Я привожу здесь начало 10-й главы моей книги «Апостол Павел. Обоснование универсализма», опубликованной в 1998 г. издательством P.U.F.¹ После нескольких общих фраз, необходимых для того, чтобы обрисовать понимание Павлом «этнических», или культурных, различий, я перехожу, в противовес часто раздающимся в адрес Павла обвинениям в основоположении христианского антисемитизма, к детальному рассмотрению того, что именно для «апостола язычников» означает слово «еврей».

Из того, что надежда — это чистое терпение субъекта, включение себя в универсальность обращения, никоим образом не следует необходимость не считаться с различиями или же пренебрегать ими. Так как если верно, что с позиции того, что представляет собой событие, нет «ни иудея, ни эллина», фактически существуют и иудеи, и греки. То, что всякая процедура истины снимает различия и до бесконечности разворачивает чисто родовое множество, не позволяет терять из виду того, что в определённой ситуации (назовём её миром) существуют различия. Можно даже утверждать, что кроме них ничего нет.

Скрытая за проповедью Павла онтология оценивает не-сущих выше сущих — а точнее — утверждает, что для субъекта некоторой истины то, что существует, считается несуществующим в рамках установленных дискурсов,— при том, что сущие, признанные действительными в рамках этих дискурсов, являются для субъекта не-сущими. Как бы то ни было, эти фиктивные сущие, эти мнения, эти обычаи, эти различия суть то, к чему обращена универсальность, то, на что ориентирована любовь, наконец, то, что нужно преодолеть, чтобы была создана сама универсальность или чтобы порождающая сила истины развёртывалась бы имманентно. Любая другая позиция отсылала бы истину не к работе любви (которая являет собой единство мысли и могущества), но к закрытости четвёртой, иллюминатской и мистической, речи, которая, по мысли Павла, собирающегося организовать путь Благой Вести по всей Империи, не может монополизировать и обесплодить событие.

Такова причина того, что Павел, апостол язычников, не только запрещает себе клеймить различия и обычаи, но и предполагает принять их, чтобы через них, в них, шёл бы процесс их субъективного низложения. Именно поиск новых различий, новых особенностей для предъявления универсального уносит Павла за пределы в полном смысле слова событийного местоположения (еврейского местоположения) и приводит его к историческому, географическому, онтологическому перемещению опыта. Отсюда возникает и очень узнаваемая воинственная тональность, сочетающая усвоение особенностей и неизменность принципов, эмпирическое существование различий и их сущностное не-существование,— не с помощью аморфного синтеза, но согласно последовательности требующих решения проблем. Текст обладает невероятной силой:

«Ибо, будучи свободен от всех, я всем поработил себя, дабы больше приобрести; для Иудеев я был как Иудей, чтобы приобрести Иудеев; для подзаконных был как подзаконный (пусть я сам и не был подзаконным), чтобы приобрести подзаконных; для чуждых закона — как чуждый закона,— не будучи чужд закона пред Богом, но подзаконен Христу,— чтобы приобрести чуждых закона; для немощных был как немощный, чтобы приобрести немощных. Для всех я сделался всем…»².

Это ни в коем случае не оппортунистский текст, но то, что китайские коммунисты назвали бы «линией масс», сведённой к выражению «служить народу» и состоящей в предположении, что, какими бы ни были мнения и обычаи людей, людская мысль способна, не прибегая к отрицанию различий, позволяющих людям узнавать друг друга в этом мире, пройти через них насквозь и выйти за их пределы,— если только подходить к этим мнениям и обычаям со стороны постсобытийной работы истины.

Но чтобы это произошло, требуется также, чтобы сама универсальность не представлялась в виде особенности. Различия преодолимы, лишь если благосклонность по отношению к обычаям и мнениям будет выступать в виде терпимого безразличия к различиям, единственной материальной пробой которого станет возможность и умение, как говорит Павел, самому практиковать эти различия. Поэтому Павел так подозрителен к любому правилу, любому ритуалу, которые могли бы затронуть его универсалистский активизм, в свою очередь обозначив этот последний как носитель различий и особенностей.

Конечно, небольшие группки христиан продолжают задавать ему вопросы относительно того, что следует думать о женской одежде, о сексуальных отношениях, о разрешённой и запрещённой пище, о календаре, об астрологии и т. п. Ведь в природе человеческого животного, определённого сетями различий, заложена любовь к подобным вопросам и даже мысль о том, что в действительности только они и имеют значение. Часто, сталкиваясь с этим потоком проблем, крайне далёких от того, что для него определяет христианский субъект, Павел проявляет жёсткую нетерпимость: «А если бы кто захотел спорить, то мы не имеем такого обычая…»³. Для будущего универсалистского начинания крайне важно добиться свободы от конфликтов мнений и противостояния обыденных различий. Основная максима гласит: «μή εις διακρίσεις διαλογισμών», «принимайте без споров о мнениях»⁴.

Эта формула ещё более поражает тем, что «διακρίσεις» означает прежде всего «распознавание различий». Павел придерживается императива «не нарушать процедуру истины в лабиринте мнений и различий». Безусловно, философия может обсуждать мнения; более того, по мнению Сократа, именно это её и определяет. Но христианский субъект — не философ, а вера — не мнение и не критика мнения. Христианский активизм должен представлять собой безразличное преодоление мировых различий, он должен избегать всякой казуистики обычаев.

Павел, очевидно желая скорее вернуться к Воскресению и его последствиям, но стараясь также не оттолкнуть от себя своих товарищей, изо всех сил старается объяснить, что пища, поведение слуг, астрологические гипотезы, наконец, сам факт бытия иудеем, греком или кем-либо другим,— всё это можно и следует рассматривать как внешние по отношению к пути истины факторы, одновременно совместимые с нею:

«Ибо иной уверен, что можно есть всё, а немощный ест овощи. Кто ест, не уничижай того, кто не ест; и кто не ест, не осуждай того, кто ест ‹…› Иной отличает день от дня, а другой судит о всяком дне равно. Всякий поступай по удостоверению своего ума»⁵.

Павел заходит крайне далеко в этом направлении, и странно то, что его обвиняли в фанатичном морализаторстве. Он говорит ровно противоположное: мы постоянно видим, как он сопротивляется давлению, осуществляемому в пользу запретов, обрядов, обычаев, примет. Он не колеблясь говорит, что «поистине всё чисто, πάντα καθαρά»⁶. И, прежде всего, он выступает против морального суждения, являющегося, по его мнению, увёрткой перед лицом «общедоступности» события: «А ты, что осуждаешь брата твоего? ‹…› Не станем же более судить друг друга…»⁷.

Удивительный принцип этого «моралиста» провозглашает в конце концов: «Всё позволительно» (πάντα ἔξεστιν⁸). Да, в порядке особенности позволительно всё. Ведь если различия являют собой материал мира, то лишь для того, чтобы единичность субъекта истины, в свою очередь включённая в становление универсального, проделала бы дыру в этом материале. Для чего, наоборот, совершенно не нужно его судить или сводить на нет составляющие его различия.

Тот факт, что обычные или особые различия являют собой то, что следует предоставить самим себе, коль скоро к ним обращён призыв универсализма и боевой настрой веры (о чём также прямо говорится: греховна лишь непоследовательность перед лицом веры, или «то, что не по вере»⁹), лучше всего оценивать на двух примерах, в отношении которых Павлу много раз вменялось в вину морализаторское сектантство или даже нечто худшее: на примерах женщин и евреев.

Часто говорили о том, что проповедь Павла открыла эпоху христианского антисемитизма. Однако если не считать, что разрыв с религиозной ортодоксией и внутренняя поддержка некой особой ереси является формой расизма,— это на самом деле было бы нестерпимым ретроспективным злоупотреблением,— то следует заметить, что в текстах Павла нет ничего, что хоть немного напоминало бы антисемитские высказывания.

В речах Павла — по причинам одновременно исторического и сущностного характера — нет и намёка на обвинение евреев в «богоубийстве», хотя они действительно несут на себе это тяжкое бремя мифической виновности. Исторический характер причин определяется тем, что — и мы говорили, почему,— история казни Иисуса, а значит и возложение ответственности за неё, совершенно не интересует Павла, для которого важен лишь факт Воскресения. Сущностный характер причин обусловлен тем, что мысль Павла, возникшая задолго до теологии Троицы, никак не принимает в расчёт тему субстанционального тождества Христа и Бога, и ничто в этой мысли не соотносится с жертвенническим мотивом распятого Бога.

Это Евангелия, и в особенности наиболее позднее из них, Евангелие от Иоанна, делают акцент на особости евреев и настаивают на отделении христиан от этого особого народа. Разумеется, по завершении великой войны евреев против римской оккупации в этом сказывается прежде всего стремление снискать благосклонность имперских властей,— но также и отрицание универсалистского предназначения христианства, и первый шаг к дифференцирующему режиму исключений и отлучений.

Ничего подобного нет у Павла. Его отношение к еврейской особости положительно по своей сути. Сознавая, что событийное местоположение Воскресения генеалогически и онтологически останется включённым в наследие библейского монотеизма, он даже признаёт за евреями своеобразное превосходство, говоря об универсальности обращения. Например: «Слава и честь и мир всякому, делающему доброе, во-первых, Иудею, потом и Еллину!»¹⁰.

«Иудею, во-первых, Ιουδαίο πρώτον»: именно это отмечает первоверховенство еврейского различия в движении, проходящем через все различия для создания универсального. Вот почему Павел не только считает очевидным, что нужно вести себя «как Иудей с Иудеями», но и решительно ссылается на своё еврейское происхождение, доказывая, что евреи включены в универсальность Благой Вести:

«Неужели Бог отверг народ Свой? Никак. Ибо и я Израильтянин, от семени Авраамова, из колена Вениаминова. Не отверг Бог народа Своего, который Он наперёд знал»¹¹.

Безусловно, Павел борется со всеми теми, кто хотел бы подчинить постсобытийную универсальность еврейской особости. Он надеется на избавление «от неверующих в Иудее»¹². Это крайне мало для того, кто воспринимает свою веру лишь через обращение на самого себя и через низложение общинных и обыденных различий. Но речь никогда не идёт об осуждении евреев как таковых, тем более что, в отличие от Иоанна, Павел всё же верит в то, что «весь Израиль спасётся»¹³.

Дело в том, что отличающийся постоянством и хитроумностью стратегии еврейского дискурса Павел располагает новым видом дискурса. Мы уже отмечали, что отсутствие в его текстах тех или иных речей Христа обильно восполняется отсылками к Ветхому Завету. Павел, конечно же, не предлагает уничтожить еврейскую особость, которую он всегда признает принципом историчности события, но надеется оживить её изнутри, привнеся в неё всё то, на что она способна перед лицом нового типа дискурса, а значит и нового субъекта. Для Павла иудейство в общем и Писание в частности могут и должны быть ресубъективированы.

Этот процесс происходит с опорой на противопоставление двух фигур — Авраама и Моисея. Павел не терпит Моисея, человека буквы и закона. Напротив, он охотно идентифицирует себя с Авраамом, по двум крайне важным причинам, на которые указывает отрывок из Послания Галатам:

«Так Авраам поверил Богу, и это вменилось ему в праведность. Познайте же, что верующие суть сыны Авраама. И Писание, провидя, что Бог верою оправдывает язычников, предвозвестило Аврааму: в тебе благословятся все народы. Итак верующие благословляются с верным Авраамом¹⁴.

Мы видим, что Авраам для Павла — решающая фигура: прежде всего потому, что он был избран Богом только за веру, до появления закона (написанного для Моисея, замечает Павел, «спустя четыреста тридцать лет»), а также потому, что обетование, сопровождавшее избрание Авраама, обращено на «всех язычников», а не только на потомков иудеев. А значит, Авраам — предвосхищение того, что можно было бы назвать универсализмом еврейского местоположения, то есть предвосхищение самого Павла.

Иудей среди иудеев, гордый своим происхождением, Павел хочет лишь напомнить о том, что абсурдно считать себя собственником Бога, и что событие, поднимающее вопрос о триумфе жизни над смертью, вне зависимости от общинной формы, принимаемой и той, и другой, активизирует формулу «для всех», на которой держится Единое истинного монотеизма. Это напоминание, в котором Писание ещё раз служит для субъективации:

«Он призвал не только из Иудеев, но и из язычников. Как и у Осии говорит: не Мой народ назову Моим народом, и не возлюбленную — возлюбленною»¹⁵.

1. В данном фрагменте мы принимали во внимание русский перевод этой книги (Бадью Ален. Апостол Павел. Обоснование универсализма. / Пер. с франц. О. Головой. М.: Московский Университетский фонд; СПб.: Университетская книга, 1999), однако наш вариант перевода выполнен с учётом контекста настоящего издания.— прим. переводчика.↩
2. 1 Кор 9:19—23.↩
3. 1 Кор 11:16.↩
4. Рим 14:1.↩
5. Рим 14:2—5↩
6. Рим 14:20.↩
7. Рим 14:10, 13.↩
8. 1 Кор 10:23.↩
9. Рим 14:23.↩
10. Рим 2:10.↩
11. Рим 11:1.↩
12. Рим 15:31.↩
13. Рим 11:26.↩
14. Гал 3:6—9.↩
15. Рим 9:24—25.↩

Клод Ланзманн написал о своём фильме «Шоа»: «Я создал этот фильм, чтобы показать, что европейские евреи были уничтожены как евреи», «потому что они были евреями». Евреи были уничтожены как евреи! Возможно ли ещё лучше выразить точку зрения нацистов? Еврей был самой их Идеей — а затем их задачей стало, прежде всего, воплощение этой идеи при помощи декретов и законов: что такое еврей, кто он такой, в целом, по частям, можно ли стать евреем через брак и т. д. Сначала было создано законодательство — со всей той аккуратностью и тщательностью, которой только можно ожидать от европейских законов (эту тему поднимает Рауль Хилберг² в первых главах своего грандиозного сочинения «Уничтожение европейских евреев»), а затем, как только евреи были точно описаны, нужно было их распознать, заставить их носить отличительные знаки, собрать их вместе и, наконец, уничтожить; иначе говоря, совершить, осознавая свои действия и их последствия, тягостный, но необходимый поступок, который — в этом Гитлер не сомневался — будет по достоинству оценён будущими поколениями: избавить мир от евреев «как евреев», «потому что они евреи».

