А. Н. Косыгин заметно нервничал. Он решил, что при встрече будут присутствовать только члены делегации, посол и переводчик. Он даже не разрешил взять на встречу машинисток-стенографисток, которые прилетели с ним. По этой причине мне одному пришлось и переводить, и записывать беседу.

Перед беседой, пожав руки всем членам советской делегации, Мао Цзэдун сфотографировался с А. Н. Косыгиным на память у инкрустированной ширмы. Затем все гуськом направились в зал для беседы. Впереди в одиночестве следовал Мао Цзэдун. Сильно располнев за последние годы, он передвигался вальяжно и очень неторопливо, испытывая немалые трудности при ходьбе. В зале к нему подскочила и повела его под руку молодая женщина небольшого роста. А. Н. Косыгин, следовавший за Мао Цзэдуном, спросил у председателя КНР Лю Шаоци: «Кто эта женщина при Мао Цзэдуне?». Лю Шаоци ответил, что она «помогает ему в быту». В ходе беседы А. Н. Косыгин сделал предложение приостановить обоюдную пропагандистскую войну и открытую полемику между нашими государствами. В ответ на это Мао Цзэдун подчеркнул, что от такой словесной войны «ни один человек ещё не погиб».

Мао Цзэдун проявил своего рода мелочность, подчеркнув, что он всё-таки «принял» А. Н. Косыгина, хотя ещё недавно отказал в аудиенции английскому министру. А. Н. Косыгин пропустил эту колкость мимо ушей. В свою очередь А. Н. Косыгин сказал, что СССР реально помогает национально-освободительному движению, в то время как КНР этого не делает. «Вашей борьбы против американского империализма не видно»,— заявил глава советской делегации прямо в глаза Мао Цзэдуну.

Вероятно, это был один из тех редких в истории и в жизни Мао Цзэдуна моментов, когда иностранец осмелился бросить ему в лицо такое обвинение, причём при его коллегах по политбюро ЦК КПК. (Впрочем, однажды, при встрече Мао Цзэдуна со Сталиным в 1950 году, советский вождь упрекнул Мао Цзэдуна в том, что тот не держит своего слова.)

Слова А. Н. Косыгина очевидно стали полной неожиданностью для Мао Цзэдуна, никак не ожидавшего такого поворота беседы.

Воцарилось всеобщее молчание. Выдержав некоторую паузу, Мао Цзэдун достал сигарету, неспешно раскурил её… Взгляд его устремился в потолок, на лице появилась маска безразличия ко всему происходящему. Казалось, он решил для себя — тут больше не о чем говорить.

Длинную неловкую паузу разрядил Лю Шаоци. Осторожно вступив в диалог двух руководителей, он постепенно подключил к разговору других членов делегации, придав ему сугубо деловой характер.

Председатель КНР перешёл к вопросу о том, как советская военная помощь доставляется через территорию КНР во Вьетнам. Лю Шаоци, а затем начальник генерального штаба НОАК Ло Жуйцин, непосредственно ведавший вопросами обеспечения продвижения военных грузов из СССР через территорию КНР во Вьетнам, доказывали, что китайская сторона делает всё от неё зависящее. С нашей стороны в разговор включились В. В. Кузнецов и маршал авиации Вершинин.

И тогда вдруг как бы очнулся Мао Цзэдун. Он выпустил в воздух длинную струю дыма и сказал: «Ну, вот, вы и заспорили». Так он попытался поставить себя в положение арбитра: «спас лицо», вознёс себя над «вашим спором».

Сс. 2—3.

Прежде, чем рассказать о родных и близких Мао Цзэдуна, предлагаем ознакомиться с его родословной, с перечнем членов семейства и рода Мао:

• Мао Цзэдун (26 декабря 1893 г.— 9 сентября 1976 г.) — представитель 20-го поколения рода Мао.

• Мао Тайхуа (ⅩⅣ век н. э.) — выходец из провинции Цзянси, основоположник рода Мао в деревне Шаошаньчун провинции Хунань.

• Мао Цзужэнь — представитель 17-го поколения рода Мао, прадед Мао Цзэдуна.

• Мао Эньчжу, или Мао Эньпу (22 мая 1846 г.— 23 ноября 1904 г.) — представитель 18-го поколения рода Мао, дед Мао Цзэдуна.

• Урождённая Лю (? — 20 мая 1884 г.) — жена Мао Эньчжу, бабушка Мао Цзэдуна. Похоронена вместе с мужем в горной лощине Дишуйдун вблизи деревни Шаошаньчун.

• Мао Шуньшэн (15 октября 1870 г.— 23 декабря 1920 г.) — представитель 19-го поколения рода Мао, отец Мао Цзэдуна.

• Вэнь Цимэй (12 февраля 1867 г.— 5 октября 1919 г.) — мать Мао Цзэдуна.

• Двое старших братьев и две младших сестры Мао Цзэдуна умерли в раннем возрасте.

• Мао Цзэминь (1896—1943) — младший брат Мао Цзэдуна.

• Мао Цзэтань (1907—1935) — младший брат Мао Цзэдуна.

• Ван Шулань (1895—1964) — первая жена Мао Цзэминя, невестка Мао Цзэдуна.

• Мао Юаньчжи (род. в 1922 г.) — дочь Мао Цзэминя и Ван Шулань, племянница Мао Цзэдуна.

• Чжу Даньхуа  (?) — вторая жена Мао Цзэминя, невестка Мао Цзэдуна; после смерти Мао Цзэминя вышла замуж за Фан Чжичуня, брата известного деятеля КПК Фан Чжиминя.

• Мао Юаньсинь (род. в 1941 г.) — сын Мао Цзэминя и Чжу Даньхуа, племянник Мао Цзэдуна.

• Чжао Сяньгуй (1905—1932 ) — первая жена Мао Цзэтаня, невестка Мао Цзэдуна.

• Чжоу Вэньнань (? — 1927) — вторая жена Мао Цзэтаня, невестка Мао Цзэдуна.

• Мао Чусюн (род. в 1927 г.) — сын Мао Цзэтаня и Чжоу Вэньнань, племянник Мао Цзэдуна.

• Хэ И (? — 1950) — третья жена Мао Цзэтаня, младшая сестра третьей жены Мао Цзэдуна Хэ Цзычжэнь, невестка и свояченица Мао Цзэдуна.

• Ван Хайжун (род. в 1943 г.) — по некоторым источникам дочь Мао Цзэминя, по другим — внучка родственника Мао Цзэдуна по материнской линии Ван Цзифаня, считалась двоюродной племянницей Мао Цзэдуна.

• Урождённая Ло, или Е-мэйцза («Сестричка Листочек») (1890—1911) — первая жена Мао Цзэдуна.

• Урождённая Мао, или Цзюй-мэйцза («Сестричка Хризантема»), или Мао Цзэцзянь (1905—1930) — суженая Мао Цзэдуна, названая или двоюродная сестра Мао Цзэдуна.

• Ян Кайхой, или Сяо Ся («Зоренька») (1901—1930) — вторая жена Мао Цзэдуна.

• Ян Чанцзи (1871—1920) — отец Ян Кайхой, тесть Мао Цзэдуна.

• Урождённая Сян (? — 1962) — жена Ян Чанцзи, мать Ян Кайхой, тёща Мао Цзэдуна.

• Ян Кайчжи (?) — брат Ян Кайхой, шурин Мао Цзэдуна.

• Мао Аньин (1922—1950) — первый сын Мао Цзэдуна и Ян Кайхой.

• Лю Сыци (род. в 1930 г.) — приёмная дочь Мао Цзэдуна, позже его сноха, жена Мао Аньина; после смерти Мао Аньина вышла замуж, приняв имя Лю Сунлинь.

• Ян Маочжи (?) — муж Лю Сунлинь.

• Мао Аньцин (род. в 1924 г.) — второй сын Мао Цзэдуна и Ян Кайхой.

• Чжан Шаохуа (род. в 1938 г.) — жена Мао Аньцина, младшая сестра жены Мао Аньина Лю Сыци, сноха Мао Цзэдуна.

• Мао Синьюй (род. в 1970 г.) — сын Мао Аньцина и Чжан Шаохуа, внук Мао Цзэдуна.

• Чжан Шаолинь (род. в 1944 г.) — приёмная дочь Мао Цзэдуна, младшая сестра Лю Сыци и Чжан Шаохуа.

• Чжан Вэньцю (род. в 1903 г.) — сватья Мао Цзэдуна, мать Лю Сыци, Чжан Шаохуа и Чжан Шаолинь.

• Мао Аньлун (род. в 1927 г.) — третий сын Мао Цзэдуна и Ян Кайхой.

• Хэ Цзычжэнь (1910—1984) — третья жена Мао Цзэдуна.

• … — первая дочь Мао Цзэдуна и Хэ Цзычжэнь, следы утеряны (род. в 1929 г.);

• Мао Аньхун, или Маомао — первый сын Мао Цзэдуна и Хэ Цзычжэнь, следы утеряны (род. в 1932 г.);

• … — вторая дочь Мао Цзэдуна и Хэ Цзычжэнь, родилась мёртвой в 1933 г.;

• … — второй сын Мао Цзэдуна и Хэ Цзычжэнь; следы утеряны (род. в 1935 г.).

• Цзяоцзяо («Прелесть»), или Ли Минь («Искусная в делах») (род. в 1936 — нач. 1937 г.) — третья дочь Мао Цзэдуна и Хэ Цзычжэнь.

• Кун Линхуа (?) — муж Ли Минь, зять Мао Цзэдуна.

• Кун Цзинъин (род. в 1962 г.) — сын Ли Минь и Кун Линхуа, внук Мао Цзэдуна.

• Кун Дунмэй (род. в 1972 г.) — дочь Ли Минь и Кун Линхуа, внучка Мао Цзэдуна.

• … — третий сын Мао Цзэдуна и Хэ Цзычжэнь (род. в 1938).

• Цзян Цин (1914—1991) — четвёртая жена Мао Цзэдуна.

• Ли Нэ («Осторожная в речах») (род. в 1940 г.) — дочь Мао Цзэдуна и Цзян Цин.

• Сюй — первый муж Ли Нэ, зять Мао Цзэдуна.

• Сяо Юй (род. в 1970 г.) — сын Ли Нэ и Сюя, внук Мао Цзэдуна.

• Ван Цзинцин (род. в 1931 г.) — второй муж Ли Нэ, зять Мао Цзэдуна.

• Ли Юнься, или Ли Юньлу (1902—1988) — старшая сестра Цзян Цин свояченица Мао Цзэдуна.

Приведём также псевдонимы и прозвища Мао Цзэдуна:

• Цзэдун,
• Эр ши ба хуа шэн,
• Юнчжи,
• Цзыжэнь,
• Ян Цзыжэнь,
• Мао Шишань,
• Ли Дэшэн,
• Дэшэн,
• Жуньчжи,
• Жунь,
• Мао Жуньчжи.

Итак, даже близкой родни у Мао Цзэдуна было довольно много, что вполне типично для традиционной крестьянской семьи в Китае.

Во многих семьях в Китае принято хранить книги с описанием истории своего рода. Существует и родословная семьи Мао.

Родовая книга семьи Мао начинается с рассказа о её родоначальнике Мао Тайхуа. В ⅩⅣ веке н. э. этот крестьянин из провинции Цзянси бросил мотыгу, повязал голову куском красной материи и присоединился к крестьянскому восстанию. Вождь восставших Чжу Юаньчжан разгромил войско монгольской династии, правившей в Китае в те давние времена, сам основал ханьскую (китайскую) династию Мин, став её первым императором.

Мао Тайхуа был одним из младших офицеров армии Чжу Юаньчжана. По приказу императора он отправился в составе экспедиции усмирять южные края, в частности Юньнань, где и был оставлен в качестве военного поселенца. В тех местах не было женщин-китаянок. Поэтому, как и многие его сотоварищи, Мао Тайхуа взял в жены девушку из местных. Так праматерью рода Мао стала женщина другого роду-племени. Строго говоря, род Мао и сам Мао Цзэдун не чистокровные ханьцы. На протяжении всей жизни Мао Цзэдун постоянно возвращался к мыслям о своём роде, и, кто знает, возможно его тяготило сознание своей национальной неполноценности.

Что же касается Мао Тайхуа, то далёкому предку Мао Цзэдуна улыбнулась фортуна. В ответ на свои просьбы к начальству, он в конце концов получил разрешение вернуться с чужбины на собственно китайские земли вместе с женой и детьми. Примерно в это же время император Чжу Юаньчжан устроил гонения на уроженцев провинции Хунань, своих бывших союзников по восстанию. Последние, спасаясь от казни, бежали куда глаза глядят. На опустевшие земли император посадил верных ему офицеров, среди которых оказался и предок Мао Цзэдуна Мао Тайхуа. Так оказалась в Хунани в ⅩⅣ столетии семья Мао.

Мао Цзэдун на протяжении всей своей жизни проявлял интерес к личности Чжу Юаньчжана. Ведь тот тоже был хунаньцем из простонародья, а стал императором. Ещё в детских мечтах Мао Цзэдуну хотелось повторить достижение Чжу Юаньчжана. Впрочем, он гордился и своим именем и своим родом. К моменту его рождения род Мао уже около пяти столетий существовал в Хунани, этой тёплой китайской провинции южнее реки Янцзы. Родина Мао Цзэдуна славится своими благодатными красными почвами; множество рек и озер, зелёные лесистые горы делают местный пейзаж неописуемо красивым.

Отца Мао Цзэдуна звали Мао Шуньшэн. Его имя можно толковать как «Родившийся под счастливой звездой». Он родился в 1870 году. Это был очень волевой и работящий человек. Своим упорным трудом он сумел значительно приумножить состояние семьи; во всяком случае, именно благодаря его настойчивости семья не только вернула утраченные ранее поля, но и, приобретя ещё несколько му земли, перешла в категорию богатых или зажиточных крестьян.

Сс. 16—19.

Сам Мао Цзэдун, как уже упоминалось, родился 26 декабря 1893 года, а умер 9 сентября 1976 года. По китайской традиции день его смерти знаменуется «двумя девятками». В это понятие вкладывается двоякий смысл: с одной стороны, это окончание некоего периода времени, а с другой,— символ начала новой жизни.

После смерти Мао Цзэдуна в живых осталось несколько его прямых родственников в первом и втором поколениях: две жены, сын, две дочери, три внука.

Следы трёх сыновей и дочери Мао Цзэдуна утеряны, так как их отдавали в крестьянские семьи, в чужие руки. Это объяснялось условиями суровой, подчас смертельной борьбы в годы гражданских войн.

Жёны Мао Цзэдуна — Хэ Цзычжэнь и Цзян Цин — в разное время, каждая в отдельности, провели немало времени в Советском Союзе. Два сына Мао Цзэдуна и одна из его дочерей также были воспитаны и получили образование в СССР. Вдова старшего сына Мао Цзэдуна училась на филологическом факультете МГУ.

Одна из жён Мао Цзэдуна, двое его младших братьев, его названая сестра и племянник погибли в ходе борьбы КПК за власть в стране.

Один из сыновей Мао Цзэдуна родился в Москве, но заболев, умер во младенчестве. Он был похоронен в Советском Союзе. Другой сын Мао Цзэдуна погиб на фронте во время войны в Корее при взрыве американской напалмовой бомбы. По приказанию Мао Цзэдуна он был похоронен в КНДР.

Первая жена Мао Цзэдуна умерла в возрасте 21 года; вторую жену политические противники Мао Цзэдуна долго держали в тюрьме, затем казнили; третья жена, не выдержав тягот жизни в условиях гражданской войны и ударов судьбы в личной жизни, стала психически неуравновешенным человеком, много лет провела в психиатрической лечебнице либо находясь под постоянным наблюдением психиатров; четвёртая жена Мао Цзэдуна уже после его смерти в результате политической борьбы оказалась в тюрьме, а затем покончила жизнь самоубийством; один из сыновей Мао Цзэдуна ненормален; одна из дочерей страдает шизофренией.

С. 22.

Как это и принято в Китае, Мао Цзэдун получил свою фамилию Мао от отца. Фамилия Мао — типичная китайская фамилия, одна из наиболее распространённых; таких фамилий в Китае немного, и все они объединяются понятием «фамилии ста семей».

Родители Мао Цзэдуна своим трём сыновьям дали имена, составленные из двух частей, двух значащих корнеслогов.

Первая часть имени каждого из них была одинаковой и свидетельствовала о принадлежности к двадцатому поколению мужчин рода Мао: 澤 «Цзэ», то есть «приносящий влагу», «приносящий жизнь», «приносящий свет», «оказывающий благодеяние».

Вторая часть имени была уже сугубо индивидуальной.

Братья были названы (в порядке старшинства): Цзэдун, то есть «Приносящий влагу, жизнь Востоку»; Цзэминь — «Приносящий влагу, жизнь людям»; и Цзэтань «Приносящий влагу, жизнь, благо своему водоёму»; при этом вероятно имелся в виду пруд перед домом семьи Мао в деревне Шаошань.

Мао Цзэдун — его подлинное и полное фамилия и имя, которыми он сам гордился, не раз поясняя, что зовут его именно Мао Цзэдун, а не, скажем, «Мао Чжуси», то есть не «Председатель Мао».

В обыденной жизни в разные времена он пользовался, как это принято в Китае, несколькими фамилиями и именами, а также многочисленными псевдонимами: Мао Цзэдун, Цзэдун, Эр ши ба хуа шэн, Юнчжи, Цзыжэнь, Ян Цзыжэнь, Мао Шишань, Ли Дэшэн, Дэшэн, Жунь, Жуньчжи, Мао Жуньчжи.

«Эр ши ба хуа шэн» — буквально означает: «ученик или даже учёный муж, чье имя и фамилия составлены из двадцати восьми черт». Если написать фамилию и имя Мао Цзэдуна полными, а не упрощёнными, как это принято в настоящее время в КНР, иероглифами, то они окажутся составленными как раз из 28 черт. В то же время все китайские иероглифы состоят из двадцати восьми основных черт; возможно, в этот свой псевдоним Мао Цзэдун вкладывал мысль о том, что он желал бы быть совершенным учёным мужем.

Когда Мао Цзэдун учился в первом педагогическом училище в городе Чанша он имел два прозвища — Юнчжи и Цзыжэнь. Юнчжи означает: «воспевающий семена кунжута», а Цзыжэнь — «осознающий, ощущающий свою ответственность». Оба эти прозвища толковались иной раз в КНР как проявления уже тогда, то есть около 1910 года, революционных настроений у Мао Цзэдуна. Семена кунжута при этом ассоциировались с бесчисленным множеством простых людей Китая. Псевдонимом Цзыжэнь подписан и ряд работ Мао Цзэдуна в 1930—1940-х годах, яньаньского периода.

Мао Цзэдун пользовался также псевдонимом Ян Цзыжэнь. Здесь он брал фамилию Ян, как писали в КНР, в память о своей жене Ян Кайхой и, возможно, о её отце, своем любимом учителе и наставнике Ян Чанцзи.

В 1923 г., в тридцатилетнем возрасте, будучи вынужден скрываться от властей, Мао Цзэдун звался Мао Шишань, то есть «Мао-Каменный утёс».

Ли Дэшэн, или Дэшэн — это тот псевдоним, которым Мао Цзэдун пользовался позднее, уже в 1947 году, когда ему пришлось оставить Яньань и скитаться, отбиваясь от правительственных войск, по северной части провинции Шэньси. В этот псевдоним вкладывался двойной смысл. С одной стороны, здесь совместились одна из самых распространённых китайских фамилий — Ли, а также имя — Дэшэн, то есть «одерживающий победы», «побеждающий своей добродетелью, доблестью». С другой стороны, сам Мао Цзэдун трактовал этот свой псевдоним таким образом: «Да, мы уходим, покидаем, оставляем город Яньань, но обязательно возвратимся и в конце концов победим».

Вообще же сама мысль об отходе, отступлении во время войны или в ходе политической борьбы, которое оправдывалось надеждами или рассуждениями о конечной победе, глубоко засела в сознании Мао Цзэдуна. Здесь сказывалось столкновение реальной жизни с его характером, не выносившим признания факта каких бы то ни было отступлений или поражений. Мао Цзэдун всегда стремился сохранить лицо, делать хорошую мину даже при плохой игре, не выгодном для него соотношении сил, и в то же время он был склонен во многих случаях скорее лавировать и уходить от преследования, чем прибегать к стратегии и тактике прямого столкновения с противником (может быть, поэтому Мао Цзэдуну нравилась тактика М. И. Кутузова в войне против Наполеона, и он советовал руководителям СССР в случае нападения на нашу страну, скажем, американцев, отступать и отступать до Урала и дальше, годами накапливать силы, чтобы затем, воспользовавшись слабостями противника, нанести ему смертельный удар).

Мао Цзэдун наносил удары и в ходе войны, и в политической борьбе тогда, когда это ему практически ничем не грозило. Он предпочитал выжидать, дожидаться того момента, когда его оппонент начинал сам, из-за своей внутренней слабости, разваливаться; а до той поры Мао Цзэдун сохранял свои силы, накапливал их и вёл борьбу с врагом с помощью тактики «комариных укусов», то есть изматывания противника в мелких, но многочисленных сражениях и стычках.

Мао Цзэдун пользовался также псевдонимами: Жуньчжи и Жунь. Он даже был известен руководителям ВКП(б) и Коминтерна под именем Мао Жуньчжи. Жуньчжи и Жунь — это практически одно слово. В это слово вкладывается смысл «сочный, яркий». Известно, что, например, жены Мао Цзэдуна Ян Кайхой и Хэ Цзычжэнь называли его именно этим именем, то есть Жуньчжи.

Все эти имена и псевдонимы в какой-то степени дополняют образ Мао Цзэдуна, позволяют познакомиться с его представлением о самом себе или, вернее, о том, какое представление о себе он хотел бы создавать в умах других людей.

Сс. 22—24.

Младший брат Мао Цзэдуна Мао Цзэминь (другие его имена: Мао Цзэмин, Чжоу Чуан, Чжоу Цюань, Чжоу Дэн) родился в 1896 году и был на три года моложе Мао Цзэдуна. Всю свою жизнь он во всём следовал за старшим братом. Активно участвовал в работе Компартии Китая. В 1932—34 годах был председателем экономсовета и председателем госбанка в Центральном советском районе в провинции Цзянси. В пограничном районе Шэньси — Ганьсу — Нинся занимал пост министра народного хозяйства. С 1938 года — комиссар финансов Синьцзянского провинциального правительства. В 1939—40 гг. по заданию Мао Цзэдуна находился в Москве. В 1942 году был арестован властями Синьцзяна и в 1943 году расстрелян.

В 1913 году Мао Цзэминя в возрасте 17 лет женили на 18-летней Ван Шулань — трудолюбивой разумной девушке с мягким характером, которая вела домашнее хозяйство и стала общей любимицей в доме Мао. Ван Шулань была из очень бедной семьи. Ей так и не пришлось учиться. По обычаю в детстве Ван Шулань бинтовали ноги. Для таких маленьких ступней существует красивое название: ножки как «цветки золотого лотоса». Традиционно в Китае в этом видели особое изящество. Фактически же это уродовало ступню, женщине было трудно ходить.

Многое в жизни Ван Шулань произошло под воздействием высказываний Мао Цзэдуна. Зимой 1918 года он приехал в родную деревню навестить родственников. После трапезы сидели всей семьей у огонька. Мао Цзэдун спросил: «Слыхали, есть хорошая новость». Ван Шулань тут же ввязалась в разговор: «Что там ещё за новость? Уж не иначе, как у тебя на стороне сокровище появилось (т. е. родился внебрачный ребенок.— Ю. Г.)?». Мао Цзэдун улыбнулся и покачал головой: «Есть кое-что более ценное!». Он постарался разъяснить своим попроще: «В русском государстве теперь всё общее! И нам надо тому же учиться. Надо поднимать революцию. Пусть имущество станет общим».

Ван Шулань была в семье самой бойкой. Она сказала: «Ишь ты какой: имущество у него будет общим! Это тебе болтать легко. За такие дела голову снесут!».

Мао Цзэдун стоял на своём: «Пусть рубят голову, а дело делать надо. Да вы подумайте только, как это будет здорово, когда имущество станет общим. Тогда государство наше будет сильным, а народ богатым. Все будут равны. И вы, женщины, тоже станете свободными, раскрепоститесь и телом и духом».

Рассказы Мао Цзэдуна произвели впечатление. В феврале 1921 года Мао Цзэминь заявил, что решил уйти вслед за старшим братом в революцию. Ван Шулань согласилась: «Иди со спокойной душой. Можешь дом оставить на меня!». К этому времени родители Мао Цзэдуна уже умерли, и Ван Шулань действительно осталась в доме за старшую. Мао Цзэминь ушёл, навсегда покинул свой дом и семью. А в 1922 году Ван Шулань родила девочку, назвав её Мао Юаньчжи. Мао Цзэминь так никогда и не увидел свою дочь.

Что же до судьбы Ван Шулань, то она вступила в КПК и стала женоргом в своей деревне. В 1927 году её бросили в тюрьму вместе с пятилетней дочерью и находившимся при ней маленьким сыном одного из погибших революционеров. Ван Шулань и в тюрьме продолжала служить делу партии, тайно руководила партийной ячейкой. Её должны были казнить, и только внезапный налёт на Чанша отряда под командованием Пэн Дэхуая спас Ван Шулань от гибели.

В дальнейшем ей пришлось много лет бедствовать, зарабатывать на жизнь чем придётся. В то же время она была подпольщицей. Мао Юаньчжи не было ещё и 10 лет, когда Ван Шулань была вынуждена отдать дочь в чужую семью в качестве девочки на побегушках, а в будущем жены сына хозяев. (Впоследствии Мао Юаньчжи была замужем за одним из партийных функционеров по имени Цао Цюаньфу, работавшим в канцелярии ЦК КПК.)

После создания КНР Ван Шулань осталась рядовым членом КПК. Пожилая, потерявшая здоровье женщина работала поварихой на строительстве ирригационных сооружений. В годы великого голода (1959—1961 гг.) она питалась как и подавляющее большинство китайцев, на её долю приходилось 150 граммов риса в день да дикорастущие травы. Из них она варила похлёбку. Она опухла от голода. Так жила эта женщина — в ветхой и рваной одежде, фактически не имея никакого имущества. В 1964 году много выстрадавшая на своем веку невестка Мао Цзэдуна скончалась. Похороны её были такими же безвестными, как практически и вся её жизнь.

Ван Шулань была первой законной женой Мао Цзэминя. Расставшись в 1921 году, он с ней так больше и не встречался. В 1932 году, занимая пост директора государственного банка Китайской Советской Республики в городе Жуйцзине, Мао Цзэминь женился на образованной, хорошо воспитанной женщине по имени Чжу Даньхуа. Они прожили вместе более 10 лет. В 1943 году, как уже упоминалось, Мао Цзэминь был сначала арестован, а затем убит по приказу военного властителя Синьцзяна Шэн Шицая.

После гибели мужа Чжу Даньхуа вышла замуж за Фан Чжичуня, младшего брата известного в истории КПК деятеля Фан Чжиминя. Фан Чжиминь был популярен. Говорят, что даже известная песня, начинавшаяся словами «Восток заалел, в Китае родился…», сначала была посвящена не Мао Цзэдуну, а Фан Чжиминю.

У Мао Цзэминя и Чжу Даньхуа был всего один сын по имени Мао Юаньсинь.

Сс. 24—26.

Племянник Мао Цзэдуна Мао Юаньсинь родился в 1941 году. В 1950-х годах Мао Цзэдун взял его в свой дом. Позднее Мао Юаньсинь учился в харбинской военно-инженерной академии.

В начале «культурной революции» в КНР был распространен текст беседы Мао Цзэдуна со своим племянником Мао Юаньсинем о том, какими должны быть люди молодого поколения. Сам факт опубликования этой беседы сделал имя Мао Юаньсиня широко известным в стране и в партии, принёс ему известный политический капитал. Мао Цзэдун всячески поощрял Мао Юаньсиня на активное участие в политической жизни страны. Возможно, Мао Цзэдун хотел, чтобы Мао Юаньсинь в какой-то степени заменил ему родного сына.

Относясь к Мао Цзэдуну как к божеству, Мао Юаньсинь в то же время называл Цзян Цин «мамой», своим «ангелом-хранителем». Впоследствии, когда Мао Юаньсиня раскритиковали, утверждалось, что он находился под значительным воздействием Цзян Цин: любил смотреть американские кинофильмы, слушать пленки с записью западной музыки, предпочитал заморские вина и т. п.

Когда Мао Цзэдун потерял способность передвигаться, Мао Юаньсиня временно перевели из Северо-Восточного Китая для работы в аппарате ЦК КПК в Пекине в качестве личного секретаря Мао Цзэдуна.

У постели Мао Цзэдуна был установлен телефонный аппарат для прямой связи председателя ЦК КПК с членами политбюро ЦК партии. Непосредственное общение Мао Цзэдуна с другими членами руководства партии, а практически со всеми людьми, за исключением тех, кто обслуживал его в быту, в то время было уже исключено. Мао Цзэдун существовал, но его никто не мог видеть. Более того, его уже никто не мог и слышать. Возникла необходимость хотя бы в его «голосе». Задача Мао Юаньсиня состояла в том, чтобы передавать вопросы членов политбюро Мао Цзэдуну и ответные указания Мао Цзэдуна членам политбюро. Появился своего рода «связной», и они были вынуждены общаться с Мао Цзэдуном через этого посредника. Мао Юаньсинь был благодарен Цзян Цин за то, что она, преодолев сопротивление некоторых членов политбюро, сумела добиться такого порядка общения Мао Цзэдуна с руководителями партии и страны. Следует упомянуть, что и речь Мао Цзэдуна в это время стала невнятной; ещё и поэтому Мао Юаньсиню пришлось стать «голосом» своего дяди.

