В 1915 г. Ленин дал определение оппортунизму как «принесение в жертву основных интересов масс в угоду сиюминутным интересам незначительного меньшинства рабочих, или, другими словами, союз между частью рабочих и буржуазией, направленный против масс пролетариата»³. Это общее определение имело определённую мишень: укрепление политики классового сотрудничества во 2-м («социалистическом») Интернационале. Спектакль «патриотических» массовых рабочих партий, сотрудничающих со «своей» буржуазией в бойне Первой мировой войны, олицетворял качественное политическое вырождение. Для Ленина этот исторический факт требовал политической перегруппировки революционных сил вне 2-го Интернационала. Он также требовал теоретического объяснения как сущности, так и корней оппортунизма, и того, как он вызрел в социал-шовинизм, укрепился и относительно долговременно является характерной чертой рабочего движения в наиболее передовых капстранах, что не менее важно. Такой анализ был необходим, если революционное движение намеревалось перестроиться на твёрдой основе.

Эта теоретическая задача поглотила внимание Ленина от начала Первой мировой войны до начала русской революции 1917 г. Эта теоретическая работа непосредственно была полемикой, принципиально направленной против Каутского и других «центристов», которые теоретически примирялись с оппортунистическим направлением и пытались объединиться с ним политически. Ленин взял на себя задачу точно определить характер оппортунизма, его связь с империализмом и его корни в рабочей аристократии. Только на такой основе могла быть сформулирована эффективная революционная политика движения рабочего класса.

Отвечая на демагогические жалобы Каутского, что «левые» (интернационалисты) препятствуют единству рабочего движения, Ленин доказывал, что движение уже расколото — идеологически, политически и экономически. В эпоху империализма, доказывал Ленин, рабочее движение в империалистических странах неизбежно делится на «2 главных направления», «2 международных лагеря» — оппортунистский и революционный. Их величина и относительное влияние могут меняться от страны к стране и от периода к периоду, но оба они имеют материальную основу в современном делении на слои пролетариата в эпоху империализма. Революционное направление имеет своей материальной основой эксплуатацию рабочего класса и угнетённых народов под игом империализма. Оппортунистское направление имеет своей материальной основой создание рабочей аристократии, которое воплощает, по словам Ленина, «эту наиболее глубокую связь, экономическую связь между империалистической буржуазией и оппортунизмом, который восторжествовал (надолго ли?) в рабочем движении. И из этого», пишет Ленин, «мы заключаем, что раскол с социал-шовинистами был неизбежен».⁴

Центристы, будучи всегда «лояльной оппозицией» к оппортунизму, отказывались признавать наличие этих двух отдельных, антагонистических направлений в рабочем движении. Политически центристы стремились сохранить единство с социал-шовинистами любой ценой — под знаменем единства рабочего класса. В политическом кризисе, вызванном войной, практической целью центристской линии было обеспечение оппортунистского направления дополнительной законностью, особенно в глазах многих рабочих, дошедших до недоверия «социалистической» поддержке империалистской бойни. Отсутствие у центристов откровенной границы с социал-шовинизмом требовало незрелых и фантастических рациональных объяснений. Теоретически центристам нужно было замазать реальную природу оппортунизма и исторического развития капитализма в империализм. Как указывал Ленин, во всех их разговорах о единстве рабочего класса, центристы обходили упрямый факт, «что определённые группы рабочих уже дрейфуют к оппортунизму и империалистической буржуазии!».⁵

Ленин не просто подметил политическое расхождение в рабочем движении (очевидное для всех), острая ленинская полемика против центризма основывалась на глубоком теоретическом понимании этого явления. Раскол с оппортунизмом был принципиальным, стратегически необходимым, потому что он соответствовал объективному развитию нового качества в классовых отношениях. Как писал Ленин, «важно то, что экономически дезертирство слоя рабочей аристократии в лагерь буржуазии назрело и стало свершившимся фактом; и этот экономический факт, этот сдвиг в классовых отношениях обретёт политическую форму, так или иначе, без каких-либо особых „трудностей“».⁶ Неумолимая логика этого анализа привела Ленина к заключению:

«Нет ни малейшей причины думать, что эти партии (оппортунистические рабочие партии) исчезнут раньше социальной революции. Наоборот, чем ближе революция, тем сильнее они выступают наружу, и тем более стремительны и интенсивны переходы и скачки́ в их развитии, огромную роль в рабочем движении будет играть борьба течения революционных масс против оппортунистического мелкобуржуазного течения».⁷

Ленинская формулировка о секциях рабочих, экономически дезертировавших в лагерь буржуазии, была относительно новой и вызывающей. Прежние объяснения оппортунизма, включая и ранние ленинские, целились в две негативные тенденции в рабочем движении:

1. полное господство правящей буржуазной идеологии как фактор, стихийно ограничивающий борьбу рабочих до реформистской, тред-юнионистской политики⁸; и

2. дестабилизирующие влияние чуждых классовых элементов, постоянно пополняющих пролетариат как из рядов мелкой буржуазии, так и из рядов интеллигенции, которых привлекало революционное движение.

Согласно этому взгляду, эти чуждые классовые элементы по инерции служили социальной базой развращённости, отсталых идей и реформизма в пролетарских движениях⁹. Однако, марксисты, как правило, считали, что рабочий класс как целое остаётся плодородной почвой для революционных идей, постольку, поскольку социалисты сознательно подходили в своей работе к стихийному движению, пытаясь поднять его на уровень революционной социал-демократии / научного социализма.

Однако, неуклонное перерождение с конца 1890-х гг. к окончательному краху 2-го Интернационала полностью разоблачило, что старые объяснения были явно недостаточны. В Германии, например, социал-демократия занималась стихийной борьбой рабочих и выстраивалась во впечатляющее политическое и организационное сооружение. Однако в самой германской социал-демократической партии пускали корни оппортунизм и социал-шовинизм. В Англии оппортунистическое течение росло из гущи наиболее обширного и развитого пролетариата, ядро которого составляли пролетарии уже третьего-четвёртого поколений. Как же могли наиболее развитые секции пролетариата, оплот тред-юнионизма, так всецело объединиться со своей собственной буржуазией в братоубийственной войне и колониальных завоеваниях? Очевидно, этот феномен не мог быть приписан преимущественно вступлению колеблющихся мелкобуржуазных элементов в ряды пролетариата или буржуйской пропаганде, хоть и то, и другое и играло свою роль.

Это была сложная проблема, которая встала перед Лениным. Он вернулся к трудам Маркса и Энгельса с характерной дотошностью, что было его укоренившейся практикой, особенно перепроверяя наиболее бросающийся в глаза случай растущего до сих пор реформизма и перерождения в рабочем движении — английское рабочее движение конца ⅩⅨ века. Для Ленина научное понимание оппортунизма требовало прослеживания источников раскола в рабочем движении, возникшего 60 лет назад. Это было необходимо для распознания объективных движущих сил, которые вызвали рост оппортунизма из «настроения» в твёрдое политическое «направление», которое дошло до объективного отражения интересов отдельного слоя рабочего класса.

Маркс и Энгельс часто высмеивали английский пролетариат за то, что он становится «всё более и более буржуазным» в течение периода английской промышленной и колониальной монополии во 2-й половине ⅩⅨ века¹⁰. Внешне эта критика казалась противоречивой, даже отчасти непочтительной со стороны этих двух выдающихся теоретиков пролетарского дела. Английский рабочий класс в то время был самым большим и наиболее организованным в мире. Маркс и Энгельс, находясь с ним в тесном соседстве, заметили влияния оппортунизма в английском рабочем движении и то, как оно неоднократно саботировало революционные порывы английского социалистического движения. Например, 1-й Интернационал был оценён прагматичными английскими рабочими лидерами лишь постольку, поскольку он ограничивался поддержкой в экономических конфликтах с работодателями и не вмешивался в их попытки победить «порядочно». Эта ограниченная позиция побудила Маркса в 1872 г. сказать, что «английские рабочие лидеры продались»¹¹ — трезвая оценка, которая, конечно, не понравилась английскому профсоюзному движению. С ростом и распространением английского колониализма реформизм созрел в открытое политическое предательское сотрудничество, и Энгельс открыто и спокойно высказывает мнение:

«Ты спрашиваешь меня, что английские рабочие думают о колониальной политике. То же самое, что они думают о политике вообще. Здесь нет рабочей партии, есть только консерваторы и либерал-радикалы, а рабочие радостно участвуют в пиршестве английской монополии в мировой торговле и колониях».¹²

Энгельс возвращается к этой теме снова в предисловии ко второму изданию «Положения рабочего класса в Англии», опубликованному в 1892 г.¹³, где он адресует проблему пролетариата, равняющегося на своих собственных эксплуататоров, в стране, где промышленный капитализм впервые полностью установился. Он начал с замечания, что Англия между 1848-м и 1870-ми гг. развилась в исключительную капиталистическую страну. Она владела обширными колониальными владениями, пользуясь гегемонией в мировой торговле и лидируя в мировом промышленном производстве. Англия была фактически неоспоримым мировым промышленным центром и рассматривала все другие страны как рынки для её промышленного товара и как поставщиков сырых материалов и продовольствия. Английская буржуазия пожинала огромные прибыли, что до того не случалось в истории, было исторически беспрецедентно. Это положение превосходства обеспечивало Англии промышленное «процветание» на высоком уровне (по сравнению с предыдущими периодами в Англии, так же как и по сравнению с положением, которое господствовало в других капиталистических странах). Несмотря на регулярные заминки, вызванные периодическими кризисами перепроизводства, в целом производство двигалось вверх в течение десятилетий, что позволяло делать экономические и политические уступки английскому рабочему классу, в обмен, конечно, на предполагаемую лояльность к политике английской промышленной буржуазии, лояльность, которая была опосредована и затушёвана поощрением «национальной гордости» и английского шовинизма.