Если вы, вслед за Гитлером, говорите: «евреи были уничтожены как евреи», «потому что они были евреями», то в этом случае важнее всего — важнее даже судьбы людей — именно слово «еврей», именно вознесение и возвышение, недвусмысленно основанные на самом гитлеровское начинании, поначалу в мыслях, а затем и в действиях, некоторой означающей единицы — «евреи», трансцендентной в отношении существования и истории тех, к кому применяется этот предикат. До Гитлера были евреи, вполне реальные, по отдельности и как народ, религиозные и атеисты, бедные и обеспеченные, каждому свой еврей и каждому свои евреи, и никакой предикат не смог бы выделить или собрать воедино всех евреев. Именно Гитлер сделал из имени «еврей» Идею, свою великую идею, а значит и означающую целостность. Именно он заварил всю эту мифическо-общинно-расовую кашу. И теперь, кажется, всякий должен принимать его идею, даже боготворить её, считая её грандиозной, не подлежащей ни критике, ни обсуждению. «Евреи» сейчас — это нечто, слово, которое мы обязаны признавать и уважать, перед которым мы, кажется, должны преклоняться, это слово-господин. А если мы позволим себе задать вопрос, почему это так, то найдём лишь одну причину — это дело рук Гитлера! Как следствие, мы должны понять, что у него была причина, и очень веская причина, для того чтобы убить всех этих людей. Эта веская причина называется «евреи». И фактически, после фильма Ланзманна, дело рук нацистов оказывается превознесённым и даже сакрализованным под именем «Шоа». «Шоа» сегодня — имя нарицательное, обязательное при обозначении дела рук нацистов.

Если вы, вслед за Хилбергом, говорите об «уничтожении европейских евреев», то речь идёт о преступной политике, развернувшейся в широком масштабе. Но если вы говорите «Шоа», то это божественное действие, вершение судеб, где мёртвые принесены в жертву трансцендентному для них означающему «евреи». Так в политике узаконивается право обозначать и решать судьбу людей во имя означающего, трансцендентного для них как для людей или народа, априори их переоценивающего. То, что трансцендентальная переоценка обозначает только верхнюю и нижнюю границы, не меняет сути дела. И доказательство тому — то, что верхняя и нижняя границы, в рамках данной концепции, равны и взаимозаменяемы. По Гитлеру, евреев необходимо считать недо-людьми и соответственно обращаться с ними, иначе они неизбежно превратятся в сверх-людей. Однако сегодня еврею, как считается, открыто некое высшее право — из опасений, что с ним будут обходиться по низшему праву, а также в качестве компенсации за обхождение по низшему праву, которое ему под этим именем пришлось пережить в прошлом.

Ведь сегодня, в рамках традиции, которая постоянно оборачивает гитлеровское изобретение в пользу самых могущественных из ныне живущих, слово «еврей» превратилось в трансцендентальное означающее, в слово, которым размахивают как знаменем, чтобы добиться молчания под угрозой осквернения. Это слово стало непроизносимым для тех, кто противостоит нацистской позиции. Гитлер, пожалуй, и не мечтал о таком триумфе своей точки зрения.

Сегодня мы можем описать этапы этого триумфа, который, как мы надеемся, является временным. Все началось после поражения Германии в войне, во время Нюрнбергского процесса. Немецкая армия разбита наголову, Гитлер мёртв, а Германия разрушена почти до основания. Но что с судьбой нацизма? И вот достославный Нюрнбергский процесс торопится вынести решение по этому вопросу и закрыть дело, провозгласив новую эру для народов и для всего человечества.

Но, во-первых, кто провозглашает эту эру? Её провозглашает американская армия. Что дало этой армии право вести расследование преступлений нацистов и быть судьёй на этом процессе?³ Очевидно, такое право даёт победа в войне. Нужно держать это в голове. Право на стороне самой сильной армии. Ни тем, кто сражался против нацизма, ни даже тем немногим, кто выжил, пережив нацистские преступления, не было предложено выносить приговор или судить. Первых просто попросили вернуться домой, вторым пришлось довольствоваться тем, что в новом дискурсе они получили наименование «жертвы». Право судить перешло к новой державе, потому что она так решила. Как следствие, решающей оказалась военная победа одной державы над другой, а вовсе не поражение нацизма. В целом вопрос нацизма оказался закрыт, снят с обсуждения.

И всё же, что провозгласила американская армия в Нюрнберге? Действия нацистов — это такое варварство, что оно остаётся вне обсуждения. Они превосходят традиционные возможности расследования, понимания и суждения. Для описания нацистского замысла уничтожения людей используются только прописные буквы. Речь идёт о Преступлении (а не о множестве преступлений) против Человечества (а не против множества людей). Прописные буквы, величественные и внушающие робость, имеют безусловные преимущества: они сокращают следствие и не дают войти в игру перспективе тщательного исторического и политического расследования, отмахиваясь от неё, словно от роя назойливых мух. Расследование, внимание к обстоятельствам неизбежно приводит к встречам с действующими лицами, сообщниками, хранившими молчание, или коллаборационистами, воздержавшимися или оказывавшими сопротивление. Но прописные буквы изолируют действия нацистов, выносят их за пределы этого мира. «Преступление» против «Человечества», единственное, отдельное, оторванное от обстоятельств, а значит не имеющее никаких связей, на деле оказывается не имеющим собственно состава преступления.

В результате причастность англо-американских союзников — через молчаливое согласие и решительный выбор «невмешательства» — оказывается скрытой⁴. Шмуэль Зигельбойм, представитель Бунда⁵ в Лондоне и член Польского Национального Совета в изгнании, написал 11 мая 1943 г., прежде чем отравиться газом в своей лондонской квартире:

«Ответственность за преступление полного уничтожения еврейского населения Польши ложится в первую очередь на организаторов убийств, но она косвенно лежит также и на всем человечестве, на населении и правительствах союзнических государств, до сих пор не предпринявших никаких конкретных действий для того, чтобы остановить это злодеяние… Своей смертью я хочу в последний раз выразить протест против пассивности мира, присутствующего при истреблении еврейского народа и допускающего это ‹…› Я знаю ничтожную цену человеческой жизни в настоящее время, но, не сумев ничего сделать при жизни, я, возможно, смогу своей смертью помочь разбить безразличие тех, у кого ещё, вероятно, есть возможность спасти последних оставшихся в живых польских евреев».

Этот текст опубликован в книге «Восстание в варшавском гетто»⁶, а о самоубийстве Шмуэля Зигельбойма рассказывает в своей книге «Моё свидетельство перед миром»⁷, опубликованной в 1948 г., Ян Карски⁸. Тот же Ян Карски в интервью в фильме Ланзманна пересказывает содержание посланий, которые он по просьбе представителей гетто должен был передать «свободному миру». Узники гетто просили союзников разбросать над немецкими городами листовки, в которых говорилось бы, что если истребление польских евреев не прекратится, то один из немецких городов подвергнется бомбардировке. Они просили польское правительство в изгнании обсудить эту просьбу с командованием союзных войск; просили союзников выполнить эту просьбу; просили еврейские и сионистские организации по всему миру, и прежде всего в США, поддержать эту просьбу публичными выступлениями. В посланиях говорилось, что, если военная победа союзников над Германией очевидна, то есть и ещё что-то, не связанное напрямую с целями этой войны: речь шла о том, чтобы предотвратить истребление целого народа. Конечно, Ланзманн не попросил Яна Карски рассказать о том, какой приём ему оказали в Лондоне, однако мы знаем, что польские евреи погибли и никто не попытался их спасти, и что позднее союзники подвергли жестокой бомбардировке не один немецкий город, а практически все. А значит, очевидно, что англоамериканские союзники преследовали исключительно свои собственные цели и винили в развязывании войны лишь немецкую державу, но при этом нацистская политика, и прежде всего систематическое умерщвление миллионов людей, совершенно их не волновали, оставляли их равнодушными. Благодаря разработанному ими в Нюрнберге дискурсу с его высокопарными прописными буквами, об ответственности не было и речи, а всякое упоминание этих фактов исключалось, так что сегодня, спустя всего каких-то пятьдесят лет, они представляются откровением⁹.

Сионистам, обосновавшимся в Палестине, было удобно скрыть плотной пеленой связь тех и других с истреблением европейских евреев. Их главной целью было создание государства, и с момента начала Второй мировой войны их линия поведения, сознательная и определённая, совершенно ясна: извлечь максимальную выгоду из этих малоприятных событий. Первые главы книги Тома Сегева, напечатанной в 1991 г. в Израиле, проливают свет на всё происшедшее. Сионистские лидеры сразу поняли, какую потрясающую моральную выгоду может принести их будущему государству уничтожение европейских евреев¹⁰.

По словам Тома Сегева, проект будущего мемориала Яд Вашем был разработан уже в 1942 г.¹¹: «Бывший делегат сионистских конгрессов Мордехай Шенхаби предложил в 1942 г. Национальному еврейскому фонду построить мемориал в память о жертвах геноцида, „о мёртвых и героях Израиля“». Вскоре будущий мемориал получил имя, которое и носил вплоть до его создания несколько лет спустя: Яд Вашем¹². За предложением, внесённым Шенхаби, последовали обсуждения, обширная переписка. Был создан комитет по разбору корреспонденции. Нет более очевидного, более пошлого и более мрачного выражения тенденции думать о геноциде в прошедшем времени, чем следующий факт: пока ешув решал, как лучшим образом увековечить память о жертвах, большинство этих жертв были ещё живы.

Для того чтобы получить моральную выгоду, важнее всего было сделать так, чтобы политика извлечения денег из трагедии, проводимая сионистским руководством, не привела к расследованию. Это первая из причин того, что линия возвышения Преступления нацистов — и сведения на нет конкретных нацистских преступлений как множества преступлений, связанных между собой,— которой придерживались в Нюрнберге американцы, сослужила хорошую службу сионистам. Смутное чувство вины Запада, одно из наиболее обоснованных в связи со всем происшедшим, ускорило процесс создания государства Израиль, нашедший единодушную поддержку всего мира. Возмещать убытки — вот то, что наши государства отлично умеют делать в случае смерти человека; для этого, конечно же, необходимо наличие не слишком требовательных наследников, готовых пройти к кассе. Руководители нового государства не были слишком требовательны и уже успели доказать это; это были государственные деятели. Они подготовили знаки семейного траура — в их числе тот самый мемориал — и собирались в течение долгого времени пользоваться полученным наследством. И их совершенно новое государство было названо, с всеобщего согласия, «еврейским государством».

Но получить наследство — это одно, а вечно получать с него проценты — совершенно другое¹³. Именно с этой позиции идеологический остов, сооружённый в Нюрнберге, превратился в прочный фундамент для будущего здания. «Преступление» против «Человечества», первое, несравнимое и абсолютное, непостижимое, являющееся эталоном для всех прочих преступлений, возвеличивало свои жертвы до парадигматического уровня. «Жертва», то есть еврей, превращалась в «Еврея». «Еврей» стал метонимическим означающим «Человечества», кроме того — обязательным местом соединения, самой связью — существующей, на этот раз, в недосягаемом небе,— между «Человечеством» и «Преступлением». «Жертва» — вот название этой связи; «Еврей» — жертва в полном смысле слова. А значит, «еврейское государство» могло стать «Еврейским государством».

Совершенно понятно, что с течением времени — по мере того, как государство Израиль отдалялось от своего одобренного Европой основания и оформлялось в ближневосточное государство, в колониальную державу, позднее — в державу-оккупанта, в ситуации, более не связанной — ни с точки зрения политики, ни с точки зрения географии — с мировой историей до его возникновения¹⁴,— для извлечения моральной выгоды из уничтожения европейских евреев становилось всё важнее, чтобы прописная буква разбухла, чтобы означающее «Еврей» укрепилось само по себе, в качестве абсолютной, вневременной, неоспоримой значимой ценности. Именно этим занимались в конце семидесятых годов, и особенно во Франции, те, кто обнаружил в себе призвание стать идеологами западного мира. И поэтому во время Шестидневной войны и заселения оккупированных территорий, пока ООП¹⁵, представлявшая для всего мира национальное палестинское движение, провозглашала «свободную Палестину, светскую и демократическую», французское движение так называемых новых философов готовилось реставрировать и поднять знамя американской идеологии, провозглашённой в Нюрнберге. Она была объявлена, в противовес утратившим силу устремлениям предыдущего века к историческому прогрессу или добру, основой новой эры морали, гарантами которой выступали право и сила, сражающиеся против всенепременно первичного Зла. И мы видим, в какую драгоценность превратился Гитлер, наряженный во все свои прописные буквы, под углом зрения Нюрнбергского процесса. Он стал просто необходим. Ведь без него мы бы не узнали, что такое Зло, у нас не было бы представления о «Преступлении», о «Человечестве» и о «Жертвах». А тот, кого называют Жертвой в полном смысле этого слова, не только оказывается раз и навсегда избавленным от необходимости отчитываться перед кем бы то ни было, но и приобретает право говорить за всё «Человечество» и занимать место универсального судьи¹⁶.

Эффект жертвенных прописных букв в конечном итоге порождает следующий любопытный аргумент: израильтяне, «как и все остальные», имеют полное право на подлость. Что означает, что вы проявляете антисемитизм, если не признаёте право евреев быть расистами — а также парашютистами, как, например, и французы. Но в том-то и дело, что не «как» и не «как и все остальные», потому что считается, что израильтяне, обладатели трансцендентального означающего, должны получить возможность для осуществления своего права быть парашютистами, расистами или палачами — при том, что ни у кого не будет права критиковать их. Это обязательно — не критиковать их, более того, обязательно выражать им своё одобрение, иначе можно нанести ущерб господствующему означающему.

Во время парижских манифестаций против американской войны в Ираке демонстрантов, шедших с израильским флагом, на котором была изображена свастика, привлекли к суду за антисемитизм¹⁷! Скандал, последовавший за этим, вполне можно понять, хотя слово «еврей» в нём ни разу не упоминалось,— если бы только его в очередной раз не отождествляли с государством, чьим символом является этот флаг. Но интересно то, что в самом Израиле поведение израильских властей часто ассоциируют со свастикой. Там отмечают и обсуждают пагубный характер наследства такого рода ассоциативно-означающей цепочки. Так, например, Мишель Варшавский в своей недавно изданной книге «У открытой могилы»¹⁸ крайне подробно рассматривает случаи употребления в Израиле слова «нацист» и его производных¹⁹. Через несколько дней после того, как СМИ сообщили о том, что палестинцев де факто «клеймят», проставляя номера на руках, Б. Микаэль, сын переживших Холокост евреев, опубликовал суровую и скорбную статью под названием «От заклеймённого до клеймящего». В ней он пишет:

«Нет никаких сомнений в том, что исторический путь, пройдённый еврейским народом за шестьдесят лет, отделяющие 1942 г. от 2002 г., мог бы послужить материалом для впечатляющих исторических и социологических исследований. Всего за шестьдесят лет — от заклеймённого и пронумерованного до клеймящего и нумерующего. За шестьдесят лет — от запертого в гетто до запирающего. За шестьдесят лет — от того, кто идёт в колонне, подняв руки вверх, до того, кто заставляет идти колонне с поднятыми вверх руками ‹…› Свершилось! Мы больше не этот странный, ни на кого не похожий народ с бледной кожей и исполненным мудрости взглядом, мы — такие же жестокие солдаты, как и весь мир. Мы, наконец, подобны всем прочим народам»²⁰.