И Мао Цзэдун, и Цзян Цин, каждый по-своему, подумывали о том, чтобы из Мао Юаньсиня получился «наследный принц». При этом Мао Цзэдун в известной степени доверял Мао Юаньсиню и даже прислушивался к его мнению. Цзян Цин, возможно, строила планы стать после смерти Мао Цзэдуна «новой вдовствующей императрицей» Цыси и быть практически регентом при Мао Юаньсине.

Многие говорили, что Цзян Цин предпринимала попытки наладить отношения своей дочери Ли Нэ с Мао Юаньсинем. Можно предположить, что Мао Юаньсинь был вполне готов вступить в брак с Ли Нэ. Молодые люди даже в течение некоторого времени встречались. Но планы Цзян Цин расстроились, ненормальное состояние психики Ли Нэ уже тогда сказывалось на её отношениях со всеми окружающими людьми.

Что же касается политической карьеры Мао Юаньсиня, то в годы «культурной революции», или «десятилетней смуты» (1966—1976 гг.), его считали «властелином» всего Северо-Восточного района КНР. Занимая посты заместителя председателя ревкома провинции Ляонин и заместителя комиссара Шэньянского большого военного округа, он распространял свою власть на весь Северо-Восток Китая.

Однако он слишком тесно связал свою судьбу с Цзян Цин и её коллегами в руководстве партии, выдвиженцами «культурной революции». Он также испортил отношения со многими ветеранами-руководителями партии, не сумел разобраться в сложном механизме управления партией и страной и, проявив себя, как зазнайка, оказался после смерти Мао Цзэдуна и устранения «четвёрки» практически выброшен из политической жизни Китая.

После смерти Мао Цзэдуна и последовавшего за ней в октябре 1976 года ареста Цзян Цин и её коллег из политбюро ЦК КПК, одновременно был отдан приказ лишить свободы и Мао Юаньсиня. Это было сделано, вероятно, на всякий случай, дабы никто не мог воспользоваться членом семьи Мао Цзэдуна как знаменем сопротивления действиям старых руководителей. Несостоявшийся «наследный принц» оказался под стражей. С тех пор о его судьбе нет точных сведений. Говорят, что он живёт в провинции Шэньси.

Сс. 26—28.

Младший брат Мао Цзэдуна Мао Цзэтань родился в 1907 году. Он был женат трижды. Его первая жена Чжао Сяньгуй была женщиной работящей. Говорили, что Мао Цзэдуну очень нравилась эта его будущая невестка. По его настоянию Чжао Сяньгуй в 1923 году поступила в педагогическое училище в Чанша и в том же году стала членом КПК. Мао Цзэтань и Чжао Сяньгуй поженились в 1924 году. До этого они дружили несколько лет.

В октябре 1925 года Чжао Сяньгуй была направлена партийной организацией на учёбу в Москву. Об этом Мао Цзэтань даже не знал, полагалось держать всё это в тайне.

Пока Чжао Сяньгуй училась в университете имени Сунь Ятсена в Москве, Мао Цзэтань, не имея о ней никаких сведений, в 1926 году женился на Чжоу Вэньнань. В 1927 году Чжао Сяньгуй вернулась в Китай, узнала о новом браке Мао Цзэтаня и возвратилась в дом своих родителей. Её тотчас арестовали и держали в тюрьме до 1928 года.

В 1931 году она вела подпольную работу в провинции Шаньдун, где и вышла замуж за одного из членов КПК, тоже учившегося в Советском Союзе. В 1932 году супругов арестовали и тайно казнили в Цзинани. Чжао Сяньгуй прожила всего 27 лет. Мао Цзэдун, вспоминая о ней и о своём младшем брате, горевал, что оба они погибли такими молодыми.

Вторая жена Мао Цзэтаня Чжоу Вэньнань в 1927 году родила мальчика, Мао Чусюна. (Впоследствии Мао Цзэдун перечислял его среди своих родственников, погибших в ходе борьбы КПК за власть внутри страны.) Сама Чжоу Вэньнань погибла вскоре после рождения ребёнка по дороге в горы Цзинганшань, не вынеся тягот пути.

Когда Мао Цзэтань был начальником секретариата бюро ЦК КПК по советским районам, жена Мао Цзэдуна Хэ Цзычжэнь познакомила его со своей младшей сестрой Хэ И, ставшей затем его женой. Родные братья Мао Цзэдун и Мао Цзэтань были женаты на родных сестрах, Хэ Цзычжэнь и Хэ И.

В 1934 году после ухода главных военных сил КПК на северо-запад страны, Мао Цзэтань и Хэ И были оставлены партизанить в провинции Цзянси. В 1935 году Мао Цзэтань был арестован властями и расстрелян. Ему было всего 28 лет. Его вдова Хэ И преодолела многочисленные препятствия и спустя два года добралась до Яньани, контролируемой Красной Армией Китая.

Сс. 28—29.

В 1908 году Мао Цзэдун окончил начальную сельскую школу. Ему было тогда полных 14 лет. Родители женили его по своему усмотрению, устроив самую настоящую брачную церемонию.

Первой и единственной законной, если говорить об исполнении законов и обычаев, жене Мао Цзэдуна в момент свадьбы было 18 лет.

Первая жена Мао Цзэдуна была родом из соседнего уезда, из семьи по фамилии Ло. Звали её обычно Е-мэйцза («Сестричка Листочек»). Она была простой и здоровой крестьянской девушкой. Родители женили старшего сына, заботясь о продлении рода, а также нуждаясь в помощнице по дому. В китайской деревне того времени было обычным явлением, когда сына в возрасте 14—15 лет женят первым браком на девушке 18—20 лет.

В 1908 году семья Мао процветала. Однако матери Мао Цзэдуна был тогда уже 41 год. Тяжёлый труд и многочисленные роды к этому времени сильно сказались на её здоровье. Ей было довольно трудно обслуживать семью из пяти человек, самому младшему сыну Цзэтаню едва исполнился год. Семья держала батраков. Матери приходилось кормить всех мужчин и работать в поле. Конечно, родители рассчитывали, женив старшего сына, заполучить помощницу-работницу для дома и семьи.

Свадьбу Мао Цзэдуну сыграли шумную, с богатым угощением для родных и односельчан.

Так «Сестричка Листочек» вошла в семью Мао в качестве старшей невестки. Она провела в доме Мао три года, с 1908 по 1911 год. Весь первый год из этих трёх Мао Цзэдун жил дома. Затем он уехал учиться в городе, в родные места приезжал редко, не всегда даже во время каникул.

Очень молодой, всего 21 года от роду, Е-мэйцза заболела и умерла. Какие-то чувства всё-таки соединяли Мао Цзэдуна с семьей Ло. После основания КНР в 1949 году старший брат его первой жены прислал Мао Цзэдуну письмо, жалуясь на материальные трудности. Мао Цзэдун ответил ему и послал 300 юаней.

С. 30.

Около 1910 года Мао Цзэдун покинул родительский дом и вступил в самостоятельную жизнь, родители, согласно традициям и обычаям, существовавшим в крестьянских семьях, заботясь о продолжении рода, после смерти первой жены своего старшего сына взяли в свою семью девочку, которая со временем, согласно подписанному семьями жениха и невесты брачному контракту, должна была стать новой женой Мао Цзэдуна, как старшего сына в семье Мао. Эта суженая была родственницей Мао Цзэдуна, его двоюродной сестрой по отцовской линии.

Девочка была смышлёной и симпатичной. Она родилась в сезон цветения хризантем в 1905 году, и её в родной семье с детских лет называли Цзюй-мэйцза, то есть «Сестричка Хризантема». Она была на 12 лет моложе Мао Цзэдуна. Она росла и воспитывалась в доме его родителей и, согласно обычаю, называла Мао Цзэдуна старшим братом, что подразумевало их будущие супружеские отношения. И хотя формально Мао Цзэдун был обручён с «Сестричкой Хризантемой», их браку так и не суждено было осуществиться.

В 1920 году Мао Цзэдун приехал в родные места. К тому времени он уже был вполне сложившимся человеком. По всей вероятности, у него был и определённый опыт общения с женщинами. Во всяком случае в то время он собирался жениться на Ян Кайхой. Может быть, именно в этой связи Мао Цзэдун и «решил вопрос» о «Сестричке Хризантеме»,— ему нужна была свобода от брачного контракта с ней.

Мао Цзэдун произвёл большое впечатление на названую сестру. Она с обожанием и восхищением смотрела на пламенно повествовавшего о революции молодого человека. В свою очередь её характер и поведение импонировали Мао Цзэдуну. С её согласия он увёз «Сестричку Хризантему» в город Чанша и устроил там на учёбу. Когда же родители Мао Цзэдуна ушли из жизни, он освободил себя и «Сестричку Хризантему» от брачных обязательств.

Именно Мао Цзэдун дал ей при её переезде в город и новое имя. Он назвал её Мао Цзэцзянь. В соответствии с традицией фамилия и первая часть имени его названой сестры оказались такими же, как у трёх братьев Мао, а имя Цзэцзянь означало «приносящая влагу, жизнь, благо строительству, созиданию».

Мао Цзэцзянь стала членом Компартии Китая уже в возрасте 18 лет. В 1925 году она вышла замуж за Чэнь Фэня, тоже члена КПК. В 1930 году. Мао Цзэцзянь была казнена властями за свою политическую деятельность.

Сс. 30—31.

Мао Цзэдун с большим пиететом относился к отцу своей будущей второй жены Ян Кайхой. Его звали Ян Чанцзи, он преподавал логику, философию и этику в первом педагогическом училище города Чанша. Это был незаурядный человек. В молодости он увлекался конфуцианством, побывал на учёбе в Японии, Англии, Германии.

С. 31.

…В конце 1919 года Ян Чанцзи заболел и буквально в считанные дни в начале января 1920 г. ушёл из жизни. Мао Цзэдун искренне переживал смерть Ян Чанцзи. Он помог похоронить учителя. Так, за какие-то полтора года Мао Цзэдун лишился родителей и своего наставника.

С. 34.

С матерью своей будущей второй жены госпожой Ян (урождённой Сян) Мао Цзэдун впервые увиделся в 1913 году, когда стал приходить в дом Ян Чанцзи по приглашению своего учителя.

Пока Ян Чанцзи учился за границей, где получил степень доктора философии Эдинбургского университета, его жена оставалась на родине с дочерью и сыном. Приходилось ей нелегко.

Она сочувствовала Мао Цзэдуну, видя, что он живет впроголодь, не получая помощи от родных. Зимой Мао Цзэдун дрожал от холода, у него был только один длиннополый, вылинявший от времени халат. Госпожа Ян связала ему шерстяную фуфайку модного в Чанша красно-розового цвета. Мао Цзэдун носил её много лет, в том числе и во время продолжительного перехода с востока на северо-запад страны. Фуфайку уже невозможно было надевать, до того она обветшала, но и выбросить её Мао Цзэдуну было жалко. Он продолжал хранить её, а после образования КНР эта фуфайка была передана в музей истории революции в Пекине.

Когда Мао Цзэдун стал проявлять признаки особого отношения к Ян Кайхой, родители девушки отнеслись к этому по-разному. Отец беспокоился за судьбу дочери, понимая, что занимаясь политикой, зять будет подвергать себя и свою семью смертельной опасности, лишит Ян Кайхой счастья. Госпожа Ян не заглядывала далеко вперёд. Ей нравился этот ученик из деревни Шаошаньчун, а Ян Кайхой была её любимой дочерью. Госпожа Ян заранее любила и избранника дочери, будущего зятя. А когда Мао Цзэдун и Ян Кайхой поженились и у них появился первенец, госпожа Ян была на седьмом небе от счастья. Она помогала ухаживать за младенцем. В то время все ещё жили в Пекине. Но Мао Цзэдун в интересах революционной борьбы должен был вернуться в Чанша. Госпожа Ян, будучи женщиной доброй, тут же продала фамильный золотой браслет, передававшийся в её семье из поколения в поколение, а вырученные деньги пошли на переезд Мао Цзэдуна с женой и сыном в Чанша. Ян Чанцзи к тому времени уже умер, и госпожа Ян осталась одна с малолетним сыном на руках в Пекине.

Спустя некоторое время госпожа Ян возвратилась в свой родной дом в деревне Баньцан под Чанша. Когда Ян Кайхой арестовали, госпожа Ян продала большую часть семейной утвари и отправилась в город спасать дочь. Она ничего не боялась. Но её хлопоты оказались напрасными. Дочь казнили на пустыре, под горой Шицылин, в Чанша. Пренебрегая реально существовавшей опасностью, госпожа Ян забрала тело дочери и похоронила её в деревне Баньцан.

Спустя 19 лет, накануне образования КНР, Мао Цзэдун получил по телеграфу поздравление от своего шурина Ян Кайчжи. К тому времени город Чанша перешёл без боёв в руки НОАК. Мао Цзэдун отправил туда своих сыновей Мао Аньина и Мао Аньцина, наказав им посетить могилу матери. В сопроводительном письме он также писал, что «они очень хотели бы повидаться с бабушкой».

Госпожа Ян была уже в преклонном возрасте. Но Мао Аньина поразили здравые суждения бабушки. Она осудила тех из её родственников, которые рассчитывали с помощью Мао Цзэдуна получить синекуру.

В дальнейшем Мао Цзэдун приказал выделять ежегодно из его гонораров 1200 юаней госпоже Ян, дабы обеспечить её старость.

В 1962 году госпожа Ян умерла. Мао Цзэдун написал письмо роду Ян, выразив глубокое соболезнование. При этом он подчеркнул, что госпожу Ян «можно похоронить в одном склепе с моей дорогой супругой товарищем Ян Кайхой. Две наших семьи — это одна семья, а раз это одна семья, то её нельзя и разделять».

Отношения Мао Цзэдуна и Ян Кахой не были безоблачными. Ко времени свадьбы Мао Цзэдуну было уже 27 лет, а Ян Кайхой 19 лет. В его жизни уже были и женщины. Во всяком случае, его связывали отношения с соученицей по педагогическому училищу в городе Чанша Тао Сыюн. Их тянуло друг к другу. Немалую роль играло и то, что они вместе начали участвовать в революционной деятельности. Однако, если Тао Сыюн стремилась изменять мир путём просвещения, то Мао Цзэдун был сторонником насильственных методов. По этой или какой другой причине, но пути Мао Цзэдуна и Тао Сыюн в конце концов разошлись в том же 1920 году.

Вскоре Мао Цзэдун женился на Ян Кайхой. Супругов связывали сильные чувства. За неполных семь лет семейной жизни Ян Кайхой родила троих сыновей. Первенца назвали Мао Аньином. Он родился 24 сентября 1922 года в Чанша.

Ян Кайхой стремилась быть не только подругой мужа, матерью его детей, но и активно участвовала в политической деятельности. Мао Цзэдун же всегда на первый план выдвигал свои планы, поступал так, как считал для себя необходимым. Он осознанно и инстинктивно отодвигал жену от полноправного участия в партийной работе.

В 1923 году Мао Цзэдун, ссылаясь на необходимость по работе, объявил о своём отъезде из Чанша. Его совершенно не озаботило, что его снова беременная жена одна останется с сыном дома. Ян Кайхой же считала, что муж не уделял ей достаточного внимания. Она потребовала, чтобы Мао Цзэдун либо взял с собой её и сына или вовсе не уезжал. Произошла крупная ссора. Ян Кайхой рыдала, осуждая мужа, называя его бесчувственным человеком. Однако Мао Цзэдун как всегда поступил по-своему. Он хлопнул дверью и уехал. Ян Кайхой не захотела даже проводить его. В 1924 году Ян Кайхой родила второго сына Мао Аньцина.

В 1927 году Мао Цзэдун предпринял попытки сгладить отчуждение прошлых лет. Он стал менее сухим в своих отношениях с женой.

Весной 1927 года Мао Цзэдун вместе с Ян Кайхой побывал у себя на родине в деревне Шаошаньчун. Поначалу односельчане довольно неприязненно встретили Мао Цзэдуна и его жену, видя в них городских богатых людей. Тогда Ян Кайхой начала учить грамоте всех желающих крестьян в родовой кумирне семьи Мао. Давая пояснения к иероглифам, она рассуждала о несправедливости в отношении бедных людей. Постепенно она завоевала симпатии своих новых родственников и односельчан.

Вскоре вся семья перебралась в город Учан, где Ян Кайхой родила третьего сына Мао Аньлуна. Мао Цзэдун был всецело занят делами крестьянского движения. Ян Кайхой помогала ему, выполняя обязанности секретаря, переписывая работы мужа. У Мао Цзэдуна был скверный почерк.

В августе 1927 года Мао Цзэдун отправил жену с тремя детьми домой в Чанша, а сам с головой ушел в организацию восстания крестьян. Так, прожив одной семьей почти семь лет, с конца 1920 года по осень 1927 года, Мао Цзэдун и Ян Кайхой расстались, как оказалось, навсегда.

Ян Кайхой до конца своей жизни хранила верность мужу. Она писала, что испытывает ощущение, что она была рождена, «предназначена для своей мамы и для него», что «если его схватят, замыслят убить, я непременно разделю с ним его судьбу». В октябре 1928 года Ян Кайхой даже написала стихи, выразив в них свои страдания от наступившего одиночества, когда некому её защитить, некому с ней поговорить, когда ей не у кого спросить. Подпольщики предлагали Ян Кайхой переправиться в горы Цзинганшань к мужу, но она отказалась, сославшись на то, что такого приказа она от Мао Цзэдуна не получала, а без этого она не может «никуда сдвигаться с места».

В 1928 году Ян Кайхой арестовали и вместе со старшим сыном, которому тогда было шесть лет, посадили в тюрьму. Сначала от неё посулами и обещаниями пытались получить сведения о подпольщиках. Затем её пытали. Ян Кайхой не выдала партийных секретов. Она не согласилась и на минимальное, с точки зрения властей, требование. Её обещали выпустить из тюрьмы, едва только она сделает заявление о том, что порывает супружеские связи с Мао Цзэдуном. После двухлетнего тюремного заключения осенью 1930 года Ян Кайхой казнили.

Узнав о смерти жены, Мао Цзэдун сказал: «И сотней жизней не искупить смерти Ян Кайхой». Он отправил деньги, чтобы установили памятник на её могиле.

Впоследствии Мао Цзэдун переживал случившееся, и не только потому, что очень любил Ян Кайхой, но и из чувства глубокой вины перед ней. В характере Мао Цзэдуна была эта черта: он каялся перед мёртвыми, но он не был способен делать это перед живыми. Это было своеобразным проявлением его эгоизма и нарциссизма. В своем внутреннем мире он вероятно жалел себя, уходя в мир теней из мира живых людей, обращаясь к теням тех, кто был верен ему.

В 1957 году Мао Цзэдун написал стихи, адресовав их Ли Шуи, вдове своего погибшего товарища по фамилии Лю. Муж Ли Шуи и жена Мао Цзэдуна пали в объединявшей их борьбе с врагами. Вот эти стихи, которые в своё время партийная пропаганда довела практически до всего населения КНР:

Я потерял мою гордую Ян, а ты лишилась своего Лю.
И вот Ян и Лю легко воспарили на счастливое девятое Небо.
И там они спросили у небесного виночерпия У Гана,
чем же он их угостит?
У Ган выставил прекрасное вино из цветов коричного дерева. А всегда молчаливая Чан Э, фея Луны,
взмахнула своими широкими рукавами
и поплыла в безбрежной высоте в танце в честь тех, кто верен, кто верен. Весть об этом донеслась до мира людей. А слёзы прекрасной феи пролились на землю благодатным
освежающим дождём.

На эти строки бурно реагировала Цзян Цин, новая жена Мао Цзэдуна. Она ворвалась к нему в кабинет и закричала: «Она, значит, у тебя твоя „гордая Ян“, а я тогда кем у тебя числюсь?».

Мао Цзэдун, к тому времени изрядно постаревший и отяжелевший, от слов Цзян Цин буквально окаменел.

Нужно здесь попутно сказать, что Мао Цзэдун в подобных случаях, когда кто-то позволял себе либо возражать ему, либо задавать неприятный вопрос, впадал в странную оцепенелость, в своего рода психологический анабиоз. Возможно, это было связано с тем, что он вообще склонен был только к монологу, а диалога и уж тем более возражений просто не переносил. А, быть может, это была его защитная реакция на стрессы.

И на сей раз он долго молчал. Страшно побледнел. В руке дымилась половинка сигареты. Наконец он выдавил из себя: «Ты… катись у меня отсюда!». Эти слова были произнесены негромко, но столь весомо, с таким гневом, что Цзян Цин поняла, чем тут пахнет, мгновенно замолчала и ретировалась.

Стихи, опубликованные в 1957 году, были не первыми стихами Мао Цзэдуна о Ян Кайхой. В 1950 году сын Мао Цзэдуна Мао Аньцин после своей свадьбы вместе с молодой женой навестил отца в Чжуннаньхае. Глядя на невестку, Мао Цзэдун расчувствовался и заговорил: «Ваша мама (тут он имел в виду Ян Кайхой) была мудрой и хорошей женщиной. Она была очень обаятельной! Я её часто вспоминаю…». Он надолго замолчал и только всё курил и курил.

Сын и невестка попросили Мао Цзэдуна переписать им на память своей рукой его стихи о Ян Кайхой. Мао Цзэдун подошёл к столу, медленно взял в руки кисть, сосредоточился, и из-под кисти полились иероглифы: «Я потерял мой цветок, мою Ян…».

Невестка тут же напомнила свёкру:

— Папа, у вас там в тексте: «Мою гордую Ян…».

Мао Цзэдун сел и в раздумье сказал:

— Пусть будет «Мой цветок, мою Ян…». Это очень тепло, это по-родственному.

В 1949 году Мао Цзэдун встречался со своим шурином Ян Кайчжи, с которым впоследствии долго не виделся. Летом 1976 года Ян Кайчжи, будучи уже стариком, сумел найти в Пекине дом, где жила медсестра, работавшая при Мао Цзэдуне. Он пришёл к этой медсестре по фамилии Ли и её мужу, сотруднику охраны Мао Цзэдуна, по фамилии Вэй. Ян Кайчжи представился и поинтересовался состоянием здоровья Мао Цзэдуна, который тогда был уже практически при смерти. Однако разглашать этот партийно-государственный секрет никому не разрешалось. Поэтому ответом на вопрос Ян Кайчжи было продолжительное красноречивое молчание.

Поняв причину тягостного молчания собеседников, Ян Кайчжи попросил передать Мао Цзэдуну письмо и фотографию. На тот случай, если Мао Цзэдун пожелает с ним повидаться, Ян Кайчжи оставил номер своего телефона, упомянув, что он уже целый месяц находится в Пекине и никак не может связаться с Мао Цзэдуном. Ли во время своего дежурства передала письмо Мао Цзэдуну, когда ему стало чуть полегче. Мао Цзэдун узнал на фотографии Ян Кайчжи, назвал его по имени и велел Ли пригласить его к себе. Однако медсестра, которая, конечно же, согласовала свои действия с соответствующими компетентными органами, решительно ответила: «Вам сейчас не разрешается принимать гостей!». Мао Цзэдун смирился и не возражал. Письмо было положено на стол. Предполагалось, что к нему можно будет вернуться, как только позволит состояние здоровья Мао Цзэдуна. Но улучшения так и не наступило.

Сс. 34—38.

Первая часть имени каждого из сыновей Мао Цзэдуна была одинаковой. Она свидетельствовала о принадлежности человека 21-му поколению семьи Мао. Это был значащий корнеслог «ань», то есть «берег». Возможно, Мао Цзэдун полагал, что его сыновья должны стремиться к «новым берегам». Вообще мысли о воде, реке, её берегах, её голубизне или зеленоватом свечении постоянно присутствовали в размышлениях Мао Цзэдуна.

Своего первенца Мао Цзэдун назвал Аньином — «Героем того или иного берега», подчеркнув тем самым «героическое начало», какое он, очевидно, хотел бы видеть в характере своего старшего сына и наследника.

Второго сына он назвал Аньцином — «Голубым берегом», желая, чтобы его имя символизировало «молодость», «первую зелень», «голубизну и синь горизонта».

Третий из сыновей был назван Аньлуном — «Драконом на своём берегу». «Лун» по-китайски означает «дракон». Это и один из символов Китая и императорской власти.

Четвёртый сын (уже от Хэ Цзычжэнь — третьей жены Мао Цзэдуна) получил имя Аньхун — «Красный берег». По-китайски «хун» означает «красный». Это также символ успеха и популярности, а кроме того, радости и праздника. Так была подчёркнута желанная для Мао Цзэдуна краска в характере и будущей деятельности этого его сына.

После того, как 14 ноября 1930 году Ян Кайхой была казнена в Чанша, всех трёх сыновей Мао Цзэдуна удалось переправить в Шанхай. На всякий случай бабушка изменила их имена. Старшему из братьев было тогда восемь лет, среднему — шесть, а младшему — всего три года. В то время Мао Цзэминь, младший брат Мао Цзэдуна, вёл подпольную работу в Шанхае. С его помощью детей устроили в детский сад, находившийся под патронажем подпольной организации. Однако там мальчики пробыли недолго. В апреле 1931 года шанхайское коммунистическое подполье было разгромлено. Детский сад закрыли. С этой поры никто не заботился о сыновьях Мао Цзэдуна. Младший из детей так и потерялся. Двое старших почти шесть лет, с 1931 по 1936 годы, бродяжничали на улицах Шанхая.

Некоторые исследователи утверждали, что именно в эти годы Мао Аньцин получил удар металлическим прутом по голове, от последствий которого так и не смог избавиться.

Только в 1936 году подпольщики разыскали мальчиков. Сыновей Мао Цзэдуна удалось пристроить в группу людей, сопровождавших командующего добровольческой армией Северо-Восточного Китая генерала Ли Ду в его поездке в страны Западной Европы. Благодаря этому Мао Аньин и Мао Аньцин в 1937 году попали в Советский Союз.

Там, с ведома Сталина и Мао Цзэдуна, их поместили в интернациональный детский дом в городе Иваново, предназначенный для детей функционеров зарубежных компартий. Мао Аньин жил там под именем Ян Юнфу; по-русски его звали тогда Серёжа. Мао Аньцин жил там под именем Ян Юншу; по-русски его звали Коля.

В начале 1938 года Мао Цзэдуну доставили из СССР фотографии его сыновей. В марте того же года он написал им письмо. В дальнейшем Мао Цзэдун и Мао Аньин (который в отличие от своего брата умел писать по-китайски), изредка обменивались письмами. Мао Цзэдун давал советы упорно овладевать знаниями, особенно в области естественных наук, проявлять самостоятельность, читать китайские книги, пересылаемые им через представителей КПК в Коминтерне.

К началу Великой Отечественной войны Мао Аньину шёл уже девятнадцатый год. Он продолжал учиться в школе и жить в ивановском интернациональном детском доме, где был секретарём комсомольской организации, а также членом Ленинского райкома ВЛКСМ города Иваново.

Мао Аньин внимательно следил за событиями на фронтах Второй мировой войны, переживал неудачи советской Красной Армии.

В конце зимы 1941—42 годов ЦК ВКП(б) предложил всем иностранцам старше 16 лет, находившимся в то время в Советском Союзе, стать гражданами СССР. В ивановском интернациональном детском доме это преподнесли как великую честь. Мао Аньин в ответ на такое предложение отрицательно покачал головой, сказав: «Я — китаец. Я люблю свою родину и буду обязан сразу же вернуться домой, служить своему народу, как только родина меня позовет. Если же я стану гражданином СССР, то окажусь в неловком положении».

В то же время Мао Аньин считал, что хотя он и китаец, но ему необходимо участвовать в борьбе советского народа за свободу и независимость и внести свой вклад в победу в войне против фашизма.

В этой связи в 1942 году Мао Аньин написал письмо Сталину:

«Ставка Верховного главнокомандующего. Дорогой товарищ Сталин!

Я простой молодой китаец. В течение пяти лет я учился в Советском Союзе, которым Вы руководите. Я люблю СССР точно так же, как я люблю Китай. Я не могу, сложа руки, наблюдать, как сапог германского фашизма топчет Вашу землю. Я хочу отомстить за миллионы погибших советских людей. Со всей решительностью я прошу отправить меня на фронт. Прошу Вас дать согласие на мою просьбу!

С революционным приветом!
Май 1942 года, г. Иваново.
(Мао Аньин — сын Мао Цзэдуна)».

Спустя десять дней Мао Аньин, не дождавшись ответа, написал второе письмо, затем третье.

Вскоре в Иваново приехал представитель ВКП(б) в Коминтерне, секретарь ИККИ Д. З. Мануильский. Мао Аньин и раньше встречался с ним. При этой встрече Д. З. Мануильский сообщил Мао Аньину о принятом решении. Г. М. Димитров послал Мао Цзэдуну письмо с предложением направить Мао Аньина на учёбу в военно-политическую академию, это даст юноше возможность получить военные знания и политическую подготовку. Сталин через Г. М. Димитрова согласовал с Мао Цзэдуном вопрос о судьбе его сына.

Мао Аньин был зачислен на курсы ускоренного обучения в военное училище, а затем переведен в московскую военно-политическую академию и в военную академию имени М. В. Фрунзе. В январе 1943 года, будучи слушателем военной академии, Мао Аньин стал членом ВКП(б). (В 1946 году по возвращении в Китай Мао Аньин тут же был принят в члены КПК.)

Мао Аньин был выпущен из академии в звании лейтенанта и назначен замполитом танковой роты. В форме офицера-танкиста на советском танке Мао Аньин успел поучаствовать в войне. В составе своей роты он прошёл Польшу и Чехословакию.

По окончании Великой Отечественной войны он был направлен на учёбу в Московский институт востоковедения, учился на китайском отделении. Там он был известен как Сергей и запомнился однокурсникам высоким симпатичным, даже щеголеватым молодым человеком, свободно владевшим русским языком и неравнодушным к прекрасному полу.

