В эпохи торжествующей реакции господа демократы, социал-демократы, анархисты и другие представители «левого» лагеря начинают выделять из себя в удвоенном количестве испарения морали, подобно тому, как люди вдвойне потеют от страха. Пересказывая своими словами десять заповедей или Нагорную проповедь, эти моралисты адресуются не столько к торжествующей реакции, сколько к гонимым ею революционерам, которые своими «эксцессами» и «аморальными» принципами «провоцируют» реакцию и дают ей моральное оправдание. Между тем есть простое, но верное средство избежать реакции: нужно напрячься и нравственно возродиться. Образцы нравственного совершенства раздаются желающим даром во всех заинтересованных редакциях.

Классовая основа этой фальшивой и напыщенной проповеди: интеллигентская мелкая буржуазия. Политическая основа: бессилие и растерянность перед наступлением реакции. Психологическая основа: стремление преодолеть чувство собственной несостоятельности при помощи маскарадной бороды пророка.

Излюбленным приёмом морализирующего филистера является отождествление образа действий реакции и революции. Успех приёма достигается при помощи формальных аналогий. Царизм и большевизм — близнецы. Близнецов можно открыть также в фашизме и коммунизме. Можно составить перечень общих черт католицизма, или у́же: иезуитизма, и большевизма. Со своей стороны, Гитлер и Муссолини, пользуясь совершенно тем же методом, доказывают, что либерализм, демократия и большевизм представляют лишь разные проявления одного и того же зла. Наиболее широкое признание встречает ныне та мысль, что сталинизм и троцкизм «по существу» одно и то же. На этом сходятся либералы, демократы, благочестивые католики, идеалисты, прагматисты, анархисты и фашисты. Если сталинцы не имеют возможности примкнуть к этому «Народному фронту», то только потому, что случайно заняты истреблением троцкистов.

Основная черта этих сближений и уподоблений в том, что они совершенно игнорируют материальную основу разных течений, т. е. их классовую природу и, тем самым, их объективную историческую роль. Взамен этого они оценивают и классифицируют разные течения по какому-либо внешнему и второстепенному признаку, чаще всего по их отношению к тому или другому абстрактному принципу, который для данного классификатора имеет особую профессиональную ценность. Так, для римского папы франкмасоны, дарвинисты, марксисты и анархисты представляют близнецов, ибо все они святотатственно отрицают беспорочное зачатие. Для Гитлера близнецами являются либерализм и марксизм, ибо они игнорируют «кровь и честь». Для демократа фашизм и большевизм — двойники, ибо они не склоняются перед всеобщим избирательным правом. И так далее.

Известные общие черты у сгруппированных выше течений несомненны. Но суть в том, что развитие человеческого рода не исчерпывается ни всеобщим избирательным правом, ни «кровью и честью», ни догматом беспорочного зачатия. Исторический процесс означает прежде всего борьбу классов, причём разные классы во имя разных целей могут в известных случаях применять сходные средства. Иначе, в сущности, и не может быть. Борющиеся армии всегда более или менее симметричны, и, если б в их методах борьбы не было ничего общего, они не могли бы наносить друг другу ударов.

Тёмный крестьянин или лавочник, если он, не понимая ни происхождения ни смысла борьбы между пролетариатом и буржуазией, оказывается меж двух огней, будет с одинаковой ненавистью относиться к обоим воюющим лагерям. А что такое все эти демократические моралисты? Идеологи промежуточных слоёв, попавших или боящихся попасть меж двух огней. Главные черты пророков этого типа: чуждость великим историческим движениям, заскорузлый консерватизм мышления, самодовольство ограниченности и примитивнейшая политическая трусость. Моралисты больше всего хотят, чтоб история оставила их в покое, с их книжками, журнальчиками, подписчиками, здравым смыслом и нравственными прописями. Но история не оставляет их в покое. То слева, то справа она наносит им тумаки. Ясно: революция и реакция, царизм и большевизм, коммунизм и фашизм, сталинизм и троцкизм — всё это двойники. Кто сомневается, может прощупать симметричные шишки на черепе самих моралистов, с правой и с левой стороны.

Наиболее популярное и наиболее импонирующее обвинение, направленное против большевистского «аморализма», находит свою опору в так называемом иезуитском правиле большевизма: «цель оправдывает средства». Отсюда уже нетрудно сделать дальнейший вывод: так как троцкисты, подобно всем большевикам (или марксистам), не признают принципов морали, следовательно, между троцкизмом и сталинизмом нет «принципиальной» разницы. Что и требовалось доказать.

Один американский еженедельник, весьма вульгарный и циничный, произвёл насчёт морали большевизма маленькую анкету, которая, как водится, должна была одновременно служить целям этики и рекламы. Неподражаемый Г. Дж. Уэллс, гомерическое самодовольство которого всегда превосходило его незаурядную фантазию, не замедлил солидаризироваться с реакционными снобами из «Коммон сенс» (Common Sense). Здесь всё в порядке. Но и те из участников анкеты, которые считали нужным взять большевизм под свою защиту, делали это, в большинстве случаев, не без застенчивых оговорок: принципы марксизма, конечно, плохи, но среди большевиков встречаются, тем не менее, достойные люди (Истмен). Поистине, некоторые «друзья» опаснее врагов.

Если мы захотим взять господ обличителей всерьёз, то должны будем прежде всего спросить их, каковы же их собственные принципы морали. Вот вопрос, на который мы вряд ли получим ответ. Допустим, в самом деле, что ни личная, ни социальная цели не могут оправдать средства. Тогда нужно, очевидно, искать других критериев, вне исторического общества и тех целей, которые выдвигаются его развитием. Где же? Раз не на земле, то на небесах. Попы уже давно открыли безошибочные критерии морали в божественном откровении. Светские попики говорят о вечных истинах морали, не называя свой первоисточник. Мы вправе, однако, заключить: раз эти истины вечны, значит они должны были существовать не только до появления на земле полуобезьяны-получеловека, но и до возникновения солнечной системы. Откуда же они собственно взялись? Без бога теория вечной морали никак обойтись не может.

Моралисты англосаксонского типа, поскольку они не ограничиваются рационалистическим утилитаризмом, этикой буржуазного бухгалтера, выступают в качестве сознательных или бессознательных учеников виконта Шафтсбери (Shaftesbury), который в начале ⅩⅧ века! — выводил нравственные суждения из особого «морального чувства» (moral sense), раз навсегда будто бы данного человеку. Сверхклассовая мораль неизбежно ведёт к признанию особой субстанции, «морального чувства», «совести», как некоего абсолюта, который является ничем иным, как философски-трусливым псевдонимом бога. Независимая от «целей», т. е. от общества, мораль,— выводить ли её из вечных истин или из «природы человека»,— оказывается, в конце концов, разновидностью «натуральной теологии» (natural theology). Небеса остаются единственной укреплённой позицией для военных операций против диалектического материализма.

В России возникла в конце прошлого столетия целая школа «марксистов» (Струве, Бердяев, Булгаков и другие), которая хотела дополнить учение Маркса самодовлеющим, т. е. надклассовым нравственным началом. Эти люди начали, конечно, с Канта и категорического императива. Но чем они кончили? Струве ныне — отставной министр крымского барона Врангеля и верный сын церкви; Булгаков — православный священник; Бердяев истолковывает на разных языках апокалипсис. Столь неожиданная, на первый взгляд, метаморфоза объясняется отнюдь не «славянской душой»,— у Струве немецкая душа,— а размахом социальной борьбы в России. Основная тенденция этой метаморфозы, по существу, интернациональна.

Классический философский идеализм, поскольку он, в своё время, стремился секуляризовать мораль, т. е. освободить её от религиозной санкции, представлял огромный шаг вперёд (Гегель). Но, оторвавшись от неба, мораль нуждалась в земных корнях. Открыть эти корни и было одной из задач материализма. После Шафтсбери жил Дарвин, после Гегеля — Маркс. Апеллировать ныне к «вечным истинам» морали значит пытаться повернуть колесо назад. Философский идеализм — только этап: от религии к материализму или, наоборот, от материализма к религии.

Иезуитский орден, созданный в первой половине ⅩⅥ века для отпора протестантизму, никогда не учил, к слову сказать, что всякое средство, хотя бы и преступное с точки зрения католической морали, допустимо, если только оно ведёт к «цели», т. е. к торжеству католицизма. Такая внутренне-противоречивая и психологически немыслимая доктрина была злонамеренно приписана иезуитам их протестантскими, а отчасти и католическими противниками, которые не стеснялись в средствах для достижения своей цели. Иезуитские теологи, которых, как и теологов других школ, занимал вопрос о личной ответственности, учили на самом деле, что средство, само по себе, может быть индифферентным, но что моральное оправдание или осуждение данного средства вытекает из цели. Так, выстрел сам по себе безразличен, выстрел в бешеную собаку, угрожающую ребенку,— благо; выстрел с целью насилия или убийства,— преступление. Ничего другого, кроме этих общих мест, богословы ордена не хотели сказать. Что касается их практической морали, то иезуиты вовсе не были хуже других монахов или католических священников, наоборот, скорее возвышались над ними, во всяком случае, были последовательнее, смелее и проницательнее других. Иезуиты представляли воинствующую организацию, замкнутую, строго централизованную, наступательную и опасную не только для врагов, но и для союзников. По психологии и методам действий иезуит «героической» эпохи отличался от среднего кюре, как воин церкви от её лавочника. У нас нет основания идеализировать ни того, ни другого. Но совсем уж недостойно глядеть на фанатика-воина глазами тупого и ленивого лавочника.

Если оставаться в области чисто-формальных или психологических уподоблений, то можно, пожалуй, сказать, что большевики относятся к демократам и социал-демократам всех оттенков, как иезуиты — к мирной церковной иерархии. Рядом с революционными марксистами, социал-демократы и центристы кажутся умственными недорослями или знахарями рядом с докторами: ни одного вопроса они не продумывают до конца, верят в силу заклинаний и трусливо обходят каждую трудность в надежде на чудо. Оппортунисты — мирные лавочники социалистической идеи, тогда как большевики её убеждённые воины. Отсюда ненависть к большевикам и клевета на них со стороны тех, которые имеют с избытком их исторически обусловленные недостатки, но не имеют ни одного из их достоинств.

Однако сопоставление большевиков с иезуитами остаётся всё же совершенно односторонним и поверхностным, скорее литературным, чем историческим. В соответствии с характером и интересами тех классов, на которые они опирались, иезуиты представляли реакцию, протестанты — прогресс. Ограниченность этого «прогресса» находила, в свою очередь, прямое выражение в морали протестантов. Так, «очищенное» им учение Христа вовсе не мешало городскому буржуа Лютеру призывать к истреблению восставших крестьян, как «бешеных собак». Доктор Мартин считал, очевидно, что «цель оправдывает средства», ещё прежде, чем это правило было приписано иезуитам. В свою очередь, иезуиты, в соперничестве с протестантизмом, всё больше приспособлялись к духу буржуазного общества и из трёх обетов: бедности, целомудрия и послушания, сохраняли лишь третий, да и то в крайне смягчённом виде. С точки зрения христианского идеала, мораль иезуитов падала тем ниже, чем больше они переставали быть иезуитами. Воины церкви становились её бюрократами и, как все бюрократы,— изрядными мошенниками.

Эта краткая справка достаточна, пожалуй, чтоб показать, сколько нужно невежества и ограниченности, чтоб брать всерьёз противопоставление «иезуитского» принципа: «цель оправдывает средства», другой, очевидно, более высокой морали, где каждое «средство» несёт на себе свой собственный нравственный ярлычок, как товары в магазинах с твёрдыми ценами. Замечательно, что здравый смысл англосаксонского филистера умудряется возмущаться «иезуитским» принципом и одновременно вдохновляться моралью утилитаризма, столь характерной для британской философии. Между тем критерий Бентама–Джон Милля: «возможно большее счастье возможно большего числа» («the greatest possible happiness of the greatest possible number») означает: моральны те средства, которые ведут к общему благу, как высшей цели. В своей общей философской формулировке англосаксонский утилитаризм полностью совпадает, таким образом, с «иезуитским» принципом «цель оправдывает средства». Эмпиризм, как видим, существует на свете для того, чтоб освобождать от необходимости сводить концы с концами.