Иногда этот порочный разворот происходит совершенно сознательно — как в случае с тем старшим офицером израильской армии, который объяснял солдатам накануне вторжения в палестинские лагеря беженцев, «что нужно перенимать чужой опыт, в том числе и опыт немецких войск при захвате варшавского гетто»²¹.

Итак, вполне возможно, что пресловутая моральная рента израильского руководства полностью преобразилась (что особенно заметно, когда находишься в самой стране), превратившись в настоящий общественный яд. Без навязанного сверху господствующего означающего ситуация и не могла бы быть иной. Колониальная ситуация, ужасающая ситуация, расистские законы, апартеид, распоясавшиеся «чужаки» — да, но всё это — в ситуации, подобной многим другим, а также с привлечением возможностей всех тех, кто её проживает и кто уж точно не менее талантлив, чем представители остального мира. Апартеид в Южной Африке, в конце концов, продержался дольше, и в том, что касается количества несправедливостей и преступлений, африканцам не в чем завидовать. Тогда что же могло бы помешать израильскому руководству пригласить Арафата в качестве второго премьер-министра, чтобы затем призвать всех палестино-израильских сограждан построить наконец на всём принадлежащем им пространстве великолепную страну, которая несомненно стала бы столь же богатой, сколь и могущественной? Потребовались бы комиссии — и их работа, безусловно, не была бы простой,— для распределения имущества после того, как беженцы вернулись бы в свои неузнаваемые, перестроенные жилища! Пришлось бы призвать к порядку сотню-другую недовольных, которые сейчас вооружены и горды собой. Да, множество забот, но, если принимать во внимание саму ситуацию,— ничего невыполнимого, но много разумного. Люди смогли бы вздохнуть свободно, у них была бы своя страна. Можно поспорить, что это принесло бы всем радость и облегчение. Но господствующее означающее вводит сверхдетерминантность, становящуюся препятствием. Оно отягчает расизм носителей слова «еврей» тяжким бременем фикции, облегчить которое не может ни одна реальная ситуация. Оно нависает над ними, перекрывая все просветы, провозглашая уничтожение и смерть палестинского народа, принося цепь катастроф для самих израильтян.

Да, в настоящее время означающее, пришедшее от Гитлера, желанное для сионистов, услужливо переданное американцами, а затем их западными союзниками «Еврейскому государству»,— это, безусловно, не подарок, но бремя, отличительный знак не-независимости этого государства. Ведь кто сегодня владеет означающим? Кто господин господствующего означающего²²? Конечно, не израильское руководство. Это господствующее означающее западного дискурса, пройдя через Израиль, теперь оно возвращается и служит своим владельцам, которые, несмотря на то, что все их прекрасно знают, а сами они преуспели в искусстве опознавать и безжалостно уничтожать всякую мелкую сошку, усомнившуюся в их превосходстве, подчас не дают себе труда назвать своё имя: богатые, демократические, развитые страны, хорошо вооружённые подручные всего «Человечества», доброхоты, с первого взгляда отличающие Добро и Зло, проамерикански настроенные, господа дискурса, полагающие, что «в любом случае мы лучше других, и пусть так и будет, даже если все остальные от этого подохнут». Проще было бы сказать «белые»! Но время могущественных колониальных империй прошло. Ханна Арендт²³ показала, насколько гитлеровский дискурс, определяемый отсутствием у Германии колоний, укоренился в дискурсе колониальном. Примечательно то, что сегодня этот колониальный дискурс возвращается и включается в механизм идентификации «господ», поставляя им означающие превосходства.

Чтобы проиллюстрировать всё сказанное и завершить круг, я приведу портрет одного из господ наших дней, одного из столпов правительства Буша, к тому же переведённого, как говорится в процитированной ниже статье, на один из наиболее важных и ответственных постов во внешней политике, связанный, конечно же, с американской политикой на Ближнем Востоке: это Эллиотт Абраме, очень точно описанный Сержем Алими²⁴ в статье под названием «Победа права», опубликованной в “Monde diplomatique” в августе 2001 г. Эллиотт Абраме был назначен президентом Джорджем Бушем на пост директора Отдела демократии, прав человека и международных операций (Office for democracy, human rights and international operations). Совершенно неочевидно то, что это назначение, никак не освещённое в СМИ, совпало с началом новой эры права, морали и вселенской нежности, воспетой шутами из Международного уголовного трибунала.

Перечислив те мерзости, которые устроил или скрыл этот специалист по правам человека,— прежде всего ужасающие массовые убийства, осуществлённые по его приказу разнообразными эскадронами смерти в Южной Америке, под флагом антикоммунизма,— Серж Алими делает следующее заключение:

«Когда мы встретились с ним в феврале 1995 г. в консервативном think tank²⁵ Хадсон Инститьют, этот ярый приверженец израильских правых партий считал, что палестинцы „не имеют права на государство“. Кроме того, он опасался клинтоновского вторжения в Ирак, так как полагал, что у него не хватит твёрдости завершить эту операцию. Господин Абрамс также благосклонно относился к закрытию США программ помощи находящимся в неблагоприятных условиях меньшинствам: „Отчасти это связано с тем, что я еврей. Еврейской общине принадлежит 30 % мест в Гарварде: при этом мы составляем только 2 % населения страны“. Эти программы помощи, по его мнению, „обострили межрасовые отношения“».

Свою лекцию в 1992 г., когда круг ещё не замкнулся, я завершила цитатой из «Встречи в горах» Целана²⁶:

«Однажды вечером, когда солнце, и не оно одно, утонуло, а значит, ушло, покинул своё убежище и ушёл еврей, еврей сын другого еврея, и вместе с ним ушло его имя, его непроизносимое имя ‹…›, ведь еврей, ты же знаешь, что у него такого, что действительно принадлежало бы ему, что не было бы одолжено, позаимствовано и никогда не отдано назад, и он ушёл и вернулся, вернулся издалека, по дороге, дорога, такая красивая, несравненная, он ушёл, как Ленц, через горы, он, тот, кого оставили жить внизу, в месте, которому он принадлежит силой, в недрах,— он, еврей, возвращался и возвращался».

Сегодня круг замкнулся, и это означает одно из двух: либо господствующее означающее, либо множество непроизносимых имён. Каждый сам выберет себе господина, которому он захочет служить. Иначе говоря, сегодня необходимо, чтобы превратившееся в бряцающее оружие означающее «Еврей», господствующее означающее новых арийцев, было решительно отставлено в сторону. Тот, кто пользуется им, очевидно делает это в угоду новым господам. Тот, кто не хочет становиться их слугой, должен принять решение отдалиться, принять сторону непроизносимых имён. Шмуэль Зигельбойм, Рудольф Врба²⁷, Роберт Вахспресс, рабби Беньямин или Мордехай Анилевич²⁸ и Зивья Любеткин… Непроизносимых имён достаточно, каждый может продолжить этот список именами тех, кто сделал выбор и остался с живущими внизу, тех, кто, посвящая себя приговорённым к недрам, заставляет свет их имени сиять для всех нас.