В 1946 году Мао Цзэдун решил, что все члены его семьи должны возвратиться на родину. Сталин содействовал этому. Первым вернулся Мао Аньин. Перед его отъездом из Москвы он был принят Сталиным, который подарил Мао Аньину пистолет на память о пребывании в СССР, в рядах ВКП(б), об участии в Великой Отечественной войне и об этой встрече.

И. В. Сталин придавал встрече с сыном Мао Цзэдуна большое значение. Тем самым он как бы устанавливал возможный личный канал связи с Мао Цзэдуном. Скорее всего, он рассчитывал на то, что Мао Аньин будет занимать в КПК высокое положение, а может быть, когда-нибудь заменит на посту Мао Цзэдуна.

Сс. 39—41.

Он также желал снова продемонстрировать и КПК, и И. В. Сталину, да и Чан Кайши, что своего сына он отправил на фронт войны против американского империализма. Отправка Мао Аньина на войну вовсе не была абсолютно необходимой. В Корее воевали части армии КНР, которые формально именовались добровольческими. Это не была отечественная война китайского народа. Это была локальная война с ограниченными политическими целями. Правда о ней скрывалась. Мао Цзэдун так и не позволил опубликовать цифры китайских потерь в этой войне. Одним словом, отправка Мао Аньина на фронт в Корее была чисто политическим шагом, предпринятым лично Мао Цзэдуном, решение это зависело только от него. Его единственный полноценный здоровый сын и тут оказался пешкой в политической игре. Желание выглядеть безупречно в глазах своих коллег по руководству партией сыграло главную роль.

А дело было так. Осенью 1950 года Мао Аньин работал заместителем секретаря парторганизации Пекинского центрального механического завода. Когда началась Корейская война, он, естественно, как и многие в партии, в порядке развёрнутой тогда кампании подал заявление с просьбой направить его в армию добровольцев. Парторганизация отказала. Тогда Мао Аньин обратился непосредственно к отцу. Мао Цзэдун был рад поступку сына. Он тут же передал его в распоряжение командующего армией добровольцев маршала Пэн Дэхуая, который формировал штаб армии в Северо-Восточном Китае и по делам находился в этот момент в Пекине.

Мао Аньин выехал с Пэн Дэхуаем на Северо-Восток, принял участие в подготовке к вводу войск в Корею. Накануне выступления через границу Мао Аньин также сопровождал Пэн Дэхуая и побывал в Пекине, где Мао Цзэдуну был представлен доклад о ходе дел. Когда все эти вопросы были решены и Мао Аньин распрощался с отцом, было уже около 6 часов вечера. Мао Аньин покатил на велосипеде на завод и попрощался с товарищами по парткому. Затем он отправился в больницу навестить жену. Лю Сыци перенесла операцию и находилась на излечении.

Молодые были женаты всего год. Они любили друг друга, хотя детей у них ещё не было. Всё это время Мао Аньин дневал и ночевал на заводе. Мало того, он ездил в командировку в Хунань, в другие места. Супругам редко выпадал случай побыть вместе.

Предстоявшая поездка Мао Аньина в Корею была военной тайной, которую он не имел права разглашать. В больничной палате Мао Аньин сел на стул у кровати жены, достал платок, вытер пот и сказал:

— Завтра мне нужно будет выехать очень-очень далеко в командировку. Вот пришлось так впопыхах приехать, чтобы сказать тебе об этом. Оттуда будет неудобно писать письма. Если какое-то время почты от меня не будет, ты ни о чём не беспокойся!

Жена, что вполне естественно, разволновалась и спросила:

— А куда это ты едешь?

— Лучше не спрашивай… А, кстати, тебе известно, где находится Корейский полуостров? Там сейчас бесчинствуют американские агрессоры. Мы этого так оставить не можем!

— Что? Так ты…— Лю Сыци заплакала. Она хотела услышать от мужа правду.

Но Мао Аньин не мог прямо сказать ей об этом. Он замотал головой и попытался перевести разговор на другую тему:

— Да нет, нет. Я просто забочусь о твоём политическом воспитании. Тут ничего особенного нет!

Он смущенно улыбнулся. Всё это вышло у него как-то по-детски. Посмотрел на часы. Пора было уходить. Он всё никак не хотел подниматься со стула. Потом встал и сказал:

— Ну, я пошёл. Когда выйдешь из больницы, по субботам приходи в Чжуннаньхай, навещай папу. Не думай, что раз меня тут нет, то и ходить не надо. Заботься, как следует, об Аньцине. Ну, договорились?

Лю Сыци кивнула. Закусила губу. Мао Аньин сказал:

— А то ведь Цзян Цин, так та думает только о себе. Она об Аньцине совсем не заботится. Она не любит и моего папу. Я с ней ругался. Я ей говорил: если ты не любишь моего папу, так ушла бы и всё. Чего тут болтаться? А тебе надо быть поосторожнее. Она злопамятна и мстительна…

Сказал, простился и уехал.

В армии китайских добровольцев в Корее Мао Аньин, который, конечно, сразу же оказался в чине дивизионного комиссара, служил при штабе Пэн Дэхуая, был переводчиком русского языка. Он переводил беседы Пэн Дэхуая с советским послом и с Ким Ир Сеном. Когда не было переводческих занятий, Мао Аньин работал с секретной документацией.

25 ноября 1950 г. американские самолеты бомбили штаб добровольческой армии. В налёте участвовали до десятка самолетов. Цель им была хорошо известна. Они летели очень низко. Не сделав даже круга, самолёты сбросили бомбы прямо на тот дом, где размещался Пэн Дэхуай. Несколько напалмовых бомб попали в дом, он вспыхнул весь сразу, как солома. Огнём опалило всё вокруг.

Пэн Дэхуай по делам отлучился и спасся только благодаря этой случайности. Мао Аньин и ещё один работник штаба Гао Жуйсинь не успели выбежать из дома и погибли.

Мао Аньин погиб спустя всего месяц и шесть дней после прибытия в Корею.

Узнав о его смерти, Пэн Дэхуай долго сидел в одиночестве и молчал. Ему было очень больно. Он бормотал: «Ну почему именно Мао Аньина убило при этом налёте?». Мао Цзэдун передал в его руки своего единственного здорового сына, и вот теперь он погиб и надо было отчитываться. Вечером того же дня Пэн Дэхуай отправил в Пекин телеграмму: «Сегодня штаб добровольческой армии подвергся бомбардировке. К несчастью, товарищ Мао Аньин погиб».

Пэн Дэхуай приказал немедленно отправить эту телеграмму и доложить о её содержании Мао Цзэдуну, ЦК партии.

Спустя месяц, 27 декабря 1950 года, Пэн Дэхуай прилетел по делам в Пекин и рассказал Мао Цзэдуну об обстановке. При этом Пэн Дэхуай, естественно, полагал, что его телеграмма о гибели Мао Аньина была своевременно доложена Мао Цзэдуну. В конце своего сообщения Пэн Дэхуай сказал: «Председатель, Мао Аньин — прекрасный молодой человек. Он погиб вместе с товарищем Гао Жуйсинем».

Реакция Мао Цзэдуна на эти слова показалась Пэн Дэхуаю такой, как если бы тот впервые услышал о случившемся с его сыном. Мао Цзэдун разволновался и долго никак не мог зажечь сигарету. Руки его дрожали. Пэн Дэхуай добавил: «Председатель, я не сумел сохранить его. В результате товарищ Мао Аньин погиб. Я виноват. Прошу наказать меня!». Мао Цзэдун закурил, долго молчал, потом сказал: «Речь идёт о революционной войне. Тут всегда приходится платить какую-то цену! Во имя дела международного коммунизма, с той целью, чтобы дать отпор агрессорам, армия народных добровольцев, наши героические сыновья и дочери выступили на фронт, сменяют там друг друга, погибли тысячи и тысячи лучших бойцов. Мао Аньин — один из этих тысяч и тысяч героев, павших во имя революции. Он — рядовой боец. Не следует из-за того, что он мой сын, раздувать большое дело. Не надо из-за того, что он мой сын, сын председателя партии, считать, что не нужно приносить жертвы во имя общего дела народов двух стран — Китая и Кореи. Разве тут применима другая логика?!.».

Выйдя от Мао Цзэдуна, Пэн Дэхуай выяснил обстоятельства дела. Оказалось, телеграмму Пэн Дэхуая о смерти Мао Аньина в аппарате ЦК КПК передали Е Цзылуну, секретарю Мао Цзэдуна по вопросам быта. Все открещивались от этой телеграммы, боялись докладывать Мао Цзэдуну о печальной новости, не желая оказаться в роли гонца, приносящего весть о несчастье. Конечно, Е Цзылун не мог сам решить, что делать с телеграммой. Он запросил указаний у Чжоу Эньлая. Тот и предложил попридержать телеграмму, не докладывать Мао Цзэдуну о смерти сына, а подождать, пока приедет с фронта «виноватый», то есть сам Пэн Дэхуай, и таким образом возложить на него самого тяжёлую миссию уведомить Мао Цзэдуна о гибели Мао Аньина. При этом Чжоу Эньлай не поставил Пэн Дэхуая в известность о своих соображениях и фактически скрыл тот факт, что телеграмма Пэн Дэхуая была положена под сукно, где и пролежала более месяца. В результате Пэн Дэхуай оказался в первый момент перед Мао Цзэдуном в роли человека, который принёс плохую весть, да к тому же ещё и долго скрывал это известие. (Существует и иная версия, согласно которой не сразу, а некоторое время спустя Цзян Цин и Е Цзылун сообщили Мао Цзэдуну о гибели Мао Аньина.)

Пэн Дэхуай испытывал в этой связи крайне противоречивые чувства. Он глубоко переживал случившееся, ощущая свою ответственность за судьбу Мао Аньина. Скорее всего именно тогда в отношениях Мао Цзэдуна и Пэн Дэхуая появилась своего рода трещина. Мао Цзэдуну после гибели сына стал, очевидно, неприятен такой живой свидетель трагической кончины его сына в числе руководителей партии, с которыми Мао Цзэдуну приходилось постоянно общаться, тем более что Пэн Дэхуай неоднократно спасал жизнь самому Мао Цзэдуну.

Дочь Мао Цзэдуна Цзяоцзяо позже писала, что Пэн Дэхуая поразило, что он первым сообщил Мао Цзэдуну о гибели его сына; Пэн Дэхуай в гневе даже затопал ногами: «Почему меня не предупредили, что председатель не знает о гибели сына? Я тогда бы должным образом подготовил его».

А Мао Цзэдун мог отныне извлекать политический капитал из факта гибели Мао Аньина. Теперь уже никто не мог попрекнуть Мао Цзэдуна сыном, воспитанным в Советском Союзе. Такая гибель Мао Аньина позволяла Мао Цзэдуну ещё прочнее утверждаться в образе отца, который собственного сына не пожалел ради интересов коммунистической партии Китая, ради помощи братскому корейскому народу, ради вооружённой интернациональной борьбы Мао Цзэдуна и его партии против американского империализма. Тут оказывалось возможным выглядеть с неким преимуществом и перед И. В. Сталиным, сын которого погиб не на фронте, а попав в плен. Гибель Мао Аньина сразу решала для Мао Цзэдуна множество проблем, сняла головную боль. Кстати сказать, тут проявилась разница между Мао Цзэдуном и Чан Кайши в их отношениях со своими семьями, со своими близкими; собственно говоря, само выступление в качестве семьянина, ощущение естественности такого состояния или вообще не было присуще Мао Цзэдуну, или проявлялось у него эпизодически, в минимальной степени. В противоположность Мао Цзэдуну Чан Кайши не только сохранил своего сына, тоже содержавшегося И. В. Сталиным в Советском Союзе в качестве фактического заложника более 10 лет, где он, как и Мао Аньин, тоже стал членом ВКП(б), но и при благоприятных обстоятельствах содействовал его вызволению из СССР, использовал знание сыном советских реалий на пользу стране и себе, в частности при поддержании связей с И. В. Сталиным, а впоследствии вывел сына на политическую арену, и, как оказалось, вполне по уму и заслугам. Сын Чан Кайши Цзян Цзинго (именовавшийся в СССР Николаем Владимировичем Елизаровым) в конечном счёте стал преемником отца на посту президента Китайской Республики и зачинателем реформ на Тайване.

Сс. 46—49.

Только в 1953 году, когда война в Корее закончилась, Мао Цзэдун сообщил Лю Сыци о гибели Мао Аньина. Сначала, при предварительном разговоре, он поведал ей о героях, которые погибли за дело революции в его семье. Он назвал имена: Ян Кайхой, Мао Цзэминь, Мао Цзэтань, Мао Цзэцзянь, Мао Чусюн. При этой встрече он больше ничего не сказал, но Лю Сыци задумалась, у неё почти не осталось надежды. К тому времени уже было подписано соглашение о прекращении огня в Корее, а от Аньина не было весточки.

Затем, когда она снова навестила Мао Цзэдуна, он наконец сообщил ей о смерти Мао Аньина. Лю Сыци зарыдала. Она была безутешна. Мао Цзэдун сидел одеревенев. Лицо его стало белым. Он снова впал в прострацию, как бы отключился от окружающих.

При этом разговоре присутствовал Чжоу Эньлай. Он посоветовал Лю Сыци прилечь, что она и сделала.

Тогда Чжоу Эньлай пощупал пульс у Мао Цзэдуна и сказал Лю Сыци, что у её «папы» руки совсем холодные. Тут уже Лю Сыци начала успокаивать Мао Цзэдуна.

Мао Цзэдун, чтобы утешить Лю Сыци, сказал что отныне он считает её своей старшей дочерью, то есть старшей по отношению к Ли Минь и Ли Нэ. Он стал ласково называть её «Сыци-эр».

Она же одно время добивалась того, чтобы тело Мао Аньина вернули и похоронили в Китае. Мао Цзэдун отговорил её, упирая на то, что Мао Аньин — только один из тысяч и тысяч китайцев, погибших в Корее.

В 1959 году Лю Сыци в сопровождении своей младшей сестры Чжан Шаохуа на деньги, выделенные Мао Цзэдуном, съездила в КНДР, побывала на могиле мужа. Они совершили эту поездку под большим секретом и под чужими именами; Мао Цзэдун полагал, что не следует причинять лишних неудобств и хлопот властям КНДР. Они прибыли в КНДР под видом рядовых граждан КНР, родственниц погибших китайских добровольцев, и на несколько дней остановились в посольстве КНР в Пхеньяне. Сестры побывали на одном из кладбищ китайских добровольцев, где похоронены 134 человека. Они поклонились могиле Мао Аньина, которая расположена в первом ряду в самой середине кладбища. Затем вернулись на родину.

В своё время Цзян Цин сыграла зловещую роль в судьбе Лю Сыци. Сначала Цзян Цин без умолку твердила, что Мао Аньин «вместо отца», «фактически представляя отца», отправился в Корею. Вероятно, она делала это, подыгрывая политическим настроениям Мао Цзэдуна. Однако затем, после гибели Мао Аньина, она начала сеять слухи, порочившие Лю Сыци, намекая на то, что между свёкром и снохой возникли недопустимые отношения; при этом Цзян Цин вину за это, вполне естественно, возлагала на Лю Сыци. Очевидно, Цзян Цин добивалась, чтобы Мао Цзэдун отказал Лю Сыци от дома, чтобы одной родственницей «со стороны Ян Кайхой» у него стало меньше. Лю Сыци пожаловалась на это в письме Мао Цзэдуну. В ответном письме он её успокаивал, уговаривая не обращать внимания на клевету.

Затем Лю Сыци посоветовали, очевидно по партийной линии и явно с одобрения Мао Цзэдуна, поехать на учёбу в Советский Союз, так сказать, сменить обстановку и отвлечься. Это к тому же отвечало профессиональным интересам Лю Сыци.

Во время учёбы в Москве Лю Сыци состояла в переписке с Мао Цзэдуном, который подписывал свои письма псевдонимом «Дэшэн».

Когда же Лю Сыци возвратилась в КНР после окончания учёбы в Советском Союзе, Цзян Цин тут же распорядилась отобрать у неё пропуск в Чжуннаньхай, заявив, что «Лю Сыци не является членом нашей семьи». Так Лю Сыци была лишена возможности навещать «папу».

Однако они продолжали переписку. В 1959 г. Мао Цзэдун, в частности, писал Лю Сыци:

«…Надо уметь постоять за себя. Надо бороться, делая это ради тех, кто отдал свою жизнь, ради отца, ради народа. Надо уметь постоять за тех людей, которых презирают и ненавидят. У меня всё в порядке; беспокоят только мысли о тебе. Живи спокойно.

Отец. 15 января».

Мао Цзэдун писал Лю Сыци и из поездок по стране. В одном из таких писем он обращался к ней так:

«Дитятко… Получше ли себя чувствуешь? Поступила ли в вуз младшая сестрёнка (Мао Цзэдун имел в виду Чжан Шаохуа.— Ю. Г.)? Я чувствую себя получше, чем дома. Когда одолевает тоска, почитай что-нибудь из классической литературы, почитай стихи. Это развеивает грустные мысли. Давно не виделись, и я соскучился.

Папа. 6 августа».

К 1961 г. прошли уже десять лет со времени гибели Мао Аньина. Лю Сыци, которой было уже за 30 лет, по-прежнему жила одна. Мао Цзэдун много раз советовал ей выйти замуж.

Он писал:

«…Послушайся совета. Прими решение и выходи замуж. Пора…

13 июня».

Мао Цзэдун начал советовать Лю Сыци выйти замуж ещё в 1957 году после её возвращения из СССР.

Сс. 52—53.

Отец не предъявлял к больному сыну никаких требований, заботясь только о его лечении.

Сыновья Мао Цзэдуна — родные братья Мао Аньин и Мао Аньцин&mnsp;— были женаты на сводных сестрах: соответственно на Лю Сыци и на Чжан Шаохуа. Браку Мао Аньцина и Чжан Шаохуа предшествовала целая история.

По возвращении в Пекин, уже в годы КНР, Мао Аньцин в первое время понемногу работал в институте марксизма-ленинизма при ЦК КПК в должности переводчика. Мао Аньцин неважно владел тогда китайским языком. Да и общее состояние его здоровья сказывалось на ситуации. Будучи человеком нервным и мнительным, он обострял отношения с коллегами и начальниками, особенно когда речь шла о тонкостях перевода с русского на китайский язык.

Осенью 1951 года Мао Аньцин разволновался и оскорбил в ходе ссоры своего руководителя, после этого пришлось отозвать его с работы. Он перебрался в Чжуннаньхай, где в полной мере испытал на себе дурное обращение со стороны Цзян Цин. Впоследствии, когда саму Цзян Цин подвергли критике, утверждалось, в частности, что она якобы заставила Мао Аньцина жить в домике для её обезьянок. Цзян Цин любила домашних животных, особенно обезьян. Она возилась с ними, шила им одежду и т. д. В резиденции Мао Цзэдуна в Чжуннаньхае для любимых обезьянок Цзян Цин был сооружен небольшой флигелёк, в котором и разместили Мао Аньцина.

Затем Мао Цзэдун счёл за лучшее разделить Цзян Цин и Мао Аньцина, отправить сына в другой город для прохождения курса лечения. Так Мао Аньцин оказался в психиатрической лечебнице.

С. 58.

Находясь на лечении в городе Даляне, Мао Аньцин начал ухаживать за медицинской сестрой по фамилии Сюй. Молодые люди хотели пожениться, но против этого резко возражала Цзян Цин. Она утверждала, что Мао Аньцин, как психически больной человек, не имеет права сам выбирать себе жену. На самом же деле Цзян Цин опасалась появления новых членов фракции Ян Кайхой в клане Мао Цзэдуна.

Стремясь разрядить обстановку, Мао Аньцина отправили в СССР на лечение. Медсестре Сюй, несмотря на её просьбы, не позволили сопровождать любимого. Молодые стали переписываться, но Цзян Цин перехватывала их письма. В конце концов девушка поняла, что с Цзян Цин ей не совладать, отступилась от Мао Аньцина и в 1955 году вышла замуж за другого человека.

Тем временем Мао Аньцин влюбился снова. Теперь уже в русскую девушку, москвичку, свою однокурсницу (кажется, её звали Надежда). Цзян Цин считала, что такой брак её устраивает, так как снимает угрозу ввода в семью Мао Цзэдуна нового «китайского» элемента. Цзян Цинн представлялось, что лучшим выходом из ситуации был бы брак Мао Аньцина именно с русской девушкой, после которого Мао Аньцин поселился бы постоянно в СССР. Мао Аньцин уже сделал девушке подарки: украшения, отрез на платье.

Однако свадьбу так и не суждено было сыграть. Прежде всего сама девушка никак не давала окончательного согласия на то, чтобы стать женой Мао Аньцина. Да и Мао Цзэдун не санкционировал этот брак.

Сыграли свою роль и иные обстоятельства. В том же 1955 году в Москве на филологическом факультете МГУ училась Лю Сыци. Она сумела довести до сведения Мао Цзэдуна (несмотря на препятствия со стороны Цзян Цин), что Мао Аньцин физически плохо себя чувствует. Мао Цзэдун распорядился переправить сына на родину. Мао Аньцин снова оказался в психиатрической клинике города Даляня. Это произошло в декабре 1955 г.

И тут на сцене появилась младшая сестра Лю Сыци Чжан Шаохуа, которая быстро сблизилась с Мао Аньцином. Ей было тогда 17 лет, а ему 31 год. Молодые люди, разумеется, испытывали симпатии друг к другу, но нельзя исключать и меркантильных интересов обеих сестёр, в том числе и их политических расчётов.

Как бы там ни было, а фракция Ян Кайхой «под боком» у Мао Цзэдуна усилилась. При этом важно отметить, что Мао Цзэдун сам содействовал фракционности в своей семье. Например, он наказывал Мао Аньцину передавать ему письма только через Лю Сыци, Чжан Шаохуа и Ли Минь.

С той поры Цзян Цин перестала разговаривать с Мао Аньцином и Чжан Шаохуа. Она даже не допустила ни его, ни Чжан Шаохуа на похороны Мао Цзэдуна.

В 1966 году, во время «культурной революции», Цзян Цин заявляла, выступая перед широкой аудиторией молодых участников этой кампании, что Чжан Шаохуа никогда не была её «настоящей невесткой», что и Мао Цзэдун не признавал её своей снохой. Цзян Цин утверждала, что Чжан Шаохуа просто-напросто воспользовалась тем, что Мао Аньцин психически болен, и вступила с ним в связь.

В том же выступлении Цзян Цин обрушилась на всю фракцию Ян Кайхой. Она заявила, что 10 лет страдала от поведения Лю Сыци, намекая, что та после гибели Мао Аньина вела себя безнравственно и аморально. Одновременно Цзян Цин критиковала и бранила Ян Кайчжи и его супругу, в результате чего оба они потеряли тогда работу и подверглись преследованиям.

В 1970 году у Мао Аньцина и Чжан Шаохуа родился сын — внук Мао Цзэдуна. Его зовут Мао Синьюй. Он отличается нездоровой полнотой; говорят, весит более 100 килограммов.

Чжан Шаохуа рожала в военном госпитале № 301 в Пекине, в спецбольнице для высших руководителей КПК-КНР.

Сс. 58—59.

…Она стремилась вместе с мужем оказаться в Пекине. Вероятно, она обижалась на Мао Аньцина за то, что он не сумел добиться от отца разрешения переселиться в столицу. Одним словом, отношения между Чжан Шаохуа и Мао Аньцином дошли до грани разрыва.

Об этом вскоре стало известно Мао Цзэдуну. 3 июня 1962 года Мао Цзэдун написал Чжан Шаохуа письмо, в котором советовал ей проявлять больше мужества, поменьше капризничать, помогать мужу и упорно учиться.

Получив такое письмо, Чжан Шаохуа одумалась, стараясь впредь вести себя в соответствии с пожеланиями Мао Цзэдуна. Она навела порядок в доме, начала ухаживать за больным Мао Аньцином, продолжила учёбу в Пекинском университете и успешно окончила его.

Таким образом, Мао Цзэдун и Чжан Вэньцю переженили своих сыновей и дочерей. Как-то раз Чжан Шаохуа привела в дом Мао Цзэдуна свою младшую сестру Шаолинь. Мао Цзэдун по этому случаю изволил пошутить: «Что же нам теперь делать? У меня больше нет сыновей». А потом добавил, обращаясь к Чжан Шаолинь: «Знаешь что, две твои старшие сестры — мои снохи. А ты будешь моей приёмной дочерью, договорились? Пока я жив, навещай меня постоянно». Он сфотографировался с Шаолинь на память.

В начале «культурной революции» Чжан Шаохуа оказалась одной из 16 студентов Пекинского университета, которые совершили политическую ошибку, подписав коллективное письмо в защиту руководителя рабочей группы в Пекинском университете Чжан Чэнсяня. Когда Цзян Цин стало известно об этом, она тут же приказала начать преследование Чжан Шаохуа и всей её родни, от старой матери до младшей сестры.

Услыхав о грозящей опасности, сёстры той же ночью укатили на велосипедах из университета. Цзян Цин приказала устроить засаду в госпитале, где находился больной Мао Аньцин, полагая, что Чжан Шаохуа приедет именно туда. Однако она туда не поехала. Сестры начали скрываться. Цзян Цин, рассказав об этом Мао Цзэдуну, говорила: «Ну, вот, хороша невестка! Муж у неё болен, а она и носа в больницу не кажет».

Чжан Шаохуа и её родственники вздохнули с облегчением только после того, как Цзян Цин сама оказалась под арестом.

В настоящее время Чжан Шаохуа по-прежнему числится на службе в НОАК. Она член Союза китайских писателей. За последние годы опубликовала более десятка статей публицистического плана, обрабатывает материалы по истории партии, готовит к печати воспоминания своей матери Чжан Вэньцю.

Следы Мао Аньлуна — третьего сына Мао Цзэдуна и Ян Кайхой, родившегося в 1927 году, утеряны. В условиях, когда семью разбросало ураганом событий, он потерялся в 1931—32 годах в Шанхае. (В КНР живёт человек, утверждающий, что он — Мао Аньлун.)

С. 62.

Третьей женой Мао Цзэдуна стала Хэ Цзычжэнь, героиня партизанских боёв в горах Цзинганшаня, женщина-воин, отважно вступавшая в схватки с врагами. Ей не было ещё и 18 лет, внешне она была очень привлекательна, да и решительная, суровая её натура пришлась тогда по душе тридцатипятилетнему Мао Цзэдуну.

Хэ Цзычжэнь родилась осенью 1910 года (её дочь Цзяоцзяо утверждает, что это произошло в сентябре 1909 г.) в провинции Цзянси в затерянном в горах городке Юнсинь в семье небогатого купца, довольно образованного человека с поэтическими наклонностями. Своей новорождённой дочурке он дал детское имя «Гуйюань», что означает: «Коричное деревце и полная луна», иначе «Круглая луна в коричном саду». Девочка появилась на свет в благодатную осеннюю пору, когда благоухают коричные деревья и царит полнолуние. Девочка выросла и стала красивой умной девушкой, однако с взрывным и упрямым характером. Как и многие женщины из тех краёв, Хэ Цзычжэнь была отчаянно смелым человеком. И с мужчинами она была бедовой, очень бойкой, за словом в карман не лезла.

О характере людей из родных мест Хэ Цзычжэнь рассказывает следующее предание. Неподалеку от городка, где она родилась, находится Пруд верности, названный так потому, что три тысячи воинов, сражавшихся против чужеземцев-монголов и потерпевших поражение в бою, не желая попадать под гнёт врага, сами по своей воле утопились в этом пруду, демонстрируя верность своей отчизне.

Вступив в пору юности, Хэ Цзычжэнь, как в своё время и Ян Кайхой, коротко остригла волосы и как в омут головой бросилась в революционную деятельность. Ещё в школе она начала читать революционную литературу и познакомилась с первыми коммунистами своего уезда, оказавшими на неё большое влияние.

В 1926 года, когда ей было всего 16 лет, Хэ Цзычжэнь организовала в уезде женский союз. В 1927 года вместе со своим старшим братом Хэ Сюеминем она стала членом КПК, возглавила отряд вооружённых крестьян, который ушёл в горы продолжать борьбу, когда коммунисты потерпели поражение в городах.

С. 63.

Дочери Мао Цзэдуна и Хэ Цзычжэнь в 1949 году было 13 лет. Цзяо-цзяо, после десятилетнего пребывания в СССР, практически в первый раз в своей сознательной жизни увиделась с отцом.

Цзяоцзяо была живым и умным ребенком. Её отличала непосредственность, естественность поведения, унаследованная от матери. Она хорошо и с интересом училась. Внешне Цзяоцзяо была точной копией отца. У неё были такие же как и у Мао Цзэдуна брови, глаза, нос и овал лица. Мы уже упоминали о том, что говорила она тогда исключительно по-русски.

Узнав о том, что ей предстоит поездка в Бэйпин (так тогда назывался Пекин.— Ю. Г.), Цзяоцзяо тут же написала отцу по-русски письмо следующего содержания:

«Председатель Мао!

Мне все вокруг говорят, что Вы — мой родной отец, а я — Ваша родная дочь. Но, когда я была в Советском Союзе, я с Вами не виделась, да и не знала об этом. Скажите же мне, пожалуйста, правда ли, в конце концов, что Вы — мой папа, а я — Ваша дочь? Скажите мне поскорей, и только тогда я вернусь к Вам.

Цзяоцзяо».

Конечно, Хэ Цзычжэнь направляла перо дочери и требовала, чтобы Мао Цзэдун письменно подтвердил, что официально примет и признает Цзяоцзяо своей родной дочерью. Хэ Цзычжэнь только при таком условии соглашалась отпустить дочь к Мао Цзэдуну, отдать её отцу. Тем более, что в этом случае и положение самой Хэ Цзычжэнь обретало под собой более прочные основания, она оставалась матерью родной дочери Мао Цзэдуна.