Герберт Спенсер, эмпиризму которого Дарвин привил идею «эволюции», как прививают оспу, учил, что в области морали эволюция идёт от «ощущений» к «идеям». Ощущения навязывают критерий непосредственного удовольствия, тогда как идеи позволяют руководствоваться критерием будущего, более длительного и высокого удовольствия. Критерием морали является, таким образом, и здесь «удовольствие» или «счастье». Но содержание этого критерия расширяется и углубляется, в зависимости от уровня «эволюции». Таким образом, и Герберт Спенсер, методами своего «эволюционного» утилитаризма, показал, что принцип: «цель оправдывает средства» не заключает в себе ничего безнравственного.

Наивно, однако, было бы ждать от этого абстрактного «принципа» ответа на практический вопрос: что можно и чего нельзя делать? К тому же принцип: цель оправдывает средства, естественно, порождает вопрос: а что же оправдывает цель? В практической жизни, как и в историческом движении цель и средство непрерывно меняются местами. Строящаяся машина является «целью» производства, чтоб, поступив затем на завод, стать его «средством». Демократия является, в известные эпохи, «целью» классовой борьбы, чтоб превратиться затем в её «средство». Не заключая в себе ровно ничего безнравственного, так называемый, «иезуитский» принцип не разрешает, однако, проблему морали.

«Эволюционный» утилитаризм Спенсера также покидает нас без ответа на полпути, ибо, вслед за Дарвином, пытается растворить конкретную историческую мораль в биологических потребностях или в «социальных инстинктах», свойственных стадным животным, тогда как самое понятие морали возникает лишь в антагонистической среде, т. е. в обществе, расчленённом на классы.

Буржуазный эволюционизм останавливается бессильно у порога исторического общества, ибо не хочет признать главную пружину эволюции общественных форм: борьбу классов. Мораль есть лишь одна из идеологических функций этой борьбы. Господствующий класс навязывает обществу свои цели и приучает считать безнравственными все те средства, которые противоречат его целям. Такова главная функция официальной морали. Она преследует «возможно большее счастье» не большинства, а маленького и всё уменьшающегося меньшинства. Подобный режим не мог бы держаться и недели на одном насилии. Он нуждается в цементе морали. Выработка этого цемента составляет профессию мелкобуржуазных теоретиков и моралистов. Они играют всеми цветами радуги, но остаются в последнем счёте апостолами рабства и подчинения.

Кто не хочет возвращаться к Моисею, Христу или Магомету, ни довольствоваться эклектической окрошкой, тому остаётся признать, что мораль является продуктом общественного развития; что в ней нет ничего неизменного; что она служит общественным интересам; что эти интересы противоречивы; что мораль больше, чем какая-либо другая форма идеологии, имеет классовый характер.

Но ведь существуют же элементарные правила морали, выработанные развитием человечества, как целого, и необходимые для жизни всякого коллектива? Существуют, несомненно, но сила их действия крайне ограничена и неустойчива. «Общеобязательные» нормы тем менее действительны, чем более острый характер принимает классовая борьба. Высшей формой классовой борьбы является гражданская война, которая взрывает на воздух все нравственные связи между враждебными классами.

В «нормальных» условиях «нормальный» человек соблюдает заповедь: «не убий!». Но если он убьёт в исключительных условиях самообороны, то его оправдают присяжные. Если, наоборот, он падёт жертвой убийцы, то убийцу убьёт суд. Необходимость суда, как и самообороны, вытекает из антагонизма интересов. Что касается государства, то в мирное время оно ограничивается легализованными убийствами единиц, чтобы во время войны превратить «общеобязательную» заповедь: «не убий!» в свою противоположность. Самые «гуманные» правительства, которые в мирное время «ненавидят» войну, провозглашают, во время войны, высшим долгом своей армии истребить как можно большую часть человечества.

Так называемые, «общепризнанные» правила морали сохраняют, по существу своему, алгебраический, т. е. неопределённый характер. Они выражают лишь тот факт, что человек, в своём индивидуальном поведении, связан известными общими нормами, вытекающими из его принадлежности к обществу. Высшим обобщением этих норм является «категорический императив» Канта. Но, несмотря на занимаемое им на философском Олимпе высокое положение, этот императив не содержит в себе ровно ничего категорического, ибо ничего конкретного. Это оболочка без содержания.

Причина пустоты общеобязательных форм заключается в том, что во всех решающих вопросах люди ощущают свою принадлежность к классу гораздо глубже и непосредственнее, чем к «обществу». Нормы «общеобязательной» морали заполняются на деле классовым, т. е. антагонистическим содержанием. Нравственная норма становится тем категоричнее, чем менее она «общеобязательна». Солидарность рабочих, особенно стачечников или баррикадных бойцов, неизмеримо «категоричнее», чем человеческая солидарность вообще.

Буржуазия, которая далеко превосходит пролетариат законченностью и непримиримостью классового сознания, жизненно заинтересована в том, чтоб навязать свою мораль эксплуатируемым массам. Именно для этого конкретные нормы буржуазного катехизиса прикрываются моральными абстракциями, которые ставятся под покровительство религии, философии или того ублюдка, который называется «здравым смыслом». Апелляция к абстрактным нормам является не бескорыстной философской ошибкой, а необходимым элементом в механике классового обмана. Разоблачение этого обмана, который имеет за собой традицию тысячелетий, есть первая обязанность пролетарского революционера.

Чтоб обеспечить торжество своих интересов в больших вопросах, господствующие классы вынуждены идти во второстепенных вопросах на уступки, разумеется, лишь до тех пор, пока эти уступки мирятся с бухгалтерией. В эпоху капиталистического подъёма, особенно в последние десятилетия перед войной, эти уступки, по крайней мере, в отношении верхних слоёв пролетариата, имели вполне реальный характер. Промышленность того времени почти непрерывно шла в гору. Благосостояние цивилизованных наций, отчасти и рабочих масс, поднималось. Демократия казалась незыблемой. Рабочие организации росли. Вместе с тем росли реформистские тенденции. Отношения между классами, по крайней мере, внешним образом, смягчались. Так устанавливались в социальных отношениях, наряду с нормами демократии и привычками социального мира, некоторые элементарные правила морали. Создавалось впечатление всё более свободного, справедливого и гуманного общества. Восходящая линия прогресса казалась «здравому смыслу» бесконечной.

Вместо этого разразилась, однако, война, со свитой потрясений, кризисов, катастроф, эпидемий, одичания. Хозяйственная жизнь человечества зашла в тупик. Классовые антагонизмы обострились и обнажились. Предохранительные механизмы демократии стали взрываться один за другим. Элементарные правила морали оказались ещё более хрупкими, чем учреждения демократии и иллюзии реформизма. Ложь, клевета, взяточничество, подкуп, насилия, убийства получили небывалые размеры. Ошеломлённым простакам казалось, что все эти неприятности являются временным результатом войны. На самом деле они были и остаются проявлениями империалистского упадка. Загнивание капитализма означает загнивание современного общества, с его правом и моралью.

«Синтезом» империалистской мерзости является фашизм, как прямое порождение банкротства буржуазной демократии пред лицом задач империалистской эпохи. Остатки демократии продолжают держаться ещё только в наиболее богатых капиталистических аристократиях: на каждого «демократа» в Англии, Франции, Голландии, Бельгии приходится некоторое число колониальных рабов; демократией Соединённых Штатов командуют «60 семейств» и пр. Во всех демократиях быстро растут, к тому же, элементы фашизма. Сталинизм есть, в свою очередь, продукт империалистского давления на отсталое и изолированное рабочее государство, своего рода симметричное дополнение фашизма.

В то время, как идеалистические филистеры,— анархисты, конечно, на первом месте,— неутомимо обличают марксистский «аморализм» в своей печати, американские тресты расходуют, по словам Джона Льюиса (КПП), не менее восьмидесяти миллионов долларов в год на практическую борьбу с революционной «деморализацией», т. е. на шпионаж, подкуп рабочих, фальшивые обвинения и убийства из-за угла. Категорический императив выбирает иногда обходные пути для своего торжества!

Отметим, для справедливости, что наиболее искренние и, вместе, наиболее ограниченные мелкобуржуазные моралисты живут и сегодня ещё идеализированными воспоминаниями вчерашнего дня и надеждами на его возвращение. Они не понимают, что мораль есть функция классовой борьбы; что демократическая мораль отвечала эпохе либерального и прогрессивного капитализма; что обострение классовой борьбы, проходящее через всю новейшую эпоху, окончательно и бесповоротно разрушало эту мораль; что на смену ей пришла мораль фашизма, с одной стороны, мораль пролетарской революции, с другой.

Демократия и «общепризнанная» мораль являются не единственными жертвами империализма. Третьим пострадавшим является «общечеловеческий» здравый смысл. Эта низшая форма интеллекта не только необходима при всех условиях, но и достаточна при известных условиях. Основной капитал здравого смысла состоит из элементарных выводов общечеловеческого опыта: не класть пальцев в огонь, идти по возможности по прямой линии, не дразнить злых собак… и пр., и пр. При устойчивости социальной среды здравый смысл оказывается достаточен, чтоб торговать, лечить, писать статьи, руководить профессиональным союзом, голосовать в парламенте, заводить семью и плодить детей. Но когда тот же здравый смысл пытается выйти за свои законные пределы на арену более сложных обобщений, он обнаруживает себя лишь, как сгусток предрассудков определённого класса и определённой эпохи. Уже простой капиталистический кризис ставит здравый смысл в тупик; а пред лицом таких катастроф, как революции, контрреволюции и войны, здравый смысл оказывается круглым дураком. Для познания катастрофических нарушений «нормального» хода вещей нужны более высокие качества интеллекта, философское выражение которым дал до сих пор только диалектический материализм.

Макс Истмен, который с успехом стремится сообщить «здравому смыслу» как можно более привлекательную литературную форму, сделал себе из борьбы с диалектикой нечто вроде профессии. Консервативные банальности здравого смысла в сочетании с хорошим стилем Истмен всерьёз принимает за «науку революции». Поддерживая реакционных снобов из «Коммон сенс», он с неподражаемой уверенностью поучает человечество, что, если б Троцкий руководствовался не марксистской доктриной, а здравым смыслом, то он… не потерял бы власти. Та внутренняя диалектика, которая проявлялась до сих пор в чередовании этапов во всех революциях, для Истмена не существует. Смена революции реакцией определяется для него недостаточным уважением к здравому смыслу, Истмен не понимает, что как раз Сталин оказался, в историческом смысле, жертвой здравого смысла, т. е. его недостаточности, ибо та власть, которою он обладает, служит целям, враждебным большевизму. Наоборот, марксистская доктрина позволила нам своевременно оторваться от термидорианской бюрократии и продолжать служить целям международного социализма.

Всякая наука, в том числе и «наука революции», проверяется опытом. Так как Истмен хорошо знает, как удержать революционную власть в условиях мировой контрреволюции, то он, надо надеяться, знает также, как можно завоевать власть. Было бы очень желательно, чтоб он раскрыл, наконец, свои секреты. Лучше всего это сделать в виде проекта программы революционной партии, под заглавием: как завоевать и как удержать власть. Мы боимся, однако, что именно здравый смысл побудит Истмена воздержаться от столь рискованного предприятия. И на этот раз здравый смысл будет прав.

Марксистская доктрина, которой Истмен, увы, никогда не понимал, позволила нам предвидеть неизбежность, при известных исторических условиях, советского Термидора, со всей его свитой преступлений. Та же доктрина задолго предсказала неизбежность крушения буржуазной демократии и её морали. Между тем доктринеры «здравого смысла» оказались застигнуты фашизмом и сталинизмом врасплох. Здравый смысл оперирует неизменными величинами в мире, где неизменна только изменяемость. Диалектика, наоборот, берёт все явления, учреждения и нормы в их возникновении, развитии и распаде. Диалектическое отношение к морали, как к служебному и преходящему продукту классовой борьбы, кажется здравому смыслу «аморализмом». Между тем нет ничего более чёрствого, ограниченного, самодовольного и циничного, чем мораль здравого смысла!