Энгельс сделал вывод, что положение английского рабочего класса экономически улучшилось за текущий период, но уступки были распределены неравномерно и в первую очередь выпали на долю «малого, привилегированного и защищённого меньшинства, которое постоянно извлекало пользу»¹⁴. Хотя и для большей части рабочих «временами было улучшение.., но это улучшение всегда сокращалось до прежнего уровня приливом огромной массы резерва безработных, постоянным вытеснением ручного труда новым машинным, иммиграцией сельского населения…»¹⁵.

Кто же, в таком случае, составлял «привилегированное» и «защищённое» меньшинство, которое, вообще говоря, могло «пережить» резервную армию и избежать «атаки по всему фронту» со стороны механизмов капиталистического производства, которая подрывала доходы рабочих? Энгельс подмечает две секции рабочего класса, фабричных рабочих (в первую очередь сосредоточенных на текстильных фабриках и сталелитейных цехах севера) и членов профсоюзов, организованных по цеховому принципу (со штаб-квартирами в Лондоне):

«Во 1-х, фабричные рабочие. Их рабочий день, установленный Парламентским Актом в относительно умеренных пределах, восстанавливал их физическое состояние и обеспечивал им нравственное превосходство, усиленное их сосредоточением в пространстве. Они живут бесспорно лучше, чем до 1848 г. Лучшее тому доказательство — то, что из 10 забастовок 9 провоцируются самими фабрикантами в их собственных интересах, если есть причина обеспечить производство в меньших масштабах».¹⁶

Что касается «великих профсоюзов»:

«Это организации тех профессий, где преобладает труд взрослых мужчин, или исключительных профессий. Здесь конкуренция ни с женским и детским трудом, ни с машинами пока не ослабила их организованную силу. Механики, плотники и столяры, каменщики — каждые сами по себе сила, по мере этого, как в случае с каменщиками и каменщиками-чернорабочими, они могут даже успешно препятствовать введению машин. То, что их положение необычайно улучшилось с 1848 г., не подлежит сомнению, и лучшее доказательство тому — тот факт, что более чем 50 лет не только их предприниматели были на их стороне, но и они были на стороне работодателей, включая чрезвычайно хорошие периоды. Они формируют аристократию среди рабочего класса; они успешно добиваются для себя относительно комфортного положения и благосклонно принимают это положение как цель жизни. Это образцовые рабочие для господ Леона Леви и Джиффена, и они в наше время действительно очень приятные люди, с кем можно иметь дело для некоторых здравомыслящих капиталистов в частности и для всего класса капиталистов в общем».¹⁷

Политически это была в высшей степени предусмотрительная политика английских промышленных капиталистов в целях формирования союзов с ведущим слоем быстро растущего пролетариата. Энгельс подмечал, что они «научились и учатся далее, что средний класс (индустриальная буржуазия)¹⁸ никогда не сможет достичь полной общественной и политической власти над нацией, кроме как благодаря помощи рабочего класса»¹⁹. Буржуазия, однажды преуспевшая в сокрушении чартистов — радикального движения рабочего класса в 1848 г., повернула к политике умиротворения путём реформ (на деле заимствуя многое из чартистской программы). Фабриканты, как указывал Энгельс, увидели значение для самих себя введения защитительного рабочего законодательства и расширения избирательного права. Возможно, наиболее поразительным было изменение их отношения к рабочим организациям. «Профсоюзы», пишет Энгельс, «до сих пор рассматриваемые как измышление самого дьявола, сейчас обласканы и опекаемы как совершенно законные общества, как пригодное средство распространения прочных экономических догм среди рабочих. Даже забастовки, которые были ничем по сравнению с более известными до 1848 г., теперь были постепенно признаны иногда очень полезными, особенно когда они провоцировались самими хозяевами в нужное им время»²⁰.

«Естественным» гнилым итогом поражения левых в 1848 г. и последовавшего за ним долгого периода уступок было то, что политически активные секторы рабочего класса, находящиеся почти полностью в союзах, начали поддерживать английскую колониальную политику и выбирать буржуазные политические партии как свои собственные. Кроме того, внутри рабочего класса более защищённые рабочие поддерживали исключительную политику, особенно обострение раскола ирландской и английской секциями пролетариата.

Несмотря на историческую задержку развития, представляющую рост оппортунизма, Энгельс осознавал, что это, по всей вероятности, временное явление. Будучи материалистом, Энгельс понимал, что диалектика капиталистического развития породит новые условия, которые в конце концов расшевелят английских рабочих. Он предсказывал, что поскольку английское монопольное положение разрушается, английские промышленники, для того чтоб конкурировать с растущими промышленными мощностями Германии и США, будут вынуждены усилить эксплуатацию; английские рабочие начнут терять их относительную привилегию, постольку реформизм сменится на более жестокие формы управления. Энгельс уловил специфические характерные признаки упадка международного положения Англии, о чём сигнализировали экономический застой, начавшийся в 1876 г., и ухудшающееся положение английского рабочего класса, показывающее, что благоприятные времена послужили эволюцией для воскрешения социалистического движения на основе «до той поры вялого нижнего слоя».

«Действительно: в течение периода английской промышленной монополии английский рабочий класс имел, в определённой мере, долю в выгодах, приносимых монополией. Эта доля была очень неравномерно разделена между ними; привилегированное меньшинство присваивало себе бо́льшую часть, но даже огромные массы имели, по крайней мере, временами, определённую долю. И это было причиной того, что после смерти оуэнизма социалистического движения в Англии не было. С упадком этой монополии английский рабочий класс потеряет это привилегированное положение; он окажется большей частью — включая и привилегированное и лидирующее меньшинство — на уровне своих сотоварищей-рабочих за границей. По этой причине социализм вновь возродится в Англии».²¹

Предсказание Энгельса, в самом деле, частично сбылось при его жизни: рабочее движение свернуло влево в 1890-е гг. Кроме общего появления заново разных форм социализма, произошёл подъём «нового юнионизма» среди неквалифицированных, нерегулярно занятых масс рабочих, до этого неорганизованных и неактивных. В этот период произошло формирование тред-юнионистских политических групп, из которых позже создалась лейбористская партия.

Однако у Энгельса не было достаточной базы для твёрдого понимания новых экономических признаков совершенно зрелого монополистического капитализма и политических контуров классовой борьбы в эпоху империализма. Поэтому он недооценивал запас жизненных сил английского капитала в его монопольной финансовой стадии, его укрепление заново и преобразование колониальной империи благодаря экспорту капитала — короче говоря, материальную основу для продолжения обеспечения относительной экономической защиты и политических привилегий английского рабочего класса. К тому же, традиции буржуазного реформизма пустили глубокие корни в секциях английского пролетариата. Это само по себе стало мощной материальной силой в идеологической деформации рабочего класса. Многое из этого могло мелькать даже до смерти Энгельса, «старый юнионизм», рабочую аристократию уже редко поддерживали, им часто упорно противостояли новые радикальные течения. Большей частью эта тенденция объясняется способностью для рабочей аристократии поддержания относительно полной занятости и экономической обеспеченности даже в период застоя между 1876 г. и серединой 1890-х гг.— именно в период «тяжёлых времён», который был толчком для менее защищённого слоя рабочего класса в направлении борьбы и левой политики²².

Из описаний и анализа роста оппортунизма в Англии Марксом и Энгельсом Ленин извлёк центральный пункт: упорный феномен оппортунизма среди английских рабочих имел материальную основу в том факте, что господствующее в мире положение английского капитализма было причиной сверхприбылей, которые позволяли английской буржуазии делать значительные экономические и политические уступки определённому слою пролетариата. Эти уступки, комплексное направление явления, включая расширение социальной зарплаты и доступа к образовательным и культурным учреждениям, служили материальной основой для создания вполне оппортунистического направления, коренящегося в большой рабочей аристократии так же как бросающийся в глаза рост буржуазных иллюзий и национальный шовинизм, распространённые среди английских рабочих более широко. Ленин, подводя итог в этом вопросе, писал следующее:

«Почему победа (временная) оппортунизма в Англии объясняется английской монополией [промышленной и колониальной]? Потому что монополия приносит сверхприбыли, то есть избыток прибыли над капиталистическими прибылями, которые являются нормальными и обычными во всём мире. Капиталисты могут поделиться частью (и, притом, немалой!) этих сверхприбылей для подкупа своих собственных рабочих, для создания чего-либо наподобие союза (вспомним знаменитые „альянсы“ английских профсоюзов с предпринимателями, описанные Веббсом) между рабочими данной нации и их капиталистами против других стран»²³

Ленин не ограничился извлечением сути вклада Маркса и Энгельса в теорию оппортунизма в рабочем движении; пожалуй, он качественно развил этот вклад, продолжив анализ применительно к эпохе империализма. Рост монополистического капитализма при переходе в новый век заставил Ленина пойти дальше подведения итогов примера Англии, и с этих пор были заложены основы его вклада, прокладывающего новые пути.