1. Клод Ланзманн (род. 1925) — французский режиссёр, сценарист и продюсер, видный общественный деятель. Его документальный фильм «Шоа» («Катастрофа», «Холокост»), вышедший в 1985 г., стал историческим и кинематографическим событием мирового масштаба. Фильм длится 9,5 часов и полностью состоит из документальных свидетельств.↩
2. Рауль Хилберг (род. 1926) — американский политолог еврейского происхождения, крупнейший исследователь Катастрофы; с 1948 г. занимается вопросом геноцида европейских евреев во время Второй мировой войны. В 1961 г. была опубликована его диссертация «Уничтожение европейских евреев».— прим. переводчика.↩
3. Запись Нюрнбергского процесса и последующее его обсуждение вызвали много толков; при этом право американских военных быть судьями на этом процессе и сегодня мало обсуждается. Конечно, во время процесса это вызывало споры, протесты… Полвека спустя, в контексте философии прав человека, идея суда, который осуждает «Преступления» и которым руководят в основном влиятельные мировые державы, появляется вновь уже в гораздо менее критическом свете. Возможно, факт использования атомного оружия сообщает неоспоримое моральное превосходство — ведь американская армия на сегодняшний день остаётся единственной в мире армией, применившей его.↩
4. Вопрос, отличный от вопроса о судьбе тех, кто напрямую сотрудничал с нацизмом в оккупированных странах.↩
5. Бунд (полное название — Algemeyner Yidisher Arbeter Bund in Lite, Poyln un Rusland, Всеобщий еврейский рабочий союз Литвы, Польши и России) — социалистическая организация, объединявшая еврейских ремесленников западных областей России, а также ряд интеллигентов — профессиональных революционеров, игравших заметную роль в российском социалистическом движении. Возник в сентябре 1897 г. в Вильно (Вильнюс). В некоторых странах (Аргентина, Мексика) существует по сей день.— прим. переводчика.↩
6. L’Insurrection du ghetto de Varsovie. Paris, 1967.↩
7. Karski J. Mon témoignage devant le monde. Paris, 1948.↩
8. Ян Карски (настоящее имя — Ян Козелевский, 1914—2000) — дипломат, участник польского движения Сопротивления во время Второй мировой войны, курьер Армии Крайовой. С 1940 г. обеспечивал связь польского Сопротивления с польским правительством в изгнании, находившимся во Франции. В 1942 г., побывав в Варшавском гетто, передал в Англию и США сведения об уничтожении польских евреев и их просьбы о помощи.— прим. переводчика.↩
9. Возьмём, к примеру, книгу Тома Сегева «Седьмой миллион: израильтяне и геноцид» (Segev T. Le Septième Million: Les Israéliens et le génocide), напечатанную в 2003 г. в Париже издательством Liana Levi. На с. 94—95 читаем: «В конце ноября 1943 г. исполнительный комитет Еврейского Агентства (Еврейское Агентство — сионистская организация, созданная в 1922 г. для управления еврейской общиной в подмандатной Палестине; просуществовало до 1948 г., стало прообразом израильского правительства. Давид Бен Гурион (1886—1973) — президент Еврейского Агентства с 1935 г., первый премьер-министр государства Израиль (1948—1954). Моше Шаретт (1894—1965) — второй премьер-министр Израиля (1954—1955), министр иностранных дел Израиля, шеф политического отдела Агентства, позже — его президент.— прим. переводчика) опубликовал официальное коммюнике, в котором говорилось, что убийства совершались согласно генеральному плану истребления европейских евреев и что для этих целей был создан особый государственный аппарат. „Огромное множество детей в возрасте до двенадцати лет, а также и более старших, было безжалостно убито“,— сообщило Агентство, добавив также, что „многие люди были отправлены в неизвестных направлениях, и их следы потеряны“».
   Это коммюнике было составлено во время рядового совещания в Агентстве. Давид Бен Гурион не присутствовал, Моше Шаретт раздал поручения членам Агентства, а затем покинул собрание. В тот день вторым пунктом обсуждения было «Положение европейских евреев». За три недели до того из Польши вернулись несколько десятков членов ешува (Ешув — сионистский термин, обозначавший всех жителей подмандатной Палестины до создания государства Израиль; введён в 1880-е гг.— прим. переводчика): они уехали туда по семейным делам или на работу, но не смогли выехать обратно до захвата немцами Польши в сентябре 1939 г. и оказались блокированными в гетто. Их возвращение стало возможным благодаря соглашению, заключённому между Великобританией и Германией. Великобритания обменяла их на немецких граждан, которые содержались в плену на её территории. Когда эти люди вернулись в Палестину, их расспросили о том, что они видели в Европе; из их слов стало очевидным то, что нацисты систематически убивают евреев. Помимо всего прочего, они сообщили, что машинист поезда, везший их от русской границы, рассказывал о том, как евреев собирали в специальных зданиях и убивали с помощью газа. По словам машиниста, в деревеньке Освенцим (немцы называли её Аушвиц) было три печи, в которых сжигали евреев, и ещё две печи строились.
   Это свидетельство подтверждало секретные сведения, полученные Агентством несколькими неделями раньше. Шпион Эдуард Шульте, немецкий промышленник, противник нацистского режима, рассказал Герхадту Ригнеру, представителю Всемирного Еврейского Конгресса (Всемирный Еврейский Конгресс — всемирная добровольная ассоциация еврейских групп, общин и организаций, созданная «для обеспечения существования и укрепления единства еврейского народа». ВЕК был создан в 1936 г. в Женеве под руководством Стефена Вайза и Нахума Гольдмана.— прим. переводчика) в Швейцарии, что нацисты разработали план — «окончательное решение» — по уничтожению всех европейских евреев.
   Когда сведения, полученные от евреев, вернувшихся из Польши, были переданы членам исполнительного комитета Еврейского Агентства, они не знали, что делать. «Наверное, в этот раз нам нужно издать коммюнике, освещающее события»,— предложил один из них. Решено было создать комитет. Затем они продолжили совещание, рассмотрев будущий бюджет Агентства, и перешли к следующему вопросу по повестке дня, рабочему конфликту на консервном заводе Ассис. Получив коммюнике от Агентства, рабби Стефен Вайз, президент Всемирного Еврейского Конгресса, немедленно устроил пресс-конференцию. Коммюнике Еврейского Агентства было обнародовано в течение сорока восьми часов: «„Наиболее тщательно скрываемый секрет Третьего Рейха“ был раскрыт практически сразу и, кажется, благодаря сведениям, полученным из окружения самого Гитлера. Еврейское Агентство не раскрыло своих источников. Вайзу было разрешено называть в качестве источника американский Госдепартамент. Он заявил, что нацисты запланировали уничтожение всего европейского еврейства и уже начали осуществлять свою программу уничтожения. Это заявление было опубликовано с комментариями президента Франклина Д. Рузвельта и премьер-министра Уинстона Черчилля. Но за заявлением ничего не последовало: истребление евреев продолжалось в соответствии с нацистским планом» (С. 95, примечание).↩
10. Это не означает, что они отказались от других способов извлечения выгоды. Так, Том Сегев пишет («Седьмой миллион: израильтяне и геноцид», С. 128—129): «Неизвестно, кто впервые предложил, чтобы немцы выплатили репарации за конфискованное имущество евреев и причинённые им страдания. Вероятно, эта идея возникла ещё в начале войны, в связи с репарациями, выплаченными Германией после окончания Первой мировой войны. Бен Гурион получил меморандум, касающийся этого вопроса, уже в 1940 г. Кацнельсон (Берл Кацнельсон (1877—1944) — руководитель сионистского рабочего движения, соратник и друг Бен Гуриона.— прим. переводчика) публично заявил об этом в конце того же года. В декабре 1943 г. в Тель-Авиве уже существовала частная организация Justicia, предлагавшая жертвам нацизма помощь в составлении требований о возмещении убытков».↩
11. В книге есть отсылка к документам: «Проект Шенхаби» (10 сентября 1943 г.) в архиве Хашомер Хацаир — Кибуц Хаарци (личный архив Шенхаби); «Проект Шенхаби» (2 мая 1945 года) (см. примеч. 29 на С. 64 книги «Седьмой миллион: израильтяне и геноцид»).↩
12. Яд Вашем — «Рука и Имя» (иврит).— прим. переводчика↩
13. Как говорит об одной из своих героинь Хеймито фон Додерер в романе «Демоны»: «Она сумела получить наследство!» И, как говорит в своём «Трактате об отчаянии» Кьеркегор, совершить грех — это одно, а продолжать грешить — уже другой грех.↩
14. «Кедма» (“Kedma”), удивительно красивый фильм Амоса Гитая (Амос Гитай (род. 1950) — израильский кинорежиссёр, актёр и сценарист.— прим. переводчика), замечательно показывает, как с самого начала отсутствует связь между людьми, убивающими друг друга ещё более жестоко оттого, что они незнакомы, что у них нет ничего общего ни географически, ни исторически, оттого, что ни движущие силы борьбы, ни судьбы борцов — спасшихся евреев, бегущих из Европы, и палестинцев, бегущих от евреев в собственной стране,— строго говоря, не должны были пересечься. В яростное неистовство их ввергает произвол махинаций, автор которых — показанный в начале фильма жалкий британский полк, маневрирующий в тумане,— вполне может затем исчезнуть; эти погружённые в хаос дикари, подобные лилипутам, которых небрежная рука гиганта разбросала то тут, то там среди разрозненных, походя порушенных обломков их миров, убивают друг друга за кусок хлеба, как и положено дикарям. В фильме угадывается, кроме всего прочего, матричная аллегория новейших гражданских войн. Наевшись вдоволь, империалистический людоед убирается восвояси, оставляя за собой исковерканные куски миров, бьющихся друг против друга, чтобы затем оплакивать природную склонность этих несчастных к убийству им подобных.↩
15. ООП — Организация Освобождения Палестины.— прим. переводчика.↩
16. Отсюда и право на гуманитарное вмешательство! Читатель вполне может самостоятельно воссоздать маршрут идеологической поездки идеального современного гауляйтера.↩
17. А чего стоит слоган “CRS = SS” (CRS (Compagnie républicaine de sécurité) — республиканские отряды безопасности, французская жандармерия.— прим. переводчика), провозглашённый в мае 1968 г. и ещё более несправедливый? Но тогда никто не подал в суд, да и в анти-чём можно было бы обвинить демонстрантов? Никому и в голову не придёт, что Милошевичу или Саддаму Хусейну будет разрешено обратиться в суд — почему бы и не в Международный уголовный суд? — с жалобой на то, что их сравнивают с Гитлером. Таким образом, у трансцендентальных означающих есть владельцы, оставляющие за собой право на их использование.↩
18. Варшавский М. (Мишель Варшавский (род. 1949) — сын великого раввина Макса Варшавского, израильский активист и писатель, президент израильско-палестинского движения «Центр альтернативной информации», антисионист, выступающий за создание на месте Израиля двунационального государства.— прим. переводчика) У открытой могилы (“A tombeau ouvert”), издательство La Fabrique, 2003.↩
19. «Своим представлением, начиная с августа 2000 г., колониальной войны как войны за выживание Израиля, Эхуд Барак (Эхуд Барак (род. 1942) — израильский политик, премьер-министр Израиля в 1999—2001 гг.— прим. переводчика) разбудил демонов, живущих в коллективной памяти израильского народа. Как только первые камни были брошены молодыми палестинцами на Храмовой Горе в ответ на провокацию Ариэля Шарона (Вторая интифада (всплеск насилия, вызванный восстанием палестинцев) началась в сентябре 2000 г. Формальным поводом для её начала послужило посещение Храмовой горы лидером израильской оппозиции Ариэлем Шароном; своим поступком Шарон хотел показать, что Израиль сохраняет контроль над этим святым для всех мусульман местом. Сентябрьским событиям предшествовал саммит в Кэмп-Дэвиде в июле 2000 г., во время которого президент США Билл Клинтон, премьер-министр Израиля Эхуд Барак и президент Палестинской автономии Ясир Арафат вели переговоры с целью урегулирования ближневосточного конфликта.— прим. переводчика), журналист Ари Шавит, один из тех левых интеллектуалов, которые в течение нескольких недель отказались от своих мирных убеждений, написал в редакционной статье газеты «Хаарец», что проблема вовсе не в израильско-палестинских спорах и не в захвате территорий, как полагали в течение долгого времени, но в том, что он называет «еврейской судьбой», представляющей собой вечную борьбу за выживание перед лицом мира, который всегда отрицал и будет отрицать существование евреев. Эти слова, подхваченные израильскими СМИ и большинством израильских интеллектуалов, основываются на глубокой экзистенциальной тревоге, появившейся в еврейском менталитете после нацистского иудеоцида, но также и на ложной историографии, изучаемой в школе и сводящей две тысячи лет еврейской истории к одному гигантскому погрому и к вневременному, иррациональному и единственному в своём роде антисемитизму, нейтрализующему все попытки его понимания и осмысления.
    Для внуков жертв иудеоцида любая экзистенциальная угроза, реальная или воображаемая, связана с Аушвицем или Треблинкой: палестинцы — это нацисты, Арафат — Гитлер, засада, в которой погибают солдаты,— массовое убийство, бомба, сброшенная на Тель-Авив,— Хрустальная ночь (Хрустальная ночь (Ночь разбитых витрин) — ночь с 9 на 10 ноября 1938 г., во время которой по всей Германии и Австрии, с ведома Гитлера, прошли еврейские погромы. Поводом к началу погромов, который давно искали нацистские власти, послужило убийство в Париже 17-летним польским евреем Гершелем Грюншпаном советника германского посольства Эрнста фон Рата.— прим. переводчика). При наличии подобных ассоциаций исчезает всякая возможность переговоров и компромиссов: нацизм со стороны палестинцев должен быть искоренён, а для этого годятся любые средства.
    Однако израильтянин подсознательно чувствует, что тождество «палестинцы = нацисты» лживо: военная мощь Израиля, его подавляющее превосходство над палестинцами затрудняют отождествление израильтян с несчастными евреями Вильно и Варшавы, и даже с бойцами варшавского гетто или белорусскими партизанскими еврейскими отрядами. Тогда происходит ужасный, порочный разворот. Постоянная отсылка к геноциду европейских евреев и его вездесущие кошмарные образы приводят к тому, что, если реальное распределение сил делает невозможным имитацию поведения евреев-жертв, то происходит — обычно бессознательная — имитация поведения убийц еврейского народа: палестинцев нумеруют, их заставляют бегать обнажёнными, загоняют за ограждения из колючей проволоки со сторожевыми вышками, и в течение недолгого времени даже используют для их охраны немецких овчарок. Облавы в лагере Дехейше не могут не вызывать ассоциаций с другой эпохой,— хотя, конечно, захваченных во время облавы ждёт не смерть, но только бесконечное заключение в ужасных условиях. Лагерь в Оффере (Лагеря для перемещённых лиц в Израиле.— прим. переводчика) — не лагерь уничтожения, но он очень напоминает нацистские концлагеря тридцатых годов своей оградой из колючей проволоки, сторожевыми вышками, массами запуганных заключённых, лишённых всех прав и содержащихся в действительно нечеловеческих условиях. Как можно не видеть того, что строй людей, идущих с поднятыми вверх руками под присмотром вооружённых солдат,— миметизм картины, преследующей варшавских евреев, идущих к Umschlagplatz (Umschlagplatz — перевалочный пункт (нем.).— прим. переводчика)? Как можно не вспомнить о том же Umschlagplatz, когда по телевизору нам показывают Дженин (Дженин — город в Палестинской автономии, с 2002 г.— под контролем Израиля.— прим. переводчика), сотни людей, сидящих на земле со связанными за спиной руками, иногда — с завязанными глазами?
    Язык также тождествен языку нацистов — вспомним раввина Израэля Розена, опубликовавшего в „Хаарец“ статью, где он утверждает, что необходимо брать в заложники семьи смертников, депортировать их в сектор Газа, а затем разрушать их дома и стирать с лица земли их деревни. Журналист Б. Микаэль так заканчивает статью, в которой он цитирует слова, аналогичные словам раввина Розена, но произнесённые нацистскими офицерами после массовых убийств в Лидице и Орадуре (Лидице — шахтёрский посёлок в Чехии, в 20 км к западу от Праги, уничтоженный 10 июня 1942 г. по требованию немецкого правительства. Орадур (Орадур-сюр-Глан) — посёлок во Франции, в регионе Лимузен, уничтоженный немецкими солдатами в июне 1944 г.— прим. переводчика): „Тот, кто будет считать, прочитав эту статью, что я, сохрани меня Бог от этого, сравниваю израильскую армию с немецкой армией, слишком упрощает себе жизнь. Тот, кто предложил [это] израильской армии, и породил это тождество“».↩
20. Микаэль Б. От заклеймённого до клеймящего. «Йедиот Ахаронот» («Йедиот Ахаронот» («Последние новости») — крупнейшая израильская ежедневная газета.— прим. переводчика), 15 марта 2002 г.↩
21. Процитировал Амир Орен в газете «Хаарец» от 25 января 2001 г.↩
22. Вот знаменитая история о том, как Геринг ответил Фрицу Лангу (Фриц Ланг — немецкий кинорежиссёр австрийского происхождения. После прихода к власти нацистов уехал в США, вернулся в Германию в 1950-е гг.— прим. переводчика). Геринг вызвал Фрица Ланга и попросил его остаться в Германии. Фриц Ланг заметил ему, что он еврей. Геринг ответил: «Здесь мы решаем, кто еврей, а кто не еврей».↩
23. Ханна Арендт (1906—1975) — немецко-американский учёный, политический теоретик, историк. Известна своими работами о политической деятельности, тоталитаризме, современности.— прим. переводчика.↩
24. Серж Алими — современный французский журналист и писатель, специалист по США.— прим. переводчика.↩
25. Think tank — закрытый научно-исследовательский центр; мозговой центр консерваторов.— прим. переводчика.↩
26. Пауль Целан (настоящая фамилия — Анчел, 1920—1970) — немецкий поэт и переводчик, один из крупнейших европейских поэтов послевоенного времени. Переводил на немецкий и румынский языки произведения Мандельштама, Есенина, Блока, Лермонтова, Тургенева, Чехова, Шекспира, Рембо и других авторов.— прим. переводчика.↩
27. Рудольф Врба (настоящее имя — Вальтер Розенберг, 1924—2006) — профессор фармакологии Университета Британской Колумбии в США; один из пяти евреев, бежавших из концентрационного лагеря Аушвиц и передавших представителям союзных войск сведения о массовых убийствах евреев, имевших место в этом лагере.— прим. переводчика.↩
28. Мордехай Анилевич (1919—1943) — официальный руководитель восстания в Варшавском гетто.— прим. переводчика.↩

Это интервью было опубликовано на иврите в рубрике «Культура и литература» израильской газеты «Хаарец»¹, 27 мая 2005 г. В это же время в тель-авивском издательстве «Реслинг» вышла на иврите моя книга «Этика», переведённая Ади Эфаль. Интервью же задумала, провела и опубликовала в газете Шломцион Кенан, с которой, как и с Уди Алони, я познакомился, читая летний курс в Европейской Высшей Школе. Об этом она и вспоминает, говоря: «На одном из занятий…». Я горячо благодарен этой женщине, философу и писателю, за предоставленную мне возможность обратиться к израильтянам; точно так же я благодарен Ади Эфаль за её переводческую работу. Это обращение действительно очень важно для меня. Я отвечал на вопросы то по-английски, то по-французски. На иврит текст интервью перевела Шломцион. Изабель Водоз перевела на французский англоязычные фрагменты интервью и отредактировала весь текст.

Было ли создание сионистского государства настоящим событием? А нынешнее возмущение в Палестине?

Создание сионистского государства — смешанная, крайне сложная реальность. С одной стороны, это событие, являющееся частью более обширного события — возникновения грандиозных революционных коммунистических и социалистических проектов. Идеи о создании совершенно нового общества. С другой стороны, это противо-событие, являющееся частью более широкого противо-события — колониализма, жестокого завоевания европейцами новых земель, где жили другие люди, другие народы. Это творение — невероятное сочетание революции и реакции, эмансипации и угнетения. Судьба Израиля должна состоять в разделении того, из чего он создан. Сионистское государство должно перенять всё то справедливое и новое, что в нём было. Оно должно стать наименее расистским, наименее религиозным, наименее националистическим из всех государств. Наиболее универсальным из всех. И всё это — посредством неслыханного поступка, который оно совершит: оно создаст внутри себя свою собственную палестинскую территорию, часть единого целого, единого государства. Конечно же, создать такую территорию за пределами государства или же позволить ей существовать там означает подтвердить тёмное, колониальное, расистское происхождение этого государства.

Что будет означать верность этому событию?

Я только что говорил об этом: верность изначальному событию возможна лишь в случае разделения его составляющих. Ведь колониальная и расистская составляющая происходит не от события, но от противо-события. Она предлагает не пустую универсальность творения, но печальную полноту шовинизма и нескончаемой войны. Израиль должен вернуться к своему универсальному призванию: к созданию, перед лицом всего мира, государства, основанного на принципах, а не на мнимых национальной, религиозной или расовой субстанциях.

Какое место в этом процессе занимает религия?

Естественно, всё то, что я здесь говорю об израильтянах, верно и для палестинцев. Ограниченный терроризм, именуемый «арабским» или «мусульманским», симметричен расистскому милитаризму, именуемому «еврейским». Кроме того, мы знаем о случаях сотрудничества Хамас² и некоторых израильских секретных служб. Эти симметрично расположенные силы заняты своего рода разделением власти, распределением влияния, распоряжением человеческими жизнями. С другой стороны, нужно признать факт исторической общности судеб израильтян и палестинцев, живших на одной территории.

Как, по-Вашему, нужно разрешить конфликт на Ближнем Востоке?

Существование демократической, светской Палестины (или государственного образования с любым другим, избранным всем народом, именем), где наименования «еврей» или «араб» были бы именами множества, расположенного в одном и том же месте, именами мира, имело бы такое мощное влияние на мышление и такое мощное политическое влияние, что это перевернуло бы весь Ближний Восток.