Повод к крестовому походу против большевистского «аморализма» подали московские процессы. Однако, поход открылся не сразу. Дело в том, что в большинстве своём моралисты, прямо или косвенно, состояли друзьями Кремля. В качестве таковых они долго пытались скрыть своё изумление и даже делали вид, будто ничего особенного не произошло.

Между тем московские процессы отнюдь не явились случайностью. Раболепство, лицемерие, официальный культ лжи, подкуп и все другие виды коррупции начали пышно расцветать в Москве уж с 1924—1925 гг. Будущие судебные подлоги открыто готовились на глазах всего мира. В предупреждениях недостатка не было. Однако, «друзья» не хотели ничего замечать. Не мудрено: большинство этих господ, в своё время непримиримо враждебных Октябрьской революции, примирялось с Советским Союзом лишь по мере его термидорианского перерождения: мелкобуржуазная демократия Запада узнавала в мелкобуржуазной бюрократии Востока родственную душу.

Действительно ли эти люди верили московским обвинениям? Верили лишь наиболее тупые. Остальные не хотели себя тревожить проверкой. Стоит ли нарушать лестную, удобную и, нередко, выгодную дружбу с советскими посольствами? К тому же — о, они не забывали и об этом! — неосторожная правда может причинить ущерб престижу СССР. Эти люди прикрывали преступления утилитарными соображениями, т. е. открыто применяли принцип «цель оправдывает средства».

Инициативу бесстыдства взял на себя королевский советник Притт, который успел в Москве своевременно заглянуть под хитон сталинской Фемиды и нашел там всё в полном порядке. Ромен Ролан, нравственный авторитет которого высоко расценивается бухгалтерами советского издательства, поспешил выступить с одним из своих манифестов, где меланхолический лиризм сочетается с сенильным цинизмом. Французская Лига прав человека, громившая «аморализм Ленина и Троцкого» в 1917 г., когда они порвали военный союз с Францией, поспешила прикрыть преступления Сталина в 1936 г., в интересах франко-советского договора. Патриотическая цель оправдывает, как известно, всякие средства. «Нейшн» (Nation) и «Нью рипаблик» (New Republic) закрывали глаза на подвиги Ягоды, ибо «дружба» с СССР стала залогом их собственного авторитета. Нет, всего лишь год тому назад эти господа вовсе не говорили, что сталинизм и троцкизм — одно и то же. Они открыто стояли за Сталина, за его реализм, за его юстицию и за его Ягоду. На этой позиции они держались так долго, как могли.

До момента казни Тухачевского, Якира и др. крупная буржуазия демократических стран, не без удовольствия, хоть и прикрытого брезгливостью, наблюдала истребление революционеров в СССР. В этом смысле «Нейшн» и «Нью рипаблик», не говоря уж о Дуранти, Луи Фишере и им подобных проститутках пера, шли полностью навстречу интересам «демократического» империализма. Казнь генералов встревожила буржуазию, заставив её понять, что далеко зашедшее разложение сталинского аппарата может облегчить работу Гитлеру, Муссолини и Микадо. «Нью-Йорк Таймс» начал осторожно, но настойчиво поправлять своего собственного Дуранти. Парижский «Тан» чуть-чуть приоткрыл столбцы для освещения действительного положения в СССР. Что касается мелкобуржуазных моралистов и сикофантов, то они никогда не были чем-либо иным, как подголосками капиталистических классов. К тому же после того, как Комиссия Джона Дьюи вынесла свой вердикт, для всякого мало-мальски мыслящего человека стало ясно, что дальнейшая открытая защита ГПУ означает риск политической и моральной смерти. Только с этого момента «друзья» решили извлечь на свет божий вечные истины морали, т. е. занять вторую линию траншей.

Не последнее место среди моралистов занимают перепуганные сталинцы или полусталинцы. Юджин Лайонс в течение нескольких лет отлично уживался с термидорианской кликой, считая себя почти-большевиком. Отшатнувшись от Кремля — повод для нас безразличен,— он, разумеется, немедленно же очутился на облаках идеализма. Листон Оок ещё недавно пользовался таким доверием Коминтерна, что ему поручено было руководство республиканской пропагандой в Испании на английском языке. Это не помешало ему, разумеется, отказавшись от должности, отказаться и от азбуки марксизма. Невозвращенец Вальтер Кривицкий, порвав с ГПУ, сразу перешёл к буржуазной демократии. По-видимому, такова же метаморфоза и престарелого Шарля Раппопорта. Выбросив за борт свой сталинизм, люди такого типа — их много — не могут не искать в доводах абстрактной морали компенсацию за пережитое ими разочарование или идейное унижение. Спросите их: почему из рядов Коминтерна и ГПУ они перешли в лагерь буржуазии? Ответ готов: «троцкизм не лучше сталинизма».

«Троцкизм — это революционная романтика, сталинизм — реальная политика». От этого пошлого противопоставления, которым средний филистер вчера ещё оправдывал свою дружбу с термидором против революции, сегодня не осталось и следа. Троцкизм и сталинизм вообще больше не противопоставляются, а отождествляются. Отождествляются по форме, но не по существу. Отступив на меридиан «категорического императива», демократы продолжают фактически защищать ГПУ, только более замаскированно и вероломно. Кто клевещет на жертву, тот помогает палачу. В этом случае, как и в других, мораль служит политике.

Демократический филистер и сталинский бюрократ являются, если не близнецами, то братьями по духу. Политически они во всяком случае принадлежат к одному лагерю. На сотрудничестве сталинцев, социал-демократов и либералов основана нынешняя правительственная система Франции и — с присоединением анархистов — республиканской Испании. Если британская Независимая рабочая партия выглядит столь помятой, то это потому, что она за ряд лет не выходила из объятий Коминтерна. Французская социалистическая партия исключила троцкистов из своих рядов как раз в тот момент, когда готовилась к слиянию со сталинцами. Если слияние не осуществилось, то не из-за принципиальных расхождений,— что осталось от них? — а лишь вследствие страха социал-демократических карьеристов за свои посты. Вернувшись из Испании, Норман Томас объявил, что троцкисты «объективно» помогают Франко и этой субъективной нелепостью оказал «объективную» услугу палачам ГПУ. Этот праведник исключил американских «троцкистов» из своей партии, как раз в тот период, когда ГПУ расстреливало их единомышленников в СССР и в Испании. Во многих демократических странах сталинцы, несмотря на свой «аморализм», не без успеха проникают в государственный аппарат. В профессиональных союзах они отлично уживаются с бюрократами всех других цветов. Правда, сталинцы слишком легко относятся к уголовному уложению и этим отпугивают своих «демократических» друзей в мирное время; зато в исключительных обстоятельствах, как указывает пример Испании, они тем увереннее становятся вождями мелкой буржуазии против пролетариата.

Второй и Амстердамский Интернационалы не брали на себя, конечно, ответственности за подлоги: эту работу они предоставляли Коминтерну. Сами они молчали. В частном порядке, они объясняли, что, с точки зрения морали, они против Сталина, но с точки зрения политики — за него. Только когда Народный фронт во Франции дал непоправимые трещины и заставил социалистов подумать о завтрашнем дне, Леон Блюм нашел на дне своей чернильницы необходимые формулы нравственного негодования.

Если Отто Бауэр мягко осуждает юстицию Вышинского, то лишь для того, чтоб с тем большим «беспристрастием» поддержать политику Сталина. Судьба социализма, по недавнему заявлению Бауэра, связана с судьбой Советского Союза. «А судьба Советского Союза — продолжает он — есть судьба сталинизма, пока (!) внутреннее развитие самого Советского Союза не преодолеет сталинской фазы развития». В этой великолепной фразе весь Бауэр, весь австромарксизм, вся ложь и гниль социал-демократии! «Пока» сталинская бюрократия достаточно сильна, чтоб истреблять прогрессивных представителей «внутреннего развития», до тех пор Бауэр остаётся со Сталиным. Когда же революционные силы, вопреки Бауэру, опрокинут Сталина, тогда Бауэр великодушно признает «внутреннее развитие»,— с запозданием лет на десять, не больше.

Вслед за старыми Интернационалами тянется и Лондонское бюро центристов, которое счастливо сочетает в себе черты детского сада, школы для отсталых подростков и инвалидного дома. Секретарь Бюро, Феннер Броквей, начал с заявления, что расследование московских процессов может «повредить СССР» и, взамен этого, предложил расследовать… политическую деятельность Троцкого, через «беспристрастную» комиссию из пяти непримиримых противников Троцкого. Брандлер и Ловстон публично солидаризировались с Ягодой: они отступили только перед Ежовым; Яков Вальхер, под заведомо ложным предлогом, отказался дать комиссии Дж. Дьюи свидетельское показание, неблагоприятное для Сталина. Гнилая мораль этих людей есть только продукт их гнилой политики.

Но самую плачевную роль играют, пожалуй, анархисты. Если сталинизм и троцкизм — одно и то же, как твердят они в каждой строке, почему же испанские анархисты помогают сталинцам расправляться с троцкистами, а, заодно, и с революционными анархистами? Более откровенные теоретики безвластия отвечают: это плата за оружие. Другими словами: цель оправдывает средства. Но какова их цель: анархизм? социализм? Нет, спасение той самой буржуазной демократии, которая подготовила успехи фашизма. Низменной цели соответствуют низменные средства.

Такова действительная расстановка фигур на мировой политической доске!

Россия совершила самый грандиозный в истории скачок вперёд, в котором нашли себе выражение наиболее прогрессивные силы страны. Во время нынешней реакции, размах которой пропорционален размаху революции, отсталость берёт свой реванш. Сталинизм стал воплощением этой реакции. Варварство старой русской истории на новых социальных основах кажется ещё отвратительнее, ибо вынуждено прикрываться невиданным в истории лицемерием.

Либералы и социал-демократы Запада, которых Октябрьская революция заставила усомниться в своих обветшавших идеях, почувствовали ныне новый прилив бодрости. Нравственная гангрена советской бюрократии кажется им реабилитацией либерализма. На свет извлекаются затасканные прописи: «всякая диктатура заключает в себе залог собственного разложения»; «только демократия обеспечивает развитие личности» и пр. Противопоставление демократии и диктатуры, заключающее в себе, в данном случае, осуждение социализма во имя буржуазного режима, поражает, с теоретической точки зрения, своей неграмотностью и недобросовестностью. Мерзость сталинизма, как историческая реальность, противопоставляется демократии, как надысторической абстракции. Но демократия тоже имела свою историю, в которой не было недостатка в мерзости. Для характеристики советской бюрократии мы заимствуем имена «термидора» и «бонапартизма» из истории буржуазной демократии, ибо — да будет известно запоздалым либеральным доктринёрам,— демократия появилась на свет вовсе не демократическим путём. Только пошляки могут удовлетворяться рассуждениями на тему о том, что бонапартизм явился «законным детищем» якобинизма, исторической карой за нарушение демократии и пр. Без якобинской расправы над феодализмом немыслима была бы даже и буржуазная демократия. Противопоставление конкретных исторических этапов: якобинизма, термидора, бонапартизма, идеализованной абстракции «демократии», столь же порочно, как противопоставление родовых мук живому младенцу.

Сталинизм, в свою очередь, есть не абстракция «диктатуры», а грандиозная бюрократическая реакция против пролетарской диктатуры в отсталой и изолированной стране. Октябрьская революция низвергла привилегии, объявила войну социальному неравенству, заменила бюрократию самоуправлением трудящихся, ниспровергла тайную дипломатию, стремилась придать характер полной прозрачности всем общественным отношениям. Сталинизм восстановил наиболее оскорбительные формы привилегий, придал неравенству вызывающий характер, задушил массовую самодеятельность полицейским абсолютизмом, превратил управление в монополию кремлевской олигархии и возродил фетишизм власти в таких формах, о каких не смела мечтать абсолютная монархия.

Социальная реакция всех видов вынуждена маскировать свои действительные цели. Чем резче переход от революции к реакции, чем больше реакция зависит от традиций революции, т. е. чем больше она боится масс, тем больше она вынуждена прибегать к лжи и подлогу в борьбе против представителей революции. Сталинские подлоги являются не плодом большевистского «аморализма»; нет, как все важные события истории, они являются продуктом конкретной социальной борьбы, притом самой вероломной и жестокой из всех: борьбы новой аристократии против масс, поднявших её к власти.

