами решать вопрос о своём освобождении.

Он совершенно не скрывал и не отрицал намерения Ⅲ Интернационала создать всемирный рабочий интернационал для объединённых действий и пропаганды. Но, несмотря на это, я совершенно убеждён, что, если бы Англия, Франция и Америка признали Советское правительство в то время, когда я интервьюировал Ленина, история прошедших двенадцати лет⁴ была бы во многом иной и гораздо более мирной. Лига наций была бы сильнее, так как русские не считали бы её империалистическим трюком, разоружение было бы гораздо более лёгкой проблемой, а вопрос о долгах мог бы быть давно решён.

Ленин не питал никаких иллюзий. Он не ожидал признания. Он был вполне подготовлен к тому, что царские генералы будут получать всё больше английских денег для своих контрреволюционных усилий. Но он сохранял спокойную уверенность, что Россия тем не менее одолеет всех марионеток, которых мы выставляем против неё.

Мы обсуждали финансовый вопрос, и он сказал мне, что, если нам, социалистам, даже удастся прийти к власти посредством выборов, банкиры и другие финансовые воротилы погубят нас с помощью различных финансовых махинаций. Ленин сказал, что, если бы русские банкиры приняли социалистическую революцию так же, как они с готовностью приняли смену царизма буржуазной республикой Керенского, они могли бы остаться на своих местах и служить народу. Но они все единодушно взялись за саботаж.

Ленин был абсолютно уверен, что, несмотря на серьёзные трудности, вызванные этим саботажем, большевики одержат победу. Он вынашивал пятилетний план и перспективные планы на многие годы. Мне казалось, что в его мозгу разработаны все планы и что он не нуждался в специалистах, которые подсказывали бы ему, что следует делать. Он обращался к ним лишь для выяснения деталей.

Я слышал, как некоторые говорили, что Ленин был эгоистом и фанатиком. Думаю, что многие из встречавшихся с ним сами в некоторой степени страдали больным самолюбием, но обвиняли в этом его. Я же не нашёл таких признаков во время беседы с ним.

— Главы церкви, что и банкиры,— сказал он.— Даже сейчас, во время нашей беседы, они тайно с английскими и царскими генералами замышляют свергнуть наше правительство. Люди хотят молиться и могут молиться, если они хотят, но нельзя использовать молитвы и религию как покрывало для того, чтобы прикрывать контрреволюционную деятельность!

Этот человек был одновременно и реалистом, и идеалистом, и он был подлинным революционером… Ленин твёрдо верил в энтузиазм, дисциплину и просвещение. Он не обещал лёгких путей в обетованную землю, которая, по его мнению, могла быть достигнута только путём труда и жертв.

По этому поводу он сказал мне на прощание несколько слов, которые следовало бы запомнить всем руководителям масс. Обращаясь ко мне. когда я говорил о положении рабочих. Ленин сказал:

— Ленсбери, вы хотите лёгкой жизни?

Я ответил:

— Нет.

— Это хорошо,— сказал он,— мы никогда не должны позволять рабочим думать, что социальная революция означает лёгкую жизнь. Напротив, она может означать ещё больший труд, потому что нужно будет сделать очень многое для исправления мерзостей капитализма. Но мы должны учить рабочих, что они будут работать на себя и каждый час труда будет приближать их к благосостоянию.

Покидая Ленина, я чувствовал, что встретил наиболее ненавидимого и наиболее любимого человека в мире. Лучше всего я могу подвести итог, сказав, что думаю о нём как о мудрейшем и наиболее преданном своему делу человеке, которого я когда-либо встречал.

Примечания

1. Джордж Ленсбери (1859—1940) — британский политик, в 1932—1935 гг. возглавлял лейбористов.— Маоизм.ру.↩
2. Воспоминания написаны в 1934 г. Ред.↩
3. Имеются в виду советско-английские переговоры об обмене военнопленными, которые велись с июня 1919 г. (См.: Документы внешней политики СССР, т. 2, док. № 124, 131, 145, 163, 223, 233 и др.). Ред.↩
4. Так в тексте. Ред.↩

Воспоминания печатаются с небольшим сокращением.

Ред.