Почему императив «продолжать» у Левинаса³ менее мистичен, чем внимание к лицу Другого?

Для меня императив возможен лишь в какой-то конкретной ситуации. Значит, он никогда не может быть сведён к некоей общей категории, как в случае с моралью у Канта (действовать в соответствии с универсальной формой морального закона), или же как у Левинаса (считать раскрытие лица Другого этическим знаком трансцендентности). Императив «продолжать» обретает смысл только в процессе единичной истины, которая сама рождается в особенной ситуации, в том, что я называю «миром». Для меня, в реальности, до этого особенного процесса не существует Субъекта. Значит, всё рационально: либо вы не продолжаете (ваше действие, ваше творение, вашу любовь…) и разрушаете в себе Субъект; либо вы сохраняете Субъект, и это означает, что вы продолжаете. То есть вне Субъекта не существует вопроса об этике. Если вы всё бросаете, предаёте, этика становится невозможной именно там, где она существовала. Что касается любви, то в ней нет ничего мистического или иррационального. Это экзистенциальная конструкция в мысли Двоих, это сокровенный опыт, творящий различия.

Что такое, в точности, неназываемое?

Недоступное или неочевидное — тупик для рациональной мысли. Это точка, в которой мысль, называемая «метафизической», должна уступить. Для меня внутри каждой ситуации существует пустота. Но эта пустота полностью мыслима средствами самой чистой из рациональностей — рациональности математики. Добавим, что всякое великое событие (революция, великое научное открытие, ошеломляющее любовное переживание) как раз и способствует тому, что пустота внутри ситуации становится очевидной. Истина окутывает эту пустоту, выводит её на свет в ситуации, где она прежде оставалась в тени. Так рабочие революции обнажают срединную пустоту буржуазных обществ, которая как раз и заключается в политическом существовании рабочих. А в любовной страсти существует срединная пустота, разделяющая сексуальные позиции, или даже пустота, разделяющая любых двух индивидов. Любовь обнаруживает пустоту, обрабатывает её, населяет её действиями, чувствами, новыми мечтами. Новая политика на Ближнем Востоке придаст форму и смысл пугающей пустоте, всё ещё разделяющей тех, кто объявляет себя евреями, и тех, кто называет себя палестинцами.

Эта аналогия обоснована. Я полагаю, многие израильтяне не видят того, что отныне их существование определяется существованием палестинцев. Но и наоборот. Я хочу сказать вот что: существование израильского народа не может больше иметь в качестве основания исключительно слово «еврей», пусть даже это слово и остаётся основным. Я также не думаю, что существование палестинцев может иметь в основании только слово «араб». Будущее — во взаимной идентификации, в одновременно внутреннем и внешнем определении. В результате этого появится израило-палестинец. Это будет исключительно новое творение, парадоксальная реальность. Противопоставление «евреев» и «арабов» старо и губительно. Необходимо создать невероятную новизну, которая будет обладать вселенским могуществом и поразит весь мир: местоположение, одновременно являющееся и полностью израильским, и полностью палестинским. В одном и том же месте, на одной и той же территории. Я не верю в «разрешение конфликта» при помощи территориального деления. Это так же глупо, как если бы мужчина и женщина жили в одном доме, но их спальни были бы разделены стеной. Израильтяне и палестинцы исторически обручены — обручены войной, даже войнами. Точно так же, по моему мнению, исторически обручены войнами, например, Франция и Германия. Это, наконец, та причина, по которой я в своей книге «Обстоятельства, 2» говорил о чистом и простом слиянии этих двух стран. То же самое верно и для вас, израильтян и палестинцев. Ваше кровавое обручение ещё более сокровенно, чем у Франции и Германии.

Почему нельзя говорить о чистом Зле?

Если Добро всегда соотносится с процедурой истины, то есть всегда связано с конкретной и уникальной ситуацией, то чистого, вневременного Зла быть не может. Потому что Зло зависит от Добра, и не наоборот. Нацизм — это Зло революций ⅩⅩ в. Его нельзя заставить играть роль абсолютного, невыразимого, и т. п. Зла. А чтобы понять это Зло, нужно понимать сложную политическую историю его века, его мира: фашизмы, коммунизмы, либерализмы и т. д. Скажем даже более жёстко: чтобы понимать политику нацистов как политику уничтожения европейских евреев, нужно одновременно понимать сионизм как революционную политику создания еврейского государства за пределами Европы. Не забывая о том, что первоначальная идея Гитлера состояла как раз в депортации евреев из Европы. Он думал о Мадагаскаре… Зло можно осмыслять исходя из истин. Нацизм — исходя из революций. Истребление — исходя из основоположения. Иначе мы впадаем в тёмную фетишиацию Зла.

На одном из занятий Вы показали нам, в каком смысле нацизм является необоснованным: множество «нацисты» не включает в себя ни одного основного элемента, кроме самого себя. Нацизм — это тавтология. Как же может существовать нечто, не имеющее никакого основания?

Когда некая реальность не обоснована, она может существовать лишь через разрушение другой реальности. Расовая тавтология может существовать лишь через войну. Нацизм стремился к тысячелетнему царству арийцев. Но арийцев не существует. Это всего лишь тавтология в нацистском дискурсе: ариец — это ариец. Вот почему единственной реальностью нацистского проекта было отрицание того, что, с точки зрения арийцев, не являлось арийским. Конечно, в первую очередь это были евреи, но также и цыгане, и даже славяне. Нацистская политика, будучи расовой, в действительности представляет собой политику бесконечной войны.

В любви нельзя желать слияния двух влюблённых, не доходя до разрушения самой любви. Почему? Потому что любовь как истина, как творение, действует изнутри половых различий,— даже если это гомосексуальная любовь. А значит, наслаждение — своего рода телесный символ, символ «во плоти», относящийся к слиянию двух влюблённых, к их смерти в слиянии. Вот почему я говорю, что в любви наслаждение не нужно называть, его не нужно желать. Оно приходит, и всё. Нужно желать, хотеть, создавать новые практики мира, практики, в которых доминировали бы Двое, их различия.

Как еврейское меньшинство могло бы выжить в иудео-арабском государстве? Получается ли нечто подобное в Югославии?

Любое «меньшинство» абсолютно точно может выжить в мультирасовом, мультинациональном, а также мультиконфессиональном государстве. И не только выжить, но и стать для всех эталоном. На деле, говорить в терминах «большинства» и «меньшинства» совершенно не нужно. В современном государстве есть самые разные люди. Тот факт, что Израиль называет себя «еврейским государством» с «арабским меньшинством», представляет собой безусловную трудность и является своего рода архаизмом. То же верно и для Франции. Лишь в мрачный период нацистской оккупации, при правительстве Петена, Франция называлась «французским государством». Как следствие, это «французское государство» организовывало депортации евреев, интернирование испанцев и т. п. В Югославии сегодняшняя ситуация — результат преступной и нелепой войны. Тот факт, что европейцы допустили разрушение Федеративного государства,— чудовищная ответственность для них. Итак, «национальные» государства (хорватское, сербское, словенское и т. д.) полностью архаичны, точно так же, как было бы архаичным разделение крошечной территории на палестинское (или арабское) и израильское (или еврейское) государства. Современная концепция — это открытая концепция: страна — это все те, кто живёт и работает в её пределах. Мы должны принять в качестве правила обеспечения мира то, что национальная общность превращается в своеобразную творческую мозаику. Нет никаких причин для того, чтобы делать здесь «еврейское исключение». Традиционно выдвигаемый здесь аргумент — это уникальность уничтожения европейских евреев нацистами. Но между нацистами и палестинцами нет абсолютно никакой связи. Вопрос об уничтожении европейских евреев — это вопрос немцев и европейцев. Если мы хотим решить проблему бесконечной войны на Ближнем Востоке, придётся — хотя я знаю, что это непросто,— забыть о Холокосте.

Возможно, мы могли бы смотреть на него иначе, но забыть о нём?

Будем точны, ведь формулировка действительно кажется неприемлемой. Совершенно очевидно, что не только еврейское население, но и всё человечество обязано помнить об уничтожении европейских евреев. И это не только вопрос памяти, но и вопрос мысли, серьёзных философских и политических размышлений. Ключ к проблеме состоит в полном понимании нацизма, не с теологической точки зрения (нацизм как абсолютное Зло), во в качестве чудовищного идеологического проекта: создать полностью воображаемого «нового человека» путём совершенно реального истребления всех тех, кто, тоже исключительно в воображении, представлял собой «старого человека». По неким мифологическим соображениям, евреи (и некоторые другие народы) являются для нацистов символом этого старого человека. Нужно обдумать это, а в особенности то, как на службе у подобной идеологии могла оказаться крайне эффективная политика. Но в этих размышлениях нет логического места для палестинцев, для Ближнего Востока или для арабов. Они никак не соотносятся с вопросом о нацистской политике. Мы можем лишь запомнить универсальный принцип: в определении государства с расовой, мифической, религиозной точки зрения или же при помощи указания на его особенности, всегда есть нечто ужасное. Это было одинаково верно и для немецких, и для французских фашистов. Это верно как для сербов, так и для террористской концепции «мусульманского государства» (с законами шариата, и т. п.). Это верно для евреев. Вот почему, даже если нельзя забыть об истреблении европейских евреев, всё же опасно рассматривать конкретные проблемы государства Израиль с позиций этого преступления. Память о Холокосте касается всех людей на Земле. Но, как ни парадоксально, в конкретных рамках ближневосточного конфликта, мы должны — суровый аскетизм — забыть о Холокосте: забыть перед лицом практической необходимости создания нового мира средствами политической субъективности нового вида.

Как Вы прокомментируете гипотезу о том, что современные антиизраильские тенденции во Франции якобы происходят от застарелого антисемитизма?

Мао Цзэдун говорил, что везде, кроме пустынь, существуют левые, центристы и правые!⁵ То же верно и для Франции в связи с палестинской проблемой. Крайне правые, ярые антисемиты — их немного — используют часто наиболее жестокие действия государства Израиль в качестве повода для того, чтобы выступать против евреев. Настоящие левые — их гораздо больше — осуждают политику Шарона, никогда не забывая о том, чем вся наша политика, история и искусство обязаны гениальности европейских евреев. Осторожный центр хотел бы иметь средства для того, чтобы выразить свою позитивную солидарность со всеми жителями ближневосточного региона. Лучший способ раздавить антисемитизм — деятельное братство с крайне многочисленным израильтянами, знающими, что однажды им придётся стать братьями палестинцев.

1. “Haaretz” — ежедневная израильская газета.— прим. переводчика.↩
2. Хамас («Движение исламского сопротивления») — наиболее значительная на сегодняшний день палестинская исламистская (суннитская) группировка.— прим. переводчика.↩
3. Эммануэль Левинас (1905—1995) — французский философ еврейского происхождения. Основа его философии — этика; центральное понятие — «Другой».— прим. переводчика.↩
4. Infinite thought (англ.) — бесконечная мысль.— прим. переводчика.↩
5. «Кроме пустынь, везде, где только живут люди, есть левые, промежуточные и правые; так будет и через 10 тысяч лет» (Мао Цзэдун. Дело принимает другой оборот (15 мая 1957 г.) // Избранные произведения, т. 5.— Пекин, Издательство литературы на иностранных языках, 1977.— с. 538).— Маоизм.ру.↩

В августе 2003 г. в Европейской Высшей Школе¹ возглавляемой Вольфгангом Ширмахером, расположенной в Саас-Фе, в суровом и великолепном ледниковом цирке в швейцарских Альпах, я познакомился с Уди Алони — настоящим израильтянином, поэтом, воспевающим иврит, временно живущим в Нью-Йорке кинорежиссёром, эссеистом и писателем. Он показал нам свой фильм «Ангел места»² — потрясающе мощный взгляд на ситуацию в Палестине, ориентированный не просто на разрешение конфликта (которого, безусловно, этот взгляд требует) и не просто на согласие партий (которого он жаждет), но на возможность нового благословения для всех, даруемого единым Богом на единой земле. «Ангел места» — самый сильный и самый действенный из всех известных мне фильмов, посвящённых этой внешне безвыходной ситуации. Он говорит о том, что достаточно взглянуть на всё происходящее понимающим и принимающим взглядом, чтобы увидеть очевидное: в Палестине живут люди, активно разделяющие общечеловеческую позицию, и именно это их губит. Идёт ли речь о встрече Уди Алони с Арафатом или об уточнениях, вводимых еврейскими теологами, о неистовых жалобах юных рэперов, о бесконечных военных проверках, о терактах, о песнях и танцах, о толпах на разукрашенных улицах, о тех, кто одинаково хорошо исполняет траурные и любовные песни на арабском и на иврите,— всё сводится к будущему могуществу вновь созданной страны. Уди Алони, быстро ставший мне настоящим другом, спросил, что я думаю обо всём этом, вот так, без подготовки, и снял на камеру мою реакцию — ответ, который я привожу ниже. Англоязычная версия этой импровизации напечатана в книжечке, прилагающейся к DVD-диску с фильмом. Изабель Водоз записала этот текст по-французски. Я перечитал и дополнил его.

«Ангел места» — очень красивый, очень необычный, очень интересный фильм. Но я хотел бы в первую очередь упомянуть причины исключительной важности этого фильма. Конечно, мы можем без колебаний сказать, что он красив и интересен благодаря своей тонкой структуре, включающей великолепные кадры, Нью-Йорк, палестинские территории, мужчин и женщин из разных стран во власти одной и той же неясной истины. Но важность работы Уди Алони состоит в том, что фильм образует точку пересечения субъективной решимости и объективного положения дел. Сюжет, безусловно, затрагивает не только ситуацию в Палестине. Он говорит о неотделимых друг от друга фигурах матери и изгнания. Он рассуждает о расстоянии между Нью-Йорком и Израилем, символизирующем в зримом мире раскол в сознании Уди — раскол, который нужно уменьшить, тщательно обдумав то, что не является ни Израилем, ни Нью-Йорком и что называют «Палестиной».

Конечно же, фильм говорит и об ужасных бедствиях палестинцев, и — более широко — о войне, насилии и истории. Но он делает наглядным своего рода конструктивное взаимодействие между, с одной стороны, субъективным, глубоким и сложным выяснением вопроса о том, что такое еврей, который есть не кто иной, как еврей, и чьё духовное местопребывание — в великой Традиции, когда он разрывается между Нью-Йорком и своей родной страной, потому что эта последняя всё ещё не соответствует его представлениям о приемлемой стране; и, с другой стороны, объективным расследованием радикальности политической ситуации: что делать, когда насилие и помрачение уже, по всей видимости, не оставляют места для жизнеутверждающих действий?