Нужна поистине предельная интеллектуальная и моральная тупость, чтоб отождествлять реакционно-полицейскую мораль сталинизма с революционной моралью большевиков. Партия Ленина не существует уже давно: она разбилась о внутренние трудности и о мировой империализм. На смену ей пришла сталинская бюрократия, как передаточный механизм империализма. Бюрократия заменила на мировой арене классовую борьбу классовым сотрудничеством, интернационализм — социал-патриотизмом. Чтоб приспособить правящую партию для задач реакции, бюрократия «обновила» её состав путем истребления революционеров и рекрутирования карьеристов.

Всякая реакция возрождает, питает, усиливает те элементы исторического прошлого, которым революция нанесла удар, но с которыми она не сумела справиться. Методы сталинизма доводят до конца, до высшего напряжения и, вместе, до абсурда все те приемы лжи, жестокости и подлости, которые составляют механику управления во всяком классовом обществе, включая и демократию. Сталинизм — сгусток всех уродств исторического государства, его зловещая карикатура и отвратительная гримаса. Когда представители старого общества нравоучительно противопоставляют гангрене сталинизма стерилизованную демократическую абстракцию, мы с полным правом можем рекомендовать им, как и всему старому обществу, полюбоваться собою в кривом зеркале советского Термидора. Правда, ГПУ далеко превосходит все другие режимы обнажённостью преступлений. Но это вытекает из грандиозной амплитуды событий, потрясших Россию, в условиях мировой империалистской деморализации.

Среди либералов и радикалов есть немало людей, которые усвоили себе приёмы материалистического истолкования событий и считают себя марксистами. Это не мешает им, однако, оставаться буржуазными журналистами, профессорами или политиками. Большевик немыслим, разумеется, без материалистического метода, в том числе и в области морали. Но этот метод служит ему не просто для истолкования событий, а для создания революционной партии пролетариата. Выполнять эту задачу нельзя без полной независимости от буржуазии и её морали. Между тем буржуазное общественное мнение фактически полностью господствует ныне над официальным рабочим движением, от Уильяма Грина в Соединённых Штатах, через Леона Блюма и Мориса Тореза во Франции, до Гарсиа Оливера в Испании. В этом факте находит своё наиболее глубокое выражение реакционный характер нынешнего периода.

Революционный марксист не может даже приступить к своей исторической миссии, не порвав морально с общественным мнением буржуазии и её агентуры в пролетариате. Для этого требуется нравственное мужество другого калибра, чем для того, чтобы широко разевать на собраниях рот и кричать: «Долой Гитлера!», «Долой Франко!». Именно этот решительный, до конца продуманный, непреклонный разрыв большевиков с консервативной моралью не только крупной, но и мелкой буржуазии смертельно пугает демократических фразёров, салонных пророков и кулуарных героев. Отсюда их жалобы на «аморализм» большевиков.

Факт отождествления ими буржуазной морали с моралью «вообще» лучше всего, пожалуй, проверить на самом левом фланге мелкой буржуазии, именно на центристских партиях, так называемого Лондонского Бюро. Так как эта организация «признаёт» программу пролетарской революции, то наши разногласия с ней кажутся, на поверхностный взгляд, второстепенными. На самом деле их «признание» не имеет никакой цены, ибо ни к чему не обязывает. Они «признают» пролетарскую революцию, как кантианцы признают категорический императив, т. е. как священный, но в повседневной жизни неприменимый принцип. В сфере практической политики они объединяются с худшими врагами революции (реформистами и сталинцами) для борьбы против нас. Всё их мышление пропитано двойственностью и фальшью. Если центристы, по общему правилу, не поднимаются до внушительных преступлений, то только потому, что они всегда остаются на задворках политики: это, так сказать, карманные воришки истории. Именно поэтому они считают себя призванными возродить рабочее движение новой моралью.

На самом левом фланге этой «левой» братии стоит маленькая и политически совершенно ничтожная группка немецких эмигрантов, издающая газету «Нойер вег» (Neuer Weg). Нагнёмся пониже и послушаем этих «революционных» обличителей большевистского аморализма. В тоне двусмысленной полупохвалы «Нойер вег» пишет, что большевики выгодно отличаются от других партий отсутствием лицемерия: они открыто провозглашают то, что другие молча применяют на деле, именно, принцип: «цель освящает средства». Но, по убеждению «Нойер вег», такого рода «буржуазное» правило несовместимо «со здоровым социалистическим движением». «Ложь и худшее не являются дозволенными средствами борьбы, как считал ещё Ленин». Слово: «ещё» означает, очевидно, что Ленин только потому не успел отречься от своих заблуждений, что не дожил до открытия «нового пути».

В формуле «ложь и худшее» второй член означает, очевидно: насилия, убийства и пр., ибо, при равных условиях, насилие хуже лжи, а убийство — самая крайняя форма насилия. Мы приходим, таким образом, к выводу, что ложь, насилие, убийство несовместимы со «здоровым социалистическим движением». Как быть, однако, с революцией? Гражданская война есть самый жестокий из всех видов войны. Она немыслима не только без насилия над третьими лицами, но, при современной технике, без убийства стариков, старух и детей. Нужно ли напомнить об Испании? Единственный ответ, который могут дать «друзья» республиканской Испании, будет гласить: гражданская война лучше, чем фашистское рабство. Но этот совершенно правильный ответ означает лишь, что цель (демократия или социализм) оправдывает, при известных условиях, такие средства, как насилие и убийство. О лжи нечего уж и говорить! Без неё война немыслима, как машина без смазки. Даже для того, чтоб предохранять заседание Кортесов (1 февраля 1938 г.) от фашистских бомб, правительство Барселоны несколько раз намеренно обманывало журналистов и собственное население. Могло ли оно действовать иначе? Кто принимает цель: победу над Франко, должен принять средство: гражданскую войну, с её свитой ужасов и преступлений.

Но всё же ложь и насилия «сами по себе» достойны осуждения? Конечно, как и классовое общество, которое их порождает. Общество без социальных противоречий будет, разумеется, обществом без лжи и насилий. Однако, проложить к нему мост нельзя иначе, как революционными, т. е. насильственными средствами. Сама революция есть продукт классового общества и несёт на себе, по необходимости, его черты. С точки зрения «вечных истин» революция, разумеется, «антиморальна». Но это значит лишь, что идеалистическая мораль контрреволюционна, т. е. состоит на службе у эксплуататоров. «Но ведь гражданская война,— скажет, может быть, застигнутый врасплох философ,— это, так сказать, печальное исключение. Зато в мирное время здоровое социалистическое движение должно обходиться без насилия и лжи». Такой ответ представляет, однако, ни что иное, как жалкую уловку. Между «мирной» классовой борьбой и революцией нет непроходимой черты. Каждая стачка заключает в себе в неразвёрнутом виде все элементы гражданской войны. Каждая сторона стремится внушить противнику преувеличенное представление о своей решимости к борьбе и о своих материальных ресурсах. Через свою печать, агентов и шпионов капиталисты стремятся запугать и деморализовать стачечников. Со своей стороны, рабочие пикеты, где не помогает убеждение, вынуждены прибегать к силе. Таким образом, «ложь и худшее» являются неотъемлемой частью классовой борьбы уже в самой элементарной её форме. Остаётся прибавить, что самые понятия правды и лжи родились из социальных противоречий.

Сталин арестовывает и расстреливает детей своих противников после того, как эти противники уже сами расстреляны по ложным обвинениям. При помощи института семейных заложников Сталин заставляет возвращаться из-за границы тех советских дипломатов, которые позволили себе выразить сомнение в безупречности Ягоды или Ежова. Моралисты из «Нойер вег» считают нужным и своевременным напомнить по этому поводу о том, что Троцкий в 1919 г. «тоже» ввёл закон о заложниках. Но здесь необходима дословная цитата: «Задержание невиновных родственников Сталиным — отвратительное варварство. Но оно остаётся варварством и тогда, когда оно продиктовано Троцким (1919 г.)». Вот идеалистическая мораль во всей её красе! Её критерии так же лживы, как и нормы буржуазной демократии: в обоих случаях предполагается равенство там, где его, на самом деле, нет и в помине.

Не будем настаивать здесь на том, что декрет 1919 г. вряд ли хоть раз привёл к расстрелу родственников тех командиров, измена которых не только причиняла неисчислимые человеческие потери, но и грозила прямой гибелью революции. Дело в конце концов не в этом. Если б революция проявляла меньше излишнего великодушия с самого начала, сотни тысяч жизней были бы сохранены. Так или иначе, за декрет 1919 г. я несу полностью ответственность. Он был необходимой мерой в борьбе против угнетателей. Только в этом историческом содержании борьбы — оправдание декрета, как и всей вообще гражданской войны, которую ведь тоже можно не без основания назвать «отвратительным варварством».

Предоставим какому-нибудь Эмилю Людвигу и ему подобным писать портрет Авраама Линкольна с розовыми крылышками за плечами. Значение Линкольна в том, что для достижения великой исторической цели, поставленной развитием молодого народа, он не останавливался перед самими суровыми средствами, раз они оказывались необходимы. Вопрос даже не в том, какой из воюющих лагерей причинил или понёс самое большое число жертв. У истории разные мерила для жестокостей северян и жестокостей южан в гражданской войне. Рабовладелец, который при помощи хитрости и насилия заковывает раба в цепи, и раб, который при помощи хитрости или насилия разбивает цепи — пусть презренные евнухи не говорят нам, что они равны перед судом морали!

После того, как парижская Коммуна была утоплена в крови, и реакционная сволочь всего мира волочила её знамя в грязи поношений и клевет, нашлось немало демократических филистеров, которые, приспособляясь к реакции, клеймили коммунаров за расстрел 64 заложников, во главе с парижским архиепископом. Маркс ни на минуту не задумался взять кровавый акт Коммуны под свою защиту. В циркуляре Генерального Совета Первого Интернационала, в строках, под которыми слышится подлинное клокотание лавы, Маркс напоминает сперва о применении буржуазией института заложников в борьбе против колониальных народов и собственного народа и, ссылаясь затем на систематические расстрелы пленных коммунаров остервенелыми реакционерами, продолжает: «Коммуне не оставалось ничего другого для защиты жизни этих пленников, как прибегнуть к прусскому обычаю захвата заложников. Жизнь заложников была снова и снова загублена продолжающимися расстрелами пленников версальцами. Как можно было ещё дальше щадить их после кровавой бойни, которой преторианцы Мак-Магона ознаменовали своё вступление в Париж? Неужели же и последний противовес против беспощадной дикости буржуазных правительств — захват заложников — должен был стать простой насмешкой?». Так писал Маркс о расстреле заложников, хотя за спиной его в Генеральном Совете сидело немало Феннер Броквеев, Норман Томасов и других Отто Бауэров. Но так свежо ещё было возмущение мирового пролетариата зверством версальцев, что реакционные путаники предпочитали молчать, в ожидании более для них благоприятных времен, которые, увы, не замедлили наступить. Лишь после окончательного торжества реакции мелкобуржуазные моралисты, совместно с чиновниками тред-юнионов и анархистскими фразёрами, погубили Первый Интернационал.

Когда Октябрьская революция обороняла себя против объединённых сил империализма на фронте в 8000 километров, рабочие всего мира с таким страстным сочувствием следили за ходом борьбы, что пред их форумом было слишком рисковано обличать «отвратительное варварство» института заложников. Понадобилось полное перерождение советского государства и торжество реакции в ряде стран, прежде чем моралисты вылезли из своих щелей… на помощь Сталину. Ибо если репрессии, ограждающие привилегии новой аристократии, имеют ту же нравственную ценность, что и революционные меры освободительной борьбы, тогда Сталин оправдан целиком, если… если не осуждена целиком пролетарская революция.

Ища примеров безнравственности в событиях русской гражданской войны, господа моралисты оказываются, в то же время, вынуждены закрывать глаза на тот факт, что испанская революция тоже возродила институт заложников, по крайней мере, в тот период, когда она была подлинной революцией масс. Если обличители не посмели обрушиться на испанских рабочих за их «отвратительное варварство», то только потому, что почва Пиренейского полуострова ещё слишком горяча для них. Гораздо удобнее вернуться к 1919 г. Это уже история: старики успели забыть, а молодые ещё не научились. По той же причине фарисеи разной масти с таким упорством возвращаются к Кронштадту и к Махно: здесь полная свобода для нравственных испарений!