В оригинальной публикации имя автора указано так: «Лю Цзэжун (Лау Сиуджау)». На самом деле его имена — 刘泽荣 и 刘绍周. Поскольку он гуандунец, читаются они как Лау Чаквин и Лау Сиучау. Их более известное у нас мандаринское прочтение: Лю Цзэжун и Лю Шаочжоу.

Лау Сиучау (1892—1970) — китайский революционер, участник первых двух конгрессов Коминтерна. Работал дипломатом и переводчиком. В КПК вступил в 1956 г.

Маоизм.ру

На мою долю выпало огромное счастье не раз видеться с великим Лениным. Первый раз я представился ему, когда удостоился чести быть участником Ⅰ конгресса Коминтерна в марте 1919 года. Я очень волновался перед этой первой встречей. Но Владимир Ильич принял меня необыкновенно приветливо, сердечно. Он был чрезвычайно занят, и я не смел задерживать его. Беседа была очень краткой, но во мне она оставила глубокое впечатление.

Второй раз Владимир Ильич принял меня в том же 1919 году в связи с моей работой в должности председателя Центрального комитета¹ Союза китайских рабочих в России. Союз этот был организован в 1917 году, первоначально под названием Союза китайских граждан в России, главным образом с целью защиты интересов почти 60 тысяч китайских рабочих, ввезённых после начала первой мировой войны в Россию. Они прибыли по контрактам, заключённым русскими учреждениями и предприятиями с китайскими подрядчиками.

Рабочие эти, отданные всецело во власть подрядчиков, подвергались ужасающей эксплуатации и жили в неописуемо тяжёлых условиях. После Февральской революции рабочие начали тысячами разбегаться с мест, где они работали, и искать пропитания, пристанища, защиты и путей возвращения на родину. Первой заботой организованного тогда Союза была эвакуация китайских граждан на родину. Но вскоре нормальное сообщение с Востоком было прервано, и репатриация столкнулась с огромными затруднениями.

Советская власть с первого же дня после Великой Октябрьской социалистической революции проявляла большое внимание к китайским рабочим, и в частности к вопросу об урегулировании их правового положения, оказывая Союзу, преобразованному в Союз китайских рабочих в России, исключительную поддержку и всестороннее содействие. Одним из самых трудных вопросов продолжал оставаться вопрос о репатриации, и в этом отношении Советское правительство охотно шло навстречу.

В связи с работой Союза я и был принят Владимиром Ильичом во второй раз — 19 ноября 1919 года — в его кабинете в Кремле. Он встретил меня с такой же большой приветливостью, как и в первый раз. На протяжении всей беседы меня не оставляло чувство покоряющего обаяния, исходившего от этого великого человека. Ленин расспрашивал меня о Китае, о китайской революции. Я был молод и ещё далёк от должного понимания международной политики, да и знал о событиях в Китае слишком мало, чтобы рассказать ему что-то для него новое или интересное.

Сам же я почерпнул много ценного для меня из беседы с Владимиром Ильичом, услышав от него ряд глубоких мыслей по вопросам о судьбах Китая, о борьбе китайского народа с империализмом, о важности сближения между народами Китая и Советской России…

Владимир Ильич подробно расспрашивал о положении китайских рабочих, о работе нашего Союза. Он поинтересовался, достаточно ли Союзу оказывается содействия со стороны властей. В подтверждение того, что Союзу оказывается большое внимание и широкое содействие, я показал выданное мне Народным комиссариатом иностранных дел удостоверение, где говорилось, что я являюсь «единственным уполномоченным китайских граждан и рабочих в России по охране их интересов…». В удостоверении содержались обращение и просьба ко всем учреждениям оказывать мне всяческое содействие. Неожиданно для меня Владимир Ильич тут же на этом удостоверении сделал красными чернилами следующую надпись:

«С своей стороны очень прошу все советские учреждения и власти оказывать всяческое содействие тов. Лау Сиуджау.

Пр. Сов. Нар. Ком. В. Ульянов (Ленин)
19/Ⅻ.1919»²

Этим исключительным вниманием к китайским рабочим, тёплой дружбой к Китаю и в то же время большим доверием, оказанным мне лично, я был тронут до глубины души. Удостоверение, подтверждённое высоким авторитетом Ленина, было неоценимо для нашего Союза. Впоследствии в связи с рядом обстоятельств, в особенности в связи с нашествием японских захватчиков в Китай, мне пришлось уничтожить много важных документов, но это удостоверение с собственноручной надписью Ленина я сохранил как бесценную память о нём.