Ленинские доводы содержатся в нескольких статьях и полемиках, написанных между 1915 г. и 1917 г., особенно «Крах 2-го Интернационала»²⁴, «Империализм и раскол в социалистическом движении»²⁵, «Империализм, как высшая стадия капитализма»²⁶. По сути, Ленин доказывает, что появление монополистического капитала было качественным скачком в развитии капитализма, вызывающим в малой горсти империалистических стран длительную (не быстротечную и не временную) основу для извлечения сверхприбылей. С другой стороны, для обеспечения непрерывной политической стабильности буржуазная власть всё больше нуждалась, чтобы секция постоянно растущего пролетариата была идеологически приручена в качестве «лояльной оппозиции». Это могло бы быть достигнуто путём распространения подкупа более организованного и крепкого слоя рабочего класса в форме экономических и политических уступок и реформ, через создание слоя рабочей аристократии. Это основное развитие, заявлял Ленин, вероятно, является характерной чертой классовой структуры (и, соответственно воздействием на динамику классовой борьбы) в каждой империалистической стране. Как писал Ленин:

«В последнюю треть 19-го века произошёл переход в новую, империалистическую эпоху. Финансовый капитал не одной, а нескольких, хоть и немногих великих держав обладает монополией… Эта отличительная особенность объясняет, почему монопольное положение Англии могло оставаться неоспоримым десятилетиями. Монополия современного финансового капитала бросает неистовый вызов; началась эпоха империалистических войн. В те времена было возможно подкупить и развратить рабочий класс одной страны на десятилетия. Сегодня это маловероятно, если вообще возможно. Но, с другой стороны, каждая империалистическая „великая“ держава может подкупить и подкупает меньший слой (чем в Англии в 1848–68 гг.) „рабочей аристократии“. Создание „буржуазной рабочей партии“, используя удивительно глубокое выражение Энгельса, могло возникнуть только в одной стране, потому что она обладала исключительной монополией, но, с другой стороны, она могла существовать долгое время. Сегодня „буржуазная рабочая партия“ неизбежна и типична для всех империалистических стран, но ввиду отчаянной борьбы, которую они ведут за делёж награбленного (прибылей), маловероятно, что такая партия сможет господствовать долго в нескольких странах»²⁷²⁸

Лидеры такого направления — «буржуазной рабочей партии» — вполне осознанно пытаются держать классовую борьбу в «разумных пределах» и ограничивают классовое сознание рабочего класса уровнем тред-юнионистского сознания. Эта форма «зрелого» оппортунизма отличается от стихийных форм ошибочного сознания, которые можно ожидать на начальных стадиях какого-либо развития рабочей политики. Это оппортунизм, который возникает на основе очень развитого тред-юнионистского сознания и движения в империалистических странах (часто изобилующий социалистической риторикой!). В отличие от оппортунистического направления среди английских рабочих в последнюю треть ⅩⅨ в., эта зрелая форма оппортунистического направления в рабочем движении, так же как и социальная база рабочей аристократии, является неизменной особенностью империализма.

Следовательно, раскол между оппортунистским и революционным направлениями в рабочем классе империалистических стран (и между социал-шовинистами империалистических стран и революционными рабочими и крестьянами угнетённых стран) имеет в качестве материальной основы империализм, и нельзя надеяться на исчезнувший, оставшийся позади какой-то мифический однородный революционный пролетариат. Следовательно, как классовый анализ, так и развитие революционной стратегии и тактики должны принимать во внимание этот раскол с самого начала. Ленин писал вполне прямо:

«…В эпоху империализма, в силу объективных причин, пролетариат раскалывается на 2 международных лагеря, один из которых развращён крохами, которые падают со стола буржуазии господствующих наций…».²⁹

В заключение Ленин пошёл даже дальше утверждения, что рабочая аристократия становится неизменной чертой эпохи империализма, подметив факторы, которые формируют расширение и сужение оппортунистского направления в какой-либо данный исторический период. Ленин подчеркнул, что периоды острого междуимпериалистского соперничества или периоды, определяемые борьбой угнетённых наций и народов, ведут к уменьшению уровня подкупа, который империалистская буржуазия может обеспечить «своему» пролетариату, тогда как периоды экономической и политической стабильности позволяют увеличить подкуп и, соответственно, расширить оппортунистское направление. Ленин, хоть и упоминал об этом постоянном упадке и переливах в размере и упорстве рабочей аристократии в каждой отдельной стране, он постоянно напоминал центральный пункт: основной феномен оппортунистического направления в рабочем движении никогда окончательно не пропадёт, пока существует империализм. Кроме того, как доказывал Ленин, можно ожидать продолжения существования раскола даже после социалистической революции, на начальных стадиях укрепления диктатуры пролетариата.

Основы ленинской теории ставят две главные стороны связи рабочей аристократии с империализмом. Первая сторона: есть категория монопольных сверхприбылей, которые обеспечивают материальную основу существования рабочей аристократии путём создания экономической возможности выковывания относительно устойчивого союза классового сотрудничества. Вторая сторона: есть взаимоотношение подкупа, которое определяет, насколько этот союз между монополистической буржуазией и рабочей аристократией действительно совершенен. Как теоретическая категория сверхприбылей, так и более практическая проблема подкупа зачастую понимаются упрощённо.

Сверхприбыли, например, часто определяются чрезвычайно узко, затемняется экономическая суть этой категории. Основываясь на поверхностном чтении Ленина, доказывается, что сверхприбыли объясняются исключительно чистыми доходами от заграничных капиталовложений и неравноправных торговых отношений, или даже ещё у́же: прибылями от эксплуатации колоний и зависимых наций. Несмотря на то, что эти источники сверхприбылей чрезвычайно важны для империализма, эта категория не может быть ограничена исключительно областью вывоза капитала. Она может быть понята только во взаимосвязи с монополистическим капиталом в целом.

Правда, в полемике против попыток реформизма и национального шовинизма исказить природу империализма Ленин делал особое ударение на громадные сверхприбыли от эксплуатации колоний и вывоза капитала, которые «были получены сверх прибылей, которые капиталисты выжали из рабочих в своей „собственной“ стране…»³³. Однако, совершенно ясно, что Ленин рассматривал общую основу присвоения прибылей монополистическим капиталом, функционирует ли он в отраслях домашней экономики (= экономики метрополии) империалистического государства или за рубежом посредством вывоза капитала. В «Империализме», например, Ленин излагал: «Получение высоких монопольных прибылей капиталистами в одной из многих отраслей промышленности, в одной из многих стран и т. д. даёт им экономическую возможность подкупать определённые слои рабочих, временами — довольно значительное их меньшинство и переманивать их на сторону буржуазии данной отрасли промышленности или данной нации против всех остальных рабочих»³⁴ (курсив наш).

В полемике против иллюзорной позиции Каутского, будто бы окончание исключительной английской монополии в мировой торговле даст возможность вернуться к условиям капитализма свободной конкуренции в рамках английского и мирового равновесия, достигаемого между сильными капиталистическими державами, Ленин также подчёркивал, что монопольное господство было главным источником сверхприбылей. Из позиции Каутского выходило, будто бы привилегии верхнего слоя английского рабочего класса (или подобного слоя в других капиталистических странах), описанные Энгельсом, были более невозможны. Оспаривая уклончивую попытку Каутского обходить действительность монополистического капитализма, Ленин доказывал, во-первых, что Каутский самодовольно игнорировал усиление английской колониальной монополии, также как рост более мелких колониальных империй, контролируемых несколькими другими «великими» державами, каждая из которых обеспечивала увеличение сверхприбылей. Во-вторых, Ленин опровергал предположение Каутского, что раз английская мировая монополия промышленного производства подорвана, то значение монополии должно резко уменьшаться и сверхприбыли должны пропадать. «Английская промышленная монополия была уже подорвана к концу 19-го в. Это бесспорно»,— писал Ленин.

«Но как это разрушение произошло? Исчезла ли всякая монополия? Если это так, то „теория“ Каутского о примирении (с оппортунистами) в определённой мере оправдана. Но в том-то и дело, что это не так. Империализм есть монополистический капитализм. Каждый картель, трест, синдикат, каждый гигантский банк есть монополия. Сверхприбыли не исчезли, они по-прежнему остались».³⁵

Ключевой теоретический момент, лежащий в основе ленинского довода — то, что монопольная власть может действовать на разных этажах капиталистической экономики: сверхприбыли могут быть запасены монополистическими фирмами в пределах отрасли промышленности; стратегическими отраслями в пределах национальной экономики и сильнейшими странами в пределах международной капиталистической системы. «Так же как среди индивидуальных капиталистов сверхприбыли идут тому, чьи машины лучше среднего уровня, или тому, кто владеет определённой монополией»,— писал Ленин,— «так же и среди наций та, которая экономически богаче других, получает сверхприбыли».³⁶³⁷ С конца ⅩⅨ в. английские капиталисты охраняли сверхприбыли при помощи своей объединённой монополии мирового промышленного производства и торговли, хоть промышленники внутри самой Англии между собой и находились в состоянии острой конкуренции. Рост зрелых промышленных конкурентов в США и Германии уменьшил, но не исключил полностью этот источник сверхприбылей. Более того, он усилил конкуренцию на всех уровнях капиталистической системы, в результате ускорилась концентрация капитала и производства, создание гигантских монополистических фирм, лихорадочная гонка за контроль над колониями и рост торгового протекционизма. Гигантские фирмы, созданные в конце века во всех главных отраслях промышленности передовых капиталистических стран, были защищены (но не абсолютно) от конкурентного давления на рынках своей страны и колоний, что было обусловлено крупным масштабом их действий и финансовой силой. Ленин признавал, что эти тенденции составляют качественное развитие капитализма — стадию монополистического капитализма — и что это основа для качественного расширения присвоения монополистических сверхприбылей.

История конца 1980-х гг. показывает, что гигантские монополистические корпорации в состоянии извлекать сверхприбыли на постоянной основе в течение долгих периодов. Это достигается строгим регулированием производства, сбыта, монопольными ценами, привилегированным доступом к кредиту, контролем научных исследований, грабежом капитала и связями с государством, дающими привилегию. Поскольку сфера деятельности этих монополий международная, сверхприбыли извлекаются из всех сфер мировой капиталистической экономики, на основе эксплуатации всех слоёв рабочего населения.

Наибольший источник монополистических сверхприбылей — внутри империалистических стран. Здесь, на крупнейших капиталистических рынках, монопольная власть круто перекашивает распределение совокупной прибавочной стоимости в пользу крупнейших корпораций. Сильнейшие фирмы снимают сливки с большой доли прибылей немонополистических предприятий и доли стоимости рабочей силы рабочего класса, а также присваивают прибавочную стоимость, созданную трудом рабочих самих монополистических фирм. Монополистические сверхприбыли также включают значительную долю стоимости, созданной рабочими в неоколониальных и зависимых странах. Значительные сверхприбыли присваиваются путём покупки рабочей силы по цене ниже стоимости и путём внушительных неравноправных торговых договоров. Более поздний механизм позволяет монополистическому капиталу присваивать долю, произведённой независимыми мелкими товаропроизводителями, также как долю прибавочной стоимости национальных капиталистов.