Нельзя не согласиться с моралистами, что история выбирает жестокие пути. Но какой отсюда вывод для практической деятельности? Лев Толстой рекомендовал опроститься и усовершенствоваться. Махатма Ганди советует пить козье молоко. Увы, «революционные» моралисты из «Нойер вег» не так уже далеко ушли от этих рецептов. «Мы должны освободиться — проповедуют они — от той морали кафров, для которой неправильно лишь то, что делает враг». Прекрасный совет! «Мы должны освободиться…». Толстой рекомендовал заодно освободиться и от грехов плоти. Однако, статистика не подтверждает успеха его проповеди. Наши центристские гомункулусы успели подняться до сверхклассовой морали в классовом обществе. Но уже почти 2000 лет, как сказано: «любите врагов ваших», «подставляйте вторую щеку»… Однако, даже святой римский отец не «освободился» до сих пор от ненависти к врагам. Поистине силён дьявол, враг рода человеческого!

Применять разные критерии к действиям эксплуататоров и эксплуатируемых значит, по мнению бедных гомункулусов, стоять на уровне «морали кафров». Прежде всего вряд ли приличен под пером «социалистов» столь презрительный отзыв о кафрах. Так ли уж плоха их мораль? Вот что говорит на этот счет британская энциклопедия: «В своих социальных и политических отношениях они обнаруживают большой такт и ум; они замечательно храбры, воинственны и гостеприимны, и были честны и правдивы, пока, в результате контакта с белыми, не стали подозрительны, мстительны и склонны к воровству, усвоив, сверх того, большинство европейских пороков». Нельзя не придти к выводу, что в порче кафров приняли участие белые миссионеры, проповедники вечной морали.

Если рассказать труженику-кафру, как рабочие, восставшие в любой части нашей планеты, застигли своих угнетателей врасплох, он будет радоваться. Наоборот, он будет огорчён, когда узнает, что угнетателям удалось обмануть угнетённых. Не развращённый до мозга костей миссионерами кафр никогда не согласится применять одни и те же абстрактные нормы морали к угнетателям и угнетённым. Зато он вполне усвоит себе, если разъяснить ему, что назначение таких абстрактных норм в том и состоит, чтоб мешать угнетённым восстать против угнетателей.

Какое поучительное совпадение: чтоб оклеветать большевиков миссионерам из «Нойер вег» пришлось заодно оклеветать и кафров; причём в обоих случаях клевета идёт по линиям официальной буржуазной лжи: против революционеров и против цветных рас. Нет, мы предпочитаем кафров всем миссионерам, как духовным, так и светским!

Не надо, однако, ни в каком случае переоценивать сознательность моралистов из «Нового пути» и из других тупиков. Намерения этих людей не так уж плохи. Но вопреки своим намерениям, они служат рычагами в механике реакции. В такой период, как нынешний, когда мелкобуржуазные партии цепляются за либеральную буржуазию или за её тень (политика «Народных фронтов»), парализуют пролетариат и прокладывают путь фашизму (Испания, Франция…), большевики, т. е. революционные марксисты, становятся особенно одиозными фигурами в глазах буржуазного общественного мнения. Основное политическое давление наших дней идёт справа налево. В последнем счёте совокупная тяжесть реакции давит на плечи маленького революционного меньшинства. Это меньшинство называется Четвёртым Интернационалом. Voila l’ennemi! Вот враг!

Сталинизм занимает в механике реакции многие руководящие позиции. Помощью его в борьбе с пролетарской революцией пользуются, так или иначе, все группировки буржуазного общества, включая и анархистов. В то же время одиум за преступления своего московского союзника мелкобуржуазные демократы пытаются, хоть на 50 %, перекинуть на непримиримое революционное меньшинство. В этом и состоит смысл модной ныне пословицы: «троцкизм и сталинизм — одно и то же». Противники большевиков и кафров помогают, таким образом, реакции клеветать на партию революции.

Самыми нравственными людьми были всегда русские эс-эры: они в сущности состояли из одной этики. Это не помешало им, однако, во время революции обмануть русских крестьян. В парижском органе Керенского, того самого этического социалиста, который был предтечей Сталина в отношении подложных обвинений против большевиков, другой старый «социал-революционер», Зензинов, пишет: «Ленин, как известно, учил, что ради достижения поставленной цели, коммунисты могут, а иногда и должны „пойти на всяческие уловки — на умолчание, на сокрытие правды“…» («Новая Россия», 17 февраля 1938 г., стр. 3). Отсюда ритуальный вывод: сталинизм — законное дитя ленинизма.

К сожалению, этический обличитель не умеет даже честно цитировать. У Ленина сказано: «Надо уметь… пойти на все и всякие жертвы, даже — в случае необходимости — пойти на всяческие уловки, хитрости, нелегальные приёмы, умолчания, сокрытие правды, лишь бы проникнуть в профсоюзы, остаться в них, вести в них во что бы то ни стало коммунистическую работу». Необходимость уловок и хитростей, по объяснению Ленина, вызывалась тем, что реформистская бюрократия, предающая рабочих капиталу, подвергает революционеров травле, преследованиям и даже прибегает против них к буржуазной полиции. «Хитрость» и «сокрытие правды» являются в этом случае лишь средствами законной самообороны против предательской реформистской бюрократии.

Партия самого Зензинова когда-то вела нелегальную работу против царизма, а позже — против большевиков. В обоих случаях она прибегала к хитростям, уловкам, фальшивым паспортам и другим видам «сокрытия правды». Все эти средства считались не только «этическими», но и героическими, ибо отвечали политическим целям мелкобуржуазной демократии. Но положение сразу меняется, когда пролетарские революционеры вынуждены прибегать к конспиративным мерам против мелкобуржуазной демократии. Ключ к морали этих господ имеет, как видим, классовый характер!

«Аморалист» Ленин открыто, в печати, подает совет насчёт военной хитрости против изменников-вождей. А моралист Зензинов злонамеренно урезывает цитату с обоих концов, чтоб обмануть читателя: этический обличитель оказывается, по обыкновению, мелким плутом. Недаром Ленин любил повторять: ужасно трудно встретить добросовестного противника!

Рабочий, который не утаивает от капиталиста «правду» о замыслах стачечников, есть попросту предатель, заслуживающий презрения и бойкота. Солдат, который сообщает «правду» врагу, карается, как шпион. Керенский ведь и пытался подкинуть большевикам обвинение в том, что они сообщали «правду» штабу Людендорфа. Выходит, что даже «святая правда» — не самоцель. Над ней существуют более повелительные критерии, которые, как показывает анализ, носят классовый характер.

Борьба на жизнь и смерть немыслима без военной хитрости, другими словами, без лжи и обмана. Могут ли немецкие пролетарии не обманывать полицию Гитлера? Или может быть советские большевики поступают «безнравственно», обманывая ГПУ? Каждый благочестивый буржуа аплодирует ловкости полицейского, которому удается при помощи хитрости захватить опасного гангстера. Неужели же военная хитрость недопустима, когда дело идёт о том, чтоб опрокинуть гангстеров империализма?

Норман Томас говорит о той «странной коммунистической аморальности, для которой ничто не имеет значения, кроме партии и её власти» («that strange Communist amorality in which nothing matters but the Party and its power» — «Соушиалист колл» (Socialist Call), 12 марта 1938 г., стр. 5). Томас валит при этом в одну кучу нынешний Коминтерн, т. е. заговор кремлёвской бюрократии против рабочего класса, с большевистской партией, которая представляла собою заговор передовых рабочих против буржуазии. Это насквозь нечестное отождествление достаточно уже разоблачено выше. Сталинизм только прикрывается культом партии; на самом деле он её разрушает и топчет в грязь. Верно, однако, то, что для большевика партия — всё. Салонного социалиста Томаса удивляет и отталкивает подобное отношение революционера к революции, ибо сам он — только буржуа с социалистическим «идеалом». В глазах Томаса и ему подобных партия — подсобный инструмент для избирательных и иных комбинаций, не больше. Его личная жизнь, интересы, связи, критерии морали — вне партии. Он с враждебным изумлением глядит на большевика, для которого партия — орудие революционной перестройки общества, в том числе и его морали. У революционного марксиста не может быть противоречия между личной моралью и интересами партии, ибо партия охватывает в его сознании самые высокие задачи и цели человечества. Наивно думать, что у Томаса более высокое понятие о морали, чем у марксистов. У него просто более низменное понятие о партии.

«Всё, что возникает, достойно гибели», говорит диалектик Гете. Гибель большевистской партии — эпизод мировой реакции — не умаляет, однако, её всемирно-исторического значения. В период своего революционного восхождения, т. е. когда она действительно представляла пролетарский авангард, она была самой честной партией в истории. Где могла, она, разумеется, обманывала классовых врагов; зато она говорила трудящимся правду, всю правду и только правду. Только благодаря этому она завоевала их доверие в такой мере, как никакая другая партия в мире.

Приказчики господствующих классов называют строителя этой партии «аморалистом». В глазах сознательных рабочих это обвинение носит почётный характер. Оно означает: Ленин отказывался признавать нормы морали, установленные рабовладельцами для рабов, и никогда не соблюдаемые самими рабовладельцами; он призывал пролетариат распространить классовую борьбу также и на область морали. Кто склоняется перед правилами, установленными врагом, тот никогда не победит врага!

«Аморализм» Ленина, т. е. отвержение им надклассовой морали, не помешал ему всю жизнь сохранять верность одному и тому же идеалу; отдавать всю свою личность делу угнетённых; проявлять высшую добросовестность в сфере идей и высшую неустрашимость в сфере действия; относиться без тени превосходства к «простому» рабочему, к беззащитной женщине, к ребенку. Не похоже ли, что «аморализм» есть в данном случае только синоним для более высокой человеческой морали?

Здесь уместно рассказать эпизод, который, несмотря на свой скромный масштаб, недурно иллюстрирует различие между их и нашей моралью. В 1935 г., в письмах к своим бельгийским друзьям, я развивал ту мысль, что попытка молодой революционной партии строить «собственные» профсоюзы равносильна самоубийству. Надо находить рабочих там, где они есть. Но ведь это значит делать взносы на содержание оппортунистического аппарата? Конечно, отвечал я, за право вести подкоп против реформистов приходится временно платить им дань. Но ведь реформисты не позволят вести подкоп? Конечно, отвечал я, ведение подкопа требует мер конспирации. Реформисты — политическая полиция буржуазии внутри рабочего класса. Надо уметь действовать без их разрешения и против их запрещения… При случайном обыске у т. Д., в связи, если не ошибаюсь, с делом о поставке оружия для испанских рабочих, бельгийская полиция захватила моё письмо. Через несколько дней оно оказалось опубликовано. Печать Вандервельде, Де-Манна и Спаака, не пощадила, конечно, молний против моего «макиавеллизма» и «иезуитизма». Кто же эти обличители? Многолетний председатель Второго Интернационала, Вандервельде, давно стал доверенным лицом бельгийского капитала. Де-Манн, который в ряде тяжеловесных томов облагораживал социализм идеалистической моралью и подбирался к религии, воспользовался первым подходящим случаем, чтоб обмануть рабочих и стать заурядным министром буржуазии. Ещё красочнее обстояло дело со Спааком. Полтора года перед тем этот господин состоял в левой социалистической оппозиции и приезжал ко мне во Францию советоваться о методах борьбы против бюрократии Вандервельде. Я излагал ему те же мысли, которые составили впоследствии содержание моего письма. Но уже через год после визита, Спаак отказался от терниев для роз. Предав своих друзей по оппозиции, он стал одним из наиболее циничных министров бельгийского капитала. В профессиональных союзах и в своей партии эти господа душат каждый голос критики, систематически развращают и подкупают более выдающихся рабочих и столь же систематически исключают непокорных. Они отличаются от ГПУ только тем, что не прибегают пока к пролитию крови: в качестве добрых патриотов, они приберегают рабочую кровь для ближайшей империалистской войны. Ясно: нужно было быть исчадием ада, нравственным уродом, «кафром», большевиком, чтоб подать революционным рабочим совет соблюдать правила конспирации в борьбе против этих господ!