Следующий раз я был принят Владимиром Ильичом в дни Ⅱ конгресса Коминтерна в 1920 году³.

Незадолго до конгресса в Москве было получено известие о том, что китайская миссия во главе с генералом Чжан Сылинем, направлявшаяся в Москву, перешла читинский фронт. Тогдашнее правительство Китая, несмотря на нею свою реакционность, после победы Советской власти в Сибири решила послать миссию в Советскую Россию, по возможности в Москву, чтобы «поговорить». Однако, опасаясь вмешательства со стороны империалистических держав, оно не решалось придать миссии официальный характер, а отправило её под флагом продовольственной помощи китайским гражданам в Сибири. Причём китайское правительство не только не испросило согласия на отправку миссии, но даже не послало никакого уведомления Советскому правительству об этом, поручив миссии самой получить согласие на приезд в Москву по прибытии на территорию тогдашней Дальневосточной Республики.

Всё это, разумеется, никак не соответствовало международным обычаям. Тем не менее народный комиссар иностранных дел Чичерин, направляя китайскому министерству иностранных дел запрос о целях и характере миссии, выражал готовность принять её в Москве, а также желание послать в свою очередь миссию в Пекин. По предложению Наркоминдела я от имени нашего Союза тоже телеграфировал в Пекин с настоятельной просьбой: во избежание возможных недоразумения сообщить Советскому правительству о характере миссии. Однако из Пекина никакого ответа не последовало, и находившаяся в поезде миссия продолжала пребывать в ожидании сначала и Чите, а затем в Верхнеудинске. Становилось ясным, что китайское правительство не решалось обратиться к Советском правительству с официальной просьбой принять миссию.

Между тем с приездом миссии открывалась возможности установления непосредственного контакта между представителями двух правительств, и поэтому приезд её в Москву, независимо от пределов полномочий, был очень желателен, тем более что Советское правительство неоднократно предлагало правительству Китая вступить в переговоры и установить нормальные отношения. Для членов нашего Союза приезд миссии представлялся желательным также и потому, что появилась надежда сдвинуть с мёртвой точки вопрос о репатриации, разрешение которого китайское правительство очень затягивало. Я и решил тогда обратиться непосредственно к Владимиру Ильичу с просьбой, не найдёт ли он возможным дать распоряжение о пропуске миссии в Москву, не дожидаясь ответа из Пекина.

Таким образом, я в третий раз был принят Владимиром Ильичом. Это было в дни Ⅱ конгресса Коминтерна⁴. Я представил свои соображения Владимиру Ильичу. Он счёл возможным приезд миссии в Москву без официального извещения из Пекина и тут же написал записку в Наркоминдел с предложением распорядиться о пропуске миссии в Москву⁵. Решение Владимира Ильича ещё раз показывало его отношение к Китаю и то значение, которое он придавал возможности завязать отношения с китайским правительством.

Миссия прибыла в Москву 5 сентября. Её радушно встретили и устроили со всем возможным в те времена комфортом в хорошем особняке. Очень тепло принял её Владимир Ильич, имевший с ней продолжительную беседу⁶.

Японские и другие империалисты, встревоженные появлением миссии в Москве, оказали давление на китайское правительство. Последнее поспешило объявить о неофициальном характере миссии и предложило ей скорее вернуться в Китай. Однако это нисколько не отразилось на отношении Советского правительства к миссии и на том большом внимании, которым она была окружена во время всего своего пребывания на территории РСФСР.

Помимо проведения ряда встреч и деловых бесед миссии была предоставлена полная возможность ознакомиться с Москвой и Петроградом.

В заключение генералу Чжан Сылиню вручили письмо народного комиссара иностранных дел на имя министра иностранных дел Китая, где Советское правительство выражало желание установить дружественные отношения с Китаем⁷. Развивая принципы, провозглашённые в обращении к китайскому народу от 25 июля 1919 года⁸, письмо излагало основные пункты предлагавшегося соглашения (в том числе такие, как аннулирование всех старых неравноправных договоров, отказ от консульской юрисдикции, от концессий, от «боксёрской» контрибуции и т. д.). Как и первое обращение Советского правительства к китайскому народу, это письмо, получившее вскоре широкую известность в Китае как «вторая советская декларация», конкретно излагало мудрую ленинскую политику в отношении Китая. Оно было радостно встречено прогрессивными кругами Китая и сыграло большую роль в движении за установление дружественных отношений с Советской Россией.