Так как огромные прибыли монополий определяют размеры рабочей аристократии, любая теоретическая формулировка, произвольно сводящая общую категорию сверхприбылей к одному только её источнику, ведёт к недооценке способности буржуазии к подкупу и, более того, к недооценке социальной базы оппортунизма. К тому же, отсутствие различения между разными источниками сверхприбылей будет мешать пониманию стихийного политического движения и условий внутри рабочей аристократии, чьи различные секции имеют особенные взаимоотношения с различными секциями монополистического капитала, который в различные времена имеет различную способность завлекать подкупом. Действительно, определённые политические различия между оппортунистскими лидерами, особенно профсоюзными, прямо объясняются этой неровностью. И, наконец, правильно связывать сверхприбыли с монополистическим капиталом как целым, подчёркивая, что главное — то, что рабочая аристократия всегда неизменная характерная черта эпохи империализма. Как следует из спора Ленина против Каутского, ход междуимпериалистической конкуренции (или, коли на то пошло, революционное вырывание рынков из империалистической системы) уменьшает монополистические сверхприбыли количественно; однако, качественно они останутся, поскольку материальная база оппортунизма будет существовать, пока существует монополистический капитал.³⁸

Если категория сверхприбылей понята однобоко, вопрос о «подкупе» в любом случае будет полностью искажён. На самом вульгарном уровне подкуп понимается в обычном смысле слова, как если бы миллионы сложных, запутанных взаимоотношений можно было просто приравнять к некоторым индивидуальным выплатам и предательствам. Конечно, многие рабочие лидеры (рабочие лейтенанты капитала) нередко грешат этим видом предательства, но поворотный пункт в истории рабочего движения не может быть просто объяснён нечестностью или слабохарактерностью отдельных личностей. Связность социал-шовинистского направления во всех империалистических странах не была случайностью; это было историческое развитие, которое происходило, невзирая на волю отдельных личностей. Она отражает, что подкуплены не только маленькая кучка лидеров, а целые секции рабочего класса.

Это понимание подкупа как массового общественного явления красной нитью проходит через сочинения Ленина. Например:

«Маркс также боролся с теми вождями рабочего класса, кто сбился с пути. В Федеральном Совете, в 1872 г., Марксу был вынесен вотум недоверия за то, что он сказал, что британские вожди были куплены буржуазией. Конечно, Маркс говорил это не в том смысле, что определённые люди были предателями. Это бессмыслица. Он говорил о блоке определённой части рабочих с буржуазией. Буржуазия поддерживает эту часть рабочих прямо и косвенно. В этом смысле они подкуплены».³⁹ (курсив наш).

Следовательно, необходимо использовать представление о подкупе в широком смысле слова, о чём указывал Ленин в замечаниях к Ⅱ конгрессу Коминтерна в 1920 г.:

«Перед войной было подсчитано, что 3 богатейшие страны — Британия, Франция и Германия — получают от 8 до 10 миллиардов франков в год только от вывоза капитала, не считая других источников. Бесспорно, из этой кругленькой суммы по крайней мере миллиардов пять могут быть потрачены как взятка рабочим лидерам и рабочей аристократии, т. е. на все виды подкупа. Общее понятие подкупа сводят к взятке как таковой. Это делается тысячами разных способов: ростом культурных удобств в крупнейших центрах, созданием образовательных учреждений, обеспечением кооперативных, профсоюзных и парламентских лидеров тысячами тёплых местечек. Это делается везде, где существуют современные цивилизованные капиталистические отношения. Эти миллиарды сверхприбылей формируют экономическую основу оппортунизма в рабочем движении».⁴⁰

Ясно, что Ленин здесь имел в виду нечто большее, чем просто более высокие зарплаты или тайные выплаты верхушечным лидерам. Наоборот, он не описывал ничего, кроме целой системы экономических, политических и культурных уступок рабочей аристократии и её представителям. Только такой широкий взгляд на империалистический подкуп даёт возможность какой-либо исторически осмысленной оценки покровительства, предоставляемого верхнему слою рабочего класса.

У самого Ленина не было иллюзий насчёт привилегий рабочей аристократии. С экономической точки зрения, как неоднократно подмечал Ленин, части рабочего класса, составляющие рабочую аристократию, получали выгоду в форме «довольно хорошей зарплаты»⁴¹, «лучших условий найма»⁴², освобождения от «бремени хуже всего оплачиваемой и самой тяжёлой работы»⁴³ и относительной защиты от «проблемы безработицы»⁴⁴. Политически эти слои пользовались значительными привилегиями, такими как легальная партия и профсоюзные учреждения, и доступом к реформистским рычагам буржуазно-демократического правительства. Идеологически рабочая аристократия была «…наиболее пропитанная узколобым ремесленным духом и мелкобуржуазными и империалистическими предрассудками»⁴⁵. Ленин подчёркивал разительный контраст между относительно спокойным и стабильным положением обуржуазенных рабочих, с одной стороны, и зверской бедностью, суровым существованием и политической недоразвитостью большинства рабочего класса, т. е. нерегулярно занятых, неорганизованных рабочих, рабочих-иммигрантов, сельских рабочих и рабочих отсталых отраслей промышленности.

Хоть монополистический подкуп не единственный или оригинальный источник неравенства и деления на слои в рабочем классе, монополия определённо обеспечивает буржуазии способность к качественному усилению этих других делений, созданию новой разницы в оплате и отвлечению стихийной борьбы в реформистские каналы, что непропорционально приносит пользу одним слоям рабочего класса по сравнению с другими.

В определённый момент наиболее хитрые представители буржуазии поняли, что от пролетариата «…больше нельзя ни отмахнуться, ни подавить его грубой силой. Его нужно деморализовать изнутри, купив его верхний слой»⁴⁶. При капитализме ⅩⅨ века это была из ряда вон выходящая тактика. Однако с приходом империализма подкуп становится более повсеместной политикой монополистической буржуазии, настоятельной необходимостью! В то время как буржуазия состязается в поддержке крестьянства в странах, где капитализм примитивный, в передовых капиталистических странах, в которых размеры мелкой буржуазии резко уменьшаются, буржуазия сознательно борется за влияние на слои пролетариата. Идеологическое влияние, происходящее из стихийных буржуазных предрассудков среди рабочих — даже когда подкрепляется буржуйской пропагандой — недостаточно для гарантии буржуазной политической гегемонии в рабочем движении, отсюда — необходимость материальной системы подкупа и подкрепления.

Подведём итог. В эпоху империализма сверхприбыли обеспечивают монопольной буржуазии способность к приобретению положения социального мира в империалистических странах, несмотря на то, что это по природе своей зависит от отливов и приливов процесса накопления. Ведущие слои буржуазии — классово сознательны, и научены необходимости проведения стратегии подкупа с целью дезорганизации и обезвреживания движения рабочего класса. Проводя эту стратегию подкупа, буржуазия имеет наибольшую гибкость в определении линии поведения, на каких противоречиях в рабочем движении она будет играть. Наконец, само собой разумеется, что буржуазия уступает только тогда, когда этого требует уровень классовой борьбы, политической зрелости и силы организованности движения рабочего класса. Это неизбежно влияет на формы и степень подкупа.

Хоть Ленин и не пытался установить более-менее точно, какие части рабочего класса составляют рабочую аристократию, можно найти различные замечания, в которых подчёркнута та или иная сторона этого слоя. Большей частью он имел склонность употреблять термин «рабочая аристократия» почти равнозначно понятию «верхний слой рабочего класса» (хотя в некоторых случаях тонкое различие может быть обнаружено), и то и другое он характеризовал как «тонкий верхний слой» или «верхушка рабочего движения».⁴⁷

Будучи последователем Энгельса, Ленин, как правило, включал в рабочую аристократию квалифицированных промышленных рабочих и их профсоюзы, но также в разных местах его сочинений он включал сюда дополнительные классификации: членов органов профсоюза и социал-демократической партии («рабочая бюрократия»), конторских служащих, рабочих «привилегированных» отраслей промышленности, производителей предметов роскоши и т. д. В одном примере, Ленин, по-видимому, говорил, что развращённое меньшинство могло быть численно довольно большим, в том числе основная масса организованных рабочих в Англии в течение наиболее благоприятного периода в ⅩⅨ веке и в Германии непосредственно перед Первой мировой войной (что составляло примерно одну пятую пролетариата в каждой из этих стран)⁴⁸.

Для того чтобы привнести какое-либо теоретическое согласование в эти подобранные характеристики, мы сперва выдвинем общее мерило для включения разных секторов рабочего класса в рабочую аристократию, а затем проверим частные стороны проблемы: монополии с квалифицированной работой, профсоюзы и т. д.

Наверно, наиболее часто встречающийся метод сужения рабочей аристократии как общественного слоя, кстати, который просто бросает тень на спячку пролетариата,— это сведение её к небольшому количеству высокооплачиваемых рабочих лидеров или, самое большее, к «рабочей бюрократии». Этот подход проворно решает проблему оппортунизма в рабочем движении ловким трюком: он изображает рядовых членов стихийно революционными, или, по меньшей мере, антимонопольными; тогда как от вопроса об оппортунистических лидерах этот подход склонен отделываться, изображая их сбившимися с пути без всякого на то основания. К сожалению, эта точка зрения имеет мало общего с реальностью, и по причине упрощенчества служит опошлением масштабов и степени проблемы.

Конечно, Ленин ясно различал рядовых членов рабочей аристократии и её оппортунистических лидеров, но он также определял отношение между этими двумя категориями. В «„Левом“ коммунизме» он строго определял связь, единство:

«Исключительное положение [Англии в 1852—1892 гг.] привело к появлению из „масс“, частично мелкобуржуазных, оппортунистической „рабочей аристократии“. Вожди этой рабочей аристократии постоянно переходили на сторону буржуазии, и были прямо или косвенно на её содержании. Современный (ⅩⅩ века) империализм дал нескольким передовым странам исключительно привилегированное положение, которое повсюду во 2-м Интернационале породило определённый тип предательских, оппортунистических и социал-шовинистских вождей, защищающих интересы своего собственного цеха, своей собственной секции рабочей аристократии».⁵⁶

Различия были и экономические, и политические: экономически оппортунистические вожди господствовали и извлекали пользу из членства в бюрократическом аппарате, что обеспечивало «выгодную и лёгкую работу в правительстве… или в руководящих советах не менее респектабельных и „буржуазных законопослушных“ профсоюзов…».⁵⁷ Эти должности, обычно отделённые от непосредственного производства, обеспечивали стиль жизни, схожий со стилем жизни мелкой буржуазии или «среднего слоя». Политически, оппортунистические вожди представляли сознательную штаб-квартиру оппортунистского направления; они осознанно пытались добиться благосклонности у буржуазии, что обеспечивало не только их собственное персональное положение (в карьеристском смысле), но и укрепляло положение рабочей аристократии как целого (конечно, эта последняя роль была больше сферой деятельности ведущей партии и профсоюзных чиновников, чем вождей профсоюзов отдельных отраслей, которые в первую очередь занимались привилегиями «своей» секции рабочей аристократии).