С точки зрения законов Бельгии, письмо моё не заключало, разумеется, ничего криминального. Обязанностью «демократической» полиции было вернуть письмо адресату с извинением. Обязанностью социалистической партии было протестовать против обыска, продиктованного заботой об интересах генерала Франко. Но господа социалисты отнюдь не постеснялись воспользоваться нескромной услугой полиции: без этого они не имели бы счастливого повода обнаружить лишний раз преимущества своей морали над аморализмом большевиков.

Всё символично в этом эпизоде. Бельгийские социал-демократы опрокинули на меня ушаты своего негодования как раз в то время, когда их норвежские единомышленники держали меня и жену под замком, чтоб помешать нам защищаться против обвинений ГПУ. Норвежское правительство отлично знало, что московские обвинения подложны: об этом открыто писал в первые дни социал-демократический официоз. Но Москва ударила норвежских пароходовладельцев и рыботорговцев по карману,— и господа социал-демократы немедленно опустились на четвереньки. Вождь партии, Мартин Транмель, не только авторитет в сфере морали, но прямо праведник: не пьёт, не курит, не вкушает мясного и купается зимой в ледяной проруби. Это не помешало ему, после того, как он арестовал нас по приказу ГПУ, специально пригласить для клеветы против меня норвежского агента ГПУ, Якова Фриза, буржуа без чести и совести. Но довольно…

Мораль этих господ состоит из условных правил и оборотов речи, которые должны прикрывать их интересы, аппетиты и страхи. В большинстве своём они готовы на всякую низость — отказ от убеждений, измену, предательство — во имя честолюбия или корысти. В священной сфере личных интересов цель оправдывает для них все средства. Но именно поэтому им необходим особый кодекс морали, прочной, и в то же время эластичной, как хорошие подтяжки. Они ненавидят всякого, кто разоблачает их профессиональные секреты перед массами. В «мирное» время их ненависть выражается в клевете, базарной или «философской». Во время острых социальных конфликтов, как в Испании, эти моралисты, рука об руку с ГПУ, истребляют революционеров. А чтоб оправдать себя, они повторяют: «троцкизм и сталинизм — одно и то же».

Средство может быть оправдано только целью. Но ведь и цель, в свою очередь, должна быть оправдана. С точки зрения марксизма, который выражает исторические интересы пролетариата, цель оправдана, если она ведёт к повышению власти человека над природой и к уничтожению власти человека над человеком.

Значит, для достижения этой цели всё позволено? — саркастически спросит филистер, обнаружив, что он ничего не понял. Позволено всё то, ответим мы, что действительно ведёт к освобождению человечества. Так как достигнуть этой цели можно только революционным путём, то освободительная мораль пролетариата имеет, по необходимости, революционный характер. Она непримиримо противостоит не только догмам религии, но и всякого рода идеалистическим фетишам, этим философским жандармам господствующего класса. Она выводит правила поведения из законов развития общества, следовательно, прежде всего, из классовой борьбы, этого закона всех законов.

Значит, всё же, в классовой борьбе с капиталистами дозволены все средства: ложь, подлог, предательство, убийство и прочее? — продолжает настаивать моралист. Допустимы и обязательны те и только те средства, отвечаем мы, которые сплачивают революционный пролетариат, наполняют его душу непримиримой враждой к угнетению, научают его презирать официальную мораль и её демократических подголосков, пропитывают его сознанием собственной исторической миссии, повышают его мужество и самоотверженность в борьбе. Именно из этого вытекает, что не все средства позволены. Когда мы говорим, что цель оправдывает средства, то отсюда вытекает для нас и тот вывод, что великая революционная цель отвергает, в качестве средств, все те низменные приёмы и методы, которые противопоставляют одну часть рабочего класса другим его частям; или пытаются осчастливить массу, без её участия; или понижают доверие массы к себе самой и к своей организации, подменяя его преклонением перед «вождями». Прежде всего и непримиримее всего революционная мораль отвергает сервилизм по отношению к трудящимся, т. е. те качества, которые насквозь пропитывают мелкобуржуазных педантов и моралистов.

Эти критерии не дают, разумеется, готового ответа на вопрос, что позволено и что недопустимо в каждом отдельном случае. Таких автоматических ответов и не может быть. Вопросы революционной морали сливаются с вопросами революционной стратегии и тактики. Правильный ответ на эти вопросы даёт живой опыт движения в свете теории.

Диалектический материализм не знает дуализма средства и цели. Цель естественно вытекает из самого исторического движения. Средства органически подчинены цели. Ближайшая цель становится средством для более отдалённой цели. В своей драме «Франц фон Сикинген» Фердинанд Лассаль влагает следующие слова в уста одного из героев:

«Укажи не только цель, укажи и путь.
Ибо так нерасторжимо врастают друг в друга путь и цель,
Что одно всегда меняется вместе с другим,
И путь иной порождает иную цель».

Стихи Лассаля весьма несовершенны. Ещё хуже то, что в практической политике Лассаль сам отклонялся от выраженного им правила: достаточно напомнить, что он докатился до тайных сделок с Бисмарком! Но диалектическая взаимозависимость между средством и целью выражена в приведённых четырёх строках вполне правильно. Надо сеять пшеничное зерно, чтоб получить пшеничный колос.

Допустим или недопустим, например, индивидуальный террор с «чисто моральной» точки зрения? В этой абстрактной форме вопрос совершенно не существует для нас. Консервативные швейцарские буржуа и сейчас воздают официальную хвалу террористу Вильгельму Теллю. Наши симпатии полностью на стороне ирландских, русских, польских или индусских террористов в их борьбе против национального и политического гнёта. Убитый Киров, грубый сатрап, не вызывает никакого сочувствия. Наше отношение к убийце остается нейтральным только потому, что мы не знаем руководивших им мотивов. Если б стало известно, что Николаев выступил сознательным мстителем за попираемые Кировым права рабочих, наши симпатии были бы целиком на стороне убийцы. Однако, решающее значение имеет для нас не вопрос о субъективных мотивах, а вопрос об объективной целесообразности. Способно ли данное средство действительно вести к цели? В отношении индивидуального террора теория и опыт свидетельствуют, что нет. Террористу мы говорим: заменить массы нельзя; только в массовом движении ты мог бы найти целесообразное применение своему героизму. Однако, в условиях гражданской войны убийства отдельных насильников перестают быть актами индивидуального терроризма. Если бы, скажем, революционер взорвал на воздух генерала Франко и его штаб, вряд ли это вызвало бы нравственное возмущение даже у демократических евнухов. В условиях гражданской войны подобный акт был бы и политически вполне целесообразен! Так, даже в самом остром вопросе — убийство человека человеком,— моральные абсолюты оказываются совершенно непригодны. Моральная оценка, вместе с политической, вытекает из внутренних потребностей борьбы.

Освобождение рабочих может быть только делом самих рабочих. Нет, поэтому, большего преступления, как обманывать массы, выдавать поражения за победы, друзей за врагов, подкупать вождей, фабриковать легенды, ставить фальшивые процессы,— словом, делать то, что делают сталинцы. Эти средства могут служить только одной цели: продлить господство клики, уже осуждённой историей. Но они не могут служить освобождению масс. Вот почему Четвёртый Интернационал ведёт против сталинизма борьбу не на жизнь, а на смерть.

Массы, разумеется, вовсе не безгрешны. Идеализация масс нам чужда. Мы видели их в разных условиях, на разных этапах, притом в величайших политических потрясениях. Мы наблюдали их сильные и слабые стороны. Сильные стороны: решимость, самоотверженность, героизм находили всегда наиболее яркое выражение во время подъёма революции. В этот период большевики стояли во главе масс. Затем надвинулась другая историческая глава, когда вскрылись слабые стороны угнетённых: неоднородность, недостаток культуры, узость кругозора. Массы устали от напряжения, разочаровались, потеряли веру в себя и — очистили место новой аристократии. В этот период большевики («троцкисты») оказались изолированы от масс. Мы практически проделали два таких больших исторических цикла: 1897—1905, годы прибоя; 1907—1913, годы отлива; 1917—1923 гг., период небывалого в истории подъёма; наконец, новый период реакции, который не закончился ещё и сегодня. На этих больших событиях «троцкисты» учились ритму истории, т. е. диалектике борьбы классов. Они учились и, кажется, до некоторой степени научились подчинять этому объективному ритму свои субъективные планы и программы. Они научились не приходить в отчаяние от того, что законы истории не зависят от наших индивидуальных вкусов или не подчиняются нашим моральным критериям. Они научились свои индивидуальные вкусы подчинять законам истории. Они научились не страшиться самых могущественных врагов, если их могущество находится в противоречии с потребностями исторического развития. Они умеют плыть против течения в глубокой уверенности, что новый исторический поток могущественной силы вынесет их на тот берег. Не все доплывут, многие утонут. Но участвовать в этом движении с открытыми глазами и с напряжённой волей — только это и может дать высшее моральное удовлетворение мыслящему существу!

В результате Ляошэньской, Хуайхайской и Пинцзиньской операций² главные силы гоминьдановской армии уже уничтожены. В действующей армии гоминьдана остался всего один миллион с лишним человек, и эти войска разбросаны на обширной территории от Синьцзяна до Тайваня и на очень растянутом фронте. Для того чтобы покончить с этими гоминьдановскими войсками, будут применяться только три способа: тяньцзиньский, бэйпинский и суйюаньский. Покончить с противником посредством боя, как было сделано в Тяньцзине,— вот на что мы по-прежнему должны в первую очередь обратить наше внимание и к чему мы должны готовиться. Все командиры и бойцы Народно-освободительной армии ни в коем случае не должны допускать ни малейшего ослабления своей боевой воли; всякого рода взгляды, ведущие к ослаблению боевой воли или выражающиеся в недооценке врага, являются ошибочными. Возросла возможность разрешения вопроса бэйпинским способом, то есть возможность принудить войска противника пойти на мирное разрешение вопроса, быстро и полностью реорганизовать их в части Народно-освободительной армии согласно её системе. В смысле быстрой ликвидации остатков контрреволюции и быстрого искоренения её политического влияния разрешение вопроса таким путём несколько уступает разрешению вопроса путём войны. Однако после уничтожения главных сил неприятельской армии появление бэйпинского способа разрешения вопроса закономерно и неизбежно. Кроме того, такой путь выгоден для нашей армии и народа, ибо он позволяет избежать жертв и разрушений. Отсюда следует, что руководящие товарищи всех полевых армий должны уделять внимание и научиться такому способу борьбы. Но этот способ есть один из способов борьбы, способ бескровной борьбы, и вовсе не следует думать, что можно обойтись без борьбы. Суйюаньский способ состоит в том, что мы преднамеренно сохраняем часть гоминьдановских войск нетронутой полностью или в основном, то есть в отношении этой части войск делаем временные уступки, которые помогают добиться того, чтобы в политическом отношении эта часть войск стояла на нашей стороне или сохраняла нейтралитет. Таким образом мы можем, сосредоточив свои силы, сначала покончить с главной частью оставшихся сил гоминьдана, а затем, по истечении определённого времени (например, через несколько месяцев, полгода или год), реорганизовать эту часть гоминьдановских войск в части Народно-освободительной армии согласно её системе³. Это другой способ борьбы. При таком способе борьбы остатки контрреволюции и её политическое влияние сохраняются в сравнительно большей степени и сравнительно дольше, чем при бэйпинском способе. Однако не может быть никакого сомнения в том, что эти остатки контрреволюции и её политическое влияние в конечном счёте будут искоренены. Ни в коем случае нельзя думать, что контрреволюционные силы станут революционными, как только они подчинятся нам, и что их контрреволюционная идеология и контрреволюционные замыслы тотчас же перестанут существовать. Ничего подобного. Многие из контрреволюционеров будут перевоспитаны, часть из них будет отсеяна, а некоторые, упорствующие контрреволюционеры будут подавлены.