---

Много лет прошло с того времени, когда я встречался с великим Лениным, но светлая память о необыкновенном обаянии этого великого человека, об его исключительно теплом отношении к моей родине и к моему народу неугасимо живёт во мне.

Примечания

1. Центрального исполнительного комитета. Ред.↩
2. В Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС хранится автограф этой ленинской надписи. Ред.↩
3. Лю Цзэжун был принят В. И. Лениным после окончания работы Ⅱ конгресса Коминтерна, 11 августа 1920 г. Ред.↩
4. См. предыдущее примеч.↩
5. Такой записки нет в числе опубликованных произведений В. И. Ленина, а также среди неопубликованных документов, хранящихся в Центральном партийном архиве ИМЛ при ЦК КПСС. Известно, что во время приёма Лю Цзэжуна 11 августа 1920 г. В. И. Ленин написал записку Н. Н. Крестинскому с просьбой принять Лю Цзэжуна. (См.: Полн. собр. соч., т. 51, с. 256). Ред.↩
6. Сообщаемый Лю Цзэжуном факт беседы В. И. Ленина с членами китайской военно-дипломатической миссии другими источниками не подтверждается. Известно лишь, что 2 ноября 1920 г. Ленин принял главу этой миссии генерала Чжан Сылиня накануне его отъезда из Москвы и имел с ним беседу. Ред.↩
7. Здесь допущены некоторые неточности. В действительности дело обстояло так: 27 сентября 1920 г. заместитель народного комиссара иностранных дел Л. М. Карахан направил генералу Чжан Сылиню «Обращение Правительства РСФСР к Правительству Китайской Республики», в котором имеются перечисленные автором ниже пункты. (См.: Документы внешней политики СССР, т. 3. с. 213—216). Ред.↩
8. См.: Документы внешней политики СССР, т. 2, с. 221—223. Ред.↩

Минут за пятнадцать до того часа, на который была назначена моя встреча с Лениным, я быстро подошёл к Кремлю — хорошо охраняемой резиденции правительства¹. Два русских солдата проверили мои документы и проводили меня через мост, где человек в штатском выдал мне пропуск на вход и на выход.

Я взошёл на холм и направился к зданию, где живёт Ленин и где находится его рабочий кабинет. В большой комнате много служащих, мужчин и женщин, сидели за письменными столами и за пишущими машинками. В следующей комнате я увидел секретаря Ленина, и он мне сообщил:

— Товарищ Ленин освободится через несколько минут.

Было без пяти три. Один из служащих дал мне лондонскую «Таймс» от 2 сентября 1919 года и предложил сесть.

Когда я читал передовую, секретарь попросил меня пройти в соседнюю комнату. Я увидел Ленина. Он ждал меня и улыбался. Было двенадцать минут четвёртого.

— Рад вас видеть. Простите, что задержал,— сказал Ленин.

Ленин среднего роста, ему лет под пятьдесят. Он хорошо сложен, очень подвижен, несмотря на то что в теле у него остались две пули с тех пор, как в него стреляли в августе 1918 года. У него большая голова, крепко сидящая на плечах. Лоб высокий, рот большой, глаза широко расставлены, и в них часто вспыхивает искорка заразительного смеха. Волосы, остроконечная бородка и усы русые. На лице морщины: некоторые говорят, что от смеха, но я склонен думать, что это следы больших трудов и тяжёлых лет ссылки и преследований. Я при этом не хочу умалять его чувства юмора — человек без юмора не смог бы преодолеть те трудности, какие преодолел он.

За всю нашу беседу он ни разу не отвёл взгляда в сторону. Это не был пристальный взгляд человека, который постоянно настороже,— его глаза выражали искренний интерес и, казалось, говорили мне: «Мы скажем друг другу много интересного. Я верю, что вы друг. Как бы то ни было, мы хорошо побеседуем».