Подобное взаимодействие в большинстве случаев отсутствует в фильмах, посвящённых политическим вопросам, где оно заранее определено приматом избранной точки зрения. Вот почему эти фильмы часто оказываются одновременно достойными и мало убедительными. Им не хватает внимания к универсальному, а значит диалектическому, значению того, что они пропагандируют. Погружённые в борьбу, они оказываются, как сказал бы Мао Цзэдун, «однобокими». Почему фильмы, почтительно выступающие в защиту палестинцев и против Израиля или против Шарона, в конце концов оставляют мучительное впечатление антиеврейских? Разумеется, поскольку Израиль объявляет себя еврейским государством, переход от враждебного отношения к государству Израиль к враждебному отношению к евреям оказывается крайне простым. Но от этого он не становится менее неприемлемым — ведь он разворачивает фильмы против них самих. Чтобы предотвратить подобный разворот, необходима гарантия универсальности ситуации,— что возможно лишь в случае субъекта, говорящего от своего собственного имени и не зависящего от заданного государством предиката. Именно таков фильм Уди. В нём не скрыто ничто из того, что позволило бы увидеть, что это именно он, Уди, разворачивает значительные характеристики ситуации; и именно поэтому само мирное величие универсальности, заключённой в этой ситуации, проявляется во всём своём блеске. И эта умиротворяющая универсальность, символ которой — статуя ангела на берегу моря (это он — ангел места), мы оказываемся внутри неё не по предварительному решению сражающихся, но благодаря сложному желанию Уди.

Естественно, я знаю, что Уди действует, опираясь на реальную и радикальную позицию, которая ни в коем случае не является ни нейтральной, ни академической. Он — борец, про-палестинец, революционер. Однако важность фильма состоит в том, что он ищет путь, приемлемый для всех участников ситуации, а не только для одной из сторон. Фильм верит в возможность отыскать в данной ситуации нечто, что стало бы для всех экзистенциальным символом мира. Этот поиск не может быть сведён ни к позиции воинствующего палестинца — которую, однако, он очерчивает и включает в себя,— ни к позиции еврея-пацифиста, также представленной в фильме, в первую очередь в образе матери Уди, реального борца за равные права для всех в Израиле. Уди в стороне от этого и, прежде всего, он в стороне от своей матери, потому что знает, что символ универсального можно найти в данной ситуации, лишь изобретя то, чего никто и никогда ещё не видел и не произносил, и это изобретение не должно быть сводимо ни к необходимости борьбы для палестинцев, ни к необходимости доброй воли для евреев.

Убеждение, которое отстаивает фильм и которое проясняет, что именно нужно изобрести, состоит в том, что если мы рассматриваем ситуацию с точки зрения субъективной реальности, чей взгляд лоялен и естественен, мы оказываемся в состоянии понять, что те, кто объявляет о своём желании в конце концов жить в Палестине, суть те же самые люди, которые живут и хотят жить в Израиле. В некотором смысле, два разных и даже противопоставленных друг другу имени означают «одно и то же». Это «одно и то же», как мы знаем, пронизано сложными эмпирическими различиями: история, религия, обычаи, происхождение… Но лояльный и естественный взгляд видит, как сквозь все различия проступает это «одно и то же». И тогда, как только мы понимаем, что это одни и те же люди, понимаем, в каком смысле они являются одними и теми же,— мы оказываемся в состоянии обнаружить в данной ситуации нечто, не представляющее собой ни победу одной стороны над другой, ни своего рода дискуссию или переговоры, которые привели бы к шаткому компромиссу, лишённому какого-либо истинного смысла.

Фильм, взгляд фильма интересуется не победой, не поражением, не бесконечными компромиссами, не продолжением войны, но созданием нового места. В той мере, в которой Палестина представляет собой не только местоположение, но и символ для всего человечества, настоящим намерением фильма является предложение некоторого нового места для всех людей, живущих на земле. В рамках лояльного и естественного взгляда фильм провозглашает, что великие истории государств, войн, религий и незначительные истории какого-то мужчины, какой-то женщины, палестинца, еврея и т. д. могут в будущем обрести точку пересечения, которая и станет тем самым новым местом, одновременно конкретным и нематериальным, полностью локальным и обречённым на универсальность.

Обойдёмся без недоразумений. «Ангел места» — фильм очень материальный, бесконечно чувственный, увлечённый исключительной яркостью таких вещей, как море, женщины, тело или конкретные особенности разговора. Это, кроме того, фильм о голосе и о языках, в нём слышны живой арабский, английский, иврит. Это совершенно не абстрактный фильм — даже когда речь заходит о заявлениях и принципах. Именно благодаря этой крайне конкретной чувственности становится возможным найти путь к созданию нового места. Фильм говорит нам, что когда ситуация становится «объективно» ужасной, наполняется смертью и насилием, когда кажется невозможным, что она может принести всем хоть что-то хорошее, всегда существует возможность подойти к ней с другой стороны, рассмотреть её — в том числе и с точки зрения искусства — с позиций всего человечества. Иной взгляд видит в самом сердце Зла, что люди, живущие там,— это те же самые люди. Поэтому новое место может существовать. «Ангел места» — это ангел нового места.

В фильме звучит очень важное субъективное заявление о примирении между богом, являющимся не богом славы или могущества, но слабым и страдающим богом, и фигурой протестующей, неподчиняющейся матери. Отметим, что проблемой для Уди Алони является пропасть между этими двумя определениями. Могут ли сосуществовать сильный, резкий протест и недовольство, с одной стороны, и, с другой стороны, бог слабости, жалости и сострадания, подобный христианскому Богу? Именно благодаря этой пропасти возможен лояльный, естественный взгляд фильма. Вопрос о создании нового места всегда приводит в действие то, что можно назвать могуществом слабости. Вот почему новая Палестина не может стать результатом ни победы, ни поражения. Если вы хотите создать новое место, вы должны отказаться от принятого распределения власти. Вы должны, в рамках этого распределения, встать на позицию самой слабости. И тогда, говорит нам Уди, вы, с одной стороны, получаете бога, являющегося не богом одного народа, но всеобщим богом; а с другой стороны — появляется требование что-то делать и говорить, потому что создание нового места не может быть просто пассивным и сочувствующим. Конечно, оно должно заявлять о своей слабости, но прежде всего оно должно искать подлинный путь к могуществу слабых.

В одном из эпизодов фильма мы видим Уди Алони рядом с Ясиром Арафатом. В политике говорить с кем-то — значит действовать. Но, спрашивает себя Уди и вместе с ним сам фильм, каково действие, адекватное моему представлению о создании нового места? Казалось бы, ситуация не навязывает нам классическую форму — сопротивление, борьба, нападение. Уди — не просто пацифист, и потому он, как и я, понимает, что новое политическое видение конфликтных ситуаций далеко от прежнего, предполагавшего беспрерывную борьбу до победного конца или до смерти. Речь идёт о том, чтобы найти другой путь. В фильме мы видим, что искусство, пение и любовь — определения, свойственные реальному представлению о политическом преобразовании места. Пропасть, отделяющая протест от слабого бога,— та пропасть, где новые средства позволяют достичь нового места.

Тогда зададим вопрос: каковы средства видения Уди Алони? Они занимают место рядом с четырьмя ключевыми фигурами мессианства: рядом с Вальтером Беньямином³, Гершомом Шолемом⁴, Шабтаем Цви⁵ и апостолом Павлом. Однако мне кажется, что Уди стоит между мессианской концепцией и чем-то, что не является анти-мессианством, но что, возможно, не мессианство. Например, у апостола Павла нам встречается тема, не подпадающая полностью под мессианскую концепцию, поскольку она касается процесса явления самого Бога, так, как оно имело место. В том, что касается духовной традиции иудаизма, я считаю, что Уди занимает не какое-то чётко определённое место, но находится между двумя чётко определёнными местами, и что ему придётся искать новое решение.

На деле я вижу в этом фильме исключительно субъективную концепцию, заключающуюся в том, что, если нам нужно создать новое место, то отчасти и потому, что нам нужно создать нового еврея. Я считаю, что за пределами установленного универсализма, способного лишь принимать во внимание судьбу палестинцев, настоящий, тайный план Уди Алони касается вопроса о том, «что сегодня означает быть евреем?». Ответ на этот вопрос — не сохранение и не возрождение некоторой существующей идентичности, но и не отказ от такой идентичности. Ответ таков: еврей нашего времени ещё только грядёт.

1. European Graduate School, Саас-Фе, Швейцария.— прим. переводчика.↩
2. “Local Angel”, 2002 г., участник международных кинофестивалей в Берлине, Торонто, Буэнос-Айресе, Иерусалиме в 2003 г.— прим. переводчика.↩
3. Вальтер Беньямин (1892—1940) — немецкий философ еврейского происхождения. Его философская концепция сочетает марксизм с традиционным еврейским мистицизмом. Проводник французской культуры в Германии, переводил на немецкий язык Пруста и Бодлера.— прим. переводчика.↩
4. Гершом Шолем (1897—1982) — еврейский философ и историк, специалист по Каббале и еврейскому мистицизму, ближайший друг Вальтера Беньямина.— прим. переводчика.↩
5. Шабтай Цви (1626—1676) — каббалист, один из самых известных еврейских лжемессий; лидер массового движения ⅩⅦ в., охватившего почти все еврейские общины Старого света.— прим. переводчика.↩

14 октября 1996 г. Наташа́ Мише́ль организовала в Международном философском коллегиуме день протеста против негационизма¹. Сборник текстов основных выступлений был выпущен издательством «Al Dante» под названием «Слова в устах современности». Я привожу здесь текст моего выступления. Отмечу, что в конце дня в своей обычной одновременно слащавой и жестокой манере в обсуждение вмешались негационисты. Выступающие и аудитория поставили их на место с исключительной суровостью.

Этот день, эта эстафета, это время, наполненное письмом, сконструировали место. Неустойчивое место, несобранное собрание. Но — место, если под «местом» мы подразумеваем временное прибежище нескольких протоколов мышления.

Это место породило одно заявление и три вопроса.

Заявление, как нечто предшествующее любому вопросу, всевопрошаемое и таким образом вневременное, звучит так: существовали газовые камеры и кремационные печи. Существовало уничтожение европейских евреев. Уничтожение шло в три этапа, разработанных политиками, организованных государством по всем правилам промышленной войны; три этапа, архив которых раз и навсегда создал Хилберг. Этап правительственной и юридической идентификации евреев, или этап особого статуса, или этап клеймения и запретов. Этап облав, перегруппировки, разлучения, удаления, когда гетто стало синонимом колючей проволоки и голода. Этап транспортировки и массовых убийств в жесточайших условиях. То, что газовые камеры и истребление имели место, не является вопросом аргументации или истории. Они имели место быть, и наше заявление лишь поддерживает эту бытность в неприкосновенном и свободном от фальши вопросов виде.

Вопросы были другого порядка. Они были заданы сегодня, ради нас самих, нам самим.

Первый вопрос звучал так: кто сегодня заявляет, что газовых камер и истребления европейских евреев не было? И вот что мы отметили: если то, что это истребление имело место быть, не подлежит сомнению и проверке, то эти люди на самом деле пытаются устроить одновременно чудовищный и изворотливый обман. Кто поддерживает эту изворотливую и провокационную чудовищность? Каков истинный смысл этого обмана? Мы видели, что этот смысл унаследован от Гитлера. По их мнению, Гитлер сделал всё, что смог, на сегодняшний день не сделано ничего лучше. Но задача не выполнена до конца. Тотальная война против евреев должна продолжаться. Отрицание газовых камер означает, что они ещё нужны и будут всегда нужны. Отрицание ими того, что имело место быть, того, что осталось навеки, на самом деле долженствование. Абсолютное антисемитское долженствование.

Второй вопрос был таким: как и почему существуют эти гитлеровцы во втором и третьем поколении? Мы рассмотрели весь исторический и политический фон этого вопроса. Мы увидели, что очевидность существования газовых камер и истребления не была политически заявлена, что она была замолчана, скрыта в ходе послевоенного политического переустройства. Что для того, чтобы появилось это заявление, необходимо было создать для него другое место,— как это сделали сегодня мы, на нашем уровне. Гитлеровцы во втором или третьем поколении, абсолютные антисемиты, также создали, с упорством и хитростью, место для своего противо-заявления в благоприятной тени изначально недостаточного или скрытого заявления. Эти могли быть нацисты — университанты, потому что в течение долгого времени после войны действующие политические силы не были заинтересованы в серьёзной идентификации нацизма как политики. Таким образом, эта политика, одной из главных составляющих которой оставалось уничтожение евреев, продолжала существовать под академической маской истории.

Третий вопрос был таким: почему сегодня негационизм находит приверженцев, пособников, даже сомнительного свойства рекламу в средствах массовой информации? И, прежде всего, почему в отношении негационизма преобладает оборонительная позиция? Почему приемлемо вести речь об истории и памяти, об аргументах и документах, тогда как на самом деле речь идеи об объявлении того, что имело место быть, о создании видимого и вразумительного места для этого объявления. Мы видели то, что в наше время противостояло созданию такого видимого и вразумительного места. Стойкие старые противоречия — и новые, которые образуются и развиваются. Пришлось объяснить людям, для которых Израиль и сионизм в такой степени являются символами Империи, Америки и Зла, что ничего уже не отделяет их от абсолютного антисемитизма,— пришлось объяснить, что им следует возобновить или продолжить тотальную войну против евреев и, как следствие, заявить, что Гитлер не завершил эту войну, что он её не выиграл, что её вообще не было, что не было ни лагерей уничтожения, ни газовых камер, и что теперь-то они необходимы. Нам пришлось также говорить о том, в чём состоит сообщничество нашего времени с ограниченными формами нацистской политики и с её подчинённой национальной версией, петенизмом. А именно, в появлении склонности к законам о специальном статусе и спроса на них, равно как и на облавы, отличительные знаки и преследование. В давнем присутствии в государственной политике этой склонности и этого спроса, в создании именований, которые ложатся клеймом и являются отличительным знаком для доноса, ареста, тюремного заключения,— таких, как именование «иммигрант» или «нелегал». О том, что обуславливает возможность появления, наряду с Ле Пеном, экстремистской и независимой формы нацистской политики — интеллектуального гитлеризма.

В свою очередь и от своего имени я хотел бы обратиться к тому, о чём говорилось в связи с ответственностью философии, в связи с нашей — или моей — ответственностью.

То, что уничтожение европейских евреев было чем-то исключительным, единственной в своём роде, ни с чем не сравнимой жестокостью, бесспорно; это полностью признали многие философы. Но дискуссия велась и всё ещё ведётся по поводу понимания того, какая связь существует между мыслью и этой единичностью жестокости и преступления. Мне кажется, сегодня мы можем говорить о том, что перед лицом исключительности нацизма существует три типа аргументов, не способных ни искоренить ревизионизм, ни расчистить место для непреклонного заявления о том, что имело место быть. Наверное, можно назвать их так: аргумент немыслимого, аргумент разрыва и аргумент абсолютного Зла.