Народно-освободительная армия всегда была и будет боевым отрядом. Даже после победы во всей стране она будет оставаться боевым отрядом в течение целого исторического периода, до тех пор пока в стране не будут уничтожены классы, а в мире будет существовать империалистическая система. Тут не должно быть никаких недоразумений и колебаний. Народно-освободительная армия является также и рабочим отрядом. Это в особенности относится к тем южным районам страны, где вопрос будет решаться бэйпинским или суйюаньским способом. По мере постепенного сокращения боевых действий роль армии как рабочего отряда будет возрастать. Возможно, что пройдёт не так много времени, и Народно-освободительную армию надо будет полностью превратить в рабочий отряд. И такую ситуацию мы должны предвидеть. Для тех обширнейших новых районов, которые будут заняты нами в недалёком будущем, 53 тысяч кадровых работников, готовых сейчас направиться на юг вместе с армией, далеко не достаточно. Мы должны готовиться к тому, чтобы полностью превратить в рабочие отряды наши полевые армии численностью в 2100 тысяч человек. Тогда кадров будет достаточно и можно будет развернуть работу в обширных районах. Мы должны рассматривать полевые армии численностью в 2100 тысяч человек как гигантскую школу кадров.

С 1927 года до настоящего времени центр тяжести нашей работы находился в деревне, там мы накапливали силы, окружали города деревнями и затем брали города. Период, когда применялся такой способ работы, уже закончился. Теперь начался период «из города в деревню», период руководства деревней со стороны города. Центр тяжести работы партии переместился из деревни в город. В южных районах Народно-освободительная армия будет сначала занимать города, а затем деревни. Необходимо уделять внимание и городу и деревне, тесно увязывать работу в городе с работой в деревне, устанавливать тесную смычку между рабочими и крестьянами, между промышленностью и сельским хозяйством. Ни в коем случае нельзя игнорировать деревню и уделять внимание лишь городу; такой подход был бы совершенно ошибочен. Однако центр тяжести работы партии и армии должен быть в городе. Следует приложить огромнейшие усилия, чтобы научиться управлению и строительству города. Нужно научиться вести в городе политическую, экономическую и культурную борьбу против империалистов, гоминьдана и буржуазии, а также дипломатическую борьбу против империалистов. Нужно научиться вести против них как открытую, так и скрытую борьбу. Если мы не будем уделять внимание таким вопросам, не научимся вести против них такую борьбу и одерживать в ней победы, то мы не сможем удержать власть, не устоим на ногах и потерпим поражение. После уничтожения врагов с оружием в руках всё ещё останутся враги без оружия в руках, они непременно будут вести против нас отчаянную борьбу, и их ни в коем случае нельзя недооценивать. И если бы мы теперь не ставили и не понимали вопроса именно так, то допустили бы величайшую ошибку.

На кого нам опираться в борьбе в городе? Некоторые товарищи с путаницей в голове считают, что надо опираться не на рабочий класс, а на бедноту. Другие же товарищи с ещё большей путаницей в голове считают, что надо опираться на буржуазию. Что касается направления развития промышленности, то некоторые товарищи-путаники считают, что следует главным образом содействовать развитию не государственных, а частных предприятий; или, наоборот, считают, что достаточно уделять внимание лишь государственным предприятиям, а частные предприятия не имеют значения. Мы должны подвергнуть критике такого рода путаные взгляды. Мы должны целиком и полностью опираться на рабочий класс, сплачивать остальную массу трудящихся, завоёвывать на нашу сторону интеллигенцию, завоёвывать как можно больше людей из национальной буржуазии и её представителей, которые могут с нами сотрудничать, или добиваться сохранения ими нейтралитета, с тем чтобы вести решительную борьбу против империалистов, гоминьдана и бюрократической буржуазии и постепенно одолеть этих врагов. Наряду с этим мы должны немедленно приступить к делу строительства, шаг за шагом научиться управлять городом, должны восстанавливать и развивать производство в городе. Относительно восстановления и развития производства нужно установить: на первом месте должно быть производство государственной промышленности, на втором — частной промышленности, на третьем — кустарной промышленности. С первого же дня взятия нами в свои руки управления каким-либо городом мы должны держать в поле зрения восстановление и развитие производства в этом городе. Нельзя слепо хвататься за что попало и упускать из виду центральную задачу. Иначе, спустя много месяцев после занятия города, производство не сможет войти в колею и, более того, производство на многих промышленных предприятиях остановится; а это, в свою очередь, вызовет безработицу, снижение жизненного уровня рабочих и их недовольство Коммунистической партией. Такое положение совершенно недопустимо. В связи с этим наши товарищи должны приложить максимум усилий к тому, чтобы овладеть технологией производства и методами управления производством, должны осваивать работу в таких тесно связанных с производством областях, как торговля, банковое дело и другие. Народная власть укрепится только тогда, когда будет восстановлено и получит развитие производство в городе, когда город-потребитель превратится в город-производитель. Что касается других видов работы в городе, например, организационной работы партии, работы органов власти, профсоюзов и других массовых организаций, работы в области культуры и просвещения, работы по искоренению контрреволюции, работы телеграфного агентства, газет и радиовещательных станций, то все эти виды работы подчинены интересам центральной задачи — производству, и служат ей. Если мы окажемся невеждами в производственной работе, не сумеем быстро освоить её, не сумеем как можно быстрее восстановить и развить производство и добиться реальных успехов, чтобы улучшить прежде всего жизнь рабочих, а также жизнь населения вообще, то мы не сможем удержать власть, не сможем устоять на ногах и потерпим поражение.

Обстановка на юге страны отличается от обстановки на севере, следовательно, задачи партийной работы также должны быть различными. В настоящее время юг страны всё ещё представляет собой районы, находящиеся под господством гоминьдана. Задачи партии и Народно-освободительной армии в этих районах заключаются в том, чтобы в городе и деревне ликвидировать реакционные гоминьдановские вооружённые силы, создать партийные организации и органы власти, поднять массы, создать профсоюзы, крестьянские союзы и другие массовые организации, создать народные вооружённые силы, искоренить остатки сил гоминьдана, восстановить и развить производство. В деревне задачи заключаются прежде всего в последовательном развёртывании борьбы по искоренению бандитизма и борьбы против местных деспотов, то есть тех помещиков, в руках которых находится власть на местах, и в завершении подготовки к снижению арендной платы и ссудного процента, чтобы примерно через год или два после вступления Народно-освободительной армии в пределы данного района можно было бы выполнить там задачу снижения арендной платы и ссудного процента и тем самым создать предпосылки для распределения земли. Наряду с этим необходимо использовать все возможности, чтобы сохранить имеющийся уровень сельскохозяйственного производства и не допустить его снижения. На севере же страны, за исключением незначительного числа новых освобождённых районов, положение совершенно иное. Здесь уже свергнуто господство гоминьдана, установлено господство народа и коренным образом разрешён аграрный вопрос. Здесь центральная задача партии состоит в мобилизации всех сил на восстановление и развитие производства, что является центром тяжести всей работы. Вместе с тем необходимо восстанавливать и развивать дело культуры и просвещения, искоренять остатки реакционных сил, укреплять весь север страны, поддерживать Народно-освободительную армию.

Мы ведём широкое экономическое строительство. Экономическая политика партии уже осуществляется на практике и приносит заметные успехи. Однако в вопросе о том, почему надо проводить такую, а не иную экономическую политику, в этом вопросе теоретического и принципиального характера имеется много путаных взглядов внутри партии. Как же ответить на этот вопрос? Мы считаем, что следует ответить так. До войны Сопротивления японским захватчикам удельный вес промышленности и сельского хозяйства в народном хозяйстве Китая, говоря о стране в целом, примерно составлял: современной промышленности — около 10 процентов, а сельского хозяйства и кустарной промышленности — около 90 процентов. Это есть результат угнетения Китая империализмом и феодализмом, это есть выражение полуколониального и полуфеодального характера общества старого Китая в экономике, это есть также основной исходный пункт при подходе ко всем вопросам как в период китайской революции, так и в течение довольно длительного периода после победы революции. Отсюда вытекает целый ряд проблем стратегии, тактики и политики нашей партии. Добиться более ясного понимания этих проблем и разрешить их — важная задача нашей партии в настоящее время.

1. В Китае уже имеется современная промышленность, удельный вес которой в экономике страны составляет приблизительно 10 процентов. Это прогрессивная часть экономики, в этом отличие от старых времён. Благодаря этому в Китае появились новые классы и новые партии — пролетариат и буржуазия, партия пролетариата и партии буржуазии. Подвергаясь гнёту со стороны различных врагов, пролетариат и его партия получили закалку и приобрели право руководить китайской народной революцией. Кто упускает из виду это обстоятельство или пренебрегает им, тот допустит правооппортунистические ошибки.

2. В Китае есть также состоящие из раздробленных, единоличных хозяйств сельское хозяйство и кустарная промышленность, удельный вес которых в экономике страны составляет примерно 90 процентов. Это отсталая часть экономики, в этом нет большого отличия от старых времён — примерно 90 процентов нашей экономической жизни остаётся на уровне старых времён. Существовавшая со старых времён феодальная система землевладения теперь уже отменена или вскоре будет отменена нами. В этом отношении наша экономика уже отличается или вскоре будет отличаться от экономики старых времен, мы получили или вскоре получим возможность постепенно развивать наше сельское хозяйство и кустарную промышленность в направлении модернизации. Однако сегодня и в течение довольно длительного периода в будущем наше сельское хозяйство и кустарная промышленность, если иметь в виду их основную форму, всё ещё состоят и будут состоять из раздробленных и единоличных хозяйств, то есть являются и будут являться примерно такими же, какими они были в старые времена. Кто упускает из виду это обстоятельство или пренебрегает им, тот допустит «лево»-оппортунистические ошибки.

3. Современная промышленность Китая, хотя и даёт всего лишь примерно 10 процентов валовой продукции народного хозяйства, тем не менее отличается высокой степенью концентрации, причём самая крупная и самая главная часть капитала сосредоточена в руках империалистов и их прихвостней — бюрократической буржуазии Китая. В результате конфискации этой части капитала и перехода её в собственность руководимой пролетариатом народной республики, последняя овладеет командными высотами в экономике страны, а государственный сектор станет ведущим сектором всего народного хозяйства. Этот сектор экономики носит социалистический, а не капиталистический характер. Кто упускает из виду это обстоятельство или пренебрегает им, тот допустит правооппортунистические ошибки.

4. В Китае частнокапиталистический сектор занимает второе место в современной промышленности и является силой, которой нельзя пренебрегать. Национальная буржуазия Китая и её представители, в связи с тем что они подвергаются гнёту или ограничениям со стороны империализма, феодализма и бюрократического капитализма, зачастую принимают участие или сохраняют нейтралитет в народно-демократической революционной борьбе. В силу всего этого, а также в силу того, что экономика Китая сейчас всё ещё является отсталой, в течение довольно длительного периода времени после победы революции всё ещё необходимо будет по возможности использовать в интересах развития народного хозяйства активность частнохозяйственного капитализма в городе и деревне. В течение этого периода следует допускать существование и развитие всех тех элементов капиталистического сектора в городе и деревне, которые не причиняют вреда, а приносят пользу народному хозяйству. Это не только неизбежно, но и экономически необходимо. Однако в Китае капитализм будет существовать и развиваться не так, как в капиталистических странах, где он ничем не ограничен и ничем не обуздан. Он будет ограничен в сфере деятельности, будет ограничен с помощью налоговой политики, рыночных цен и условий труда. В отношении капитализма мы должны проводить в разных областях политику ограничения, соблюдая при этом меру и проявляя гибкость, исходя из конкретной обстановки в каждом месте, в каждой отрасли и в каждый период времени. Лозунг Сунь Ятсена о сдерживании капитала мы также должны использовать, он ещё применим. Однако в интересах всего народного хозяйства, во имя настоящих и будущих интересов рабочего класса и трудового народа ни в коем случае нельзя делать чрезмерно большие и чрезмерно жёсткие ограничения частнокапиталистического сектора экономики, необходимо оставить ему возможность существовать и развиваться в рамках экономической политики и хозяйственного плана народной республики. Осуществление политики ограничения частнохозяйственного капитализма неизбежно встретит различное по силе и форме сопротивление со стороны буржуазии, в особенности со стороны крупных частных предпринимателей, то есть крупных капиталистов. Ограничение и сопротивление ограничению будут представлять собой главную форму классовой борьбы внутри новодемократического государства. Если считать, что нам сейчас не следует ограничивать капитализм и что можно отбросить лозунг «сдерживание капитала», то это будет совершенно ошибочным, это и есть правооппортунистический взгляд. И наоборот, если считать, что необходимо делать чрезмерно большие и чрезмерно жёсткие ограничения частного капитала, или же считать, что вообще можно быстро ликвидировать частный капитал, то это также является совершенно ошибочным, это и есть «лево»-оппортунистический, или авантюристический, взгляд.