Он придвинул кресло к самому столу и повернулся ко мне так, что его колени почти касались моих. Сразу же он стал расспрашивать меня о рабочем движении в Америке, потом коснулся положения рабочих в других странах. Он был прекрасно осведомлён даже о самых недавних событиях. Вскоре я заметил, что, я спрашиваю его, а не он меня. Я рассказал ему, что газеты многих стран пишут, будто в Советской России диктатура меньшинства. Он ответил:

— Пусть те, кто верит этой глупой басне, приедут к нам, смешаются с толпой и узнают правду. Подавляющее большинство промышленных рабочих и по меньшей мере половина крестьян — за Советскую власть и готовы отдать за неё жизнь.

Вы говорите,— продолжал он,— что были на Западном фронте. Вы сами сказали, что никто не мешал вам говорить с солдатами Советской России и делать свои наблюдения. У вас были прекрасные возможности изучить настроения масс. Вы видели тысячи людей, которые день за днём живут впроголодь на одном чае и на чёрном хлебе. Я думаю, вы увидели в Советской России больше страданий, чем вы раньше могли себе представить. И все эти страдания порождены несправедливой войной, которую ведут против нас, экономической блокадой, в которой ваша страна играет не последнюю роль. Как, по-вашему, это диктатура меньшинства?

Я мог ответить только, что, основываясь на виденном и слышанном мною, я не могу поверить, что эти люди, нашедшие в себе достаточно сил, чтобы свергнуть деспота-царя, пошли бы на такие страдания и лишения, если бы не верили в правительство и не были бы готовы защищать его.

— Что вы скажете о мире и об иностранных концессиях? — спросил я.

— Меня часто спрашивают,— ответил он,— правы ли те представители американской буржуазии, противники войны с Россией, которые ждут от нас после заключения мира не только расширения торговых связей, но и предоставления концессий. Я повторяю ещё раз, что они правы. Прочный мир был бы таким облегчением для трудящихся масс нашей страны, что массы эти несомненно пошли бы ради него на некоторые уступки. Предоставление концессий на разумных условиях желательно и нам как один из способов получения технической помощи от стран, более развитых экономически, в условиях сосуществования социалистического государства с государствами капиталистическими.

В ответ на следующий мой вопрос — о Советской власти он ответил:

— Что касается Советской власти, она стала близкой уму и сердцу трудящихся масс всего мира, и мир ясно понял её значение. Массы повсюду вышли из-под влияния прежних вождей, шовинистов и оппортунистов, признали гнилостность буржуазной парламентской системы и необходимость Советской власти, власти трудящихся масс, диктатуры пролетариата во имя освобождения человечества от ига капитализма. И Советская власть победит во всем мире, как бы яростно ни бесновалась и ни злобствовала всемирная буржуазия.

Буржуазия хочет утопить Россию в крови, разжигая войну против нас и натравливая на нас контрреволюционеров, которые стремятся восстановить иго капитала. Буржуазия причиняет рабочим массам России небывалые страдания, поддерживая экономическую блокаду и помогая контрреволюции, но мы уже разбили Колчака и ведём борьбу с Деникиным, твёрдо веря в близкую победу.

Он ответил на все мои вопросы, и, когда вместо предполагавшихся пятнадцати минут прошло больше часа, я встал. Хотелось спросить его о «национализации женщин». Я и раньше не верил этому и уже убедился сам, что это ложь, но хотел узнать у него, откуда появилась эта басня. Однако, когда я увидел Ленина и началась наша беседа, что-то в его лице остановило меня, и вопрос этот так и не был задан.

Я видел сам, что уважение к женщине в Советской Россия гораздо глубже, чем та поверхностная вежливость, которая в других странах часто маскирует политический, экономический и домашний гнёт. Женщины в России во всём равны мужчинам и пользуются большей свободой и безопасностью, чем в других странах.

Мы сердечно пожали друг другу руки, и я ушёл, стараясь припомнить какого-нибудь государственного деятеля, которого мог бы поставить рядом с ним. Сравнить с Лениным можно только нашего Линкольна, может быть, о нём напомнила мне простота ленинского костюма. Ботинки рабочего, поношенные брюки, рубашка с чёрным галстуком, дешёвый пиджак и строгая доброта, отличавшая лицо и весь его облик,— таковы мои впечатления от этого человека.