Переводчик перевёл Мао Цзэдуну письмо дочери. Мао Цзэдун отправил Цзяоцзяо срочную телеграмму:

«Прочитал твоё письмо. Очень рад. Ты — моя родная дочь, а я — твой родной отец. С тех пор, как более 10 лет тому назад ты уехала в СССР, нам так и не довелось увидеться. Ты наверняка очень выросла? Папа скучает по тебе и очень тебя любит. Надеюсь, что ты как можно скорее вернёшься ко мне. Я попросил товарища Хэ И съездить в Северо-Восточный Китай и привезти тебя. Я буду рад твоему приезду.

Мао Цзэдун».

Хэ Цзычжэнь перевела дочери текст телеграммы. Цзяоцзяо обрадовалась: «Папа прислал телеграмму! Я поеду к папе в Бэйпин!».

Хэ Цзычжэнь порадовалась за дочь, посетовала на то, что в своё время не прислушалась к мнению Мао Цзэдуна и уехала в СССР. Она попросила Цзяоцзяо передать от неё привет Мао Цзэдуну и наказала слушаться отца, заботиться о нём, не капризничать, не мешать ему работать и хорошо учиться в школе. До того времени Цзяоцзяо даже не подозревала, что она — дочь Мао Цзэдуна. Она тогда носила фамилию матери, звали её Хэ Цзяоцзяо. Хэ И привезла Цзяоцзяо на дачу Шуанцин, расположенную в горах Сяншань в окрестностях Бэйпина, где размещалась резиденция Мао Цзэдуна. (Сама Цзяоцзяо писала, что из Шэньяна они с Колей — Мао Аньцином — уезжали вместе с Юдиным, особо уполномоченным представителем Советского Союза. К Мао Цзэдуну их повез Юдин. Он подвёл Цзяоцзяо к отцу и сказал: «Товарищ Мао Цзэдун, вот Ваши любимые дети».) Мао Цзэдун обставил встречу с дочерью как спектакль с участием необходимых, с его точки зрения, политических действующих лиц. Он пригласил к себе Чжоу Эньлая, ряд других руководителей ЦК КПК и сказал им: «У меня для вас припасено сокровище». Те начали гадать, что бы это такое могло быть. Ведь даже для них оставалось тайной всё то, что происходило с Хэ Цзычжэнь и Цзяоцзяо, до этого момента они не знали о возвращении в Китай бывшей жены Мао Цзэдуна и его дочери.

Появились Хэ И с Цзяоцзяо. Увидев их, Мао Цзэдун громогласно возвестил: «Вот и сокровище. У меня есть дочь-иностранка. Вот, вот это она». На Мао Цзэдуна громадное впечатление произвёл тот факт, что его дочь не понимала и не говорила по-китайски. Главным для отца, после десятилетней разлуки увидевшего свою дочь, оказалось то, что она — «иностранка». Он так никогда и не смог в душе примириться с тем, что иностранцы такие же люди, как и китайцы.

Мао Цзэдун начал поочередно представлять её присутствующим. Однако Цзяоцзяо ничего не понимала по-китайски. Ей стало не по себе и она разразилась длинной тирадой на русском языке. Это была естественная реакция ребенка, причём девочки очень непосредственной и смелой.

Мао Цзэдун рассмеялся и сказал: «Ну, здесь нужен переводчик. Ещё по-английски я чуть-чуть понимаю. А по-русски и совсем ничего. Вот тут у нас Чжоу Эньлай специалист, он разбирается». Мао Цзэдун полагал, что Чжоу Эньлай — это квалифицированный специалист по СССР и по России, а если так, то и русский язык он обязан знать в совершенстве. На самом же деле Чжоу Эньлай весьма слабо владел русским. Общению Цзяоцзяо с лидерами партии и страны тогда помог профессиональный переводчик, который, конечно же, был наготове.

Сс. 92—93.

…Случилось так, что в декабре 1948 года, вскоре после того, как части НОАК вошли в Цзинань, мать Цзян Цин умерла.

Мао Цзэдун отправил в Цзинань вместе с Цзян Цин своих телохранителей, чтобы достойно похоронить тёщу. Поездка была сложной из-за трудностей военного времени. Ехали долго на перекладных. Когда прибыли в Цзинань, оказалось, что умершую уже похоронили. Цзян Цин установила на её могиле памятник, на котором высечены слова Мао Цзэдуна, написанные его почерком: «С болью скорбим об умершей матери».

Цзян Цин родилась в 1914 году. К моменту знакомства с Мао Цзэдуном, то есть в 1938 году, ей было 24 года, в то время как ему 45 лет.

За предшествующие годы Цзян Цин успела много раз поменять имя, что было связано с различными перипетиями как её личной жизни, так и её артистической карьеры. Вот неполный перечень её фамилий, имен, псевдонимов: Лунь Шумэн, Ли Цзиньхай, Ли Юньхэ, Ли Цинъюнь, Лань Пин, Лань Пинь, Ли Шучжэнь, Чжан Шучжэнь, Ли Цзинь и, наконец, Цзян Цин — имя, под которым она вошла в историю.

Цзян Цин в одежде предпочитала голубоватые и синеватые тона. Её сценическое имя Лань Пинь, или Лань Пин, означало «Голубая Марсилия», или «Голубое Яблоко».

В последний раз Цзян Цин изменила имя, когда начала сожительствовать с Мао Цзэдуном. Этим она как бы подчёркивала, что меняет свою жизнь. Тогда она и приняла имя Цзян Цин, что в переводе на русский язык означает «Голубая Река». Возможно имя это явилось плодом совместного творчества Мао Цзэдуна и Цзян Цин, либо, что более вероятно, Мао Цзэдун сам нарёк свою новую подругу. Ему нравилось давать имена. В классической китайской поэзии есть образ «бесчисленных голубых гор на поверхности реки», или «голубого миража». Мао Цзэдун, будучи больши́м знатоком китайской классической поэзии, мог использовать именно образ «Голубого Миража», давая имя своей подруге жизни. Вряд ли тогда об этом подозревала не столь сведущая в древней поэзии Цзян Цин.

К моменту встречи с Мао Цзэдуном Цзян Цин имела за плечами богатый опыт театральной жизни и несколько скоротечных и более или менее длительных романов. Знакомства её были поистине удивительными.

Цзян Цин, как свидетельствуют некоторые источники, ещё в детские годы видела в доме своих родственников или знакомых Чжао Жуна, тоже шаньдунца, как и она сама, человека, который впоследствии, находясь в Советском Союзе и живя там под фамилией Каншин (которое в Китае преобразовалось в зловещее имя Кан Шэн), вошел в историю как «китайский Берия» или «сущий дьявол».

Одним из сожителей Цзян Цин оказался видный функционер КПК, близкий как к Кан Шэну, так и к Чжоу Эньлаю человек по имени Юй Цивэй, впоследствии он был известен как Хуан Цзин. Именно по его рекомендации Цзян Цин в 1933 году и приняли в КПК. За причастность к деятельности Компартии Китая Цзян Цин тогда же отсидела в тюрьме около двух месяцев.

После этого она в течение некоторого времени жила с Юй Цивэем, а потом была сыграна её свадьба с известным театральным деятелем Тан На. Правда, при этом Цзян Цин умудрилась не подписать брачный контракт. Тан На так глубоко переживал тот факт, что Цзян Цин была готова жить с ним, но не оформлять отношения брачным свидетельством, что пытался покончить жизнь самоубийством. Вскоре Цзян Цин рассталась с Тан На. Кстати сказать, Тан На считал, что Цзян Цин, если она того захочет, способна заполучить весь мир. Она не ведала сомнений на свой счёт. Её партнёры-мужчины были выдающимися людьми.

Таким образом, формально Цзян Цин до встречи с Мао Цзэдуном в браке не состояла, хотя фактически побывала замужем трижды: за другом своей юности по фамилии Фэй, за Юй Цивэем и, наконец, за Тан На. Иными словами, и для Мао Цзэдуна и для Цзян Цин их брак был четвёртым по счёту для каждого.

Пожалуй, важно отметить, что Цзян Цин, не получив систематического образования, сама пробивалась по жизненному пути. При этом она проявила недюжинные артистические способности. В частности, в одном из шанхайских театров она сыграла Нору в спектакле по пьесе Г. Ибсена «Кукольный дом», а её партнёром в этом спектакле был выдающийся китайский артист Чжао Дань. Кроме того, она появилась и на киноэкране в нескольких кинофильмах. Одним словом, если не звездой первой величины, то видной актрисой она безусловно была.

Цзян Цин добивалась успехов благодаря не только своим способностям, но и при помощи своих неоднократно менявшихся друзей и покровителей. Отличаясь сильным характером, Цзян Цин была ещё и очень высокоорганизованным человеком. Её выделяли пунктуальность, точность, любовь к порядку.

Она проявляла заботу о своём здоровье и внешнем виде. Одета всегда была очень продуманно, конечно, с учётом условий места и времени. Её прекрасные густые и длинные волосы были хорошо ухожены. В молодые годы она не только скакала на лошадях, но и сама объезжала горячих скакунов (именно во время скачки, соревнования, которое она же и затеяла, Чжоу Эньлай был сброшен с коня и повредил себе на всю жизнь руку). Она всячески пыталась произвести благоприятное впечатление на военачальников, окружавших Мао Цзэдуна. После образования КНР в распорядке дня Цзян Цин были непременные занятия физкультурой. В холодное время года она обычно на несколько месяцев перебиралась на юг страны, в провинцию Гуандун. В общем Цзян Цин, что называется, умела «держать форму». Она была чрезвычайно восприимчива к тому, что ей доводилось читать или слышать, и постепенно стала довольно начитанным человеком. У неё были разнообразные знания во многих областях жизни.

Цзян Цин всегда тянулась к Западу. Не случайно именно Нора была её любимой героиней, а свою дочь, которой Мао Цзэдун дал имя Ли Нэ, она называла на западный манер Лина или Лила. Ей нравилось носить костюмы и платья западного покроя. Она любила западную музыку, неплохо разбираясь в музыке вообще, предпочитала американские кинофильмы.

Когда Цзян Цин встретилась с Мао Цзэдуном, при ней были и относительная молодость и в то же время достаточная опытность; она умела пококетничать, но была умна, превосходя умом многих женщин, которых ранее встречал Мао Цзэдун, в том числе и его прежнюю жену Хэ Цзычжэнь (во всяком случае, именно так оценивал Хэ Цзычжэнь и Цзян Цин сам Мао Цзэдун). Цзян Цин была способна толково и точно выполнять канцелярскую работу, обязанности личного секретаря Мао Цзэдуна. Одним словом, это была нового типа женщина для Мао Цзэдуна, который уже тяготился своей боевой подругой Хэ Цзычжэнь.

Цзян Цин была также хитра и расчётлива. Трудно сказать, любила ли она Мао Цзэдуна в действительности, но создать впечатление, окружить его заботой, организовать его быт — в этом она оказалась мастером.

В первое время, ещё не заняв прочно места «законной супруги» Мао Цзэдуна, она, конечно, не проявляла таких своих качеств как честолюбие, склочность, двурушничество, не показывала свой дурной характер. Однако потом она часто вела себя так, как будто бы её постоянно что-то подмывало на дрязги и скандалы. Цзян Цин ссорилась практически со всеми людьми, которые её окружали, особенно угнетая прислугу, тех людей, которые от неё зависели. Она была очень мнительным человеком. Вряд ли она доверяла кому-нибудь, кроме себя. Но всё это, повторимся, стало проявляться постепенно, а в первый момент Цзян Цин удалось ослепить Мао Цзэдуна своей красотой, молодостью, быть удобной подругой и в быту, и в сложной внутриполитической обстановке в партии.

Цзян Цин в те первые годы не стала политическим компаньоном Мао Цзэдуна, да это было и невозможно. И всё же она довольно скоро начала внушать Мао Цзэдуну мысль о том, что «кое-кто» в партии, дескать, выступает с нападками на её прошлое, на её личную жизнь в театре и в кино, причём делает это, имея своей главной целью не нанесение ударов по «ничтожному секретарю» при Мао Цзэдуне, а для того, чтобы подорвать авторитет самого Мао Цзэдуна. По целому ряду причин между Мао Цзэдуном и Цзян Цин стали возникать ссоры. Мао Цзэдун сурово отчитывал Цзян Цин; она в такие моменты никогда ему не возражала, прикидываясь несчастной и обиженной в своих лучших чувствах.

Цзян Цин полагала, что Хэ Цзычжэнь не смогла разделить политические убеждения Мао Цзэдуна, сама же она идеально отвечает такого рода требованиям. С точки зрения Цзян Цин, политический мир её мужа и её самой был совершенно одинаковым. Действительно, по сути своей политические взгляды и подход к политике, к вопросам внутрипартийной борьбы были у Мао Цзэдуна и Цзян Цин весьма близкими. Тут они могли хорошо понимать друг друга. Это особенно проявилось во время «культурной революции». Цзян Цин прошла путь от женщины, помогавшей Мао Цзэдуну решать бытовые вопросы, до политического союзника, его политической опоры. Это тем более поражает, что после 10 лет жизни с Цзян Цин Мао Цзэдун перестал сначала питаться вместе с ней, а потом и спать с ней, фактически они разъехались, хотя и до и после этого Цзян Цин всегда старалась не мешать, не возражать, не ревновать, а даже помогать Мао Цзэдуну в тех случаях, когда он стремился «пообщаться», так сказать, накоротке с молодыми женщинами или девушками.

До 1949 года, да и позднее, Цзян Цин именовали обычно «товарищ Цзян Цин», и лишь 29 сентября 1962 года впервые в официальной печати, в органе ЦК КПК газете «Жэньминь жибао», появилось имя Цзян Цин; при этом было сказано, что это — «супруга Мао Цзэдуна». Очевидно, люди из «ближнего круга» Мао Цзэдуна, члены руководства партии Линь Бяо, Кан Шэн, Кэ Цинши, подыграв настроениям Мао Цзэдуна (кстати сказать, это же делал и Чжоу Эньлай, по предложению которого в 1956 году политбюро ЦК КПК назначило Цзян Цин одним из пяти секретарей Мао Цзэдуна в ранге заместителя министра), сумели внушить ему мысль о том, что Цзян Цин может стать нужным ему человеком в борьбе против такой супружеской пары, какую представляли собой тогдашний председатель КНР Лю Шаоци и его жена Ван Гуанмэй. В этой связи можно также отметить, что впервые в той же газете «Жэньминь жибао» в ноябре 1964 года появилась формулировка: «председатель Мао Цзэдун с супругой Цзян Цин, председатель Лю Шаоци с супругой Ван Гуанмэй».

Вернёмся, однако, к истокам, то есть ко времени знакомства Мао Цзэдуна и Цзян Цин. Мао Цзэдун время от времени считал нужным появляться перед различными аудиториями в Яньани и излагал собравшимся или, вернее, собранным в порядке партийной дисциплины людям свои взгляды по тому или иному вопросу. Когда он выступал в институте искусств имени Лу Синя, а это было учреждение, где ковались кадры работников идеологического фронта и культуры, ему бросилась в глаза слушательница, сидевшая в первом ряду и буквально ловившая каждое его слово. Она задала вопрос, признанный Мао Цзэдуном очень толковым. Это и была Цзян Цин. Ей очень хотелось быть замеченной Мао Цзэдуном. И это ей удалось.

Спустя совсем немного времени Цзян Цин вызвали в расположение учреждений ЦК КПК, где с ней побеседовал и познакомился поближе Мао Цзэдун. В августе 1938 года Цзян Цин перевели работать секретарем-архивариусом военного совета ЦК КПК, она стала находиться при Мао Цзэдуне почти круглосуточно.

Далее всё развивалось как бы естественным путём, если говорить о соответствии происходившего характеру и желаниям Мао Цзэдуна, умелому поведению Цзян Цин и общей ситуации вокруг Мао Цзэдуна в руководстве КПК. Мао Цзэдун установил в КПК, отражая общие взгляды своих коллег по руководству, такие порядки, при которых партийная организация руководила «делами спальни» (желавшие вступить в брак члены партии писали заявления и испрашивали разрешения на это у парткома), а мужчина, безусловно, главенствовал в отношениях с женщиной; половые отношения подчинялись интересам политического свойства.

Само вступление в сожительство произошло очень грубо и просто и чем-то напоминало то, что в своё время, примерно десять лет тому назад случилось между Мао Цзэдуном и Хэ Цзычжэнь. Как-то раз после рабочего дня Мао Цзэдун сказал Цзян Цин: «Сегодня не уходи. Переночуешь здесь. Хорошо?». Вопрос в стиле Мао Цзэдуна. Вопрос риторический, требовавший не ответа, а подчинения. Цзян Цин никогда ранее не была пассивной в отношениях с мужчинами. Но тут Мао Цзэдун, не дожидаясь пока она что-нибудь скажет, двинулся к своей уникальной широченной деревянной кровати, и Цзян Цин оставалось только последовать за ним.

Шло время. Все делали вид, что происходившее между Мао Цзэдуном и Цзян Цин никого, кроме них самих, не касается. Мао Цзэдун просто получил женщину своей мечты. Она не была требовательной, не боролась за равноправие в отношениях с мужчиной-партнёром, даже не поднимала вопрос о браке. Другие руководители ЦК партии уже тогда не решались по своей инициативе заговаривать с Мао Цзэдуном на такие щекотливые темы, делали вид, что это вроде как бы самый естественный и безболезненный выход из ситуации, когда Мао Цзэдуну требовалась женщина, а в его положении решать такие вопросы втайне от парторганов и от службы безопасности было никак нельзя. Не будем забывать, что жили они все тогда в малюсеньком городке, в буквальном смысле слова «на одном пятачке», скрыть амурные связи здесь было невозможно.

Однако настал момент, когда Цзян Цин обрядилась в широченный френч, именовавшийся «кителем ленинского покроя». С одной стороны, в нём удобно разместить свой всё более заметно выпиравший живот, с другой же, напротив, он позволял продемонстрировать окружающим то, что произошло: смотрите люди, я понесла от Мао Цзэдуна!

Цзян Цин внезапно ощутила, что она вправе утвердиться в положении если не официальной, то фактической супруги Мао Цзэдуна. Посоветовавшись предварительно с Мао Цзэдуном, она вошла как-то раз в комнату, где заседали руководители партии, и объявила во всеуслышанье: «А у меня для вас хорошая новость: мы с председателем теперь живём вместе». Никто, естественно, публично не возразил. Демарш Цзян Цин в присутствии и с благословления Мао Цзэдуна был воспринят высшими руководителями партии как должное.

Мао Цзэдун тогда же добился от руководителей КПК разрешения на его брак с Цзян Цин, без которой, как он утверждал, не мог ни жить, ни работать. В 1939 году руководство ЦК КПК приняло такое решение, и партийные организации были уведомлены об этом. Брак Мао Цзэдуна и Цзян Цин был одобрен как мера, обеспечивавшая с бытовой и половой точки зрения работоспособность Мао Цзэдуна. При этом было поставлено условие, что Цзян Цин не будет именоваться внутри партии супругой председателя Мао Цзэдуна, а останется лишь «товарищем Цзян Цин», а в быту она будет ухаживать за Мао Цзэдуном, находиться «при теле» или «под боком» председателя ЦК партии, однако не будет принимать участия в политической деятельности, а также, что этот случай никто в партии не имеет права использовать как прецедент и не последует этому примеру. Мао Цзэдун был вынужден тогда молчаливо согласиться.

Сойдясь с Цзян Цин, Мао Цзэдун перебрался в трёхкомнатную пещеру. Одна из комнат стала его спальней-кабинетом, другая — комнатой Цзян Цин, а третья — гостиной. Супруги жили почти по-спартански. Из предметов роскоши у них были: граммофон с набором пластинок — арий из пекинских опер, сетка от комаров над кроватью, большое зеркало, деревянная ванна; на стене семейной пещеры висел в ту пору портрет Чан Кайши, вождя Китая в войне против японцев.

Оказавшись бок о бок с Мао Цзэдуном, Цзян Цин пришлось избавиться от многих своих старых привычек. Она вместе с ним стала есть кашку из грубого зерна, научилась готовить для него его любимые хунаньские блюда, ей пришлось полюбить перец и перчёные блюда. Цзян Цин была чистоплотной женщиной. Она стала содержать их трёхкомнатную пещеру в идеальном порядке. Она не терпела пыли. И это нравилось Мао Цзэдуну. Сам он мог быть небрежным, неопрятным, но если кто-то заботился о чистоте, он воспринимал это с удовольствием.

Мао Цзэдун не любил ни цветы, ни траву. Цзян Цин лично строго следила за тем, чтобы вблизи пещеры не было растений. Их выщипывали слуги. Она старалась во всём угождать вкусам и привычкам мужа. Не случайно вскоре после её воцарения рядом с Мао Цзэдуном она была назначена руководителем его внутренней охраны, стала распоряжаться телохранителями, обслуживавшими непосредственно Мао Цзэдуна и его жилище, а также была назначена начальником группы по обеспечению его быта.

Мао Цзэдун любил книги: исторические сочинения, классическую литературу Китая, любил стихи древних китайских поэтов. Цзян Цин упрятала подальше все книги иностранных авторов в переводе на китайский язык, которые она привезла с собой из Шанхая. В пещеру к Мао Цзэдуну она взяла лишь свой граммофон. Пластинки допускались только одного плана: арии из пекинских опер. Цзян Цин любила безделушки и побрякушки, но тут ей всё это пришлось бросить. Цзян Цин, при их знакомстве с Мао Цзэдуном, конечно же, произвела впечатление своими чудесными длинными волосами. Сойдясь с ним, она укоротила волосы. Она перестала щеголять даже в праздничных случаях в старинной китайской женской одежде — в длинных платьях с высоким разрезом вдоль ног сбоку. Она обрядилась в серую армейскую форму и даже стала носить обмотки. При гостях, при иностранцах, она помалкивала в присутствии Мао Цзэдуна, только подливала чай, подносила орешки, выпивку, улыбалась гостям, при встрече и прощании пожимала им руки. Она умела создать о себе впечатление в Яньани как о «новой хорошей жене председателя». Всё это пришлось по нраву Мао Цзэдуну.

В 1940 году Цзян Цин родила дочь. Она не стала кормить девочку грудью, стремясь как можно быстрее восстановить и сохранить фигуру и свою привлекательность для Мао Цзэдуна. К ребёнку тут же была приставлена кормилица.

В дальнейшем были и ещё беременности. Говорили также и о том, что Цзян Цин родила Мао Цзэдуну ещё одного ребенка и тоже девочку, которая вскоре умерла. Но это только слухи. Первая дочь Мао Цзэдуна и Цзян Цин так и осталась их единственным ребенком; как говорили в КНР, была их «любимым дитятком», «первой принцессой Красного Китая».

Уже через несколько лет совместной жизни с Цзян Цин Мао Цзэдун окончательно пришёл к выводу, что поторопился и с этим сожительством, да и со своим четвёртым браком. Он даже сетовал своим телохранителям в моменты, когда эти молодые деревенские парни успокаивали его перед сном с помощью оздоровительного массажа, на то, что Цзян Цин не любит его, а, вернее, любит не его, а лишь его положение, и говорил, что если бы она была просто прислугой он давно уже выгнал бы её.

Дальше — больше. Цзян Цин с её неуживчивым, заносчивым характером всё больше раздражала Мао Цзэдуна. Мы уже упоминали о том, что сначала он отказался питаться вместе с ней (два разных повара стали готовить для каждого из них пищу отдельно), а потом и делить с ней ложе. Уже в 1950-х годах Мао Цзэдун и Цзян Цин были фактически если не в разводе, то в разъезде.

Мао Цзэдун компенсировал это испытанным методом — использовал прислуживавших ему женщин и девушек. Говорили, что если кто-либо из них не очень старался угодить ему, или у неё не все получалось так, как ему того хотелось бы, то Мао Цзэдун возмущался и сетовал: «Ну, не старается, не хочет приспособиться, не идёт навстречу».

Мао Цзэдун, и живя с Цзян Цин, продолжал флиртовать с молодыми женщинами.

В 1945 году, несмотря на то, что Цзян Цин специально (под тем предлогом, что ей было необходимо побывать у хорошего дантиста) прилетела в Чунцин (захватив с собой и дочь), где велись переговоры между КПК и Гоминьданом, Мао Цзэдун проявлял тогда в Чунцине интерес к Чжан Сушу — одной из дочерей известного политического деятеля Чжан Чжичжуна.

В 1948 году Мао Цзэдун флиртовал с Юй Шань, красивой молодой актрисой, которая, кстати сказать, приходилась сестрой бывшему мужу Цзян Цин Юй Цивэю.

Цзян Цин и сама, в частности во время традиционных танцевальных вечеров, подводила к мужу молодых партнёрш на час. Она не любила только тех женщин, которые намеревались надолго завладеть вниманием и расположением Мао Цзэдуна.

Через несколько лет жизни с Мао Цзэдуном Цзян Цин стала прихварывать; у неё возникало состояние депрессии. В апреле 1949 года Цзян Цин отправили в Москву лечиться от тонзиллита (ей удалили миндалины). После операции она восстанавливала силы под Москвой, кажется на одной из дач И. В. Сталина, а позже в Ялте. В СССР она провела полгода и возвратилась в Пекин только в ноябре. Отметим попутно, что Мао Цзэдун вскоре после возвращения Цзян Цин в свою очередь уехал в Москву для встреч с И. В. Сталиным; очевидно, что Мао Цзэдун желал находиться в Советском Союзе без своей супруги.

В ходе подготовки к провозглашению КНР и непосредственно после неё, Мао Цзэдун давал всем понять, что он разочарован браком с Цзян Цин. Проявляя озабоченность судьбой своей дочери от брака с Хэ Цзычжэнь, а также упорядочивая положение самой Хэ Цзычжэнь, Мао Цзэдун делал необходимые с его точки зрения политические жесты, безусловно, становившиеся известными участникам Великого похода, старшему поколению руководителей КПК. Не случайно именно в те дни Мао Цзэдун пригласил к себе в гости своего бывшего телохранителя Чэнь Чжанфэна, который охранял его и Хэ Цзычжэнь во время вышеупомянутого похода. Всеми этими шагами Мао Цзэдун стремился подкрепить свой авторитет.

Сс. 102—109.

Советские гранд-дамы не знали, однако, о чём говорить с Цзян Цин. Инициативу взяла на себя жена Г. М. Маленкова. Её вопросы оказались крайне неудачными. Перед супругой Мао Цзэдуна, очевидно исходя из сведений о её артистическом прошлом, был поставлен вопрос: не желает ли она пройти курс обучения в одном из московских театральных учебных заведений? Это была большая бестактность. Затем последовал ещё один совершенно бесцеремонный вопрос: сколько лет Цзян Цин? Она, видите ли, показалась хозяйкам совсем молоденькой. Цзян Цин, пропустив мимо ушей первый вопрос, на второй ответила, что она не так уж молода, но и не стара (в то время ей было 43 года, но выглядела Цзян Цин гораздо моложе своих лет). Настроение её было испорчено. Оно несколько поднялось лишь тогда, когда сопровождавшая Цзян Цин врач-гинеколог из КНР сказала ей, что советские дамы были в восторге от её манер и внешнего вида.

Мао Цзэдун безусловно знал о внимании, которое советское коллективное руководство проявило к нему и его супруге. В то же время в Пекине было известно о том, что Н. С. Хрущёв за глаза называл Цзян Цин «смазливой любовницей» Мао Цзэдуна. Но Мао Цзэдуну было безразлично, как относятся в Москве к Цзян Цин, конечно, при соблюдении внешних приличий и оказании ей медицинской помощи.

В 1956—1957 годах, когда Цзян Цин находилась в Советском Союзе, Мао Цзэдун снова сделал ряд жестов в отношении фракции Ян Кайхой. Он поддерживал связи с родственниками по этой линии. Пригласил в гости Чэнь Юйтин — няню, ухаживавшую в своё время за его детьми в Чанша. При встрече с ней Мао Цзэдун расчувствовался и сказал: «Вот вижу тебя и чувствую себя так, как будто бы встречаюсь с Ян Кайхой».

В том же 1957 году Мао Цзэдун написал своё известное стихотворение, посвящённое памяти Ян Кайхой.

После того, как Цзян Цин, подлечившись в Советском Союзе, возвратилась в КНР, Мао Цзэдун вообще старался избегать общения с ней. В те годы и он сам и Цзян Цин довольно много времени проводили в путешествиях по стране. Они разъезжали и отдыхали врозь. У каждого была своя свита: телохранители, секретариат, секретная часть, врачи, медсёстры, повара, шоферы и т. д. При этом Мао Цзэдун предпочитал свой специальный поезд с комфортабельными вагон-салонами. Цзян Цин летала на самолёте. Бывали случаи, когда она намеревалась приехать именно туда, где в это время находился Мао Цзэдун. Как только ему становилось известно об этом, он тотчас давал команду быстро сниматься с места и переезжать в другую провинцию страны, благо в излюбленных местах Мао Цзэдуна и Цзян Цин были построены дачи, оборудованные всем необходимым.

Многое в привычках супругов не совпадало. Мао Цзэдун не выносил, например, домашних животных. Цзян Цин не расставалась со своими обезьянками: возилась с ними, шила им костюмчики и т. д. Мао Цзэдун был равнодушен к садовым цветам, Цзян Цин любила орхидеи: она разводила их, могла подолгу любоваться цветами. На даче Цзян Цин в Гуанчжоу был создан сад орхидей, за которым ухаживали опытные садовники. Цзян Цин любила и умела фотографировать. Ей доставляла удовольствие дорогая и сложная фотоаппаратура. Мао Цзэдуну нравилось, чтобы его запечатлевали на фотоплёнке в исторические моменты; при Мао Цзэдуне работала молодая привлекательная женщина — хороший фотограф, создавшая фотолетопись его жизни и деятельности. Однако сам он ни фотографией, ни чем-либо подобным не занимался.