В целом, мне представляется, что ни немыслимое, ни историческая судьба и её прерывание, ни этика в значении общественного мнения не могут стать препятствием для ревизионизма и повторений. Противостояние мысли истреблению европейских евреев сохраняется в качестве императива, и это не императив памяти без концепта и не императив размышления о конце времён,— и ещё менее выражение морали коллективной жизни. Как бы мучительна ни была для нас эта задача, перед нами стоит вопрос об идентификации — раз и навсегда — нацизма как политики, об утверждении мысли о том, что существует также и преступная политика, и что это положение должно быть включено в то, как мысль видит политику,— какова она есть и какой она может быть.

Но сегодня речь идёт о незыблемой отправной точке для заявления, в котором нет места для общей с негационистами почвы, нет места ни для дискуссий, ни для опровержений. Это было. Имели место газовые камеры, имело место уничтожение европейских евреев. Мы не можем позволить этому миру дойти до состояния, в котором в любой момент, и чем дальше, тем в большей степени, будет возможно оспаривать эти факты.

Ведь мир, в котором обсуждают, оспаривают или подвергают сомнению то, что газовые камеры и истребление действительно имели место,— это мир, где в отрицании собственных деяний процветает преступная политика.

Сделать заявление против ревизионизма означает также сделать заявление против любого нечаянного или слепого допущения облав, особых статусов, перегруппировки, интернированиям преследований. Между двумя этими заявлениями нет никаких общих мер. Дело попросту в том, что они нуждаются друг в друге. Они конструируют одно и то же место для мысли — например, сегодняшнее зыбкое и разрозненное место.

1. Негационизм — отрицание реальности геноцида евреев фашистами во время Второй мировой войны; также отрицание существования газовых камер и лагерей уничтожения и утверждение того, что это выдумка. Публичное выражение негационистских идей запрещено и преследуется во многих странах.— прим. переводчика.↩
2. Аушвиц (Освенцим) — самый крупный нацистский концентрационный лагерь и лагерь уничтожения, располагавшийся на территории Польши, в 60 км к западу от Кракова. Он был создан в 1940 г. и освобождён Советской Армией 27 января 1945 г.— прим. переводчика.↩

Я привожу здесь отрывок из романа «Безмятежный блокнот дольнего мира», опубликованного в 1997 г. издательством P.O.L. Предваряющие этот диалог события таковы: строитель по имени Симон Симоэнс, сбежав из тюрьмы, скитается в местности, называемой Премонтре¹, вместе с мальчиком Давидом, сыном умершей после долгой болезни террористки Элизабет Кесли, к которой Симон когда-то испытывал неясную и страстную любовь. Симон Симоэнс вынужден жить по подложным документам некоего Ахмеда Аазами, директора одной провинциальной радиостанции. Постепенно он отождествляет себя с этим человеком, эффектно исчезнувшим после одного рок-концерта. Загнанный на юг Премонтре полицейским Ланчини, истинно-ложный Ахмед Аазами скрывается вместе с Давидом в доме математика Рене Фюльмера, еврея, выходца из крупной восточной страны Дарзии. Пока ребёнок спит, между двумя мужчинами происходит длинный разговор. Я выбрал здесь фрагмент этого разговора, где речь идёт о еврейской идентичности.

Было два часа ночи, время утратило своё содержание, Аазами и Фюльмер — первый — удобно устроившись в кресле, подобный римскому императору после дня битвы (когда же в последний раз Аазами слушал своего собеседника, сидя в кресле? Неужели это было в Одруике², во время встречи Аазами с Куадо Азарой?), второй — сидя на своём рабочем табурете, растрёпанный, с прямой как лопата бородой, на которую будто бы водрузили его голову, даже немного спрятав в ней лицо с живыми птичьими глазами,— плыли по течению беседы, так что свинцовая усталость одного и возбуждённость другого сливались в своего рода опьянении.

Фюльмеру, конечно, хотелось быть сдержанным, что диктовалось дружескими чувствами; но ему не терпелось услышать истории, созвучные для него с историей его отца Исаака, принявшего смерть во имя всеобщего, абстрактного равенства; и оттого он всё же сумел уловить,— вызывая у своего собеседника если и недоверчивость, то уж точно внутреннюю болезненность,— какие-то детали, касавшиеся его происхождения, Элизабет, рождения Давида, Ланчини, преследований, скитаний. Немного. Аазами не назвал ему ни своё прежнее имя,— которое к тому же он и сам стал забывать,— ни страну, откуда он был родом и с которой его уже ничто не связывало; не рассказал он и об убийстве десантника Фредерика Рассину, которое он сам относил, не без мучений, на счёт чистой необходимости. Но главное — как будто бы для него важнее всего было оставить при себе это заветное имя, скрепляющее все разрозненные куски,— он ни разу не упомянул настоящего Аазами.

Фюльмер: — Но как же вам всё удаётся, с этим малышом в берете? С пяти лет скитаться по деревням, скрываясь от полиции! Мне было четырнадцать, когда я скрывался, вместе с Исааком. И, кстати, вы надеваете ему на голову берет. В наши дни в Премонтре не носят беретов!

Аазами (впервые теряет бдительность): — В моей стране мальчики носят береты.

Фюльмер: — В вашей стране?

Аазами (краснея): — В Эпире³.

Фюльмер: — В Эпире! Видите ли, я еврей. Еврей из Дарзии. Поэтому я люблю Эпир. Заметьте, я ничего о нём не знаю. Я представляю себе, что иду по пустыне и встречаю мудреца из Эпира. И мы говорим о бытии, о математике, о пустыне как основе всего сущего.

Аазами (с сомнением): — Жители Эпира не любят евреев.

Фюльмер: — Вот именно! Не любят, потому что ничто не отличает их от евреев.

Аазами: — Что такое еврей?

Фюльмер: — Представьте себе, что существует Закон, утверждающий, что Вы — это Вы, что Вы единственный являетесь Вами перед Господом. «Вы» идёт от Вашей матери. Она была Вашим предыдущим Вы, тем «Вы», о котором говорится в книге. Моя мать Сара в этом году умерла. Моё собственное «Вы», существовавшее до меня, умерло, я еврей-сирота, в исходном смысле слова.

Аазами: — Я не знал своей матери. В моей стране маленькие дети уходят из дома вместе с отцами, так принято. Они возвращаются, заработав деньги. Однако денег никогда не хватает на то, чтобы вернуться.

Фюльмер: — Простите!

Аазами (почти насмешливо): — Я и других бед навидался! Давайте начистоту. Незнание — это плохо. Элизабет говорила так: «Я расскажу тебе о рабочем Робере. Незнание — это плохо». Но, возможно, знание — это тоже плохо. У неё было знание, она умерла как собака.

Фюльмер (с лёгкой дрожью): — Часто «еврей» тоже живёт худшими бедами человечества. Но не сам по себе. Вот что происходит: появляется кто-то, кто говорит: если только я один — это я, то значит, «я сам» — это попросту все остальные. Это единственное решение. В ином случае, остаётся заточение внутри субстанции, под одобряющим взглядом Господа. Назовём «евреем» того, кто во имя всех людей утверждает, что их не разделяет никакой Закон. Того, кто использует себя самого, чтобы разрушить разделяющий закон и посвятить человечество всему миру.

Аазами (который слушал очень внимательно): — Так не пойдёт. Если вы создаёте еврея внутри некоего Закона, то когда он говорит «Закона нет», он убивает в себе еврея.

Фюльмер: — А! Вы заметили этот парадокс. Здесь, в этом деле, нет существа, но есть парадокс универсального под унаследованным именем. Универсальное может взять себе это совершенно особенное имя, имя «еврей». Но заметьте, что имя универсального обязательно особенное. Если мы станем называть евреев — кто это будет? Если вы станете говорить о Спинозе, о Марксе или о Фрейде, вы ясно увидите: эти люди посвящают всеобщую мысль самой строгой универсальности и, в памятном основополагании, отвергают всякое замкнутое или идентифицирующее предназначение закона. Они говорят: «никто не избран, или избраны все». И они могут говорить именно так, потому что считаются носителями самого радикального выбора перед Господом. Могут говорить об уничтожении идентичности, потому что для начала расплачиваются собственной идентичностью — наипрочнейшей, унаследованной из древности, от Господа, от скитаний. Вот почему они вызывают ненависть тех, чья идентичность столь непрочна, что им приходится отстаивать её в самой её субстанции, земле, крови. Такую ненависть вызывает не еврейская идентичность, но заключённая в ней власть говорить об уничтожении идентичности. Еврея ненавидят не за то, что он Другой, но за то, что он говорит То Же Самое.

Аазами: — И кто заварил всю эту кашу?

Фюльмер: — Так было всегда. Но все же, можно назвать Савла, апостола Павла. Это величайший еврей древности.

Аазами (хмурит брови, как будто пытаясь что-то вспомнить): — Кажется, отец говорил мне, что апостол Павел был христианским царём. Он не мог быть евреем.

Фюльмер: — Апостол Павел основал христианство, ваш отец прав. Но это не главное. В плане религии я не христианин, не иудей, и уж, простите, не мусульманин. На самом деле, я против религий, полностью против,— я говорю это вам совершенно искренне. Апостол Павел был евреем, он ещё до Спинозы, до Маркса, до Фрейда сказал: «Закон, коль скоро он разделяет, должен быть упразднён. Если религия существует, она существует для всех. Нет ни евреев, ни греков, ни римлян, есть мысль, доступная всем». Значит, он был величайшим евреем. Еврей не смог бы быть универсальным, у которого как раз нет сущности. Он, прежде всего, тот, кто провозглашает универсальное.

Аазами: — Я знал одного еврея, мясника. Он ничего особенного не провозглашал.

Фюльмер: — Конечно. Чаще всего большинство евреев не провозглашает ничего, кроме собственной идентичности,— как вы или я. Я называю таких евреев виртуальными. Они передают виртуальность. Ведь эта мощная и ненавистная идентичность должна существовать для того, чтобы появился еврей более настоящий, чем все евреи,— например, апостол Павел, которого я называю деятельным евреем, потому что его деяние провозглашения — это то, на что способен еврей. Ни в коем случае нельзя ни презирать, ни отвергать виртуальных людей. Они такие, как все, ни больше, ни меньше. Это люди, в общем и целом. Люди-евреи — точно так же, как есть люди-из-Эпира. Моя мать Сара была скорее виртуальной еврейкой, она обеспечивала передачу виртуальности. Когда в моего отца Исаака вселялся деятельный еврей, она говорила, что нужно готовиться к худшему,— и была права. Мой отец был убит во время революции Народных делегатов. Именно сложное сосуществование виртуальных и деятельных евреев и лежит исторически в основе парадокса.

Аазами (пальцем в небо): — А ваша собственная манера провозглашать — это ваши бумажки с цифрами?

Фюльмер (радостно, удивлённо): — Я так думаю! Я надеюсь на это! Есть много математиков-евреев, но много и неевреев. Быть математиком значит без обиняков провозглашать универсальное. Без всяких отрицаний. Апостол Павел или Маркс, Спиноза или Фрейд, или все революционеры, подобные моему отцу,— им необходимы мучительные споры, они должны свернуть Закону шею. В математике же вы идёте прямо к прозрачному бытию, к бытию мысли, прозрачной для существующего бытия. Вы ничего не отрицаете. Вы актуализируете еврея сразу же и, надо признать, с меньшим риском лично для вас.

Аазами: — О чём говорят все эти подсчёты? Мой еврей-мясник ничего особенного не провозглашал, но он любил считать. Вот только все вокруг говорили, что он любит считать деньги.

Фюльмер: — Между нами говоря, неужели он один такой?

Аазами: — Действительно, еврей вы или нет, но что ещё можно делать по вечерам с деньгами, если не считать? (резко) Если бы не Давид, я бы не считал денег.

Фюльмер (улыбаясь): — Это ваш способ актуализировать того еврея, которым вы станете.

1. Премонтре — коммуна в Пикардии, регионе на севере Франции.— прим. переводчика.↩
2. Одруик — городок в регионе Север — Па-де-Кале, на севере Франции.— прим. переводчика.↩
3. Эпир — округ на северо-западе Греции, историческая часть древней Эллады.— прим. переводчика.↩

Хотя идея радикального Зла восходит (как минимум) к Канту, её современная версия систематически опирается на один «пример»: уничтожение нацистами европейских евреев. Нам нелегко использовать здесь слово «пример». В обыденном понимании «пример» — это, безусловно, что-то, что нужно повторять, имитировать. Но истребление евреев нацистами — пример, образец радикального Зла, указывающий на действие, которое не должно ни повторяться, ни имитироваться ни при каких обстоятельствах. Или, точнее, на действие, не-повторение которого является нормой в любой ситуации. А значит, это — «образцовость» преступления, негативная образцовость. Но сохраняется и нормативная функция примера: истребление евреев нацистами — радикальное Зло, дающее нашему времени исключительную, ни с чем не сравнимую,— а значит, трансцендентную, меру Зла как такового. Бог у Левинаса² для оценки инаковости (Совершенно Другой как несоизмеримая мера Другого) — то же, что истребление евреев для оценки исторических ситуаций (Совершенное Зло как несоизмеримая мера Зла).

Как следствие, истребление евреев и нацисты объявляются одновременно чем-то немыслимым, невыразимым, беспрецедентным и безбудущным,— поскольку они выражают абсолютную форму Зла и поскольку постижение Зла вообще возможно лишь при историческом условии радикального Зла. Вот почему уже в 1956 г. политики и пресса, оправдывая вторжение англо-французских войск в Египет, ни секунды не колеблясь, употребляли формулу: «Насер³ — это Гитлер». С тем же самым мы снова столкнулись совсем недавно — в связи с Саддамом Хусейном (в Ираке) и со Слободаном Милошевичем (в Сербии). Но одновременно нам настойчиво напоминают о том, что истребление евреев и нацисты — явление исключительное, и сравнивать его с чем бы то ни было — профанация.

Этот парадокс на деле повторяет парадокс радикального Зла (равно как, откровенно говоря, и любое «возведение в трансцендентность» какой-либо реальности или какого-либо концепта). Нужно, чтобы то, что задаёт меру, было несоизмеримым, но тем не менее постоянно подвергалось бы измерениям. Истребление евреев является и мерой для всего того Зла, на которое только способно наше время,— будучи таким образом чем-то несоизмеримым,— и одновременно тем, с чем должно сравнивать, без конца его тем самым соизмеряя, всё то, о чём требуется судить в соответствии с очевидностью Зла. Это преступление, как высший негативный пример, неподражаемо, но в то же время любое преступление представляет собой подражание ему.