Он работает от пятнадцати до восемнадцати часов в день, принимает посетителей, посещает собрания, произносит речи, всегда готов помочь, посоветовать.

Они с женой живут в том же доме, где находится его приёмная, в двух скромно обставленных комнатах².

Советская власть завладела не только воображением, но и умом большинства простых людей России. Ленин для них — высшее её воплощение, они верят ему и любят его. Мне говорили, что столько людей — мужчин, женщин и детей — приходят к нему из дальних мест, что он не в состоянии всех их принять. Они несут ему хлеб, яйца, масло, фрукты, а он всё отдаёт в общий фонд.

Когда-нибудь — что бы ни было с Советской Россией — будет написана полная биография Ленина и он станет в один ряд с величайшими деятелями истории человечества³.

Примечания

1. В корреспонденции об интервью Макбрайда с Лениным, напечатанной в американской газете «Christian Science Monitor» от 17 декабря 1919 г., сообщалось, что Макбрайд был принят Лениным в Кремле в конце сентября 1919 г. Как установлено теперь, беседа состоялась не позднее 23 сентября (См.: В. И. Ленин. Биографическая хроника, т. 7, с. 514). Ред.↩
2. В. И. Ленин, Н. К. Крупская и М. И. Ульянова занимали в Кремле квартиру из четырёх небольших комнат. Ред.↩
3. Научная биография В. И. Ленина была подготовлена Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС к 90‑летию со дня рождения вождя. Последнее, 6‑е издание вышло в свет в 1981 г. (См.: Владимир Ильич Ленин. Биография. М.: Политиздат, 1981. ⅩⅣ, 770 с.). Ред.↩

Эта речь произнесена Тибором Самуэли по возвращении из Москвы, куда он выезжал для встречи с В. И. Лениным.

Ред.

…Я привёз ещё привет от товарища Ленина. (Продолжительная овация.) Полностью с текстом этого приветствия¹ вы, товарищи, сможете скоро ознакомиться. Здесь же я коротко сообщу из него только главное: тов. Ленин ничего не просит и не требует, ничего не желает, кроме того, чтобы все, как один, не щадя своей жизни защищали интересы революции и освобождения пролетариата. (Продолжительная бурная овация.) Никакого компромисса! Никакой капитуляции! (Возгласы одобрения и аплодисменты.) Кто стал солдатом революции, тот должен до конца вести революционную борьбу. (Возгласы: «Правильно!»)…

Разрешите мне поделиться своими личными впечатлениями… (Возгласы: «Просим! Говорите!») Всё виденное мной в России, как, например, демонстрация 30 тысяч вооружённых рабочих в Москве в воскресенье, осваивающих теперь военное дело², затем мероприятия в области организации экономической жизни, налаживания производства и потребления, когда я сравнил всё это с тем, что наблюдал в прошлом году, укрепило у меня уверенность в том, что советский строй и диктатура пролетариата — единственный путь, следуя по которому можно выйти из того невероятного политического и экономического хаоса, который царит в мире. Я теперь ещё больше уверен, что русский пролетариат — а его мы считаем своим братом и союзником — не может быть сломлен и побеждён никакими внутренними, никакими внешними враждебными силами (бурные аплодисменты) и что на помощь русского пролетариата мы можем рассчитывать. (Бурные овации.)…

Мы должны быть достойны, товарищи, протянутой нам руки помощи, революционной братской поддержки, и я уверен в том, что венгерский пролетариат будет её достоин…³

Да здравствует международная пролетарская солидарность! Да здравствует Советская Российская Республика! (Продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию.)

Примечания

1. См.: Ленин В. И. Привет венгерским рабочим. 27 мая 1919 г.— Полн. собр. соч., т. 38, с. 384—388. Ред.↩
2. Тибор Самуэли говорит о празднике Всевобуча (Всеобщего военного обучения), проходившем в Москве 25 мая 1919 г. На параде, состоявшемся на Красной площади, В. И. Ленин после своей речи предоставил слово Тибору Самуэли, который приветствовал участников парада от имени Красной Армии венгерской Советской Республики. Ред.↩
3. Вскоре после этого, 1 августа 1919 г. Венгерская советская республика пала. Тибор Самуэли бежал, но был схвачен и расстрелян австрийскими властями.— Маоизм.ру.↩