Мао Цзэдун играл в настольные игры: в мацзян, облавные шашки, карты. Но случалось это редко. У Цзян Цин была просто страсть к карточной игре. Заполняя свой досуг, Цзян Цин могла часами просиживать за картами, причем её охватывал при этом страшный азарт. Одной из её постоянных партнёрш была жена известного деятеля партии Ли Лисаня — русская женщина Елизавета Кишкина. Однажды Мао Цзэдун вдруг пожелал видеть за обедом Цзян Цин. Она же как раз в это время сидела за карточным столом с упомянутой знакомой и не стала прерывать игру. Когда она освободилась, Мао Цзэдун уже отобедал. Супруги надулись друг на друга.

Лето 1958 года Мао Цзэдун провёл в провинции Хэнань. С ним были Цзян Цин и обе его дочери, Ли Минь и Ли Нэ, а также племянник Мао Юаньсинь. Стало быть, случались и периоды душевного равновесия, когда присутствие родственников его не раздражало.

В 1958 году умер Юй Цивэй (Хуан Цзин) — видный функционер КПК, в прошлом один из мужей Цзян Цин, которому она в своё время была многим обязана. Юй Цивэю было всего 46 лет, он был всего на два года старше Цзян Цин.

Мао Цзэдун прислал на похороны Юй Цивэя, как партийного руководителя провинциального уровня, венок. (У Юй Цивэя были значительные заслуги перед Мао Цзэдуном в исполнении его секретных поручений международного характера.)

Цзян Цин на похоронах Юй Цивэя не присутствовала. Она, очевидно, предпочитала, чтобы о её жизни до встречи с Мао Цзэдуном не вспоминали, стремилась по возможности стереть следы своего прошлого.

Расставшись с Цзян Цин, Юй Цивэй впоследствии женился на Фан Цзинь — женщине, которая вращалась в тех же кругах, что и Юй Цивэй, много знавшей о прошлом Цзян Цин. Цзян Цин выжидала случая «рассчитаться» с Фан Цзинь, что и произошло во время «культурной революции».

Сс. 114—115.

На рубеже 1960-х годов Цзян Цин, не участвуя до поры в политической жизни и находясь на известном удалении от Мао Цзэдуна, занималась своим здоровьем. Она хорошо знала характер своего мужа и понимала, что рано или поздно она сможет пригодиться ему в борьбе против его политических противников.

По совету врачей Цзян Цин ежедневно играла по 20 минут в настольный теннис, плавала по 150 метров в бассейне, играла на бильярде, занималась дыхательной гимнастикой. И, как выяснилось позднее, делала всё это не напрасно.

Уже упоминалось о том, что 29 сентября 1962 года в центральном печатном органе ЦК КПК газете «Жэньминь жибао» впервые была напечатана фотография, на которой Мао Цзэдун был запечатлён вместе с Цзян Цин для всеобщего обозрения и принятия к сведению факта их супружества. Сбылась её давняя мечта. Через четверть века после того как они сошлись в Яньани, был сделан шаг к утверждению Цзян Цин в сознании людей страны в качестве полноправной супруги председателя ЦК КПК. Порядок, установленный коллективно общим решением руководства партии в 1939 году, был в 1962 году изменён по воле одного человека — председателя ЦК КПК Мао Цзэдуна. Этот демонстративный шаг обозначил новые тенденции во внутренней политике страны и намерения Мао Цзэдуна использовать Цзян Цин в своих политических интересах в ходе намечающейся борьбы в партии.

Проследим ретроспективно характер взаимоотношений Мао Цзэдуна и Цзян Цин на протяжении их длительной почти сорокалетней семейной жизни: в конце 1930-х и в начале 1940-х годов их брак строился на взаимной любви, где, конечно, в первую очередь превалировало половое влечение Мао Цзэдуна к Цзян Цин. Затем, с конца 1940-х до начала 1960-х годов наступило длительное отчуждение — человеческие чувства испарились, заменились обоюдной неприязнью. В 1960-х годах возобновилась совместная, исключительно политическая, деятельность Мао Цзэдуна и Цзян Цин. В 1970-х годах супруги снова стали отдаляться друг от друга. Несмотря на то, что Цзян Цин оставалась политически необходима Мао Цзэдуну, он испытывал всё более сильное нежелание встречаться и видеться с ней. Супруги перешли даже на письменную форму общения между собой. Собственно говоря, здесь их и разлучила смерть Мао Цзэдуна.

с. 116.

Вернёмся, однако, в 1960-е годы. В 1965 году впервые за несколько лет Мао Цзэдун посетил Шанхай и Гуанчжоу вместе с Цзян Цин.

В 1960-х годах она понадобилась Мао Цзэдуну для того, чтобы готовить «культурную революцию», оказалась удобным посредником для связи с рядом активных организаторов данного политического движения.

Через Цзян Цин Мао Цзэдуну было удобно поддерживать отношения с Линь Бяо. Цзян Цин, со своей стороны, способствовала новому привлечению Кан Шэна к выполнению замыслов Мао Цзэдуна. Председатель КПК далеко не случайно назначил Цзян Цин заместителем руководителя группы по делам «культурной революции» при ЦК КПК, которая, по словам Цзян Цин, очевидно отражавшей в данном случае мысли Мао Цзэдуна, заменила в те годы ЦК партии. Мао Цзэдун считал, что Цзян Цин не имеет возможности предать его, не может отойти от него во время, по крайней мере, первой стадии «культурной революции», и потому фактически сделал её одним из своих заместителей по руководству этой кампанией.

Во время «культурной революции» Цзян Цин преследовала людей, которым было известно из первых рук о том, как она жила и что делала до встречи с Мао Цзэдуном. Ему же было выгодно истреблять старых членов партии, помнивших историю КПК и то, какими порой методами Мао Цзэдун шёл к власти в партии, закреплялся в роли её руководителя, а затем и государства.

Заместитель мэра города Пекина, редактор газеты «Бэйцзин ваньбао», вдова Юй Цивэя Фан Цзинь, по убеждению Цзян Цин, безусловно заслуживала кары. Ведь она в своей весьма популярной газете («Бэйцзин ваньбао» — это своеобразная пекинская «Вечерка».— Ю. Г.) поместила политические эссе, содержавшие завуалированные критические нападки на Мао Цзэдуна и Цзян Цин. В них, в частности, были намёки на то, что Цзян Цин — это «проститутка, стремившаяся к власти через постель» Мао Цзэдуна.

Цзян Цин организовала кампанию травли Фан Цзинь, женщину сначала мучили на массовых митингах, а затем, в 1967 году, арестовали. Вскоре она погибла, находясь в заключении.

К этой кампании Цзян Цин привлекла и дочь Мао Цзэдуна Ли Минь. Трудно предположить, что Мао Цзэдун не догадывался, что делали его жена и дочь. Во всяком случае, Ли Минь выступила с нападками на маршала Не Жунчжэня, к которому был в своё время близок Юй Цивэй и которого обвиняли в попытках защитить Фан Цзинь.

Сс. 116—117.

Используя Цзян Цин в своих политических целях, Мао Цзэдун в то же время вёл обособленную от неё личную, даже своего рода семейную жизнь.

В 1960-х годах у него появилась последняя, пятая по счету, фактическая жена. Мао Цзэдун был большим поклонником молодости и свежести. Он сам и обслуживавший его партийно-государственный аппарат устраивали дело таким образом, что подле него всегда находились привлекательные молодые девушки и женщины.

С. 117.

…Лишь однажды он разрешил Чжан Юйфэн не делать аборт и оставить ребенка. По некоторым свидетельствам, в 1963 году Чжан Юйфэн родила от Мао Цзэдуна мальчика. Мао Цзэдун дал ему фамилию и имя. Он полагал, что в этом случае можно было использовать фамилию его матери, то есть Чжан. Мальчик был рождён в резиденции Мао Цзэдуна Чжуннаньхае на берегах озера Наньхай («Наньхай» означает по-китайски «Южное море».— Ю. Г.). Поэтому Мао Цзэдун предложил назвать мальчика Наньцзы, то есть «Дитя озера Наньхай». Таким образом, в семидесятилетнем возрасте у Мао Цзэдуна родился последний его ребенок — Чжан Наньцзы.

Мао Цзэдун, конечно же, взглянул на ребенка. Вскоре к младенцу приставили кормилицу, а затем отправили в пригород Пекина, в Юйцюаньшань, где, как говорят, распложены ясли и детский сад для внебрачных детей высокопоставленных руководителей партии и страны. Там мальчика растили и воспитывали.

Чжан Юйфэн дни и ночи напролет работала в покоях Мао Цзэдуна. На территории Чжуннаньхая ей был выделен отдельный флигелек, куда она и возвращалась после «трудов праведных» при Мао Цзэдуне.

В 1967 году Чжан Юйфэн, следуя желаниям Мао Цзэдуна, вышла замуж за Лю Айминя, бойца охраны Чжуннаньхая. Он был из её родных мест, из Северо-Восточного Китая.

Цзян Цин много раз пыталась опорочить Чжан Юйфэн, но в то же время она считалась с желаниями Мао Цзэдуна. Более того, ей теперь было удобно и даже необходимо, чтобы кто-то постоянный занимал место «у него под боком», легче контролировать.

В 1970 году Чжан Юйфэн была официально переведена работать непосредственно в покои Мао Цзэдуна в Чжуннаньхае. Её назначили его секретарем по вопросам быта.

Чжан Юйфэн почти всегда вела себя таким образом, что Мао Цзэдун при всей его вспыльчивости не имел повода накричать на неё. И всё-таки однажды такое случилось. Это произошло в 1970 году. Чжан Юйфэн просто взглядом или неловким движением, как бы нечаянным шумом показала своё недовольство тем, что молодая красивая артистка, выделенная для чтения документов Мао Цзэдуну хорошо поставленным голосом, вдруг оказалась в полураздетом виде у него «под боком». Мао Цзэдун очень не любил, просто не терпел, когда ему мешали «в таких ситуациях». Он взорвался и закричал на Чжан Юйфэн: «Раз тебе не нравится, убирайся отсюда!». Это была привычная формула, за которой следовало непременное удаление человека из дома Мао Цзэдуна. Чжан Юйфэн залилась слезами и отправилась домой выплакаться на груди Лю Айминя.

Замену ей нашли тут же. Новенькая была ещё красивее и ещё моложе, чем Чжан Юйфэн. Она очень старалась, но оказалось, что Мао Цзэдун уже не может и не желает заново учить её всем своим привычкам. Вскоре он вернул Чжан Юйфэн. Причём эту «миссию возвращения» по велению Мао Цзэдуна пришлось выполнить Цзян Цин. Именно она пригласила Чжан Юйфэн обратно в покои Мао Цзэдуна.

В 1975 году Чжан Юйфэн была назначена секретарём Мао Цзэдуна по секретному делопроизводству. Она как никто другой знала все детали последних лет жизни Мао Цзэдуна. Чжан Юйфэн выступала свидетелем на судебном процессе по делу Цзян Цин.

Чжан Юйфэн рассчитывала, что после ареста Цзян Цин руководители партии восстановят справедливость и открыто признают её законной последней женой Мао Цзэдуна. Однако Дэн Сяопин, исходя из того, что таких заявительниц в КНР было множество, и не только применительно к Мао Цзэдуну, отказал в просьбе. Более того, ей пришлось оправдываться, когда распространились слухи, что она, дескать, отравила Мао Цзэдуна.

Говорили также, что уже после смерти Мао Цзэдуна у Чжан Юйфэн, а тогда ей не было и 40 лет, была связь с заместителем заведующего канцелярией ЦК КПК Фэн Вэньбинем, которая кончилась печально. Фэн Вэньбиня перевели на другую работу, и он вскоре скончался.

В настоящее время Чжан Юйфэн получает положенное ей партией содержание на уровне министра и живёт очень тихо и незаметно (кажется, в Сянгане). Ей позволили опубликовать небольшие по объёму воспоминания о последних годах жизни Мао Цзэдуна. Можно, пожалуй, упомянуть и о том, что Чжан Юйфэн и дочь Цзян Цин Ли Нэ на пару владеют рестораном в Пекине, который называется «Мао цзя цай» («Блюда из меню семьи Мао»).

Сс. 122—123.

В первой половине 1960-х годов Мао Цзэдун решил заняться изучением английского языка. Подобрали преподавателей. Одним из них стала весьма привлекательная женщина по имени Чжан Ханьчжи. Доподлинно известно, что она не только обучала его иностранному языку, но и оказалась вхожа к нему в последние годы его жизни. По словам самого Мао Цзэдуна, Чжан Ханьчжи была его любимой учительницей английского языка.

В свою очередь, Цзян Цин в конце 1960-х — начале 1970-х годов приблизила к себе спортсмена, чемпиона мира по настольному теннису Чжуан Цзэдуна, который был тогда же назначен на министерскую должность, то есть стал из известного пекинцам великовозрастного неуча председателем государственного комитета по физкультуре и спорту КНР. В те же годы пост министра культуры занял музыкант Юй Хойюн, который также нравился Цзян Цин.

В 1973 году Цзян Цин переехала из Чжуннаньхая в Дяоюйтай — новый район шикарных особняков, окружённый стеной и тщательно охранявшийся, специально предназначенный для нужд высшего руководства партии и страны, а также для высоких иностранных гостей.

Мао Цзэдун остался в Чжуннаньхае. В начале 1970-х годов он жаловался иностранным посетителям на то, что его одолевают болезни и что «Небо уже назначило» ему «свидание».

В конце 1974 года Мао Цзэдун и Цзян Цин обменялись письмами. Мао Цзэдун посоветовал жене не мелькать слишком часто на публике, не сколачивать «своё правительство», а задуматься над тем, что она «обидела слишком многих». Он также писал, что им лучше было бы не встречаться. В том же 1974 году, когда Мао Цзэдун на протяжении восьми месяцев отсутствовал в Пекине и практически ослеп, Цзян Цин вела себя как «человек номер один» в составе высшего руководства партии и страны. При этом она наслаждалась всем возможным в её положении комфортом. К её услугам были, в частности, специально отделанные по её указаниям вилла в Ханчжоу, резиденция в Шанхае, сад орхидей в Гуанчжоу (все эти и другие «дачи» предназначались для Мао Цзэдуна и Цзян Цин); у неё было и своё «показательное сельцо» Сяоцзинчжуан под Тяньцзинем. Кстати сказать, когда она бывала в этой своей подшефной деревне, да и вообще во время её поездок по стране, за ней возили, в частности, и её специальный дорожный туалет с мягким сиденьем и меховой отделкой.

В конце жизни Мао Цзэдун ещё более сузил свой ближний круг. Он не доверял практически никому из своих коллег по руководству партией и страной. В начале 1970-х годов, особенно после гибели Линь Бяо, Мао Цзэдун охладел и к Чжоу Эньлаю, начав подозревать и его. Не случайно, даже уже лежа на каталке, когда его везли в операционную палату на одну из последних операций осенью 1975 года, Чжоу Эньлай не желал выпускать из рук документы, которые, как ему казалось, могли уберечь его от обвинений в том, что он «предал» дело КПК и работал в пользу Гоминьдана. Мао Цзэдун не попрощался ни с Чжоу Эньлаем, ни с Кан Шэном перед их смертью; после этого, утвердив, однако, официальные оценки их деятельности, содержавшиеся в надгробных речах при их похоронах, на которых он тоже не присутствовал.

В последние годы жизни Мао Цзэдун приблизил к себе, помимо уже упомянутых Чжан Юйфэн и Чжан Ханьчжи, своих молодых родственников: племянника Мао Юаньсиня и дальнюю родственницу Ван Хайжун.

Любя молодых энергичных красивых людей, Мао Цзэдун допускал к себе также и свою переводчицу английского языка Тан Вэньшэн или Нэнси Тан. (Её отец, Тан Минчжао, был заместителем генерального секретаря ООН.) Она выросла в Нью-Йорке, переводила беседы Мао Цзэдуна с англоговорящими его гостями, в том числе с президентом США Ричардом Никсоном. Тан Вэньшэн была введена в состав ЦК КПК. Ван Хайжун и Тан Вэньшэн представляли тогда неразлучную парочку.

В это время семейные отношения Мао Цзэдуна были далеко не простыми и ясными. Уже упоминалось о том, что он приблизил к себе Чжан Юйфэн. В то же время Цзян Цин продолжала оставаться его женой. Они не жили вместе, но Цзян Цин получала от мужа денежное содержание. Расходы Цзян Цин увеличивались. Она попросила Мао Цзэдуна выделять ей больше денег, чем раньше. Мао Цзэдун распорядился открыть для этих целей специальный счёт, ведать которым поручил Чжан Юйфэн. Так сожительница Мао Цзэдуна стала выдавать деньги его законной жене. Получая их, Цзян Цин говорила Чжан Юйфэн: «Для тебя это большая сумма, но не для меня». Цзян Цин пыталась добиться того, чтобы этим счётом ведала не Чжан Юйфэн, а Мао Юаньсинь, но Мао Цзэдун не согласился на это, учитывая взаимоотношения Цзян Цин и Мао Юаньсиня.

В январе 1975 года Цзян Цин написала Чжан Юйфэн записку: «Нельзя ли снять для меня 8 тыс. юаней с соответствующего счёта?». Обосновывая свою просьбу, Цзян Цин утверждала, что она передала агентству Синьхуа свои дорогие фотопринадлежности, за которые ей необходимо расплатиться, а долг составляет 8 тыс. юаней. Свою записку Цзян Цин закончила словами: «Если невозможно снять деньги с этого счёта, выбери момент, когда он (Мао Цзэдун.— Ю. Г.) не будет занят, и попроси его просто дать мне эти 8 тыс. юаней». Однако в тот раз Цзян Цин так и не удалось получить искомую сумму.

Сс. 123—125.

В 1974 году Мао Цзэдун написал Цзян Цин:

«Мне уже 81 год. Я стар и у меня плохое здоровье. Ты же обо мне совсем не заботишься. Совсем не уделяешь мне внимания. Я завидую семейной жизни премьера (Чжоу Эньлая.— Ю. Г.)».

В 1975 году Мао Цзэдун был озабочен тем, чтобы сохранять баланс сил в руководстве партии и страны. В этой связи он дал следующие указания:

«Чжоу Эньлаю следовало бы побольше отдыхать; Дэн Сяопину следовало бы побольше работать; Ван Хунвэню следовало бы побольше учиться; Цзян Цин следовало бы поменьше выступать и говорить. Надо ведь с доверием относиться к тому, как распорядилась природа: уши оставлять открытыми, а рот держать закрытым».

В середине 1975 года Мао Цзэдун настоятельно наказывал Цзян Цин не заниматься фракционной деятельностью, «не сколачивать» «четвёрку» из себя самой, а также Чжан Чуньцяо, Ван Хунвэня, Яо Вэньюаня; Цзян Цин пришлось выступать с самокритикой — она каялась на заседаниях руководства партии.

С. 124.

Дальнейшая судьба Цзян Цин общеизвестна. Она была арестована, как уже упоминалось, в октябре 1976 года. В конце 1980 года начался судебный процесс, в ходе которого Цзян Цин твёрдо стояла на том, что она лишь выполняла волю Мао Цзэдуна, была всего-навсего его «болонкой»; она также говорила, что Мао Цзэдун дал своему официальному преемнику Хуа Гофэну следующие указания: «Если дело в твоих руках, я спокоен; а если возникнут проблемы, то обращайся к Цзян Цин». В начале 1981 года за преступления, совершённые в ходе «культурной революции», Цзян Цин приговорили к смертной казни, отложив исполнение приговора на два года. Затем смертную казнь заменили пожизненным тюремным заключением. Цзян Цин провела несколько лет в тюрьме. По болезни её оттуда выпустили. Цзян Цин поселилась в квартире своей дочери Ли Нэ, где жили также сын Ли Нэ от первого брака и её второй муж. В 1991 году в возрасте 77 лет Цзян Цин скончалась, по одной из версий от рака горла, а по другой, покончила жизнь самоубийством, приняв слишком большую дозу снотворного.

С. 130.

Ли Нэ, единственная дочь Мао Цзэдуна и Цзян Цин, родилась, как уже упоминалось, в 1940 году. Это был десятый по счёту ребёнок Мао Цзэдуна. Её имя имеет в Китае два произношения: Ли Нэ и Ли На. Мао Цзэдун предпочитал имя Ли Нэ, а Цзян Цин стремилась на западный манер звать дочь Ли На или Лина.

Ли Нэ была последним ребенком от законной жены Мао Цзэдуна. Когда она родилась, Мао Цзэдуну было уже около 50 лет. Дело было в Яньани. При Мао Цзэдуне тогда не было ни его сыновей от Ян Кайхой, ни его дочери от Хэ Цзычжэнь. Поэтому Мао Цзэдун в течение некоторого времени держал Ли Нэ вблизи от себя, хотя ребенка и отправляли на длительный срок в деревню под присмотр кормилицы, а потом и няни. Под настроение Мао Цзэдун позволял девочке приближаться к нему, играл с ней, рассказывал ей различные истории. Он обращал внимание на то, чтобы девочка была вежливой.

Когда Мао Цзэдуну пришлось покинуть Яньань и долго уходить от преследований войск противников, он взял с собой Цзян Цин и Ли Нэ (кстати, его сын Мао Аньин был отправлен им с другой колонной войск и работников учреждений ЦК КПК). Как-то раз Мао Цзэдун спросил у дочери, не боится ли она воздушных налётов. Ли Нэ ответила: «А мы с няней спрячемся в бомбоубежище, а там не страшно. И вообще, если папе не страшно, то и мне тоже не страшно».

В 1946 году, когда Мао Цзэдун находился ещё в Яньани, он однажды оставил пообедать с собой плотника, чинившего оконную раму в пещере. За трапезой плотник принялся рассказывать о том, что в их деревне все отцы постоянно избивали своих детей, а кому-то даже вышибли глаз. Отец плотника считал, что он просто должен так воспитывать своего сына.

Слушая все это, Ли Нэ призадумалась. А было ей тогда пять с половиной лет. Она положила палочки и сказала: «А мой папа хороший. Он меня ни разу не бил». Все присутствовавшие рассмеялись, кроме Мао Цзэдуна.

C. 131.

…Парень он был видный, сообразительный, умел легко сходиться с людьми. В характере у него была участливость к другим людям. Он приметил, что Ли Нэ целыми днями томится в одиночестве, стал приглашать её поиграть в настольный теннис, просто так поболтать, кое-что сделать в саду, в огороде. В конечном счёте, Сюй и Ли Нэ сошлись.

Партийная организация тут же организовала проверку биографии этого кандидата в женихи. Выяснилось, что отец Сюя — рабочий-железнодорожник на станции Шаньхайгуань близ Бэйдайхэ. Иначе говоря, социальное происхождение Сюя сочли подходящим.

Ли Нэ обратилась в партийную организацию с официальной просьбой дать разрешение на брак. Цао Цюаньфу лично взял под контроль всё это дело, изучил документы будущего супруга Ли Нэ и лично же доложил вопрос руководству канцелярии ЦК КПК; оттуда, конечно же, обратились к Мао Цзэдуну. Несмотря на возражения Цзян Цин, Мао Цзэдун наложил на документе свою резолюцию, согласившись на брак Ли Нэ с Сюем.

Мао Цзэдун поручил своему телохранителю поехать в эту школу трудового перевоспитания в провинцию Цзянси, отвезти в партийную организацию документ со своей резолюцией, а также полное собрание сочинений Маркса и Энгельса в качестве свадебного подарка молодым. Это был его единственный подарок на свадьбу дочери. Она до сих пор бережно хранит этот сувенир.

Свадебной церемонией руководил лично Цао Цюаньфу. Он на свои деньги купил яблоки для свадебного стола. Он также приказал купить чай, сигареты, сладости, призвал весело отпраздновать событие. В полдень в столовой школы были накрыты два стола. Присутствовали: Мао Юаньчжи, старшая двоюродная сестра невесты, которая и была главным мотором при организации этого брака, её муж Цао Цюаньфу, другие руководители школы. Были также приглашены несколько товарищей Ли Нэ по той роте, в которой она числилась в этой школе.

Брак Ли Нэ с Сюем оказался неудачным. Вскоре после свадьбы молодые расстались. Сюя отправили в институт железнодорожного транспорта в провинцию Хэбэй. У него было образование в объёме только начальной школы, однако его зачислили в институт, учитывая классовое происхождение.

К этому моменту Ли Нэ была уже беременна. Через положенный срок у неё родился сын — внук Мао Цзэдуна. Сына в детстве звали Сяо Юй, то есть «Малыш Юй». После рождения ребенка был официально оформлен развод Ли Нэ с её первым мужем. Сюй впоследствии женился и имел детей. В 1980-х годах он пытался повидаться с сыном от брака с Ли Нэ, но канцелярия ЦК КПК ему в этом отказала.

В последние годы своей жизни, то есть уже в середине 1970-х годов, Мао Цзэдун проявил заботу о Ли Нэ. С 1974 года по 1975 год она занимала посты сначала секретаря парткома уезда Пингу под Пекином, а затем одного из секретарей пекинского горкома КПК. Конечно же, после событий октября 1976 года, то есть после того, как её мать Цзян Цин была арестована, Ли Нэ больше не могла занимать должность секретаря пекинского горкома партии.

Ли Нэ продолжала числиться сотрудницей аппарата ЦК партии и находиться в ведении канцелярии ЦК КПК. Её определили жить в доме для сотрудников охраны ЦК КПК. Ей была выделена в этом доме квартира из четырёх комнат. Туда она и вселилась со своим сыном и его няней. Канцелярия ЦК КПК подобрала для мальчика няню из старых освобождённых районов (опорных баз). Речь шла о проверенном человеке, к тому же знакомой с привычками Ли Нэ, проведшей детство на такой опорной базе.

Следует сказать, что многое в судьбе Ли Нэ объясняется состоянием её психики. Ли Нэ трудно общалась с людьми. Тут было и что-то наследственное, возможно усилившееся под воздействием разных факторов, в том числе и обстановки в семье. Ли Нэ всегда была заторможенным человеком, а постепенно у неё развилась шизофрения. Мао Цзэдун как-то посетовал, предсказывая, что Ли Нэ трудно придётся в этой жизни.

Особенно тяжело пришлось ей после ареста Цзян Цин. Её все время мучила мысль о том, что она, она — и вдруг оказалась «дочерью врага народа». Она заклинилась на мысли о том, что из-за этого с ней никто не захочет общаться. Да и на самом деле, люди, общество были тогда таковы, что очень многие особенно там, где ей приходилось жить, в среде работников учреждений ЦК КПК, смотрели на Ли Нэ недобрыми глазами.

Спустя некоторое время няня оставила Ли Нэ и её уже подросшего сына, уехав домой. Дело, возможно, было и в том, что находиться рядом с Ли Нэ было нормальному человеку весьма затруднительно.

В 1980-х годах на протяжении длительного времени Ли Нэ выдавали «зарплату»; это была сумма в 70 юаней в месяц. Жилось ей очень трудно. Например, мяса она могла покупать в день всего на десять фэней (то есть, примерно, на десять копеек).

Сын Ли Нэ вырос очень худым. Дома у Ли Нэ, её сына и у няни было по одному одеялу. Когда стояли зимние холода с пронизывающими ветрами, во время сна половину этого одеяла каждый из троих подсовывал под себя, накрываясь другой половиной и с трудом согреваясь таким образом. Когда приходилось совсем плохо, Ли Нэ с болью в сердце относила букинисту и продавала книги из домашней библиотеки.

На протяжении нескольких лет жизнь Ли Нэ походила на жизнь Мао Аньцина. Она тоже большую часть времени проводила в больничной палате. Психиатрическая лечебница стала для неё вторым домом. Обычно она проживала в отдельной палате госпиталя № 305 — привилегированного лечебного учреждения для высших руководителей партии и страны и членов их семей. Когда же Ли Нэ как бы перестала в глазах тогдашнего руководства партии на некоторое время быть дочерью Мао Цзэдуна (а эти руководители хотели сосредоточить как можно более сильный огонь критики именно на Цзян Цин, чтобы, благодаря этому, вывести из-под удара Мао Цзэдуна, сохранить и его и себя как политиков, допускавших лишь некоторые ошибки, но в целом проводивших правильную политику, не имевших на своём счету преступлений) и оказалась как бы сиротой, дочерью только своей матери, то есть Цзян Цин, так сказать «членом семьи врага народа», администрация госпиталя № 305 тут же отказала Ли Нэ, улучшений в болезненном состоянии которой не предвиделось, в предоставлении ей больничной койки на неопределённое время, как это обыкновенно бывало раньше. Нужно отметить, что отдельную палату у неё отобрали раньше, то есть ещё при жизни Мао Цзэдуна. Тогда Ли Нэ перевели в палату на четверых. Теперь же даже место в четырехместной палате ей не было гарантировано.

Так дочь Цзян Цин промучилась дома без медицинского ухода около полугода. Спустя шесть месяцев, то есть уже в середине 1977 года, Ли Нэ направили «на лечение» в психиатрическую лечебницу уезда Чанпин в окрестностях Пекина.

Тут всё было примитивным. По сравнению с госпиталем № 305 это были небо и земля. Медицинский персонал имел самую низкую квалификацию. Эта уездная психушка была осколком дна общества континентального Китая.

Когда Ли Нэ всё-таки худо-бедно пользовали в госпитале № 305, даже после падения и ареста Цзян Цин, где царила строгая армейская дисциплина, психика Ли Нэ, за исключением особых обстоятельств, не испытывала слишком больших потрясений.

Тут же, в уезде Чанпин, всё было иначе. Здесь всем вокруг хорошо было известно только одно, это — «дочь Цзян Цин». А потому на Ли Нэ обрушивалась двойная и тройная ненависть — и та, что направлялась руководством партии и страны против «четвёрки», и естественно накопившаяся ненависть простых людей страны, во всяком случае очень многих из них, особенно крестьян, к Мао Цзэдуну и его режиму, ненависть малообразованных и малокультурных людей против отпрыска вождя и дочери Цзян Цин. Каждый день в психушку приходили люди просто поглазеть на «отродье Цзян Цин». Ли Нэ оставалось только умываться горючими слезами. Можно себе хорошо представить, что в таких условиях и при таких обстоятельствах тем более никак нельзя было надеяться на выздоровление и избавление от недуга.