Чтобы вырваться из этого круга, на который нас обрекает стремление подчинить вопрос Зла согласованному суждению общественного мнения (суждению, заведомо структурированному допущением радикального Зла), очевидно необходимо отойти от темы абсолютного Зла, меры без меры. Эта тема, как и тема Совершенно Другого, принадлежит религии.

Однако не вызывает сомнений то, что истребление европейских евреев — жестокое государственное преступление, чья чудовищность не позволяет, не прибегая к омерзительным софизмам, усомниться в том, что речь идёт (с какой стороны ни посмотреть) о ни с чем не сравнимом Зле, которое нельзя спокойно («на гегелевский манер») расценить как историческую необходимость.

Мы также безоговорочно примем исключительность истребления евреев. Заурядная категория «тоталитаризм» была придумана для того, чтобы свести к одному имени нацистскую политику и политику Сталина, уничтожение европейских евреев и депортации и казни в Сибири. Это смешение — не в помощь мысли, даже мысли о Зле. Необходимо принять несводимость истребления евреев к чему бы то ни было (что, кстати, справедливо и в отношении сталинского партийного государства).

Но вопрос именно в локализации этой исключительности. Приверженцы идеологии прав человека пытаются, в соответствии со своими задачами чистого мнения, локализовать её непосредственно во Зле. Мы увидели, что такая попытка религиозной абсолютизации Зла непоследовательна. Кроме того, она крайне небезопасна,— как и всё, что сообщает мысли непреодолимую «границу». Ведь реальность неподражаемого — это постоянное повторение; когда мы повсюду видим гитлеров, мы забываем о том, что Гитлер мёртв и что всё происходящее на наших глазах вызывает к жизни новые исключительности Зла.

На самом деле, размышлять об исключительности истребления евреев означает, прежде всего, размышлять об исключительности нацизма как политики. В этом вся проблема. Гитлер мог вести истребление евреев как грандиозную военную кампанию, потому что он захватил власть,— захватил её во имя политики, одной из категорий которой было имя «еврей».

Приверженцы этической идеологии так сильно стремятся поместить исключительность истребления евреев прямо в сердцевину Зла, что чаще всего категорически отрицают тот факт, что нацизм был политикой. Но это позиция одновременно и слабая, и не мужественная. Слабая, потому что образование нацизма в «массовой» субъективности, включавшее слово «еврей» в качестве политической схемы,— это то, что сделало возможным, а затем и необходимым истребление евреев. Не мужественная, потому что невозможно продумать политику до конца, отказываясь признать то, что, возможно, существуют формы политики, чьи органические категории, субъективные предписания являются преступными. Сторонники «демократии прав человека» вместе с Ханной Арендт⁴ любят определять политику как «бытие-во-множестве». И именно с позиций этого определения они не признают политическую сущность нацизма. Но это определение — выдумка, хотя бы потому, что бытие-во-множестве должно сначала определить, о каком именно множестве идёт речь. Никто более, чем Гитлер, не жаждал для немцев бытия-во-множестве. Нацистская категория «еврей» служила для образования внутреннего немецкого круга, пространства бытия-во-множестве, при помощи создания (произвольного, но предписанного) круга внешнего, который внутри можно было травить,— подобно тому, как уверенность в нахождении «среди французов» предполагает одновременные преследования тех, кто подпадает под категорию «нелегальных иммигрантов».

Одной из особенностей нацистской политики было чёткое определение исторической «общности», которую надлежало наделить завоевательной субъективностью. И именно это определение позволило нацизму одержать субъективную победу и вынесло истребление евреев на повестку дня.

Итак, более обоснованным будет утверждение о том, что при таких обстоятельствах связь между политикой и Злом устанавливается посредством принятия во внимание и множества (тематика общностей), и бытия-с (тематика консенсуса, разделяемых норм).

Но важно то, что исключительность Зла, в конечном итоге, зависит от исключительности политики.

И это возвращает нас к мысли о подчинённости Зла — пусть не самому Добру, но хотя бы процессам, с ним связанным. Вероятно, нацистская политика не являлась развёртыванием истины. Но именно потому, что она представлялась таковой, ей и удалось «захватить» немецкую ситуацию. В результате чего в случае этого Зла, которое мы назовём не радикальным, но предельным, постижимость её «субъективного» бытия, вопрос о тех «отдельных лицах», которые могли участвовать в её жесточайшем проведении, должны быть соотнесены с внутренними характеристиками процесса политической истины.

Мы также заметим, что самые сильные субъективные страдания,— те, что выносят на повестку дня представление о том, то означает «причинить зло кому-либо», и иногда предопределяют убийство или самоубийство,— в перспективе указывают на существование любовного процесса.

В общем и целом, мы утверждаем:

• что Зло существует;
• что его следует отличать от насилия, вынуждающего человеческое существо упорствовать в своём бытии, отстаивать свои интересы; насилия, стоящего по сю сторону Добра и Зла;
• что, однако, не существует радикального Зла, которое обусловило бы это различение насилия и Зла;
• что Зло мыслится как нечто отличное от банального разбоя, лишь если воспринимать его с позиций Добра, то есть отталкиваясь от захваченности «отдельного лица» развёртыванием истины;
• что как следствие Зло — это не категория человеческого существа, но категория субъекта;
• что Зло существует лишь в той мере, в которой человек способен стать Бессмертным, каковым он является;
• что этика истин, как упорный принцип верности некоей верности, или максиме «Продолжать!»,— это то, что пытается противостоять Злу, которое возможно как следствие любой исключительной истины. ‹…›

Когда нацисты говорят о «национал-социалистической революции», они заимствуют достоверные наименования — «революция», «социализм»,— отсылающие к великим политическим событиям нового времени (революция 1792 г. или большевистская революция 1917 г.). С этими заимствованиями связана и ими же легитимирована целая серия характеристик: разрыв с прежним порядком, афишируемое стремление к опоре на массы, диктаторский стиль государственного устройства, пафос решимости, апология Рабочего и т. д.

Однако названное так «событие», во многом формально схожее с событиями, название и характеристики которых оно заимствует, и не имеющее без этих событий ни собственного содержания, ни сложившегося политического языка, характеризуется лексикой полноты, или субстанциональности: по словам нацистов, национал-социалистическая революция подводит особую общность — немецкий народ — к его истинной судьбе, а именно — к вселенскому господству. В результате чего «событие» якобы приводит к бытию и именует не пустоту предшествующей ситуации, но её полноту. Не универсальность того, что не поддерживается никакими особенными характеристиками (никакими множествами), но абсолютную особость сообщества, самостоятельно укоренившуюся в характеристиках почвы, крови, расы.

Истинное событие может быть источником определённой истины, которая единственная будет для всех и вечной, только если оно связано с частностью ситуации исключительно посредством собственной пустоты. Пустота, множественность-из-ничего, никого не исключает и не принуждает. Она — абсолютная нейтральность бытия. Поэтому основанная на событии верность, даже представляя собой постоянный разрыв в некоторой исключительной ситуации, оказывается от этого не менее универсально ориентированной.

Напротив, захватывающий разрыв, вызванный приходом к власти нацистов в 1933 г. и формально не отличимый от события (именно это и сбило с толку Хайдеггера⁵) по той причине, что сам он считает себя «немецкой» революцией и остаётся верен исключительно воображаемой национальной субстанции народа, взывает на деле исключительно к тем, кого он сам именует «немцами». А значит, он с самого момента наименования события и несмотря на то, что наименование «революция» функционирует лишь при условии истинных универсальных событий (например, революций 1792 и 1917 гг.), совершенно не способен ни на какую истину.

Когда коренной разрыв, под именами, заимствованными у реальных процессов истины, взывает в некоторой ситуации не к пустоте, но к «полной» особенности или к предполагаемой субстанции этой ситуации, мы будем говорить, что имеем дело с подобием истины. Слово «подобие» следует рассматривать в самом сильном его смысле — в нём присутствуют все формальные черты истины: не только универсальное именование события, несущее в себе силу радикального разрыва, но и «обязательство» верности, и выдвижение подобия субъекта, возведённого — однако без всякого вмешательства Бессмертного — над человеческой животностью других, тех, кто был произвольно объявлен вне субстанции сообщества, выдвижение и господство которой обеспечены подобием события.

Верность подобию, в отличие от верности событию, согласует его разрыв — не с универсальностью пустоты, но с замкнутой особостью абстрактного множества («немцы» или «арийцы»). Упражнение в такой верности неизбежно сводится к неопределённому построению этого множества, а для этого нет иного средства, кроме «создания пустоты» вокруг него. Пустота, изгнанная выдвижением на первый план подобия «события-субстанции», возвращается с присущей ей универсальностью в качестве того, что должно осуществиться для того, чтобы субстанция действительно была. Что также означает ещё и следующее: то, что обращено «ко всем» (а «все» здесь — это, безусловно, те, кто не принадлежит к общей немецкой субстанции, представляющей собой не «всех», но «отдельных лиц», господствующих над «всеми»),— это смерть или та отсроченная форма смерти, которой является рабство в пользу немецкой субстанции.

Таким образом, содержание верности подобию (а она требует от «отдельных лиц», принадлежащих к немецкой субстанции, жертв и продолжительной борьбы, так как по форме это действительно верность) — это война и массовые убийства. И это не средства, это вся реальность подобной верности.

В случае с нацизмом пустота вернулась под особым именем — под именем «еврей». Конечно, были и другие имена: цыгане, душевнобольные, гомосексуалисты, коммунисты… Но имя «еврей» было именем имён, называвшим тех, чьё исчезновение создало вокруг воображаемой немецкой субстанции, порождённой подобием «национал-социалистической революции», пустоту, достаточную для идентификации этой субстанции. Выбор этого имени, вне всяких сомнений, отсылает к его очевидной связи с универсализмом, в особенности с революционным универсализмом; ко всей той пустоте, которая уже была в этом имени, то есть к пустоте, связанной с универсальностью и вечностью истин. Однако в своём качестве имени, послужившего для организации массового уничтожения, имя «еврей» — политическое изобретение нацистов, не имеющее никакого референта в прошлом. Это имя, использование которого никто не может разделить с нацистами, имя, предполагающее подобие и верность подобию, а значит, и абсолютную исключительность нацизма как политики.

Но даже и здесь нужно признать, что эта политика подражает процессу истины. Любая верность настоящему событию указывает на противников постоянства. В отличие от консенсуальной этики, якобы пытающейся избежать раскола, этика истин всегда в той или иной мере воинственна, активна; её несовместимость с мнениями и установленными знаниями обнаруживается именно в борьбе против всякого рода простоев, разложения, возврата к насущным интересам человеческого животного, сарказма и подавления Бессмертного, проявляющегося в субъекте. Этика истин предполагает признание этих попыток, а значит и особое действие, состоящее в назывании имён врагов. Подобие «национал-социалистической революции» вызвало к жизни такие имена, прежде всего — имя «еврей». Но в этих именах продолжается подрывная работа подобия в отношении подлинного события. Ведь враг настоящей субъективной верности — это как раз закрытое множество, субстанция, сообщество. Этим инерционным силам и нужно противопоставить дерзкий набросок истины и её универсальной направленности.

Всякое взывание к почве, крови, расе, обычаям, общности работает против истин, и именно эта совокупность в этике истин именуется врагом. Тогда как верность подобию, выдвигающая на первый план общность, кровь, расу и т. п., именует своим врагом — например, под именем «еврей» — собственно абстрактное универсальное, вечность истин, обращённость ко всем.

К этому нужно добавить, что подход к тому, что подразумевают имена, диаметрально противоположен. Ведь в этике истин за «отдельным лицом», пусть даже оно и является врагом истины, всегда признаётся способность стать Бессмертным, каковым он является. А значит, мы можем бороться с суждениями и мнениями, которыми оно обменивается с другими, разрушая всякую верность, но не с его личностью, остающейся безразличной в данной ситуации, личностью, к которой в конечном итоге также обращается всякая истина. При этом пустота, которой верный сторонник подобия стремится окружить собственную предполагаемую субстанцию, должна быть пустотой реальной, вырезанной по живой плоти. Не будучи субъективным пришествием никакого Бессмертия, верность подобию — эта чудовищная имитация истины — не предполагает также в том, кого она обозначает как врага, ничего кроме его собственного чётко очерченного и обособленного существования в виде человеческого животного. Именно это и должно поддерживать возвращение пустоты. Вот почему верность подобию — это обязательно террор. Здесь мы подразумеваем под террором не политический концепт Террора, связанный (в универсальную пару) с концептом Добродетели Бессмертных из Комитета общественного спасения, но чистое и простое сведение всех к их бытию-к-смерти. Террор в таком понимании гласит, что для существования субстанции ничего не нужно.

Мы рассмотрели пример нацизма, потому что он по большей части входит в «этическую» схему («радикальное Зло»), которой мы противопоставляем этику истин. Здесь речь идёт о подобии события, вызывающем к жизни политическую верность. Условие его возможности состоит в действительно событийных, а значит взывающих ко всем, политических революциях. Но существуют также подобия, связанные со всеми остальными возможными типами процессов истины. Читателю будет полезно поупражняться в их вычислении. Так, можно заметить, что некоторые сексуальные страсти являются подобием любовного события. То, что они в этом виде вызывают к жизни террор и насилие, не вызывает сомнений. Грубые обскурантистские предсказания выступают в качестве подобия науке; они наносят ощутимый ущерб. И так далее. Но в любом случае, это насилие, и эти убытки непонятны, если не думать о них с позиций процессов истины, чьё подобие они создают.

Наконец, наше первое определение Зла будет таким: Зло — это процесс подобия истине. Оно по сути своей представляет собой террор для всех, под тем именем, которое оно для себя изобретает.

1. В этом фрагменте мы принимали во внимание русский перевод этой книги (Бадью Ален. Этика: Очерк о сознании Зла / Пер. с франц. В. Е. Лапицкого. СПб.: Machina, 2006), однако наш вариант перевода выполнен с учётом контекста настоящего издания.— прим. ред.↩
2. Эммануэль Левинас (1905—1995) — французский философ еврейского происхождения. Основа его философии — этика; центральное понятие — «Другой».— прим. переводчика.↩
3. Гамаль Абдель Насер (1918—1970) — второй президент Египта (с 1956 г.).— прим. переводчика.↩
4. Ханна Арендт (1906—1975) — немецко-американский учёный, политический теоретик, историк. Известна своими работами о политической деятельности, тоталитаризме, современности.— прим. переводчика.↩
5. Мартин Хайдеггер (1889—1976) — немецкий философ. Создал учение о Бытии как об основополагающей и неопределимой, но всем причастной стихии мироздания.— прим. переводчика.↩