Эти различия между официальным руководством и рядовыми членами обеспечивали более чем достаточную базу для развития многочисленных противоречий между ними, порой довольно острых. Например, объясняя поддержку войны Германской партией, Ленин писал:

«Как и в случае любой организации, единая воля этой массовой организации была выражена только через её единый политический центр, „горстку“, которая предала социализм. Это была горстка, которую спросили выразить своё мнение, которой предоставили слово при голосовании; …массы не принимались во внимание. Массы не могли действовать организованным способом, потому что их заранее созданная организация… предала их».⁵⁸

Контроль централизованного бюрократического аппарата может быть мощным фактором в любой политической борьбе. Это доказано во многих сферах, и профсоюзы — не исключение. Конечно, способность «рабочих лейтенантов капитала» удерживать свою власть тесно связана с их контролем бюрократии. Кроме того, это противоречие не присуще в большинстве случаев бюрократии как таковой. Это решающий теоретический момент обычно неправильно понимается.

Рабочая бюрократия — особая социальная категория, исторически развивающаяся и строящаяся. В наиболее общем смысле, это продукт двух исторических веяний:

1. потребность на определённой стадии централизовать администрацию и руководство составных массовых организаций рабочего класса в масштабах страны — явление исторически прогрессивное;

2. объективные ограничения, которые капитализм накладывает вообще на демократию, что порождает тенденцию к отрыву руководящих чиновников от необходимости отчитываться перед своей основой; явление, которое будет преодолено только в ходе строительства коммунизма.⁵⁹

Как писал Ленин

«При капитализме демократия ограничивается, тормозится, урезается, уродуется всеми условиями наёмного рабства, бедностью и нищетой народа. Это и только это — причина, почему чиновники наших политических организаций и профсоюзов коррумпированы — или вернее склонны к коррупции — условиями капитализма и выдают склонность становиться бюрократами, т. е. привилегированными людьми, отделившимися от народа и стоящими над народом.

Это — сущность бюрократии, и пока капиталисты не экспроприированы и буржуазия не свергнута, даже пролетарские должностные лица будут неизбежно бюрократизироваться в известной мере».⁶⁰

В таком случае несомненно, что есть форма оппортунизма, стихийно происходящая из самой по себе природы бюрократии: толчок к личному развращению и классовому сотрудничеству. Эта форма оппортунизма достигла до некоторой степени впечатляющих размеров в рабочем движении США, где профсоюзные лидеры с шестизначными доходами, сотрудничество некоторых профсоюзных лидеров с организованной преступностью, увеличение их пенсионных фондов — обычное явление. Тем не менее, масштаб и перспективы этой формы оппортунизма ограничены рядом факторов: уровнем, который человек занимает в профсоюзной бюрократии; относительная «закреплённость» бедности или богатства рабочей силы; уровнем у профсоюзов власти, близких отношений и взаимопроникновения с капиталистами и правительством и т. д.

Кроме того, этот тип разложения, в выявлении которого буржуазия вполне преуспела, также служит для затушёвывания «зрелого» оппортунизма рабочих лейтенантов капитала, который является оппортунизмом совершенно другого качества. Этот «зрелый» оппортунизм, конечно, основывается на контроле профсоюзного бюрократического аппарата и пересекается с мелким оппортунизмом армии развращённых и ленивых должностных лиц. А империализм сам преобразует профсоюзную бюрократию в руководящую секцию рабочей аристократии. Однако зрелый оппортунизм в действительности не нуждается в персональной развращённости. Подобно зрелому промышленному капиталу, он может быть «приличным», «заслуживающим уважения». Оппортунизм, связанный с рабочей аристократией, олицетворённой её лидерами, есть по своей сути союз с монополистическим капиталом (по всем основным вопросам) в оплату за относительно привилегированное положение по отношению к остальному пролетариату (отечественному и международному). Короче, он содержит основную верность капитализму, приправленную секторальными интересами рабочей аристократии.

Поэтому теоретической ошибкой, постольку серьёзной, поскольку обычной, является сведение сущности зрелого оппортунистического политического направления в эпоху империализма просто к крупномасштабному выражению «бюрократическая выгода». Массивная профсоюзная бюрократия, как и всякая бюрократия, не может существовать (в любом широком смысле) сама по себе; она напрямую связана с экономическими и политическими потребностями рабочей силы, для обслуживания которых она основана. Следовательно, как бы кто ни говорил, а рабочие лейтенанты капитала могут быть не так уж чётко отделены от масс рабочих, составляющих рабочую аристократию. Власть и живучесть оппортунистических руководителей может быть в основных чертах объяснена не их происками и коварными махинациями бюрократии (хотя они, конечно, мастера в этом), а скорее единством, которое они поддерживают с рядовым составом, будучи способными вернуться из-за стола переговоров «с выгодой» — единство, выкованное на основе оппортунизма, на основе размещения узких секторальных интересов относительно привилегированного слоя над интересами пролетариата как целого.

Кроме того, как политическое направление оппортунизм включает в себя руководителей и рядовой состав, организованных вокруг особой политической линии и идеологического мировоззрения. Сознательные руководители, сосредоточенные в рабочей бюрократии, представляют секторальные интересы рабочей аристократии и её особых секций, а не только интересы бюрократии. Рабочая аристократия включает в себя значительные секции рядовых членов. Объективное положение этих рабочих выражено субъективно в политической поддержке оппортунистических вождей и их политики. Естественно, степень этой поддержки убывает и прибывает и определяется степенью привилегий, которые уступает монополистический капитал, так же как и способностью левых строить и усиливать направление классовой борьбы в классе.

Мы хотим ещё раз подчеркнуть, что из этого никак не следует, что все члены верхнего слоя — включая самих профсоюзных чиновников — непременно поддерживают или поддержат оппортунистическую политику. Их коренные классовые интересы обеспечивают противодействующую материальную основу для отказа от «чечевичной похлёбки». Однако, ключевой момент — в том, что это сопротивление не вытекает стихийно из их положения в более защищённом слое класса; оно полностью ограничено своей более широкой политической подверженностью внешним воздействиям и классовым сознанием; и устанавливается в конечном счёте в текущей политике классовой борьбы за пределами узких профсоюзных границ.

Этот вопрос теории особенно важен для непосредственной политической практики коммунистов, которые работают в секциях рабочей аристократии. Когда этот аристократический слой выражает противодействие своим собственным руководителям, это явление должно быть тщательно изучено, а не просто поприветствовано как выражение «воинственности» вообще. Разногласие между базой рабочей аристократии и её руководителями не требует автоматического сигнала о разрыве рядового состава рабочей аристократии с политикой оппортунизма, но должно (и более часто) отражать разочарование в способности отдельных руководителей эффективно «отстаивать» их аристократические привилегии. Тактически это явление может обеспечить важные возможности для коммунистов для внедрения в ряды рабочей аристократии (само по себе не малое достижение!) и укрепит полюс классовой борьбы (также часто предприятие, производимое с опасностью и насилием). Тем не менее, реальную ситуацию не стоит идеализировать. Даже значительный прогресс на узкой почве боевого тред-юнионизма не доведёт до конца политическую идеологическую работу левых. Действительно, временами начинание такой работы может быть позицией только коммунистов. Противостояние узкому эгоизму; буржуазным иллюзиям; проимпериалистским настроениям; национальному, расовому и половому шовинизму и т. д.— это работа и борьба не только с «лидерами», но и среди рядового состава тоже. Короче, задача приведения секций рабочей аристократии к реальному классовому сознанию (а не только к профсоюзной боевитости) будет крайне сложной и длительной, и будет неизбежно требовать раскола, не только между рабочими и оппортунистическими вождями, но и непосредственно между самими рядовыми членами. Коммунисты, отказывающиеся смело смотреть в лицо этой реальности, или ещё не сняли розовых очков, или эти очки сорваны посредством событий классовой борьбы самих по себе.

Сложное и меняющееся отношение рабочей аристократии к нижнему слою рабочего класса — ось, вокруг которой вращается большая часть политической жизни в рабочем движении. Главным образом, это отношение — один из антагонизмов. Рабочая аристократия, как отдельный слой рабочего класса, является, по словам Ленина, «перебежчиком» в лагерь буржуазии. Это не просто случай «возвышения» определённых рабочих над требованиями другого слоя, или однобокое уделение основного внимания на наиболее непосредственную борьбу между ими самими и их работодателями; такие недостатки неизбежно встречаются в той или иной степени во всех слоях рабочего класса. Проблема рабочей аристократии — скорее проблема того, что она действительно объединяется в экономической, политической и идеологической борьбе с буржуазией «против масс пролетариата», отечественного и международного.

Этот союз принимает множество форм, от страны к стране, но во всех империалистических странах ведёт к явному антагонизму между рабочей аристократией и нижним слоем пролетариата. Экономически, рабочая аристократия ожесточённо борется за удерживание своего исключительного доступа к определённым рабочим местам и за ограничение основного бремени безработицы, насколько это возможно, нижним слоем класса. Идеологически, рабочая аристократия поставляет хор, поющий осанну гармонии интересов труда и капитала, важности патриотизма над всем остальным, и неизменному превосходству капиталистической системы. Политически, этот слой реально поддерживает внешнюю политику империализма, так же как политические институты классового господства; и он борется не на жизнь, а на смерть в защиту и за увековечивание несправедливого расслоения между рабочими (из которого он получает обильную выгоду) по линии расы, национальности или пола. При планировании этого эгоистичного курса рабочая аристократия неизбежно приходит в прямой конфликт с основными интересами, если не с активным политическим движением, нижнего слоя рабочего класса в своей собственной стране, так же как с рабочими и угнетёнными народами всего мира. Во многих ситуациях такие конфликты выливаются в открытую, даже насильственную борьбу.