Ли Нэ особенно была угнетена и одновременно взбешена тем, что человек, который всегда казался ей членом семьи, человек, который десятки лет был начальником охраны её отца, то есть Ван Дунсин, по-прежнему находился наверху и даже стал занимать ещё более высокое положение, пост заместителя председателя ЦК КПК (его назначили на этот пост в благодарность за то, что он пошёл против Цзян Цин и её коллег, содействовал их аресту, встал на сторону Е Цзяньина и других ветеранов), но не проявил никакой заботы о ней, о сироте, об одинокой и несчастной женщине. Ведь он знал и о её состоянии, и о том, что у неё есть ребенок, внук Мао Цзэдуна, и о том, что она сама не в состоянии должным образом позаботиться ни о себе, ни о своём ребенке.

Ли Нэ также ненавидела преемника Мао Цзэдуна, нового руководителя партии и страны Хуа Гофэна. Ли Нэ полагала, что он занял эту должность, опираясь на бумажку, где её отец своей рукой написал: «Если дело в твоих руках, я спокоен». У Хуа Гофэна и в мыслях не было позаботиться о любимой дочери Мао Цзэдуна. Он был занят лишь одним: как бы подольше продержаться в положении «мудрого вождя».

Находясь в психиатрической лечебнице, Ли Нэ на протяжении длительного времени не виделась со своим сыном. Ей было известно только то, что её сына «воспитывают» в Чжуннаньхае, что канцелярия ЦК КПК приставила к нему и няню, и телохранителя. Время от времени до неё доходили слухи о том, что телохранители, бойцы охраны, очевидно считая необходимым подтверждать свою лояльность новым руководителям, а может быть и исходя из своих личных чувств и соображений, обращали на Сяо Юя свою ненависть к «четвёрке»; они видели в ребенке «отродье Цзян Цин», её «внука»; они издевались над ним и дразнили его. И всё это происходило в наглухо отгороженном от внешнего мира Чжуннаньхае, в закрытой от посторонних резиденции руководства партии и страны.

Ли Нэ провела в уездной психушке более двух лет, она была выписана оттуда в 1981 году. Самыми трудными для неё были дни, когда проходил судебный процесс над «четвёркой» (конец 1980 г. и начало 1981 г.). Тут уж любой и каждый показывал на неё пальцем. По телевидению вживую передавали ход судебных заседаний. Его транслировали и по радио. Внимание людей больше всего привлекала на этом процессе, конечно же, Цзян Цин.

Было, пожалуй, и ещё одно обстоятельство. В отношении людей к Цзян Цин была осознанная или неосознанная доля ненависти к Мао Цзэдуну. А так как официально выступить против Мао Цзэдуна было нельзя, то усиливалось отвращение к тем и к той, в чей адрес можно было выплеснуть горечь, боль потерь и утраты близких и родных, а их были тогда по всей стране миллионы.

Само судебное разбирательство вызывало у Ли Нэ глубокое отвращение. Она не могла набраться духа для того, чтобы постоянно смотреть репортажи из зала суда. В те дни её психика была на грани полного разрушения. Она слышала, как её мать в свою очередь обрушивалась на судей, не сдерживая при этом своих чувств. И тогда, в эти моменты, Ли Нэ на некоторое время вскипала, становясь на сторону матери. Но потом, остынув, успокоившись, она была вынуждена сама себе говорить, что во время «культурной революции» её мать совершила много преступлений. И всё же Ли Нэ полагала, что большая часть того, что было сделано её матерью, было совершено самой историей, что тут не следовало бы слишком многое вешать на того или иного конкретного человека, тем более не должно было бы выносить всё это на публику, не нужно было пользоваться таким необычным методом, который ранее применялся лишь внутри партии; иначе говоря, будучи воспитана в семье Мао Цзэдуна, Ли Нэ считала, что не следовало «выносить сор из партийной избы». Ли Нэ в одно и то же время и защищала, оправдывала свою мать, и осуждала некоторые её поступки, она как бы раздваивалась в своих оценках. Что же касается отца, то Ли Нэ продолжала считать, что он безгрешен.

Только одно приносило Ли Нэ успокоение тогда, когда она жила в уездной психушке. Её приходила навещать её няня с детских лет Хань Гуйсинь, а потом это было разрешено и мужу няни Ли Иньцяо, он более десяти лет был старшим телохранителем Мао Цзэдуна. Хань Гуйсинь и Ли Иньцяо были глубоко преданы Мао Цзэдуну, который в своё время способствовал их браку. Хань Гуйсинь и Ли Иньцяо знали Ли Нэ с детства и по-человечески хорошо относились к ней, жалели её. Хань Гуйсинь по-прежнему видела в Ли Нэ маленькую девочку, нуждавшуюся в защите. Няня приносила в психушку яблоки, тщательно чистила их для Ли Нэ, у которой слезы лились по щекам при воспоминании о прежних «золотых временах», когда она была маленькой девочкой и за ней ухаживала эта её няня.

Сс. 134—138.

Наступили 1980-е годы. В руководстве партии и страны произошли изменения. К власти вернулись ветераны, хлебнувшие горя во время «культурной революции». Цзян Цин и её коллеги были осуждены. С их стороны опасности больше не было. Многие новые руководители считали необходимым опираться на наследие Мао Цзэдуна. Во всяком случае, они стали поднимать на щит его имя и дела.

В этой ситуации изменилось и положение Ли Нэ. В руководстве партии вспомнили о том, что она — дочь Мао Цзэдуна. В состоянии Ли Нэ имелась тенденция к стабилизации её психики. Тогда-то она и была переведена из уезда Чанпин в Пекин. Канцелярия ЦК КПК предоставила ей жилье, в котором она разместилась с сыном и его няней, женщиной средних лет, уроженкой северной части провинции Шэньси. Увидев сына и оказавшись в своем новом жилище, Ли Нэ обхватила мальчика руками и заплакала, то ли от радости, то ли от горя, от того, как сложилась её жизнь.

После её неоднократных и настойчивых просьб, канцелярия ЦК КПК предоставила Ли Нэ работу. Она стала ходить дежурить в библиотеку отдела исследований канцелярии ЦК партии. Так Ли Нэ возвратилась на работу в Чжуннаньхай, где ранее провела столько лет.

Шли годы. Молодость Ли Нэ уже безвозвратно ушла. Она сильно располнела и подурнела, выглядела как самая заурядная служащая. Ей доверяли только такую работу, во время которой она могла лишь читать или рассматривать книги. Иногда она составляла библиографические карточки. Собственно говоря, работу ей предоставили лишь с той целью, чтобы она могла хоть как-то общаться с людьми. По сути дела никто не требовал от неё никакой работы. Руководители отдела исследований сказали ей, что она может работать по своему выбору: полдня или через день. Если же того требовали домашние дела или обстоятельства, Ли Нэ могла вообще не приходить на службу. Канцелярия ЦК КПК также уведомила Ли Нэ о том, что в случае возникновения бытовых затруднений, партийная организация окажет ей необходимую помощь. Однако она никогда ни о каком вспомоществовании не просила. Дни её тянулись бесконечно.

Многие старослужащие в Чжуннаньхае всё ещё помнили её. Со временем отношение к ней из холодного стало сочувственным, даже часовые у западных ворот Чжуннаньхая приветствовали её, отдавали ей честь. Когда приходили новые бойцы охраны, то ветераны сообщали им на ушко: «Видишь, это любимая дочь Мао Цзэдуна и Цзян Цин». В общем, изменилась политическая ситуация, изменилось и положение Ли Нэ и отношение к ней, особенно со стороны людей, состоявших на партийной или государственной службе.

И ещё прошло время. Перед Ли Нэ встал практический, представлявшийся ей тогда самым насущным и актуальным вопрос о новом, повторном замужестве. Ей рекомендовали женихов, она даже получала письма с такого рода предложениями. Сначала она не отвечала и не проявляла к этому интереса, полагая, что в её возрасте замуж больше не выходят. Но в реальной жизни, дома, особенно в её положении, без мужчины обойтись было очень трудно. От людей, разбиравшихся в вопросах воспитания детей, она слыхала, что если в доме нет взрослого зрелого мужчины, это дурно скажется на ребёнке. До Ли Нэ также дошли разговоры о том, что её первый муж по фамилии Сюй, узнав о том, что у него растёт сын, приезжал в Пекин, обращался в канцелярию ЦК КПК, пытался встретиться с сыном, однако канцелярия ЦК партии не предоставила ему такой возможности и отправила его обратно к месту жительства и работы.

Сс. 138—139.

— В своё время председатель к нам хорошо относился. Ведь это он помог нам пожениться с Хань Гуйсинь.

— Сяо Юй, иди сюда, поздороваемся. Давай дядя на тебя посмотрит.— Ван Цзинцин подозвал мальчика и внимательно поглядел на него: — Да у тебя шишка на головке. Откуда это?

— Это меня мальчики из класса побили. Они говорят, что я — отродье Цзян Цин.

— Ты заплакал?

— Нет. Я с ними подрался!

— Вот это правильно. Ты — потомок председателя Мао. Ты никогда не должен посрамить председателя Мао, что бы ты ни делал. А если кто-нибудь снова попробует обидеть тебя, ты скажи учителю, а если учитель тебя не защитит, скажи мне, скажи дяде, и дядя поможет тебе восстановить справедливость, не позволит никому просто так обижать тебя!

— Хорошо, дядя,— мальчик кивнул.

Ван Цзинцин понравился мальчику, понравился и Ли Нэ. Она много лет ждала такого сильного человека.

Перед отъездом в Юньнань Ван Цзинцин зашёл ещё раз. Уже без сватов. А через два месяца его снова прислали в командировку, причём на длительный срок. Они с Ли Нэ стали друзьями. Сяо Юй тоже был в восторге от дяди Ван Цзинцина.

Тогда вступила в действие партийная организация. Она довела до сведения Ли Нэ и Ван Цзинцина, что если намерения у них серьёзные, то, выйдя в отставку, Ван Цзинцин получит возможность отправиться в Пекин «на лечение». Согласно правилам кадровые военные в чине от заместителя командира дивизии и выше, которые на протяжении длительного времени служили в пограничных военных округах, могли уходить в отставку с 50 лет.

Перед тем, как оформить брачные отношения с Ван Цзинцином, Ли Нэ решила поговорить с находившейся в тюрьме матерью, чтобы поставить её в известность и хотя бы формально попросить её благословения. Ван Цзинцин согласился с этой мыслью Ли Нэ.

После того, как Цзян Цин заменили смертный приговор пожизненным тюремным заключением, то есть начиная с 1982 года, Ли Нэ разрешили один раз в месяц навещать мать. Ли Нэ и Ван Цзинцин вместе отправились в тюрьму к Цзян Цин. Ли Нэ при этом в глубине души тогда уже знала, что ни за что не откажется от Ван Цзинцина, что бы ни сказала мать, однако она хотела соблюсти нормы уважения к родителям.

Цзян Цин содержали в расположенной довольно далеко от Пекина тюрьме Циньчэн. По дороге Ли Нэ волновалась, не зная, как встретит Цзян Цин Ван Цзинцина. А он молчал и смотрел в окно. Цзян Цин содержали в отдельной камере. При её свидании с посетителями обычно присутствовала надзирательница. Однако на сей раз Цзян Цин стала протестовать против её присутствия, и надзирательница исчезла. Конечно, Цзян Цин и остальные понимали, что их разговор всё равно прослушивался.

— Мама, это товарищ Ван Цзинцин. Мы с ним знакомы уже более полугода. Сегодня я привела его, чтобы Вы на него посмотрели.

— Здравствуйте,— Ван Цзинцин отдал честь. Он не знал, как теперь называть Цзян Цин. По имени — невежливо. Товарищем — неудобно. Не мог он называть её и как Ли Нэ «мамой». И пока никак не назвал.

— Так. Подойди, погляжу.— Цзян Цин заинтересовалась, она рассматривала и расспрашивала его.

Он отвечал на вопросы и особенно подчеркнул такую деталь:

— В своё время в Яньани я служил во внешней охране Цзаоюаня (то есть «Финикового сада», резиденции Мао Цзэдуна.— Ю. Г.). Однажды председатель вместе с Вами и Ли Нэ прогуливался вдоль реки Янь и проходил мимо меня. Я отдал честь председателю и Вам. Председатель сказал мне: «Устал, молодой товарищ?».

— Правда? — Цзян Цин спросила: — А сколько лет тебе тогда было?

— Шестнадцать лет.

— А, ты из дьяволят! Мне нравятся люди из охраны. Они надёжные, твёрдые, дисциплинированные. Не похожи на этих интеллигентов. Те все мягкотелые.— И тут Цзян Цин перешла на другую тему, заговорила о том, что её волновало, высказала мысли, которыми она тогда жила: — Ни в коем случае не следуйте примеру Хуа Гофэна и Ван Дунсина. Уж как в своё время председатель Мао пестовал их, да и они тогда с уважением относились к нему. Никак не думала, что тело председателя ещё не успеет остыть, а они поднимут руку на человека, близкого председателю. Вот уж поистине люди типа Хрущёва!

Ван Цзинцин выслушал эти слова и не решился ничего сказать. В то время Хуа Гофэн и Ван Дунсин уже потеряли власть, однако высказывания Цзян Цин, строго и официально говоря, член партии должен был рассматривать как «реакционные измышления».

— Ли Нэ, кто сватал?

— Товарищ Ли Иньцяо и его жена, тётя Хань Гуйсинь.

— Это достойные люди. В наше время хороших людей не так уж и много.

— Старина Ван, как тебе понравился Сяо Юй?

— Мне он очень приглянулся. Смышлёный мальчик.

— Сейчас при тебе ему будет хорошо, потому что теперь он даже меня не слушается,— сказала Ли Нэ.— Это хорошо. Ребенку трудно. Без отца его могут обидеть.

— Будьте покойны, я не дам его обижать. Чем ребенок виноват!

— Я спокойна,— кивнула Цзян Цин.— А чем ты любишь заниматься на отдыхе?

— Я люблю стрелять по мишеням и занимаюсь каллиграфией.

— В следующий раз приходи и приноси свою каллиграфию.— Цзян Цин была знатоком в этом деле.

Затем Цзян Цин обратилась к дочери:

— Ли Нэ, меня тут в Циньчэн притесняют мелкие, ничтожные людишки. Напиши от меня письмо в адрес нового ЦК партии, потребуй, чтобы они немедленно выпустили меня, или уж, по крайней мере, они должны заменить тех людишек, которые меня терзают.

— Это… Такое письмо мне не сподручно писать. Напиши его всё-таки сама.— Ли Нэ запиналась.

— Что? Даже ты от меня отказываешься. Видно прахом пошло моё воспитание, напрасно я с тобой мучилась!

— Мама, не в этом дело. Я просто действительно не могу этого сделать.

— Совести у тебя нет. Меня тут обижают, а ты не хочешь мне помочь.— Цзян Цин говорила с горечью, понимая в душе, что в этом деле дочь не может сыграть никакой роли. Вероятно, она рассчитывала на то, что её прослушивали. Затем Цзян Цин изменила тему разговора: — Есть ли новости о твоём младшем брате Юаньсине?

— Нет. Знаю только, что он по-прежнему отстранён от работы и находится под следствием.

— Эх, это я погубила его, Бобочка своего (уменьшительное от «боб», «бобовое зёрнышко».— Ю. Г.). Какой прекрасный молодой человек. Вот уж кто по праву может называться наследником павших героев.

Цзян Цин вздохнула.

Время свидания закончилось. Ли Нэ и Ван Цзинцин стали прощаться с Цзян Цин.

— Против вашего дела я не возражаю. Как хотите, так и поступайте. Раньше я всё вмешивалась в дела Ли Нэ, да ничего хорошего из этого так и не получилось. Сегодня председателя больше нет с нами, а я вот нахожусь в таком положении. Ван Цзинцин, я благодарна тебе за то, что ты нашёл в себе смелость полюбить Ли Нэ. Я благодарна тебе и за председателя. В конечном счёте, ты оказался бойцом охраны, преданным председателю.

— Будьте покойны, я непременно буду защищать и любить Ли Нэ и Сяо Юя. Я сполна отвечу на милость ко мне председателя.— Ван Цзинцин заставил себя склонить голову.

— По-моему, ты — человек, у которого есть совесть,— на глазах Цзян Цин блеснули слезы. Она была растрогана.

Сс. 142—144.

Два месяца спустя Ли Нэ и Ван Цзинцин устроили дома празднество по случаю своей свадьбы. Канцелярия ЦК КПК прислала им в подарок к свадьбе цветной телевизор японского производства марки «Сони», немецкий двухкамерный холодильник и 3 тысячи юаней. При этом было сказано, что деньги выделены из оставшихся гонораров Мао Цзэдуна и что свою долю получили все его дети.

На свадьбе было не более 20 человек. При этом все со стороны невесты: её родственники, близкие, друзья, коллеги по работе. Свидетелями выступали Ли Иньцяо и Хань Гуйсинь. Главным из приглашенных считался один из заместителей начальника канцелярии ЦК КПК. Кроме того, двое ветеранов-руководителей (их имена остались нам не известны) прислали своих секретарей с подарками.

Жених был счастлив. Его лицо раскраснелось от вина. Он не раз вспоминал о том, как более 30 лет тому назад он впервые увидел свою нынешнюю невесту. Тогда под горой, на которой стоит известная яньаньская пагода Баоташань, он, шестнадцатилетний боец охраны, смотрел на маленькую девочку, которую вели за руки председатель партии и экс-кинозвезда. Сам-то он был всего-навсего горемычным ребёнком из крестьянской семьи в северной части провинции Шэньси, а сегодня он смог стать зятем великого вождя. Вот уж почёт, вот уж слава! Ван Цзинцин решил посвятить себя, свою оставшуюся жизнь, дочери председателя, дать ей пусть позднее, но счастье.

Ли Нэ была тоже очень рада. Она смотрела на доброе и бесхитростное лицо Ван Цзинцина и ощущала, что с этого момента и она сама, и её сын обрели тихую надёжную гавань.

Ей улыбнулось простое человеческое счастье. Это было для неё в её положении самым главным в то время.

Сс. 144—145.

Жизнь, конечно, оказалась, как и обычно, очень непростой. Психика Ли Нэ время от времени давала сбои. В частности, 25 декабря 1988 года, накануне 95-й годовщины со дня рождения Мао Цзэдуна Ли Нэ рано утром пришла на площадь Тяньаньмэнь и встала в очередь в Дом памяти своего отца. В соответствии с правилами она, как родственница Мао Цзэдуна, имела право пройти в его мавзолей через специальный вход с западной стороны. Однако Ли Нэ встала в длинную очередь рядовых посетителей и медленно продвигалась в этой очереди. Но охрана проявила бдительность. Её высмотрели, извлекли из очереди и дали возможность вне очереди посетить траурный зал. Ли Нэ в это время была целиком погружена в свои мысли и слабо реагировала на то, что происходило вокруг неё.

С. 145.

Он всегда любил при случае подчеркнуть, что уважает людей старшего поколения. На сей раз каждому из этих четверых было заранее предложено взять с собой кого-нибудь из младшего поколения, скажем, сына или дочь. Это были четыре человека в почтенном возрасте: Чэн Цянь, Е Гунчжо (Чоу Ло), Чжан Шичжао и Ван Цзифань. Господин Ван Цзифань был дальним родственником Мао Цзэдуна, двоюродным братом его отца. Вот он-то и привёл тогда на торжественный банкет свою внучку Ван Хайжун. В других источниках утверждается, что Ван Хайжун вообще была дочерью младшего брата Мао Цзэдуна Мао Цзэминя, которую впоследствии взяла на воспитание семья Ван. Как бы там ни было, а, начиная с этого вечера, возникли и существовали до самой смерти Мао Цзэдуна некие особые отношения между ним и Ван Хайжун. В то время девица Ван Хайжун упорно занималась изучением английского языка в пекинском институте иностранных языков, она была особой весьма сурового вида. Голова её была, в понимании Мао Цзэдуна, подобна листу белой бумаги. Несмотря на молодость, Ван Хайжун можно было сразу отнести к «людям старого закала». Такими Мао Цзэдун привык видеть своих старых соратников по многолетней борьбе. Для них не существовало сомнений. Они верили, и верили, прежде всего, в Мао Цзэдуна. Живя этой верой, они органически отвергали всё, что отвергал Мао Цзэдун. Ван Хайжун было тогда, в 1962 году, около 20 лет.

В институте иностранных языков английский Ван Хайжун преподавала знающий педагог Чжан Ханьчжи. Чжан Ханьчжи была дочерью Чжан Шичжао. В этом качестве она тоже присутствовала на уже упоминавшемся званом обеде.

В своё время в Яньани Мао Цзэдун начинал изучать английский язык, пытался упражняться в произношении английских слов. За праздничным столом Мао Цзэдун обнаружил, что тут присутствуют две молодые женщины — его, так сказать, «коллеги» по изучению английского языка. Мао Цзэдун необыкновенно обрадовался этому. Он начал было со своим тяжёлым акцентом произносить известные ему несколько английских слов, чем немало потешил этих двух особ из института иностранных языков. Мао Цзэдун при этом и сам веселился. Указывая на них пальцем, он говорил: «Ну что вы смеетесь, чертовочки. Я ведь сейчас учусь, как говорится, нахожусь на полпути, везде натыкаюсь на камни. Вот вы бы и помогли мне эти камешки с дороги-то убрать!».

Трудно сказать, знал ли ранее Мао Цзэдун что-либо о Ван Хайжун и Чжан Ханьчжи. Исключать этого нельзя. Со всей определённостью можно лишь сказать, что после этой встречи Ван Хайжун и Чжан Ханьчжи стали часто бывать в Чжуннаньхае. Считалось, что они помогали Мао Цзэдуну изучать английский язык.

Чжан Ханьчжи делать это было нелегко. Она преподавала, у неё в институте была большая педагогическая нагрузка. Она была обременена и собственными домашними делами. Ей трудно было часто выбираться к Мао Цзэдуну. Но ведь и отказываться было никак невозможно. Да, она была и заинтересована в знакомстве и общении с Мао Цзэдуном. Будучи очень честолюбивой, она строила далекие планы; для неё уроки английского языка, которые она давала Мао Цзэдуну, были отправной точкой для приобретения положения в «высшем свете» Пекина.

Ван Хайжун была сама себе хозяйка. Она была легка на подъём. Девица одинокая, очень энергичная. Помимо занятий английским языком, Мао Цзэдун вёл с ней беседы на отвлечённые темы. Он заполучил в её лице благодарного собеседника, а, вернее, слушательницу. Ван Хайжун была молода и довольно привлекательна. Он чувствовал, что она никак не угрожает его безопасности. Она была новым лицом в его окружении. Наконец, она была даже его родственницей. Словом, это была та молодая китайская женщина, которую он хотел лепить, формировать. Он получал удовольствие от общения с ней. При этом Мао Цзэдун, который в то время, будучи вынужден на некоторое время как бы «отойти в тень», на второй план, в политической жизни страны, страдал от отсутствия такого рода аудитории или слушателей, начал демонстрировать перед Ван Хайжун свои умственные способности. Он обожал ставить собеседников в тупик своими, на первый взгляд, совершенно парадоксальными высказываниями. Это был обычный приём Мао Цзэдуна. Собеседникам иной раз казалось, что он обладает сверхчеловеческой смелостью, «посягает на основы». Жизнь к тому времени в КНР была так скована системой и режимом, что становилась общепринятой и бесспорной мысль о том, что лишь один человек, Мао Цзэдун, имеет право и способен высказывать новые мысли, открывать горизонты.

Как-то раз Мао Цзэдун спросил Ван Хайжун:

— А что ты ещё читаешь, помимо книг по специальности?

Она ответила:

— Читаю Ваши книги, председатель. Особенно по философии.

— Эх, все мои работы — это одна белиберда,— вздохнул Мао Цзэдун.— Я ведь не читал основополагающих трудов Маркса, Ленина. Иностранными языками я не владею. А читал я всё только древние книги, которые мы называем четырёхкнижием, пятикнижием. Да, кроме того, как говорится, набил полный живот историями двадцати пяти династий. Что же касается Канта и Гегеля, то они мне знакомы только по обложке. Понял я из них лишь самую малость. Поэтому-то я особенно и не возражаю, когда кое-кто утверждает, что мои книги — это часть конфуцианской культуры, часть конфуцианского учения и что в них полным-полно национальных идей.

Ван Хайжун сделала большие глаза. Она была действительно поражена. Для неё это было откровением. Речь шла, с её точки зрения, о таких прекрасных, таких таинственно-великолепных трудах, а Мао Цзэдун характеризовал их как кипу никому не нужных бумаг. Очевидно, реакция Ван Хайжун очень понравилась Мао Цзэдуну.

Далее в этой же беседе Мао Цзэдун удивил Ван Хайжун ещё больше:

— Тебе надо было бы прочитать Библию и Коран. Особенно в оригинале. Иностранные языки — это величайший капитал. Ведь китайцы, люди Китая, тоже верующие, религиозные, а потому, если взять хоть меня, то получается, что я тоже, пожалуй, именно и есть религиозный вождь. Вся разница в том, что мне не приносят жертвоприношения в виде каких-нибудь там деревянных рыб и прочего.

У Ван Хайжун в глазах совсем потемнело. Ей, человеку с опытом жизни всего в 20 лет, никак было не понять сложные и глубокие мысли человека, которому было уже за 70 лет. Ван Хайжун стала для Мао Цзэдуна одной из тех женщин, к которым он тянулся не по причине плотских желаний. Ван Хайжун можно считать одним из объектов своего рода платонической любви или привязанности Мао Цзэдуна.

Был и ещё один случай. Это произошло в то время, когда в стране была развёрнута горячая дискуссия по вопросу о романе «Сон в Красном тереме»¹. Как-то раз в присутствии Мао Цзэдуна Ван Хайжун спонтанно начала рассказывать об одном из своих соучеников. Он бросил заниматься и английским, и французским языками, а вместо того целыми днями всё читал и читал роман «Сон в Красном тереме», читал и смеялся, читал и плакал, просто сходил с ума, да при этом ещё и утверждал, что жизнь человека и вообще всё сущее в подлунном мире — это всё суета сует, дело пустое, что он не желает больше учиться, а уйдёт в монастырь, в монахи. Услышав этот рассказ Ван Хайжун, Мао Цзэдун громко расхохотался. Затем он спросил у неё:

— А ты сама-то читала этот «Сон в Красном тереме»?

— Читала.

— И кто же из героев тебе понравился?

— Да никто.— Ван Хайжун продолжила: — Прежде чем читать такие вредные книги, надо сделать профилактическую прививку, тогда, может быть, не заразишься.

Мао Цзэдун откинулся в своём резном кресле из красного дерева. Он долго смотрел на головку Ван Хайжун с двумя косичками. Тяжело покачал головой и сказал:

— Вот, возьмём, например, море. Оно способно поглотить целую сотню рек и в нём всё ещё останется место. А море по-китайски — «хай». Тебя, следовательно, назвали: «Бездонная, как море». Ты способна поглотить столько же, сколько способно вместить в себя целое море. А ты оказываешься недостойной своего же собственного имени, прекрасного имени. И ведь наверняка существует очень много студентов, которые мыслят так же, как и ты. Спрашивается, ну почему в нашем новом Китае молодёжи свойственна такая узость мышления, такой примитив?

Ван Хайжун с изумлением смотрела на Мао Цзэдуна. Она просто не могла пошевелиться. Она не могла произнести ни слова.

Мао Цзэдун взял со стола старое издание романа «Сон в Красном тереме», прошитое и скреплённое нитками. Поля были испещрены его пометами, там были и длинные рассуждения.

— Я к настоящему моменту прочитал эту книгу уже в пятый раз, этот вот роман «Сон в Красном тереме»,— сказал он.— И если, как ты говоришь, тот ваш студент при чтении этого романа был как будто бы опалён огнем, если он просто больше ничего не мог читать, и решил больше и не читать ничего, то как же можно думать, что тут виновата книга, что это ошибка романа?

Ван Хайжун вся залилась краской. Она пообещала, что ещё раз прочитает этот роман.

По окончании института Ван Хайжун направили на работу в министерство иностранных дел. Английский язык был у неё, как говорили, в прекрасном состоянии. Однако мыслила она по-прежнему крайне ортодоксально. С её точки зрения, современная женщина могла быть только интернационалистом и коммунистом, и больше никем; но, конечно, коммунистом и интернационалистом, целиком подчиняющимся Мао Цзэдуну, без раздумий выполняющим все его желания и указания.

Вскоре Ван Хайжун заняла место личного переводчика Мао Цзэдуна. Если просмотреть газеты, то на фотографиях конца 1960-х — начала 1970-х годов, в кинохронике, немногих кадрах телевизионных съемок, можно видеть за спиной Мао Цзэдуна молодую женщину с круглым личиком, белой кожей и короткими волосами. Это и была Ван Хайжун.

В своей карьере она стремительно взмыла вверх. В 1972 году Ван Хайжун занимала в МИД КНР пост начальника управления, помощника министра. Все вокруг знали, что она пользуется доверием Мао Цзэдуна. Он и сам использовал её при особых обстоятельствах. Например, когда после гибели Линь Бяо Мао Цзэдун решил вернуть на политическую арену Дэн Сяопина, то практически это произошло следующим образом. В зал, где должен был состояться приём в честь принца Нородома Сианука из Камбоджи, совершенно неожиданно для присутствовавших Ван Хайжун ввела, поддерживая его под руку, исхудавшего Дэн Сяопина. Было общеизвестно, что его, как «вторую по важности фигуру, идущую по капиталистическому пути», Мао Цзэдун отправил в своё время в «политический запасник». И вот тут, в присутствии хозяина банкета Чжоу Эньлая, Ван Хайжун на своем беглом английском языке представила присутствовавшим иностранным журналистам, которые просто отказывались верить своим глазам, Дэн Сяопина, объявив, что он теперь занимает пост заместителя премьера Государственного совета КНР. Конечно, Мао Цзэдун знал что делал. Сам тот факт, что об этом публично объявила Ван Хайжун, убеждал прежде всего китайцев, а за ними и иностранцев в том, что Дэн Сяопин возвращён в политическую жизнь по воле Мао Цзэдуна.

Однажды холодным ноябрьским днем 1973 года Мао Цзэдун сказал Ван Хайжун, которая к тому времени была уже назначена заместителем министра иностранных дел КНР: «Ты знаешь, я уже поприветствовал того, высшего, верхнего Небесного императора». Мао Цзэдун ни в малейшей степени не скрывал от неё своего ухудшившегося состояния здоровья.

В 1971 году у Мао Цзэдуна в результате простуды началось воспаление большой доли лёгкого, а воспаление лёгких вызвало сильнейшую кислородную недостаточность. В результате развития этих процессов Мао Цзэдун впал в шок и оставался в этом состоянии довольно долго. Хотя его реанимировали, но после случившегося он уже больше не мог лежать на кровати. Днями и ночами он сидел в кресле. На это накладывались симптомы болезни Паркинсона. Мао Цзэдун всем телом непрерывно дрожал, из углов рта у него беспрестанно лилась слюна. Он уже не мог держать в руках ни карандаш, ни кисть, ни палочки для еды. Слова он произносил крайне неразборчиво.

В те времена при нём, помимо телохранителей, лечащего врача, старшей медсестры и Чжан Юйфэн, находились ещё только два человека: Мао Юаньсинь и Ван Хайжун. Начиная с 1974 года, многие его указания оформлялись именно этими двумя людьми. Мао Юаньсинь и Ван Хайжун перекладывали нечленораздельные высказывания Мао Цзэдуна на понятный всем язык.

Цзян Цин рвалась к высшей власти, при этом Мао Юаньсиня она держала в своих руках. Она пыталась перетянуть на свою сторону и Ван Хайжун. В определённом смысле можно было сказать, что Ван Хайжун, будучи заместителем министра иностранных дел, стала языком Мао Цзэдуна, её слова стали голосом Мао Цзэдуна.

Однажды Цзян Цин высказала свои мысли в беседе с Ван Хайжун, пожелав, чтобы та замолвила за неё словечко перед Мао Цзэдуном.

В этих обстоятельствах и проявился тот весьма своеобразный сплав человеческого и политического содержания, которым были наполнены и поступки, и слова Мао Цзэдуна. Он по-человечески хотел иметь при себе, при своем теле молодую женщину, в частности Ван Хайжун (возможно, Ван Хайжун дополняла Чжан Юйфэн, ибо последняя не была включена в политическую жизнь). Её характер и политический настрой были ему необходимы. Он верил в её преданность, он нашёл в ней то, что было ему тогда очень нужно: Ван Хайжун политически не была связана ни с кем, в частности, с Цзян Цин.

Ван Хайжун владело только одно чувство — чувство преданности Мао Цзэдуну. Когда Мао Цзэдун услышал от Ван Хайжун о том, что Цзян Цин хотела бы после его смерти стать «императрицей», то есть первым человеком в КПК и в КНР, он повёл себя следующим образом: прихлебнул из кружки свой любимый лунцзинский зеленый чай, гладкой бескровной рукой погладил старческие пигментные пятна на другой своей руке, а затем карандашом на листе бумаги, предназначенной только для его личных записей, с трудом вкривь и вкось что-то написал. Эти иероглифы смогла разобрать только Ван Хайжун. Там было написано: «Пусть премьер Чжоу Эньлай побольше отдыхает, пусть Ван Хунвэнь побольше учится, пусть Дэн Сяопин побольше работает, пусть Цзян Цин поменьше говорит».

Цзян Цин, естественно, была в бешенстве. Она возненавидела Ван Хайжун до глубины души. Этот поступок в дальнейшем сказался на судьбе Ван Хайжун. Он лишний раз свидетельствовал о том, что она не попала под воздействие Цзян Цин.

В последние годы жизни Мао Цзэдуна Ван Хайжун была одним из тех людей, которые отвечали за состояние его здоровья. Она, когда нужно было, кормила с ложки старого человека (конечно, по большей части этим занимались Чжан Юйфэн и медсестры). Ведь сам он к тому времени не только не мог даже пиалу с едой поднять своей рукой, но и вообще ничего не мог сделать. Он лишь лежал или полулежал, приваливаясь боком к кровати. В этом положении он был способен проглотить несколько кусочков рыбки и чуточку рисовой кашки. Когда он хотел опуститься на кровать или подняться с кровати, Ван Хайжун помогала ему. Она сопровождала его в другие комнаты, в кабинет или гостиную. Мао Цзэдун передвигался с трудом, волочил ногу. Руки и ноги у него стали как будто бы не свои. Когда он усаживался в кресло, у него с подбородка текли слюни. Он ничего не говорил и погружался как бы в раздумья. Ван Хайжун при всём этом совершенно безмолвно сопровождала его. Руководители ЦК КПК, приходившие за указаниями к Мао Цзэдуну, только благодаря ей могли понять его мысли. Она стала своеобразным переводчиком Мао Цзэдуна для других китайцев. Прощаясь со своими гостями, Мао Цзэдун в то время их уже, конечно, не провожал. Он, неразборчиво произнося слова, говорил: «Она (Ван Хайжун.— Ю. Г.) очень хорошо обо мне заботится. Никогда не позволяет мне слишком много говорить».

Ван Хайжун осталась свидетелем того, что говорил Мао Цзэдун, когда рассуждал на тему о том, как поступить с его телом после того, как он умрёт.

Для Мао Цзэдуна это был очень непростой вопрос. Тут он хотел сделать всё так, чтобы это было для него политически выгодно и после смерти.

Ещё в 1956 году во время рабочего совещания ЦК КПК, которое проходило в Чжуннаньхае в зале Хуайжэньтан, Мао Цзэдун выдвинул предложение кремировать его. Более того, он сделал соответствующую запись в книге завещаний руководителей страны, подписавшись: «Мао Цзэдун. 17 апреля 1956 года». Может быть, это был жест, навеянный размышлениями после доклада Н. С. Хрущева о «культе личности» И. В. Сталина. Однако кажется, что Мао Цзэдун очень мучился противоречиями. Известно, что он также говорил: «Когда я умру, перевезите моё тело в Сянтань» (в его родную деревню.— Ю. Г.). Он хотел быть похоронен на родине в уезде Сянтань, вернуться к своим корням.

В начале 1970-х годов Мао Цзэдун побывал на кладбище Бабаошань в Пекине (аналог Новодевичьего кладбища в Москве) и сам для себя выбрал место для захоронения. Он не один раз ездил туда, чтобы ещё и ещё взглянуть на это место. Кажется, его последняя воля состояла в том, чтобы его тело похоронили под могильным холмом. Это должна была быть могила за номером 886 на кладбище Бабаошань.

После смерти Мао Цзэдуна в руководстве партии возникли разногласия по вопросу о том, как поступить с его телом. В конечном счёте было решено превратить мумию Мао Цзэдуна в «могучую силу», что помогало стабильности ситуации в партии и в стране, укрепляло претензии руководителей КПК на власть в Китае. Вот тогда-то на пекинской площади Тяньаньмэнь — самой просторной площади в КНР — и построили крупнейший из современных мавзолеев — Дом памяти председателя Мао. Его расположили напротив трибуны, стоя на которой вожди КНР и КПК приветствовали проходившие внизу по площади колонны людей во время торжественных и праздничных дней. Ван Хайжун же в частной беседе говорила: «Тем самым была нарушена предсмертная воля председателя Мао». Получилось так, что свои интересы оставшиеся в живых руководители партии поставили выше предсмертной воли Мао Цзэдуна. Его тело стало собственностью руководства партии.

Судьба самой Ван Хайжун сложилась после смерти Мао Цзэдуна следующим образом. Она попала под следствие, была отстранена от работы и должна была отвечать на вопросы сотрудников специальных служб, которые доискивались, не связана ли она с Цзян Цин и другими выдвиженцами «культурной революции».

Пока тянулось следствие, а затем и судебное разбирательство по делу «четвёрки», Ван Хайжун сидела дома. Собственно говоря, она находилась под домашним арестом, правда, очень мягким. Она выращивала цветы, сеяла траву, читала книги, занималась переводами. При этом она практически была лишена возможности куда-либо выходить из своего двора и с кем-либо общаться кроме своих домашних. Так она провела восемь тоскливых лет. В 1984 году Ван Хайжун вызвали в орготдел ЦК КПК, предложив вернуться к работе. Она сказала, что желала бы стать членом группы консультантов Государственного Совета КНР. Объясняя свое желание, Ван Хайжун подчеркнула: «В своё время мой дедушка Ван Цзифань (тот самый, который привёл её на празднование 70-летия Мао Цзэдуна.— Ю. Г.) был консультантом ГС КНР. Он смог выполнять эту работу. Я тоже смогу это делать». Ван Хайжун направили работать в качестве заместителя заведующего группой консультантов ГС КНР. Это должность в ранге заместителя министра.

Внешне Ван Хайжун не изменилась. Она по-прежнему носит короткую стрижку. На ней всегда китель с тремя пуговицами, матерчатые туфли с закруглёнными носами. Она предпочитает серые и голубоватые тона. Она откровенна в беседах. В её характере есть и перчинка, присущая хунаньским женщинам. Она не гнушается сама убрать туалет в своём учреждении, если сочтёт это нужным, взять в руки ведро и тряпку.

Ван Хайжун до сих пор так и не вышла замуж. Она живёт с матерью, младшим братом его женой и двумя племянниками. Ван Хайжун говорит, что она ни о чём не жалеет и не сетует на судьбу.

Существует много слухов о знакомствах Мао Цзэдуна с женщинами. Эти знакомства делятся на две категории. С одной стороны, речь идёт об известных именах, преимущественно из среды литераторов и артистов. С другой стороны, говорят о многочисленных партнёршах Мао Цзэдуна по танцам на более или менее длительные сроки из числа специально проверенных и подобранных для него женщин.

Если говорить о первой категории, то здесь упоминают об очень красивой театральной актрисе Фэн Фэнъин, которая в своё время играла в спектаклях театра в Яньани. Следы Фэн Фэнъин загадочно теряются.

Имеются некоторые свидетельства того, что на некоторое время возник взаимный интерес друг к другу у Мао Цзэдуна и известной писательницы и, кстати, его землячки Дин Лин. Мао Цзэдун, как говорили, даже отводил ей особое место среди «72 женщин в своём дворце». При этом он считал, что первой женой, законной супругой императора, так сказать, своего рода Цыси была тогда Хэ Цзычжэнь. Дин Лин Мао Цзэдун видел в роли своей второй жены. Известно, что в дальнейшем Дин Лин более 20 лет, с 1955 года по 1979 год, провела в тюрьме и подвергалась политическим преследованиям.

Довольно длительным считают роман Мао Цзэдуна с одной из самых знаменитых звезд китайского экрана 1930-х — 1940-х годов красивой шанхайской киноактрисой Шангуань Юньчжу.

Сс. 150—157.

Затем были получены по административной линии указания, согласно которым во всех семьях разбили семейные божества, разгромили ниши для семейных богов, разломали святые таблички с их именами, святые изображения, посвящённые матерям и отцам, и велели в каждом доме, в каждой семье создать особое место, подставку, помост или алтарь для драгоценных книг; на этот алтарь полагалось водрузить портрет председателя Мао да добавить к нему «Избранные произведения» председателя Мао Цзэдуна. Причём эти алтари для драгоценных книг следовало создавать и в домах тех людей, которые уже находятся на пенсии, охвачены системой обеспечения², а также в домах, где живут слепые. Каждому человеку было вменено в обязанность изучать и применять содержание этих книг во всех случаях в жизни.

Далее Хэ Фэншэн рассказал Мао Цзэдуну о том, что крестьяне больше всего боятся требований наизусть произносить вслух выдержки из произведений Мао Цзэдуна. Однако им приходится, прежде чем начать любое дело, сначала громко на память цитировать эти выдержки. Когда приходишь на осмотр к врачу, то надо сначала сказать наизусть: «Следует спасать от смерти, помогать раненым, осуществлять революционную гуманность». Когда совершаешь торговую сделку, то надо сначала на память произнести следующие слова: «Бороться с эгоизмом, критиковать ревизионизм». Перед едой надо сказать: «Экономить, жёстко экономить». Перед заседанием или митингом или перед распределением трудовых единиц надо сказать: «Если не подметать, не сметать пыль, то сама собой она не исчезнет». Кое-кто, вступая в ссору, говорит: «Революция — это не приглашение гостей на обед; тут нельзя быть таким же вежливым и обходительным»… Одним словом, куда бы вы ни шли, что бы вы ни делали, сначала следует произнести на память цитату из трудов Мао Цзэдуна, а если вы этого сделать не сможете, то вас накажут, и чем больше вас наказывают, тем труднее даётся вам заучивание этих цитат… Хэ Фэншэн сказал:

— Я всегда делал всё открыто и ничего не творил тайком. Во-первых, я не создал алтарь для драгоценных книг; во-вторых, я не купил гипсовый бюст (Мао Цзэдуна.— Ю. Г). Хотя драгоценных книг мне выдали комплект, но прочитал я из них мало; очень многие иероглифы мне неизвестны. Вот это изречение о необходимости служить народу мне нравится. Я его ношу с собой.

Хэ Фэншэн также рассказал Мао Цзэдуну о том, что повсюду в последнее время разрушают то, что именуют «четырьмя старыми вещами», а душа у людей из-за этого болит. Ведь разрушают то, что накопили предки, антикварные вещи. Всё это причисляют к категории четырёх старых вещей. Уничтожают картины, на которых изображены дракон и феникс, устремившиеся к солнцу, или нарисованы птицы, летящие по направлению к фениксу. Жгут в костре новые шёлковые картины с изображением пары фениксов, которые обращены к солнцу. В покрывалах с постелей перетаскивают зерно. Крестьяне глубоко переживают всё это. Вышитые туфельки, подкладку, нижнее бельё — всё это выставляют на выставках, как четыре старых вещи. А в деревне Чжуцыкоу одеколон, крем для лица считают предметами, которыми пользуются в буржуазной жизни, и бросают их в реку. Жалко, что всё это идёт прахом.

Мао Цзэдун в заключение их длинной беседы сказал Хэ Фэншэну:

— Решение о великой культурной революции принял ЦК на своём заседании. Первоначально мы лишь думали сбить с чиновников спесь, выбить чиновничий дух из небольшого числа руководящих кадровых работников. Но мы никак не думали, что эффект и воздействие будут такими большими и широкими. ЦК партии надо будет принять соответствующие меры. Любая политическая партия, любой человек в работе не застрахованы от ошибок. В таком же положении находится и ЦК партии. Он тоже может совершать ошибки. А когда партия совершает ошибки, их тоже надо исправлять. Вам там не подобает надевать на людей высокие колпаки.— Мао Цзэдун добавил: — Всё, о чём ты рассказал, очень важно. Боюсь, что если бы даже я и премьер Чжоу Эньлай и спустились в низы и не встретили бы при этом тебя, Хэ Фэншэна, то никто бы нам и не представил такую правдивую картину.

Встречи и беседы с Хэ Фэншэном были для Мао Цзэдуна редкой возможностью услышать откровенные слова человека из народа. Мао Цзэдун всегда говорил, что он стремился к этому. В то же время, судя по поведению и по высказываниям Мао Цзэдуна, он и во время такого рода разговоров был занят своими мыслями, больше пытался учить собеседника, и отстранялся от решения конкретных и больших проблем, а если и вносил какие-то коррективы в политику, то только затем, чтобы как-то сгладить трагедию, но затем снова бросить народ в пучину бедствий своими следующими политическими действиями. Одним словом, смелый и честный, умный родственник пытался вразумить Мао Цзэдуна, но его усилия оказывались тщетными.

Сс. 166—167.

В этот момент кто-то из присутствовавших при этой беседе сделал Ли Да знак, предостерегая его против продолжения этой мысли. Мао Цзэдун увидел это и сказал:

— Ты дай ему договорить. Не будем его за это относить к числу правых.

Ли Да продолжал:

— У тебя голова слишком разгорячена. Там температура 39 градусов. А в низовых парторганизациях она может подскочить до 40 градусов, 41 градуса, 42 градусов… В результате всего этого народ Китая может постичь огромное бедствие. Ты признаёшь такую постановку вопроса?

Продолжения эта беседа не получила.

Известно, однако, что через некоторое время Мао Цзэдун велел передать Ли Да следующее на словах: «Конфуций говорил, что когда человеку исполняется 60 лет, то он должен научиться выслушивать других людей. Когда я услыхал то, что ты мне говорил, это мне сильно резало слух. Вот в этом моя ошибка. Когда-то в прошлом я писал в одной из своих статей о том, что необходимо избавиться от идеализма, призывал к духовному очищению; а на сей раз мне и самому не удалось духовно очиститься от идеализма».

Беседа Мао Цзэдуна с Ли Да говорит, как нам кажется, о том, что Мао Цзэдун по крайней мере иногда понимал, что есть люди, которые способны высказывать мысли более мудрые, чем его соображения. Мао Цзэдун даже предпринимал попытки, как и в данном случае с Ли Да, выслушивать такого рода мнения (правда, это была единственная беседа Мао Цзэдуна и Ли Да после 1920-х годов) и раньше или позже давать нечто вроде трезвой оценки своего поведения. Однако и эта оценка была двусмысленной. Вся беда людей, высказывавших откровенно свои мысли в беседах с Мао Цзэдуном, критиковавших его, используя уникальную возможность довести до него правду, состояла в том, что в конечном счёте у Мао Цзэдуна верх брало желание утвердить своё превосходство любым путём, а человека, осмелившегося противоречить, в конце концов, если это удавалось, стереть с лица земли.

Ещё одним примером того, как вёл себя Мао Цзэдун как человек, может служить его политическое публичное столкновение во мнениях (уже не внутри партии) в споре с одним из известных в Китае демократических деятелей Лян Шумином³.

Лян Шумин был давним знакомым Мао Цзэдуна. Они встречались в 1918 году, когда Мао Цзэдун впервые попал в Пекин. К моменту их первой встречи Лян Шумин был уже известным учёным, а Мао Цзэдун безвестным помощником библиотекаря.

В начале 1938 года и в начале 1946 года Лян Шумин дважды посещал Яньань и обменивался мнениями по политическим вопросам с Мао Цзэдуном. При этом Лян Шумин не соглашался с планами Мао Цзэдуна относительно радикальных преобразований в деревне, экспроприации помещичьих земель, применения насилия и введения уравнительного распределения. Он выступал за постепенные изменения, за оживление сельской экономики, за распространение образования среди крестьян.

Лян Шумин был одним из тех немногочисленных известных в Китае политических деятелей, которые не входили в КПК, но голос и мнение которых имели в своё время такой вес, что Мао Цзэдун был вынужден демонстрировать им своё уважение и желание прислушиваться к их соображениям.

Развитие отношений между Мао Цзэдуном и Лян Шумином было показательным и как конфронтация политических позиций, и как столкновение характеров. Это был ещё один пример того, что умные люди пытались, рискуя своим положением и жизнью, предостерегать Мао Цзэдуна, давали ему советы, но он всё больше подчинялся голосу своих желаний. Самомнение Мао Цзэдуна росло и увеличивалось быстро, он просто переставал слышать других. В Китае эту ситуацию стали называть «театром одного актёра». Особенно это стало заметно после того, как он утвердился в положении единственного вождя партии-государства.

В 1950 году Лян Шумин прибыл в Пекин из Сычуани и был в гостях у Мао Цзэдуна. Их беседа состоялась 12 марта 1950 года. После обмена любезностями Мао Цзэдун поинтересовался мнением Лян Шумина о государственных делах.

Лян Шумин сказал:

— В настоящее время КПК заполучила в свои руки Поднебесную (то есть Китай.— Ю. Г.). Однако заполучить Поднебесную легко, да вот трудно управлять Поднебесной. Особенно трудно управлять ею так, чтобы в стране на протяжении длительного времени царили спокойствие и порядок; это поистине нелегко.— Мудрый Лян Шумин констатировал саморазрушение прошлого правительства Китая, чем, естественно, сразу же возбудил Мао Цзэдуна.

Мао Цзэдун заявил:

— Действительно, управлять Поднебесной трудно, но и заполучить Поднебесную тоже нелегко! Известно, однако, что если люди дружно подносят хворост, то пламя вздымается высоко; если все будут соединять усилия, то и управлять Поднебесной будет нетрудно. Не сможет ли господин Лян принять участие в работе правительства?

Несколько помедлив и подумав, Лян Шумин ответил:

— А не лучше ли было бы оставить пока такого человека, как я, вне правительства?

Мао Цзэдун, казалось, был не слишком доволен такой позицией, но не стал заводить беседу в тупик, и продолжил:

— Тебе ведь приходилось заниматься вопросами строительства села и в Шаньдуне, и в Хэнани? Вот ты и мог бы поехать и поглядеть, какие изменения там произошли после Освобождения, а потом поезжай на Северо-Восток, да и сопоставь всё это между собой.

С апреля по сентябрь 1950 года Лян Шумин находился в разъездах. 23 сентября Мао Цзэдун снова пригласил его для беседы.

Вечером во время встречи Лян Шумин разъяснил свою позицию по каждому пункту. Мао Цзэдун сказал: «Ты познакомился и со старыми, и с новыми освобождёнными районами, но все они расположены на севере страны; ты ещё не видел, как обстоят дела на юге. Поэтому ты мог бы отправиться в Гуандун, и тогда ты соберешь ещё более богатый урожай наблюдений». Лян Шумин ответил, что с посещением Гуандуна можно пока не спешить, и Мао Цзэдун согласился с этим.

Весной и летом 1951 года Лян Шумин побывал и на юге страны, ознакомился там с положением в деревне. Эта поездка продолжалась с начала мая по конец августа. После того, как Лян Шумин в течение четырёх месяцев знакомился с тем, как идет земельная реформа, 30 августа состоялась его очередная беседа с Мао Цзэдуном.

Мао Цзэдун спросил:

— Каково твоё впечатление от проведения аграрной реформы в Сычуани?

Лян Шумин высказал два основных тезиса:

— Во-первых, что касается аграрной реформы, то я видел желания, надежды и требования бедных крестьян, которые полагают земельную реформу весьма необходимой, а также своевременной; однако некоторые политические установки проводятся дурно; например, происходят избиения землевладельцев (помещиков), на это надо обратить внимание. Во-вторых, относительно Сычуани у меня сложилось следующее впечатление: с момента освобождения не прошло ещё и двух лет, а в провинции Сычуань создана атмосфера покоя и порядка, стабильности, устойчивости. Изменения в этом плане произошли очень быстро, сверх моих ожиданий. Заслугу здесь надо отнести на счёт деятельности и методов, к которым прибегли, управляя этой провинцией, Лю Бочэн и Дэн Сяопин.

Лян Шумин также особо подчеркнул, что Дэн Сяопин молодой (в то время Дэн Сяопину было 47 лет; Лян Шумин считал, что это — возраст молодости, расцвета сил для политического деятеля), способный человек, который находит глубокое понимание у людей. Кроме того, он привёл в качестве примера хорошее решение вопроса о клановости в Сычуани. Выслушав Лян Шумина, Мао Цзэдун улыбнулся и сказал:

— Господин Лян зрит в корень. Дэн Сяопин — мастак во всём: от политики до военного дела, то есть и в делах гражданских и в военных вопросах.

Представляется, что уже изначально существовали определённые разногласия между Мао Цзэдуном и Лян Шумином по вопросу о политике в отношении крестьян. Однако в 1950—1952 годах они не выплеснулись на поверхность. Мао Цзэдун выслушивал некоторые критические замечания Лян Шумина и пытался не реагировать на них, переводя разговор на те темы, которые были ему более по вкусу. Однако вечно так продолжаться не могло, так как Лян Шумин был, что называется, «крепким орешком»: у него имелась своя голова на плечах, и он не желал поддакивать Мао Цзэдуну.

Дискуссия между Лян Шумином и Мао Цзэдуном разгорелась в 1953 году. Причём она стала гласной. Всё это произошло в течение десяти дней: с 8 по 18 сентября 1953 года. Начался спор на расширенном заседании Постоянного комитета Всекитайского комитета НПКСК, а продолжился на расширенном заседании Центрального Народного Правительственного Совета.

8 сентября премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай (который одновременно являлся ещё и заместителем председателя ВК НПКСК) представил расширенному совещанию ПК ВК НПКСК доклад о генеральной линии на переходный период. Речь шла о новой генеральной линии Компартии Китая, в которой отразились взгляды Мао Цзэдуна, приведшие впоследствии и к «великому скачку», и к народным коммунам.

На следующий день после доклада Чжоу Эньлая, то есть 9 сентября, Лян Шумин, выступая при обсуждении этой генеральной линии на заседании группы членов ВК НПКСК, сказал:

«Эта генеральная линия по сути дела или изначально представляет собой, так сказать, принципиальный подход или принципиальную собственность, то есть собственность, выраженную в принципах, в мыслях, собственность на принципы, а ведь это собственность, которая, если говорить о смысле, который в ней заложен, принадлежит всем нам вместе и каждому из нас в отдельности. Так что если говорить о самой генеральной линии, как таковой, как линии, то тут вопросов к ней нет; остается поглядеть, как же она воплощается в жизнь, а если мы хотим хорошо сделать какое-то дело, то нужно опираться на такое положение, при котором каждый человек, все мы вместе и каждый в отдельности проявляли бы заботу об этом деле, чтобы оно затрагивало каждого, затрагивало его душу, отвечало его интересам; и вот при таком подходе мы обнаруживаем тут немало вопросов, и тут необходимо, чтобы в случае возникновения вопросов, вне зависимости от того, идёт ли речь о крупных проблемах или о небольших вопросах, надо чтобы они своевременно находили отклик или доводились до тех, кто нёсет за это ответственность, причём это должно делаться с той целью, чтобы уменьшить ошибки в работе».

Во второй половине того же дня Чжоу Эньлай, закрывая заседание, предложил Лян Шумину выступить на очередном пленарном заседании с изложением его точки зрения.

Лян Шумин обнародовал свои взгляды. Он, в частности, говорил:

«…Есть одна вещь, на которой мне хотелось бы сделать особый упор. Я хотел подчеркнуть один вопрос, а именно вопрос о крестьянах или, если хотите, вопрос о деревне. В прошлом на протяжении почти тридцати лет Коммунистическая партия Китая в ходе революции всегда исходила из того, что её опорой является деревня, что село — это её опорная база. Однако с той поры, как произошло вступление в большие города, и упор в работе был перемещен на город, а руководящие кадровые работники, которые сами выросли из среды крестьян, также все переместились в города, оказалось совершенно невозможно избежать такого положения, при котором деревня у нас как бы опустела, лишилась, как говорится, содержательной начинки. Причем особенно здесь следовало бы сказать о самых последних нескольких годах, потому что именно в самые последние несколько лет такое явление особенно характерно. При всём при том уровень жизни рабочих в городах, особенно в последние годы, повышается очень быстро. А вот крестьяне в деревне живут по-прежнему очень трудно и бедно. По этой причине люди из деревни повсеместно устремляются в города (включая сюда и Пекин). Город же не способен их всех вместить в себя, а потому он их отторгает, выталкивает обратно, назад, и так создаётся противоречие. Вот кое-кто утверждает, что в настоящее время рабочие у нас в стране живут на самом высоком, на самом богатом, девятом верхнем ярусе Неба, а крестьяне живут на самом низком, самом бедном, девятом нижнем ярусе Земли. Иными словами, рабочие живут в высшем круге рая, в крестьяне — в низшем круге ада. Жизнь у рабочих райская, а у крестьян, сравнительно с рабочими, адская. Следовательно, существует такая же разница, как между „девятым кругом рая и девятым кругом ада“. Между рабочими и крестьянами, между жизнью одних и других, существует такая же огромная разница, как между жизнью тех, кто проживает в высшем круге рая и жизнью тех, кто живёт в низшем круге ада. К этим словам следует прислушаться, они заслуживают внимания. Если мы в нашем движении, содержанием которого является строительство государства, будем пренебрегать или упускать из виду подавляющее большинство народа Китая, а это крестьяне, то такие наши действия будут просто-напросто неподобающими. Особенно для Коммунистической партии, которая сегодня представляет собой руководящую партию, для партии, которая в прошлом опиралась или действовала в опоре на крестьян. Если сегодня она будет пренебрегать ими, тогда эти люди, то есть крестьяне, могут сказать: „Да что же это такое? Что же это они, как вошли в города, так и стали относиться к нам с антипатией, так и отбросили нас, так мы им стали и не нужны?“. Мне бы хотелось, чтобы правительство уделило внимание этому вопросу. Я надеюсь на это».

Выступление Лян Шумина вызвало резкую реакцию со стороны Мао Цзэдуна. Возможно, дело было тут ещё и в том, что внутри руководства ЦК КПК тоже были разногласия по вопросу о налаживании отношений между городом и деревней в эти годы. Мне приходилось слышать, что и Чжу Дэ выражал такого рода беспокойство.

На следующий же день после того, как Лян Шумин произнёс свою речь, то есть 12 сентября 1953 года, Мао Цзэдун выступил на заседании Центрального Народного Правительства.