Однако такая чёткая и открытая борьба, понятное дело, не «постоянная» особенность отношений между рабочей аристократией и нижним слоем; действительно, в определённые периоды может быть вообще трудно обнаружить. Так как рабочая аристократия совпадает с наиболее организованными секциями класса с самыми долгими традициями тред-юнионизма, она всплывает как «естественный» выразитель интересов труда — и рассматривается с этой стороны не только самой собой и буржуазией, но и огромными секциями рабочего класса, включая наиболее угнетённые слои, у которых часто нет ни достаточного экономического влияния, ни политического права голоса, чтоб «быть услышанными». Действительно, на протяжении длительных периодов рабочая аристократия способна осуществлять политическое руководство над всем рабочим классом, приводя к гегемонии оппортунизма в рабочем движении. Во время таких периодов на первый план выступает «влияние», а не «антагонизм» между рабочей аристократией и остальной частью класса.

Какова материальная основа этого необычного явления?

Основное — в том, что весь рабочий класс, а не только рабочая аристократия, находится под влиянием общих условий монополистического капитализма и буржуазно-демократической политической жизни империалистических стран. По этой причине выгоды и привилегии монополистического капитализма не ограничены и не могут быть ограничены полностью рабочей аристократией. Это случается главным образом в периоды общего процветания, как отмечал Энгельс об Англии в конце ⅩⅨ века, когда нижний слой класса делил с рабочей аристократией дарованные в ограниченной мере выгоды от стремительного капиталистического накопления и мировой капиталистической гегемонии. В этой ситуации идеологический элемент «надежды» на лучшую жизнь, повышения общественного положения рабочей аристократии порождал определённую связь между нижним слоем и более привилегированными рабочими.

Конечно, относительно масс в колониях и полуколониях весь рабочий класс в передовых капиталистических странах обладал политическими, экономическими и культурными преимуществами. Едва монополистический капитал заделывал трещину между рабочей аристократией и нижним слоем пролетариата, углублялось деление между рабочими империалистических стран и массами угнетённых наций. Конечно, это последнее деление часто служило для смягчения (и затемнения) напряжённости между рабочей аристократией и нижним слоем, так как и те, и другие получали какую-то выгоду империалистической эксплуатации рабочих в колониях и неоколониях. Ленин обращал внимание на это явление, не смягчая слов по поводу того, что оно значит: «До определённой степени рабочие угнетающих наций — соучастники своей собственной буржуазии в грабеже рабочих (и масс населения) угнетённых наций».⁶¹

Конечно, выгоды от «грабежа» не изменяют основные классовые отношения капиталистической эксплуатации в империалистических странах; и они также не распределяются между рабочими империалистических стран таким же способом, каким оплачиваются дивиденды акционеров империалистических предприятий. Конечно, сверхприбыли, дешёвое сырьё и товары, полученные в угнетённых нациях, способствуют норме прибыли в империалистических странах (особенно для монополистических фирм). Это испытывает временами предотвращающее конкурентное давление, что понижает общую норму прибыли, и тем самым позволяет рабочим добиться увеличение реальных зарплат (или, в более тяжёлые периоды, «сбережение» таких рабочих от полной тяжести урезания зарплат и временных увольнений). Тот факт, что рабочая аристократия получает, пропорционально своей величине, наибольшую долю империалистических уступок, не отрицает того, что выгоды отмечаются также и нижним слоем. Следовательно, все секции рабочего класса имеют развитые буржуазные иллюзии в разной степени, особенно точку зрения о «национальном превосходстве».

В более «просвещённых» капиталистических демократиях, где государство играет непосредственную роль как агент по соглашениям, эта форма подкупа распространяется также на нижний слой рабочего класса. И государственная служба, и особенно высокооплачиваемые рабочие места, обеспеченные военным производством, являются источниками привилегий для больших секций рабочего класса, аристократических и других. Это не удивительно, в таком случае, что оппортунистский призыв к «патриотизму» не остаётся неуслышанным — даже среди нижнего слоя. Кроме того, бо́льшая часть социальных реформ не ограничивается исключительно рабочей аристократией, и, фактически, буржуазия видит в этом мало политического смысла. Ленин описывал явление подкупа посредством буржуазной демократии и государственных реформ в Англии, где он достиг своего наиболее утончённого уровня развития:

«Механизм политической демократии работает в том же направлении [как и более прямые формы подкупа]. Ничто в наши времена не может делаться без выборов; ничто не может делаться без масс. И в эту эпоху печати и парламентаризма невозможно получить поддержку масс без широко разветвлённой, систематически управляемой, хорошо экипированной системы лести, лжи, мошенничества, надувательства с модными и популярными словечками и обещанием любого рода реформ и благодеяний для рабочих направо и налево — постольку, поскольку они отвергают революционную борьбу за свержение буржуазии. Я назвал бы такую систему ллойд-джорджизмом, по имени английского министра Ллойд Джорджа, одного из выдающихся и наиболее ловких представителей такой системы в классической стране „буржуазной рабочей партии“. Первоклассный буржуазный манипулятор, хитрый политикан, популярный оратор, который произнесёт рабочей публике любые речи, какие вы пожелаете, даже р-р-революционные, человек, способный получить немалый кусок для послушных рабочих в форме социальных реформ (страхования и т. д.), Ллойд Джордж великолепно служит буржуазии, и служит ей именно среди рабочих, неся её влияние именно в пролетариат, туда, где буржуазия нуждается в нём более всего, где она признаёт наиболее трудным морально подчинить массы».⁶²

Таким образом, в империалистических странах есть экономическая, политическая и идеологическая основа для развития иллюзий о буржуазной демократии и часто для надежды на «более опытную» и «более представительную рабочую аристократию» в обеспечении руководства (по общему мнению) в представлении их интересов.

Другой элемент, связывающий рабочую аристократию с нижним слоем, существует в странах, где аристократия пересекается с расслоением по расовому и национальному признаку. В таких случаях рабочая аристократия обычно состоит преимущественно из членов только одной расовой или национальной группы, тогда как нижний слой включает как членов этой группы, так и особенно угнетённых расовых и национальных групп. В этом смысле члены нижнего слоя, находящиеся в той же расовой и национальной группе, что и аристократия (белые в США, англичане в Англии) часто служат проводником влияния аристократии на значительную долю нижнего слоя класса. В современных США, например, узкий секторальный интерес рабочей аристократии и «белый расовый интерес» белых рабочих (как белых) часто политически совпадают, порождая одну из наиболее вредных пород национально-шовинистского и расистского оппортунизма в мировой истории.

Повсеместно главный вопрос в том, что хотя сердцевина и социальная основа оппортунистического направления в рабочем классе находится в рабочей аристократии, это направление не может быть ограничено исключительно рабочей аристократией, и временами может распространяться на нижний слой класса.

Отношение между рабочей аристократией и нижним слоем рабочего класса вряд ли является неподвижным и простым. С одной стороны, аристократия — часть класса, которая переходит на сторону буржуазии против интересов нижнего слоя. С другой стороны, многие выгоды империализма также распространяются даже на нижний слой, и рабочая аристократия связана с нижним слоем многочисленными политическими, экономическими и идеологическими и, во многих случаях, национальными или расовыми нитями, которые позволяют ей существенно влиять на весь рабочий класс. Не может быть точной формулы, определяющей, как это сложное противоречие проявится в какой-либо данный момент классовой борьбы. Однако в общем мы можем сказать, что на длительном отрезке времени менее защищённый нижний слой обеспечит социальную базу революционного направления в пролетариате, и поляризация и вызов оппортунистской политике рабочей аристократии усилится, когда классовая борьба обострится, и революционное сознание в пролетариате разовьётся.

Это приводит нас к ленинским идеям, касающимся стратегии и тактики пролетарской революции и борьбы против оппортунизма.

Для Ленина борьба с оппортунизмом и влиянием рабочей аристократии не была целью сама по себе. Правильный подход к этой борьбе может быть выработан только в свете центральной политической задачи коммунистического движения: подготовка пролетариата — политически, идеологически и организационно — к борьбе за захват государственной власти в революционной ситуации. Ленин изложил существенную сторону этой проблемы в общих чертах в статье «Карл Маркс», резюмируя наиболее важное о тактике классовой борьбы пролетариата в марксистской теории:

«На каждой ступени развития, в каждый момент пролетарская тактика должна принимать в расчёт эту объективную неизбежную диалектику человеческой истории, с одной стороны, использование периодов политического застоя или вялого, так называемого „мирного“ развития для развития классового сознания, силы и воинственности передового класса, и, с другой стороны, нацеливание всей работы этого использования на „конечную цель“ продвижения этого класса, с тем, чтобы создать в нём способность находить практические решения великих задач в великие дни, „заключающие в себе 20 лет“»⁶³.

Оппортунизм 2-го Интернационала созрел именно в течение десятилетий «вялого», «мирного» развития, при котором легальные массовые организации рабочего класса выросли в объёме и в силе, и были способны получить значительные политические и экономические уступки. Кризис Первой мировой войны, однако, обнаружил «полное» вырождение, которым сопровождались те годы устойчивого развития. Скорее чем сопротивляться империалистской войне, которая при данных обстоятельствах, требовала революционных мер, большинство лидеров движения рабочего класса открыто присоединились к своей «собственной» империалистской буржуазии. В «Крахе 2-го Интернационала» Ленин разоблачает непосредственную форму подкупа, объясняющего такую измену:

«Начало революционной деятельности, очевидно, приведёт к роспуску этих легальных организаций полицией и старой партией — от Легина [германских социал-демократических профсоюзов] до Каутского включительно — жертвуя революционными целями пролетариата ради сохранения легальных организаций. Сколько бы это ни отрицали, это факт. Пролетарское право на революцию продано за тарелку похлёбки — организации разрешены современным полицейским законом».