Мао Цзэдун заявил, что

«…вот тут нашёлся некто, кто не согласен с нашей генеральной линией, кто полагает, что жизнь крестьян слишком тяжела и требует уважить крестьян, позаботиться о них, то есть осуществить то, что, очевидно, может быть названо малым гуманным правлением, проводить, так сказать, малую доброжелательную политику, малые гуманные меры. Вероятно, тут имеется в виду та мораль, которую проповедовали Конфуций и Мэн-цзы, когда они говорили о гуманном великом правлении, о доброжелательной политике. Так вот, если осуществлять то, что может быть названо малыми (в отличие от предлагавшегося Конфуцием и Мэн-цзы.— Ю. Г.) гуманными мерами, и не осуществлять того, что может быть названо гуманными великими мерами (под этим Мао Цзэдун имел в виду свою политику.— Ю. Г.), то это будет означать, что мы оказываем помощь американцам». «Тут, видите ли,— продолжал Мао Цзэдун,— нашёлся некто, кто дошёл до того, что перед мастерами по владению искусством строителя, перед теми, кто в совершенстве владеет орудием строителя, топором, принимается сам размахивать топором налево и направо, то есть ведёт себя так, как будто бы мы, то есть Коммунистическая партия, которая на протяжении десятилетий осуществляла крестьянское движение, всё ещё не понимаем крестьян. Да это же просто смешно! Это просто курам на смех. База, основа нашего сегодняшнего правительства, нашей политической власти сегодня, это как раз то положение, что коренные интересы рабочих, крестьян едины, и эту нашу основу или базу нашей власти нелегко расколоть, в неё непросто внести раскол, её нелегко разрушить!»

Мао Цзэдун не упомянул в своей речи имя Лян Шумина. Однако Лян Шумин был вовсе не тем человеком, который мог позволить морочить голову себе и другим.

Выслушав то, что сказал Мао Цзэдун, Лян Шумин был потрясён; он никак не мог с этим смириться. Он написал Мао Цзэдуну письмо, в котором говорилось:

«Кое-что из того, что было сказано тобой, адресовано мне лично, тут подразумевался я. Ты сказал, что я выступаю против генеральной линии, разрушаю союз рабочих и крестьян. Но я не вкладывал в свои слова такой смысл. Это твоё утверждение является неверным. Прошу тебя взять свои слова обратно. И я ещё посмотрю, хватит ли у тебя широты души, чтобы сделать это. Найдёшь ли ты в себе такое великодушие, будешь ли ты настолько снисходителен?».

В письме также указывалось, что во время выступления Лян Шумина в зале, где он произносил свою речь, Мао Цзэдуна не было, и выражалась надежда на то, что Мао Цзэдун предоставит Лян Шумину такой случай, то есть возможность выступить перед полным залом и в его присутствии. Лян Шумин подчёркивал, что он хотел бы в этом своём выступлении ещё раз изложить содержание своей прошлой речи, дабы устранить недоразумение.

В первой половине дня 13 сентября 1953 года Лян Шумин передал это письмо лично в руки Мао Цзэдуну на самом заседании, то есть сделал это публично.

Мао Цзэдун пригласил его в тот же вечер побеседовать. Их разговор состоялся. Лян Шумин настаивал на том, чтобы Мао Цзэдун устранил недопонимание, недоразумение в его отношении. Мао Цзэдун, со своей стороны, настаивал на том, что Лян Шумин выступает против генеральной линии, и никак не желает признать этого, только и всего. Лян Шумин был крайне разочарован, однако твёрдо стоял на своих позициях. В ходе этой беседы они неоднократно скрещивали шпаги с Мао Цзэдуном и расстались, как говорится, без радости.

На заседании, которое состоялось 17 сентября, всё шло по обычному сценарию. С длинным докладом выступал один из руководителей ЦК КПК, который пространно доказывал, что исторически Лян Шумину всегда была присуща реакционность.

Мао Цзэдун прерывал оратора, чтобы сделать несколько своих вставок в этот доклад. (В 1977 году Хуа Гофэн счёл необходимым опубликовать тезисы этого выступления в 5 томе «Избранных произведений Мао Цзэдуна».) Содержание реплик Мао Цзэдуна сводилось к следующему:

«Ты (Лян Шумин.— Ю. Г.) хотя и не тот убийца, который орудует ножом, но ты — убийца, орудием убийства людей в руках которого является кисть, перо. И если кто-то тут ещё утверждает, что ты — хороший, добрый человек, добропорядочный человек, то я скажу так: ты — человек, который только прикидывается благородным мужем!

…Что же касается твоего членства в нынешнем составе ВК НПКСК, то мы лишать тебя этого членства не будем; более того, и при следующем созыве опять-таки надо будет предложить включить тебя в состав НПКСК, так как ты способен на обман, а кое-кто попадается на твой обман.

…Ведь если бы ты, предположим, со всей ясностью, без обиняков, выступил против генеральной линии и отстаивал необходимость уделить главное внимание, сделать главный упор на сельском хозяйстве, то в этом случае, да пусть даже твои разъяснения были бы путанными и невразумительными, мы и тогда всё-таки могли бы тебя извинить. Но ведь ты же не выступаешь открыто, с открытым забралом, со всей ясностью против, а в то же время, по самой сути дела, ты выступаешь против, а вот это-то и есть то, что называется злонамеренными действиями».

Лян Шумин находился, как уже говорилось, в зале и выслушал эти ремарки Мао Цзэдуна, а также этот длинный доклад. Что было делать, учитывая такую позицию Мао Цзэдуна? Имело место открытое противостояние двух мнений. Лян Шумин оказался человеком с очень твёрдым, просто несгибаемым характером. После окончания выступлений руководителей ЦК КПК Лян Шумин потребовал, чтобы ему тут же предоставили слово для ответа. Однако ему обещали дать такую возможность только на следующий день.

Во второй половине дня 18 сентября 1953 года заседание было продолжено. До его начала и Чжоу Эньлай, и другие деятели настойчиво советовали Лян Шумину смириться, признать свою неправоту, публично повиниться перед Мао Цзэдуном, обещая, что в этом случае никаких организационных выводов в отношении Лян Шумина делаться не будет. Однако Лян Шумин отстаивал своё мнение, тем более что это был вопрос всей его жизни: он всегда думал о том, как наладить жизнь китайских крестьян, и в ходе своих многочисленных и продолжительных поездок по стране видел пагубность политики Мао Цзэдуна, ущемление интересов крестьян. Лян Шумин полагал, что кто-то же должен сказать слово в защиту крестьян и был готов пойти по этому пути до конца, то есть публично заявить Мао Цзэдуну о его неправоте в политике в отношении китайской деревни.

Лян Шумину было дано слово. Он начал говорить, расставляя все точки над i:

— Вчерашнее выступление руководителя ЦК оказалось для меня совершенно неожиданным. Оно просто-напросто вышло за рамки всего, что я мог ожидать. Я имею в виду принародное, публичное заявление о том, что моё выступление на заседании НПКСК сделано со злым умыслом, а особенно тот тяжёлый акцент, то ударение, с которым произнес свои слова председатель, его совершенно определённое заявление, что я исхожу из дурных намерений, действую злонамеренно. Однако, если исходить только из того, что я говорил, выступая в прошлый раз, из моих подлинных слов, и заявлять, что я питаю злые намерения, то это было бы недостаточным основанием для такого вывода. Поэтому-то и бросились выискивать какие-то факты из прошлого, чтобы на основе этих фактов подтвердить, что я, дескать, всегда был реакционером и только потому и сейчас в моей позиции много злонамеренных мыслей. Но что из всего этого следует? Да то, что у меня прибавилось задач. Теперь я должен рассказать, как все это было, когда речь идёт об истории, о фактах истории. Иными словами, помимо того, что мне необходимо чётко и ясно разъяснить мои взгляды сегодняшнего дня, причём сделать это в первую очередь, речь идёт также и о необходимости выяснить, где правда и где ложь и применительно к истории, к фактам истории. А надо вам сказать, что уж если говорить о том, что у меня было общего и в чём я расходился с КПК до освобождения, то это такая вещь, в которую просто невозможно внести ясность в двух-трёх словах; тут необходимо, чтобы мне было предоставлено достаточное время…

Лян Шумин только начал это своё ответное выступление. Однако приверженцы Мао Цзэдуна сразу поняли, какова будет направленность речи Лян Шумина, и потому в зале начали раздаваться крики. Лян Шумина прерывали, не позволяли ему продолжать. Мао Цзэдун не желал допустить публичной критики в свой адрес. На этом заседании председательствовал Гао Ган. Мао Цзэдун дал ему знак прервать выступление Лян Шумина, но Гао Ган не сумел или не захотел этого сделать.

Лян Шумин упорно старался со всей полнотой и ясностью разъяснить вопрос, начиная от самых истоков. При этом он понимал, что шум в зале создают подручные Мао Цзэдуна, желающие угодить своему вождю. Лян Шумин пошёл на беспрецедентный шаг в практике политической жизни КНР. Он обратился не к залу, а к президиуму заседания, причём не просто к президиуму, а лично к Мао Цзэдуну, показывая, что ссылки на мнение зала тут неуместны. Лян Шумин бросил публичный вызов Мао Цзэдуну, показав, что он не боится открытого сопоставления мнений. При этом Лян Шумин сделал это, выслушав сначала и длинный доклад и ремарки Мао Цзэдуна, то есть дав оппоненту полностью изложить своё мнение. Речь шла, таким образом, о праве на ответ. И Мао Цзэдун оказался в позиции человека, который должен был доказывать свою смелость.

Лян Шумин говорил:

— У меня сейчас есть только одно единственное требование: предоставьте мне достаточное время. Если Вы мне это время не предоставите, это будет несправедливо. Я очень надеюсь на то, что руководящая партия, а также сидящие здесь внепартийные товарищи подвергнут меня испытаниям, проверят меня, то есть предоставят мне возможность, дадут мне случай высказаться, и что это произойдёт именно сегодня. Одновременно я также со всей прямотой заявляю следующее: я, со своей стороны, тоже хотел бы подвергнуть испытанию руководящую партию; я хотел бы посмотреть, обладает ли председатель Мао Цзэдун достаточной широтой души, достаточным великодушием и снисходительностью. О какой широте души тут идёт речь? Да именно о том, чтобы просто подождать, пока я изложу всё это от самых истоков во всей полноте. Дайте мне возможность высказаться со всей полнотой и ясностью, установить причинную связь, установить, что тут к чему, выяснить отношения между причиной и следствием, понять и проанализировать и то, как всё это было, и то, как всё это будет. А после этого председатель Мао Цзэдун получит возможность кивнуть и сказать: «Да, хорошо; по сути дела у тебя изначально не было никаких дурных мыслей и намерений; тут произошло недоразумение, тут мы ошибочно поняли вопрос». Вот о какой широте души, о каком великодушии я говорю; вот какого великодушия я требую от председателя Мао Цзэдуна.

В этот момент Мао Цзэдун вставил свою реплику:

— Боюсь, что у меня не найдётся того великодушия, которое ты требуешь.

Лян Шумин тут же продолжил:

— Председатель, у Вас такое великодушие имеется. Если у Вас найдётся такое великодушие, тогда я буду ещё больше уважать Вас. Но если у Вас действительно нет такого великодушия, тогда я потеряю к Вам уважение.

Мао Цзэдун бросил:

— Ну, у меня всё-таки хватит великодушия в определённой степени. Иначе говоря, ты всё-таки можешь продолжать оставаться членом НПКСК.

Лян Шумин показал, что его такими подачками купить нельзя, что это «не столь важно». Он настаивал на том, чтобы ему дали возможность продолжать своё выступление. Создалась ситуация, при которой продолжать заседание казалось невозможным. Из зала неслись крики: «Не желаем слушать чушь, которую несёт Лян Шумин! Не предоставлять демократические права реакционерам! Долой с трибуны Лян Шумина!».

Но Лян Шумин стоял на своём и с трибуны не уходил. Он хотел услышать мнение Мао Цзэдуна. Мао Цзэдун рассердился и сказал:

— Это не важно? Если ты считаешь, что это (оставление за Лян Шумином поста члена НПКСК со всеми привилегиями, которыми пользовались члены этого органа.— Ю. Г.) не важно, тогда это другое дело. Если это не важно, тогда в то время, когда придёт срок созывать НПКСК второго созыва, я всё-таки буду предлагать тебя в качестве члена НПКСК. А что до всех этих твоих мыслей и точек зрения, то они никуда не годятся; это совершенно определённо.

Лян Шумин продолжал стоять на своём:

— Что касается вопроса о том, быть или не быть мне членом НПКСК, то это дело будущего. Об этом можно было бы поговорить не спеша. Моя же мысль в настоящее время состоит в том, что я хотел бы подвергнуть испытанию правящую партию. Дело в том, что правящая партия часто заявляет нам, что она желает, чтобы существовала самокритика. Так вот я и хотел бы именно посмотреть, что такое эти разговоры о самокритике. Правдивы они или ложны, фальшивы. И если у председателя Мао Цзэдуна достанет такой широты души, тогда я буду ещё больше уважать его.

Мао Цзэдун сказал:

— Критика бывает двух видов. Один — это самокритика, а другой — это критика! Так какой же метод нам применить по отношению к тебе? Применить ли нам метод самокритики? Никоим образом. Тут надо действовать методом критики!

Лян Шумин ответил:

— Да я-то ставлю вопрос именно таким образом: хватит ли у председателя великодушия на то, чтобы заняться самокритикой…

Мао Цзэдун реагировал на это так:

— Господин Лян, сегодня ты говори не длинно. Вот мы дадим тебе десять минут на то, чтобы ты изложил основные мысли. Так пойдёт?

Лян Шумин заявил:

— Я хотел бы рассказать об очень многих фактах. Как тут уложиться в десять минут? Я надеюсь на то, что председатель отнесётся ко мне справедливо.

Тут в зале снова поднялся шум. Многие стали говорить, перебивая друг друга, выражая возмущение позицией Лян Шумина. Мао Цзэдун тоже внёс в это свою лепту, сказав:

— Его вопрос или вопрос о нём — это не вопрос, который можно прояснить за несколько часов или за несколько дней; такой вопрос невозможно прояснить и за несколько месяцев… Я хотел бы указать на следующее: вопрос о Ляне — это вопрос не о нём одном, а тут мы, беря в качестве предлога его, то есть самого этого человека, вскрываем его реакционную идеологию с той целью, чтобы всем стало ясно, где тут правда и где тут неправда, то есть ложь. Он — это такой человек, от которого нет никакой другой пользы, и ничего иного из этого извлечь нельзя; у него нет иных заслуг, он играет всего-навсего и именно такую роль. Сейчас я снова предлагаю: пусть он поговорит ещё десять минут. Так пойдёт, господин Лян?

Лян Шумин повторил, что десяти минут ему мало и что он надеется на справедливость.

Мао Цзэдун, завершая, сказал:

— Ну, какой же ты человек. Суть твоя именно в том, что ты слушаешь и слышишь только самого себя и не слышишь общее мнение. Вот я не даю тебе говорить длинно, и ты утверждаешь, что у меня нет «великодушия». Но ведь общее мнение в том, чтобы не давать тебе говорить. Неужели же у всех нет «широты души» или «великодушия»? Ты опять-таки говоришь ещё, что не дать тебе достаточно времени — это означает обойтись с тобой не по справедливости. Но ведь сейчас все тоже не согласны и не хотят слушать твою речь, так что же в этих обстоятельствах будет справедливым? В данное время и в данных обстоятельствах справедливым будет именно не давать тебе выступить на сегодняшнем заседании НПКСК, а позволить выступить с речью на другом совещании. Господин Лян, как твоё мнение?

Лян Шумин ответил:

— Как решит председатель.

Тут в зале снова поднялся шум. Было принято решение: большинство выступило против того, чтобы давать слово Лян Шумину. На этом совещание было закрыто.

Лян Шумину так больше и не предоставили трибуну. Он оставался членом НПКСК, но выступать ему больше не пришлось. Контактам же Лян Шумина с Мао Цзэдуном пришёл конец.

Этот случай раскрывает столкновение характеров. Мао Цзэдун в этом противостоянии по сути дела потерпел поражение. Он не принял открытого вызова со стороны Лян Шумина⁴.

В споре Мао Цзэдуна с Лян Шумином нашла коса на камень. И в исторической перспективе, по существу вопроса, Лян Шумин оказался прав: он первым в КНР публично осудил политику Мао Цзэдуна по отношению к крестьянам.

Мао Цзэдун не мог отказать себе в удовольствии принять в Пекине, в бывшем императорском зимнем дворце, будучи в положении владыки Китая, бывшего последнего императора Цинской династии Пу И. Это произошло после того, как Пу И был интернирован советской армией в 1945 году в Маньчжурии, провёл некоторое время в Советском Союзе, а затем был передан Мао Цзэдуну. В КНР Пу И подвергли перевоспитанию в условиях лишения свободы, убедились, что он больше не опасен, и отвели ему место научного сотрудника одного из учреждений в столице.

Мао Цзэдун всё это время внимательно следил за судьбой Пу И.

Сс. 188—199.

Трагической была судьба и некоторых личных секретарей Мао Цзэдуна, людей, которые годами работали рядом с ним, в его доме, выполняя конфиденциальные его задания, хорошо понимая его мысли и умея помогать ему в работе.

Одним из таких секретарей был Чжоу Сяочжоу, талантливый выпускник Пекинского педагогического университета, которого Мао Цзэдун в 1936 году в возрасте двадцати пяти лет взял к себе на работу в качестве своего секретаря. Чжоу Сяочжоу отличала критическая направленность ума, стремление выяснять всё до конца. Ему приходилось поправлять и ошибки в первых вариантах работ Мао Цзэдуна.

После создания КНР Чжоу Сяочжоу стал кандидатом в члены ЦК КПК, первым секретарём комитета КПК провинции Хэнань.

В 1959 году на Лушаньском совещании Чжоу Сяочжоу правдиво рассказывал о положении в провинции, требовал исправить «левый» уклон, не отвечавший, во всяком случае, реальной действительности. За это Чжоу Сяочжоу, с санкции Мао Цзэдуна, был включён в число членов «антипартийной группы» во главе с Пэн Дэхуаем, снят с поста первого секретаря провинциального парткома и отправлен работать заместителем секретаря партячейки народной коммуны Даяо уезда Люян провинции Хунань. В 1962 году он был переведён на должность вице-президента академии общественных наук Центрально-Южного Китая в Гуанчжоу. В 1966 году погиб во время репрессий в ходе «культурной революции».

Столь же, если не ещё более, трагична судьба другого личного секретаря Мао Цзэдуна Тянь Цзяина. 15 сентября 1956 года Мао Цзэдун произнёс вступительное слово на восьмом съезде КПК. Оно всем понравилось. Мао Цзэдуна наперебой поздравляли с успехом. Но Мао Цзэдун сказал: «Оно написано не мной. Это идёт от молодых. Автора зовут Тянь Цзяин. Это мой секретарь».

Тянь Цзяин начал работать секретарём Мао Цзэдуна с августа 1948 года. Он внёс вклад в разработку первой Конституции КНР, «Проекта примерного Устава сельскохозяйственных производственных кооперативов». Редактировал первые четыре тома «Избранных произведений» Мао Цзэдуна, сборники его стихотворений. Был членом редколлегии журнала «Хунци» и т. д. Интересно отметить, что это был самоучка. У него не было никаких степеней и званий, дипломов и образования. Восхищения Мао Цзэдуна и признания его заслуг обществом он добился своим умом и трудом.

Изначально его звали Цзэн Чжэнчан. Он родился в январе 1922 года в Чэнду. Рано потерял отца и мать. Был вынужден из-за материальных трудностей бросить среднюю школу. Стал зарабатывать на жизнь как журналист и в 1936—1937 годах опубликовал много статей под псевдонимом Тянь Цзяин. Он исколесил практически почти всю страну. Его единственным багажом и достоянием были книги.

Работая при Мао Цзэдуне, Тянь Цзяин пытался сдерживать проявления того, что именовалось «крайней левой идеологией», и не допускать ошибок такого характера. Например, после состоявшегося в 1961 году всекитайского совещания, на котором присутствовали семь тысяч человек, на основании результатов проведенных по итогам указанного совещания широкомасштабных и серьёзных обследований, Тянь Цзяин, по указанию Лю Шаоци и Дэн Сяопина, представил Мао Цзэдуну предложения о закреплении производственных заданий за крестьянскими дворами и одновременно составил проект документа о мерах, направленных «на восстановление сельского хозяйства». Тянь Цзяин выдвинул курс на многоукладную экономику, который и включал в себя предложения о доведении производственных заданий до каждого крестьянского двора. Вскоре внутри партии все те, кто выступал за это, были подвергнуты критике. Тянь Цзяин был вынужден писать объяснения и каяться в ошибках. Характерно, что при этом он так и не упомянул о том, что выдвигал предложения Мао Цзэдуну по поручению Лю Шаоци и Дэн Сяопина, то есть принял ответственность на себя, спас Лю Шаоци и Дэн Сяопина. Тянь Цзяин также не перекладывал ответственность на тех, кто проводил обследования в низовых организациях и ячейках.

Когда началась критика исторической драмы У Ханя «Разжалование Хай Жуя», Мао Цзэдун поручил Тянь Цзяину прочитать текст этого произведения и высказать своё мнение. Тянь Цзяин прочитал пьесу и сказал Мао Цзэдуну, что там не просматривается никакого заговора; если же придать критике пьесы такую направленность, то впоследствии никто не осмелится ни изучать историю, ни писать пьесы на исторические темы.

21 декабря 1965 года Мао Цзэдун в беседе с Чэнь Бода, Тянь Цзяином и другими сказал: «Главное зло пьесы „Разжалование Хай Жуя“ состоит именно в этом слове „разжалование“. Император Цзяцзин разжаловал Хай Жуя, а мы разжаловали Пэн Дэхуая. Пэн Дэхуай и есть современный Хай Жуй». На Тянь Цзяина была возложена обязанность подготовить для распространения внутри партии изложение высказываний Мао Цзэдуна по этому поводу. Тянь Цзяин позволил себе опустить в тексте ориентировки всё то, что касалось Пэн Дэхуая. Он опустил также хвалебные слова Мао Цзэдуна в адрес Яо Вэньюаня, Гуань Фэна, Ци Бэньюя, то есть активистов той «культурной революции», которую Мао Цзэдун готовился развернуть.

Тянь Цзяин работал при Мао Цзэдуне восемнадцать лет (с 1948 по 1966 годы). Ему лучше, чем многим другим, были известны недостатки Мао Цзэдуна. В частном разговоре Тянь Цзяин, исходя из лучших побуждений в отношении Мао Цзэдуна, сказал, что лучше было бы, если бы Мао Цзэдун снял с себя практические повседневные обязанности и сосредоточился на теоретической работе, писал бы книги и создавал учение, направляя, таким образом, партию в её работе. Тянь Цзяин также говорил, что если бы ему дали возможность уйти из Чжуннаньхая, то есть не работать больше секретарём Мао Цзэдуна, тогда он мог бы высказать Мао Цзэдуну критические замечания. Во-первых, упрёк в том, что Мао Цзэдун не слышит критику. Во-вторых, заявление о том, что Мао Цзэдуну не следовало бы поступать так, как он действует в настоящее время, потому что такими своими акциями он создает основания для того, чтобы спустя сто лет люди подвергли его критике.

Эти высказывания Тянь Цзяина дошли до посторонних ушей. Поступили предложения покарать Тянь Цзяина, но Мао Цзэдун на некоторое время отвёл от него удар, заявив, что «сей книгочей — наш человек!». Однако очень скоро Мао Цзэдун изменил свою позицию и перестал защищать Тянь Цзяина, а ещё точнее дал санкцию на репрессии против него. Во второй половине дня 22 мая 1966 года Тянь Цзяину было приказано прекратить работу, сдать дела и все документы. Поступил строгий приказ 23 мая 1966 года «убраться» из Чжуннаньхая. И тогда утром 23 мая 1966 года Тянь Цзяин покончил с собой на своём рабочем месте, то есть там же, в Чжуннаньхае.

Он прожил 44 года и оставил, как свое завещание, следующие слова: «Верю, что партия сумеет прояснить этот вопрос; верю, что не буду несправедливо низвергнут на самое морское дно».

Существуют свидетельства того, что Тянь Цзяин хотел покончить с собой ещё в 1959 году в Лушане. Когда же это действительно произошло, то Мао Цзэдун, узнав о самоубийстве Тянь Цзяина, своего ближайшего сотрудника на протяжении почти двух десятилетий, охарактеризовал его как «ничтожного предателя».

Сс. 204—206.

В 1956 году он впервые плавал в реке Янцзы. Возвратившись в Пекин, Мао Цзэдун говорил Чжу Чжунли (женщине, его лечащему врачу):

— Человек не должен бахвалиться! Вот я сейчас плавал в реке Янцзы слишком долго. Я уже ощущал во всём теле усталость. И всё-таки мне хотелось ещё похвастаться, и я продолжал плыть. И если бы не Е Цзылун (секретарь Мао Цзэдуна по вопросам быта.— Ю. Г.), который заставил меня подняться на борт сопровождавшего судна, то, боюсь, что я просто-напросто утонул бы!

На это Чжу Чжунли, конечно же, улыбаясь, сказала:

— Я не верю. Вы очень хорошо плаваете.

Мао Цзэдун заметил:

— Вот и ты не веришь. И другие тоже не верят. Мне такие чувства понятны. Потому-то чем дольше я плыл, тем больше воодушевлялся!

Чжу Чжунли подтвердила:

— Да все просто наперебой стремятся увидеть, как Вы смелы и решительны.

На это Мао Цзэдун отреагировал так:

— Ох! На сей раз дело было плохо. Меня подвела гордыня. В нашем мире в любом деле нельзя допускать появления мыслей о своей исключительности. А тут положение было весьма опасным. Благо нашёлся человек, который отдал приказ, и счастье ещё, что я этому приказу подчинился!

С. 211.

В 1955 году после Корейской войны Пэн Дэхуай при содействии военачальников, да и многих других членов руководства партии, добился введения в армии воинских званий. Мао Цзэдун лично определил, кому быть десятью маршалами КНР.

Сам он склонялся к тому, чтобы в соответствии с мнением того же Пэн Дэхуая, всех остальных руководителей, принять воинское звание генералиссимуса или, если стараться быть ближе к китайскому термину, великого маршала. Именно таким титулом обладали Сунь Ятсен и Чан Кайши. Вероятно, Мао Цзэдун принимал во внимание и то, что в результате Великой Отечественной войны генералиссимусом стал и Сталин.

Однако в самый последний момент, когда мундир с погонами генералиссимуса (или великого маршала.— Ю. Г.) был уже готов, Мао Цзэдун решил, очевидно, остаться равным Наполеону, у которого были его маршалы, но сам он был выше этих званий, существовал в иной системе измерений и ценностей.

Сс. 211—212.

У близких ему людей появилась необходимость и возможность отмечать дни его рождения. Мао Цзэдун был против того, чтобы его поздравляли с днём рождения. В 1950-х годах в дни его именин, не ежегодно, дома собирались близкие родственники — жена, сыновья, дочери, некоторые из тех, кто работал подле него; устраивался домашний обед, впрочем без излишеств и роскоши. Иногда приглашались также Чжоу Эньлай, Чжу Дэ, кто-нибудь ещё. Выпивали, но очень мало.

В 1960 году (году тяжёлых стихийных бедствий и последствий «великого скачка») на декабрьском ужине не было никого из членов семьи и из руководителей партии, а были только те, кто охранял Мао Цзэдуна. Они даже забыли о том, что это день его рождения и вспомнили об этом лишь на следующее утро, получив от Мао Цзэдуна записку, в которой он отмечал, что «стал стар» и что ему исполнилось 67 лет.

С. 220.

В 1949 году Мао Цзэдун предложил запретить отмечать дни рождения и юбилеи руководителей партии. Он не желал, чтобы таким образом уделялось внимание другим руководителям КПК и КНР.

В августе 1953 года, когда не за горами был его шестидесятилетний юбилей, он, выступая на Всекитайском финансово-экономическом совещании, ещё раз заявил, обращаясь и к партии в целом, и к её руководящим кадрам:

«Во-первых, не следует отмечать дни рождения. Ведь устройство юбилейных торжеств не продлевает жизнь человека. Тут самое главное — это то, чтобы человек хорошо делал своё дело. Во-вторых, не следует преподносить подарки; по крайней мере, этого не надо делать внутри партии. В-третьих, надо провозглашать поменьше тостов за здоровье в связи с днями рождения, хотя в определённых случаях это не возбраняется, это допустимо. В-четвёртых, надо бы поменьше аплодировать; правда, если это желание исходит из масс, если это они проявляют свои тёплые чувства, тогда, конечно, не следует окатывать их холодной водой. В-пятых, не следует превращать имена людей в географические названия, наименования городов, улиц и т. п. В-шестых, не следует ставить на один уровень товарищей из Китая и Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина». (Интересно, что Лю Шаоци как-то заметил, что если в Европе был Маркс, то почему бы в Китае не могло бы быть Люркса.)

С. 220.

Спустя десять лет, то есть 26 декабря 1963 года, в тот день, когда Мао Цзэдуну исполнилось 70 лет, люди, работавшие подле него, предложили отметить это знаменательное событие. Узнав о готовящемся чествовании, Мао Цзэдун сказал уже упоминавшейся Чжу Чжунли:

«Никому не следовало бы праздновать юбилеи, отмечать дни рождения. Надо бы изменить эту феодальную устаревшую привычку. Понимаешь, ведь дело-то в том, что когда человек отмечает свой день рождения, годовщину, рубеж в своём возрасте, то считается, что речь идёт как будто бы о новорождённом, то есть о том, что у него будто бы стало на год больше жизни, хотя на самом деле ему осталось жить как раз на год меньше, его жизни осталось на год меньше; поэтому лучше уж сделать так, чтобы эта годовщина проскочила как-нибудь незаметно; пусть она пройдёт потихоньку, а тогда, благодаря этому, когда стукнет 80, 90 лет, и у самого человека всё ещё не будет такого ощущения… Как было бы хорошо, если бы возобладал такой подход, такой взгляд…».

Кстати сказать, в 1950-х годах Мао Цзэдун несколько раз встречался с известным китайским художником Ци Байши. Тот был озабочен одной мыслью: как бы дожить до 120 лет. Ци Байши было уже за 90 лет. Они беседовали с Мао Цзэдуном на эту тему и понимали друг друга. После смерти Ци Байши выяснилось, что он оставил в наследство Мао Цзэдуну свои коллекции картин и каллиграфических надписей.

С. 221.