И опять:

«Поучительная картина. Люди так деградировали и свелись на нет буржуазной легальностью, что они не могут даже понять необходимость организации другого вида с целью ведения революционной борьбы. Люди так низко пали, что воображают, будто легальные союзы, существующие с разрешения полиции, являются разновидностью „Ультима Тул“,— хотя сохранение таких союзов как руководящих органов вообще возможно во время кризиса!»⁶⁴

Главным моментом ленинской полемики в это время было то, что явное предательство оппортунистами рабочего класса «в те великие дни» было прямо связано с более тонким, но не менее вероломными предательствами в предшествующие годы «застоя». «Это в общем решено»,— писал он,— «что оппортунизм — не случайность, не грех, не обмолвка или предательство части лиц, а социальный продукт целого периода истории»⁶⁵. Это был точный ленинский анализ особого содержания периода, предшествовавшего Первой мировой войне,— роста монополистического капитализма и расширение рабочей аристократии в международное явление — что объясняло силу, долговечность и влияние оппортунистского направления, так же как его нелепую политику во время кризиса.

Легальные массовые организации 2-го Интернационала, которые Ленин называл «возможно, самой важной чертой социалистических партий…»⁶⁶, заключали в себе только меньшинство рабочих классов развитых капиталистических стран; и они были по существу заповедниками рабочей аристократии. Была несомненная прямая связь между относительно привилегированными рабочими, получавшими выгоду на протяжении лет роста монополии и буржуазной терпимости к их массовым организациям, и оппортунистской политической линией, которая, в конце концов, восторжествовала во 2-м Интернационале.

Для Ленина только понимание этого явления как целого, его материальной основы и законов развития; обеспечит твёрдую основу для борьбы против оппортунизма в движении рабочего класса. Ленинская решительная и вызывающая политическая точка зрения состояла в том, что в эпоху империализма часть пролетариата, рабочая аристократия, составляет «социальную опору буржуазии»⁶⁷. Этот слой буржуазифицированных рабочих склонен к равнению на своего классового врага, что обусловлено относительными привилегиями, которые он получает, привилегиями, которые исторически являются продуктом огромного расширения монополии и монопольных сверхприбылей.

Практическое значение этого теоретического вывода является глубоким для хода революционного движения. Рабочий класс в империалистических странах объективно расколот экономически, чем объясняется существование твёрдой оппортунистской политики в рядах рабочих. У сознательных революционеров не может быть иллюзий: в целом рабочий класс не будет бороться за социализм; и часть его будет активно сопротивляться, даже после захвата власти. «Нет и не может быть»,— писал Ленин в 1919 году, после опыта Русской революции,— «классовой борьбы, в которой часть передового класса не осталась бы на стороне реакционных сил… Часть отсталых рабочих готовы помочь буржуазии — на более или менее длительный период»⁶⁸.

Сталкиваясь с этой реальностью непосредственно, неизбежным ленинским выводом была задача развития «классового сознания, силы и боевого духа» пролетариата, полностью связанного с борьбой против оппортунизма, и в вялые периоды, и в революционные «великие дни». Примечательно, что в ленинских резолюциях и заявлениях Ⅰ Конгрессу Коминтерна всегда это подчёркивалось как, возможно, центральная проблема в развитых капиталистических странах, которые имеют «относительно бо́льшие и более устойчивые рабочие аристократии»:

«Подготовка пролетариата к свержению буржуазии невозможна, даже в предварительном смысле, если не будет вестись непосредственная, систематическая, широкая и открытая борьба с этим слоем, который, как уже показал опыт, без сомнения обеспечит буржуазную Белую гвардию многими рекрутами после победы пролетариата».⁶⁹

Задача этой борьбы — разрушить политическое влияние рабочей аристократии; разоблачить обманчивость требования высшего слоя, что его секторальные интересы совпадают с классовыми интересами пролетариата как целого; и стереть «…каждый след её престижа среди рабочих»⁷⁰. Революционной пропаганде необходимо разоблачать «живую» связь между оппортунизмом и материальной развращённостью привилегированных рабочих монополистическим капиталом:

«Путём разоблачения того факта, что оппортунисты и социал-шовинисты в действительности предают и продают интересы масс, что они защищают временные привилегии меньшинства рабочих, что они — проводники буржуазных идей и влияний, что они действительно союзники и агенты буржуазии, мы учим массы понимать их истинные политические интересы, бороться за социализм и за революцию в течение всех долгих и мучительных превратностей империалистских войн и империалистских перемирий».⁷¹

Ленин пошёл дальше, к созданию своего знаменитого, и часто неправильно истолковываемого, аргумента: те, кто противопоставляют (или ставят отдельно) борьбу против монополистического капитала от борьбы против оппортунизма, совершенно запутавшиеся и наивные в отношении действительных условий классовой борьбы. Из наличия рабочей аристократии и объединения оппортунизма в зрелое направление — обычно с согласованным организационным выражением — следует, пишет Ленин, «…что если не ведётся решительная и неустанная борьба по всей линии против этих партий или групп, направлений и т. д.— не может быть и речи о борьбе против империализма, о марксизме, о социалистическом рабочем движении»⁷². По Ленину, эта линия была простым применением материализма и трезвого подхода в политике, как она на деле раскрывалась в классовой борьбе.

Ленин не ограничивался, однако, просто общими формулировками относительно необходимости борьбы против оппортунистического направления. Он пытался сделать наброски конкретных исторических направлений, формирующие контуры такой борьбы и служащие основой для разработки революционной стратегии и тактики.

В «Империализме и расколе социализма» и, наиболее ясно, в «Карле Марксе», Ленин отмечал (и противополагал) две противоположные, но связанные исторические тенденции в поведении развития стихийной классовой борьбы. С одной стороны, рабочие стараются организоваться в экономические объединения (профсоюзы) для борьбы с работодателями за лучшие зарплаты и условия труда. С другой стороны, сам успех в такой борьбе заставляет буржуазию искать новые формы удержания своего контроля над рабочими. Между тем, существование монополистических сверхприбылей и тот факт, что объединения рабочих неизбежно могут представлять только отдельные части рабочего класса, положили для буржуазии основу манипулирования этим противоречием и уступок (подкупа), чтоб приручить находящихся в более хороших условиях и завоевать их на свою сторону. Этим способом выгоды секций рабочего класса могут быть повёрнуты в противоположную сторону, служа не усилению движения рабочего класса как целого, а обеспечению основы раскола и ослабления движения посредством победы оппортунизма. Ленин придавал центральное значение такой диалектике, нацеливаясь в особенности на тех, кто односторонне доказывал, что рабочие объединения в союзы неизбежно приведут к ещё более высоким формам борьбы, в то время как способность буржуазии к использованию таких объединений (среди других факторов) для выковывания рабочей аристократии на глубоко оппортунистской основе недооценивается.

В общих чертах, Ленин доказывал, что в периоды, в которые рабочая аристократия твёрдо защищена в руководстве массовых организаций рабочего класса, особенно профсоюзов, правильная тактическая линия должна подчёркивать политическую работу в нижнем слое рабочего класса, среди неорганизованных и тех, чьи условия жизни обеспечивают меньшую основу, благоприятствующую для буржуазных иллюзий. В периоды, в которые новые силы из нижнего слоя вступают в учреждённые массовые организации, или в которые объективные условия сужают роль и влияние рабочей аристократии внутри них, правильная тактика должна фокусироваться на изоляции рабочей аристократии и обострении борьбы против оппортунизма внутри руководимых реакционерами организаций. Во все периоды политическая работа должна продолжаться, где бы массы ни сосредотачивались, включая усердную, упорную и, временами, опасную работу в тех организациях, где господствует рабочая аристократия и оппортунизм (для того, чтобы быть расположенными воспользоваться преимуществом недовольства рядовых членов, когда условия изменятся).

Эти общие руководящие принципы были разработаны Лениным в ряде полемик с «центристами» и «левыми» оппортунистами в 1914—1920 гг. Борьба с центристами выяснила важность тактики «идти ниже и глубже, к реальным массам», к действительному большинству, когда массовые организации рабочего класса являются главной поддержкой оппортунизма. Центристы доказывали, что было необходимо достичь примирения с социал-шовинистами, потому что они представляют организованный рабочий класс. Центристы, по существу, отказывались признать объективную природу связи между империализмом и оппортунизмом, и теоретически отказывались обсуждать неприятные вопросы. Как писал Ленин

«Некоторые писатели, например, Л. Мартов, склонны отмахиваться от связи между империализмом и оппортунизмом в движении рабочего класса — в настоящее время особенно бросающийся в глаза факт — прибегая к „официальному оптимизму“ (a la Каутский и Гюйсманс), подобно нижеследующему: дело противников капитализма, вероятно, было бы безнадёжно, если бы прогресс капитализма вёл к росту оппортунизма, или, если бы лучше оплачиваемые рабочие были склоны к оппортунизму, и т. д. У нас не должно быть иллюзий насчёт оптимизма такого рода. Это оптимизм в отношении оппортунизма; это оптимизм, служащий утаиванию оппортунизма».⁷³

В противовес «официальному оптимизму» центристов Ленин утверждал, что марксистская тактика требует трезвого взгляда на рабочую аристократию, её господство в массовых организациях и необходимость установления контакта с рабочими из нижнего слоя. Далее, эта точка зрения требовала решительной борьбы против оппортунистической политики привилегированного слоя. Ленинское изложение проблемы, в противоположность демагогии Каутского, является важной поправкой для тех, кто предпочитал «преклоняться перед стихийностью» чрезвычайно оппортунистического движения:

«Один из наиболее распространённых софизмов каутскианства — его ссылка на „массы“. Мы не хотим, говорят они, отделяться от масс и массовых организаций! Но вспомним хотя бы, как Энгельс ставил этот вопрос. В 19-м веке „массовые организации“ английских профсоюзов были на стороне буржуазной рабочей партии. Маркс и Энгельс не примирялись с ней на этом основании; они разоблачали её. Они не забывали, во 1-х, что профсоюзные организации охватывают меньшинство пролетариата. В Англии в то время, как в Германии сейчас, не более одной пятой пролетариата было организовано в профсоюзы. Нельзя всерьёз думать, что при капитализме возможно организовать большинство пролетариата в профсоюзы. Во 2-х — и это главное — вопрос не столько в величине организации, сколько в действительном, объективном значении её политики; представляет ли её политика массы, служит ли она им, т. е. является ли её целью освобождение их от капитализма или она представляет интересы меньшинства, примирившегося с капитализмом? Последнее было верно для Англии в 19-м веке, и это верно для Германии и др. сейчас.

Энгельс проводил различие между „буржуазной рабочей партией“ старых профсоюзов — привилегированным меньшинством — и „низшими массами“, действительным большинством, и апеллировал к последним, не заражённым „буржуазной респектабельностью“».⁷⁴

Ленин делал вывод: «Это суть марксистской тактики!».

Это понимание необходимости сосредоточиться политически на неаристократических секциях рабочего класса было включено в ведущую линию Коминтерна. Все партии были побуждены обзавестись более близкими связями с массами, «особенно с теми, кто менее всего организован и образован, кто более всего угнетён и менее всего подвержен организации».⁷⁵

Естественно, такое тактическое сосредоточение (как и любая тактика), если его толковать механически, или брать в отрыве от контекста, может привести к серьёзным политическим ошибкам. Определённые силы в Коминтерне — «левые» коммунисты в странах, где оппортунизм господствовал безраздельно — превратили ленинское умозаключение в призыв к революционерам прекратить политическую работу в профсоюзах. Ленинская знаменитая полемика против этой линии, содержащаяся в «Детской болезни левизны в коммунизме», конечно, хорошо известна.

К несчастью, оппортунизм в коммунистическом движении сам по себе свёл «левый» коммунизм к простому указанию, что коммунисты должны работать в руководимых реакционерами профсоюзах. Но главным ленинским тезисом было то, что коммунисты «безусловно должны работать везде, где есть массы».⁷⁶

В этом кажущемся оттенке воплощается различие двух вопросов, которое коммунистическое движение США мало улавливает. Во-первых, тенденция делать фетиш из работы в профсоюзах, как единственной или принципиальной формы революционной деятельности в рабочем классе — в силу ленинской полемики против ультралевых — идёт вразрез смыслу и духу этой работы. Для коммунистов и тогда были, и сегодня остаются важные причины работать внутри руководимых реакционерами профсоюзов.⁷⁷ Но коммунистическое движение, чья ориентация на революционное воспитание пролетариата концентрируется исключительно или даже принципиально на организованном профсоюзном движении, за счёт работы среди неорганизованного, нижнего слоя, уже вступает на оппортунистский курс.

Во-вторых, призыв Ленина работать везде, где есть массы — не просто призыв к коммунистам приобретать некоторую персональную и организационную близость к рабочим. Это — призыв вести политическую работу среди масс. В частности, это призыв к коммунистам к борьбе в профсоюзах против рабочей аристократии и её оппортунистской линии. Политическая цель — усилить классовое сознание и боевую способность рабочих в процессе ликвидации влияния оппортунистического направления. Борьба развивается по двум фронтам: против реакционной «руководящей верхушки», «рабочих лейтенантов класса капиталистов», которых абсолютно необходимо разоблачить, опозорить и изгнать из рабочего движения; и против рядовых рабочих аристократов, чьё политическое влияние должно быть разрушено, и кто, вероятно, может быть отбит у оппортунизма в ходе борьбы. «Мы ведём борьбу против „рабочей аристократии“ от имени масс рабочих, чтоб склонить их в нашу сторону»,— писал Ленин,— «мы ведём борьбу против оппортунистских и социал-шовинистских лидеров, чтоб склонить рабочий класс на нашу сторону».⁷⁸⁷⁹

Хотя Ленин избегал любого жёсткого подхода в определении слоя пролетариата, в котором коммунисты должны проводить свою политическую работу, он избегал и механицизма в схватке как с благоприятными возможностями, так и с опасностями, преподносимыми периодами империалистического экономического спада. Экономические кризисы неизбежны при империализме, и неизбежность этих периодов сокращает империалистические сверхприбыли, ослабляя способность буржуазии предлагать подкуп большим секциям рабочего класса. Это имеет отрицательное влияние на стандарты жизни рабочей аристократии и служит отдалению некоторых секций рабочего класса от их рядового состава. Ленин признавал, однако, что это экономическое движение не устраняет автоматически живучести оппортунистской политики в движении рабочего класса.

Ленин подчёркивал, что периоды экономического упадка обеспечивают рабочим более благоприятные условия для отбрасывания своих секторальных интересов (материально уменьшенных в такие моменты) и выбора своих классовых интересов. Это особенно верно для секций рабочих в нижнем слое, кто ранее находился под влиянием рабочей аристократии. Но, в то же время, тенденция бороться также развивается для рабочей аристократии, поскольку её привилегии ослабляются, удерживать благоприятное положение становится намного тяжелее, а также развивается тенденция переложить тяжесть лишений на нижний слой и международный пролетариат. И так как в такие периоды экономического кризиса неизменно усиливает свои идеологические попытки сохранения поддержки среди рабочих (экономические уступки очень дорогостоящи), каждое такое чувство поддержки в рабочей аристократии широко поощряется и рекламируется буржуазно-контролируемыми организациями, формирующими общественное мнение.

В общем и целом, вопрос в том, что перемены в объективных условиях сами собой не сломают власть оппортунизма; диалектически это требует поляризации и борьбы, обострения которых можно действительно ожидать в периоды кризиса и упадка. Эта напряжённость произойдёт стихийно без коммунистов. Однако, задача сознательного элемента, понимающего эту диалектику, усилить и обострить полемику с оппортунизмом в периоды обострения экономического конфликта. Делать мало — значит умиротворять оппортунизм. Как писал Ленин о центристах:

«…Обходится стороной тот факт, что определённые группы рабочих уже скатываются к оппортунизму и империалистской буржуазии! И этот самый факт софисты из ОК хотят обойти стороной! Они ограничиваются „официальным оптимизмом“ каутскианца Гильфердинга и многих других, щеголяющих сейчас: объективные условия гарантируют единство пролетариата и победу революционного направления! Мы (Каутский и К^о — ред.), несомненно, оптимисты в отношении пролетариата! Но на деле все эти Каутские, Гильфердинги, сторонники ОК, Мартов и К^о оптимисты… в отношении оппортунизма. В этом всё дело!»⁸⁰⁸¹

Ленинское понимание материальной основы для усиления оппортунизма в движении рабочего класса обеспечивает коммунистическому вмешательству основную ориентацию в классовой борьбе в империалистических странах. В стратегическом смысле это ясно из ленинского объяснения, что подготовка пролетариата к социалистической революции немыслима без качественного ослабления политического влияния оппортунистического направления. Однако, в полном согласии с материализмом, ленинский анализ показывает, что это невозможно во все времена, т. к. прямо зависит от силы монополистического капитализма в международном масштабе и в каждой отдельной империалистической стране.

Периоды относительного процветания требуют от части коммунистов очень серьёзных тактических расчётов, прочной идеологической позиции во избежание пессимизма или оппортунистских уклонов, для приспосабливания программы и стратегии к преобладанию политического застоя в пролетариате. Тактически такие периоды требуют трудной и иногда хитрой работы в оплотах рабочей аристократии. Несмотря на то, что нельзя делать фетиш из той или иной формы борьбы, всё же особое значение надо придавать тем секциям класса, которые не причастны к временным историческим преимуществам. Политическая работа в такие «медленные» периоды закладывает основу для качества достижений в «великие дни», когда объективные условия создадут возможности для серьёзной борьбы с оппортунистским направлением.

Периоды экономического и политического кризиса, которые неизбежны, требуют открытой и острой борьбы против оппортунизма, который становится даже более опасным и ожесточённым к движению рабочего класса, когда его база сужается. Ослабление материального подкупа в такие периоды повышает для буржуазии важность идеологических и политических услуг, оказываемых «рабочими вождями». Потеря привилегий или угроза такой потери не обязательно вызывает стихийную повсеместную борьбу против монополистического капитала, а наоборот, может стать горючим для сильной реакции внутри секций пролетариата, «возлагающих вину» на рабочих нижнего слоя или других стран. Необходимо подчеркнуть, что в такие периоды рабочие лидеры не просто «представляют» находящиеся под угрозой интересы рабочей аристократии, а действуют под наиболее прямыми указаниями буржуазии. Однако, потеря относительного процветания, создаваемого привилегиями империализма, будет неуклонно разъедать социальную базу оппортунизма, таким образом, создавая рабочим более благоприятные условия для осознания природы предательства оппортунистов в противоположность их настоящим классовым интересам. Будет ли реализована полная возможность объективных условий или нет, зависит от верности политической линии, тактики и организации коммунистов (это точный смысл ленинизма, который социал-демократы и оппортунисты всех мастей никогда не устают отклонять как волюнтаризм, совершенно негодный для «цивилизованных» стран!). Коммунисты должны стараться быть готовыми и расположенными к поляризации борьбы с оппортунистским направлением и показывать конкретно, как такое сотрудничество с буржуазией на деле отражает интересы небольшого меньшинства рабочего класса и крошечной части международного пролетариата.

И в заключение. Коммунисты не должны иметь иллюзий о «быстрых результатах», даже в период кризиса. Ленин, несмотря на его неизменный оптимизм относительно революционного потенциала рабочего класса, был вполне реалистом относительно перспектив развитых капиталистических стран:

«В Америке, Британии и Франции мы видим намного бо́льшую живучесть оппортунистских вождей верхнего слоя рабочего класса, рабочей аристократии; они оказывают сильное сопротивление коммунистическому движению. Вот почему мы должны быть готовы признать, что партиям европейских и американских рабочих тяжелее избавиться от этой болезни, чем это было в случае нашей страны…

…Болезнь эта затяжная; лечение будет дольше, чем на это надеются оптимисты».⁸²