5. Что касается сельского хозяйства и кустарной промышленности, которые дают 90 процентов валовой продукции народного хозяйства, но состоят из раздробленных, единоличных хозяйств, то их можно и нужно осторожно, постепенно, но вместе с тем активно развивать в сторону модернизации и коллективизации. Такой взгляд, что можно пустить их на самотёк, является ошибочным. Необходимо организовывать производственные, потребительские и кредитные кооперативы, а также их центральные, провинциальные, городские, уездные и районные руководящие органы. Такие кооперативы являются коллективными хозяйственными организациями трудящихся масс, основанными на частной собственности и находящимися в ведении руководимой пролетариатом государственной власти. Ввиду культурной отсталости китайского народа и отсутствия у него традиций кооперации, возможно, мы встретимся с трудностями, однако кооперативы можно и нужно организовывать, их нужно внедрять и развивать. С одним государственным сектором, без кооперативного сектора, мы не сможем повести сектор единоличных хозяйств трудящихся по пути постепенного перехода к коллективизации, не сможем перейти от новодемократического общества к грядущему социалистическому обществу, не сможем укрепить гегемонию пролетариата в государственной власти. Кто упускает из виду это обстоятельство или пренебрегает им, тот также допустит величайшие ошибки. Государственный сектор экономики, носящий социалистический характер, кооперативный сектор, носящий полусоциалистический характер, плюс частнокапиталистический сектор, сектор единоличных хозяйств и государственно-капиталистический сектор, основанный на сотрудничестве государства с частными лицами,— таковы основные экономические уклады в народной республике, которые и составят структуру экономики при новой демократии.

6. Восстановление и развитие народного хозяйства в народной республике невозможно без политики контроля над внешней торговлей. С ликвидацией в Китае империализма, феодализма, бюрократического капитализма и гоминьдановского господства (последнее является концентрированным выражением империализма, феодализма и бюрократического капитализма) ещё не будет разрешён вопрос о создании самостоятельной целостной промышленной системы. Этот вопрос можно будет считать окончательно разрешённым лишь тогда, когда экономика получит широкое развитие, когда страна превратится из отсталой, аграрной в передовую, индустриальную. А достичь этой цели без контроля над внешней торговлей невозможно. После победы китайской революции во всей стране и разрешения аграрного вопроса перед Китаем всё ещё будут стоять два основных противоречия. Первое — внутреннее противоречие, то есть противоречие между рабочим классом и буржуазией. Второе — внешнее противоречие, то есть противоречие между Китаем и империалистическими странами. По этой причине после победы народно-демократической революции государственную власть в народной республике, руководимой рабочим классом, нельзя ослаблять, её необходимо усиливать. Сдерживание капитала в стране и контроль над внешней торговлей — таковы две основные политические установки этого государства в экономической борьбе. Кто упускает из виду это обстоятельство или пренебрегает им, тот допустит величайшие ошибки.

7. Экономическое наследие в Китае является отсталым, но благодаря тому, что китайский народ смел и трудолюбив, благодаря победе китайской народной революции и образованию народной республики, наличию руководства Коммунистической партии Китая, а также помощи рабочего класса всех стран, главным образом помощи Советского Союза, темпы экономического строительства в Китае будут не очень медленными, а, возможно, довольно быстрыми, и расцвет Китая не за горами. Для пессимистических взглядов на экономическое возрождение Китая нет никаких оснований.

Старый Китай был полуколониальной страной, где царило засилье империалистов. Последовательно антиимпериалистическая по своему характеру народно-демократическая революция в Китае вызвала у империалистов жгучую ненависть к этой революции, и они из кожи лезут вон, чтобы помочь гоминьдану. Это ещё более усилило гнев китайского народа в отношении империалистов и привело к утрате ими последних остатков своего престижа среди китайского народа. К тому же после второй мировой войны вся империалистическая система значительно ослабла, а силы мирового антиимпериалистического фронта во главе с Советским Союзом небывало возросли. Все эти обстоятельства позволяют нам и обязывают нас взять курс на последовательную и окончательную ликвидацию засилья империалистов в Китае. Это засилье империалистов проявляется в области политики, экономики, культуры. В каждом городе и в каждом районе, где уничтожаются гоминьдановские войска и свергаются гоминьдановские органы власти, ликвидируется вместе с тем и засилье империалистов в области политики, а также и их засилье в области экономики и культуры. Однако там остаются непосредственно эксплуатируемые империалистами хозяйственные предприятия и культурные учреждения, остаются признанные гоминьданом дипломатический персонал и корреспонденты. Такого рода вопросы мы должны разрешать надлежащим образом и в зависимости от срочности. Непризнание законного положения каких бы то ни было иностранных дипломатических органов и дипломатического персонала гоминьдановского периода, непризнание всех предательских договоров гоминьдановского периода, ликвидация всех органов пропаганды, учреждённых империалистами в Китае, немедленное установление контроля над внешней торговлей, реформа таможенной системы — таковы шаги, которые мы должны прежде всего предпринять после вступления в крупные города. Осуществив всё это, китайский народ встанет во весь свой рост перед империализмом. Что касается оставшихся хозяйственных предприятий и культурных учреждений империалистов, то можно временно допустить их существование под нашим надзором и контролем, а разрешение вопроса о них отложить до нашей победы во всей стране. Законные интересы рядовых иностранцев, проживающих в Китае, будут охраняться от посягательств. Что же касается признания империалистами нашего государства, то с разрешением этого вопроса не только не следует спешить в настоящее время, но и не будет необходимости спешить с этим даже в течение определённого периода после победы во всей стране. Мы готовы на принципе равенства установить дипломатические отношения со всеми государствами. Однако империалисты, которые всегда враждебно относились и относятся к китайскому народу, отнюдь не скоро станут относиться к нам как к равным. До тех пор пока империалистические государства не изменят своего враждебного отношения к нам, мы не предоставим им законного статуса в Китае. Что же касается торговли с иностранцами, то это не проблема: если есть возможность торговать, то надо торговать, к тому же торговля уже начата, и между коммерсантами некоторых капиталистических стран идёт конкуренция. Мы должны использовать все возможности, чтобы торговать в первую очередь со странами социализма и народной демократии, но в то же время нужно торговать также и с капиталистическими странами.

Уже созрели все условия для созыва Политического консультативного совета и создания демократического коалиционного правительства. Все демократические партии, народные организации и беспартийные демократические деятели стоят на нашей стороне. Буржуазия Шанхая и бассейна реки Янцзы старается установить с нами контакт. Уже наладились судоходство и почтовая связь между югом и севером страны. Расползающийся по всем швам гоминьдан уже оторвался от всех слоёв народа. Мы готовимся к переговорам с реакционным нанкинским правительством⁴. Со стороны реакционного нанкинского правительства силами, побуждающими его вести переговоры, являются гуансийская клика милитаристов и сторонники мирных переговоров в гоминьдане, а также шанхайская буржуазия. Их цель — обеспечить себе место в коалиционном правительстве, сохранить как можно больше своих войск, отстоять интересы буржуазии Шанхая и юга страны и постараться придать революции умеренную окраску. Эти люди признают наши восемь условий⁵ в качестве основы для переговоров, но тем не менее они хотят ещё поторговаться, чтобы не понести слишком большого убытка. Чан Кайши же и его твердолобые приспешники пытаются сорвать переговоры. У Чан Кайши есть ещё 60 дивизий, они находятся в районах к югу от реки Янцзы в её низовье и продолжают готовиться к военным действиям. Наш курс — не отказываться от переговоров, требовать от противной стороны полного признания восьми условий, не позволять ей торговаться. Взамен мы обещаем: не наносить ударов по войскам гуансийской клики и других сторонников мирных переговоров в гоминьдане; не реорганизовывать эти войска в течение примерно года; допустить часть лиц из нанкинского правительства к участию в Политическом консультативном совете и коалиционном правительстве; взять под защиту некоторые интересы буржуазии Шанхая и юга страны. Переговоры будут носить всеобщий характер. Если они увенчаются успехом, то это устранит значительную часть препятствий для продвижения нашей армии на юг и занятия крупных городов на юге, что весьма выгодно для нас. Если же они не увенчаются успехом, то по мере продвижения нашей армии вперёд будут вестись сепаратные, локальные переговоры. Всеобщие переговоры намечаются на третью декаду марта. Мы надеемся занять Нанкин в апреле или в мае, затем созвать в Бэйпине Политический Консультативный совет, создать коалиционное правительство и провозгласить Бэйпин столицей. Поскольку мы согласились вести переговоры, мы должны быть готовы к тому, что после их успешного завершения появится много хлопотливых дел, должны быть готовы к тому, чтобы с трезвой головой противодействовать политике противной стороны, которая прибегнет к приёму Сунь Укуна, проникшего в чрево Царевны с Железным веером и проделывавшего там дьявольские выкрутасы. Если только мы будем полностью морально подготовленными, то сможем победить любого Сунь Укуна с его дьявольскими выкрутасами. Мы должны готовиться именно так, независимо от того, будут мирные переговоры всеобщими или местными. Мы не должны отказываться от этих переговоров из-за боязни хлопот и стремления к спокойной жизни. Вместе с тем мы не должны идти на переговоры, не разобравшись что к чему. У нас должна быть твёрдая принципиальность; соблюдая эту принципиальность, мы должны проявлять всю допустимую и необходимую гибкость.

Демократическая диктатура народа, руководимая пролетариатом и основанная на союзе рабочих и крестьян, требует того, чтобы наша партия по-настоящему сплачивала руководящую и основные силы этой диктатуры — весь рабочий класс, всё крестьянство и широкие массы революционной интеллигенции. Без такого сплочения эта диктатура не может быть упрочена. Вместе с тем она требует также того, чтобы наша партия сплотила из среды городской мелкой буржуазии и национальной буржуазии как можно больше их представителей, интеллигентов и политических групп, которые могут сотрудничать с нами, чтобы в период революции изолировать контрреволюционные силы и окончательно ликвидировать контрреволюционные и империалистические силы внутри страны, а после победы революции быстро восстановить и развить производство, противодействовать иностранным империалистам, уверенно, постепенно превратить Китай из аграрной страны в индустриальную и построить великое социалистическое государство. Поэтому политика длительного сотрудничества нашей партии с демократическими деятелями, находящимися вне её рядов, должна утвердиться как в сознании всех членов партии, так и в их практической работе. Мы должны рассматривать большинство демократических деятелей, находящихся вне рядов нашей партии, как свои кадры, искренне и откровенно обсуждать и разрешать с ними те вопросы, которые необходимо обсудить и разрешить, предоставлять им работу, обеспечивать им права, соответствующие должности, и помогать им добиваться успехов в работе. Необходимо, исходя из стремления к сплочению, вести серьёзную, надлежащую критику или борьбу с их ошибками и недостатками, чтобы достичь цели сплочения с ними. Было бы неправильным допускать приспособленчество в отношении их ошибок или недостатков. Было бы также неправильным допускать сектантскую замкнутость или отделываться внешней корректностью. В каждом крупном и среднем городе, в каждом районе стратегического значения и в каждой провинции необходимо подготовить группу находящихся вне рядов нашей партии демократических деятелей, которые пользуются авторитетом и могут сотрудничать с нами. Неправильное отношение к находящимся вне рядов нашей партии демократическим деятелям, которое сложилось в нашей партии в результате стиля сектантской замкнутости, имевшего место в период Аграрной революционной войны, не было полностью изжито во время войны Сопротивления японским захватчикам и вновь наблюдалось во время подъёма аграрной реформы в опорных базах в 1947 году. Такое отношение привело бы лишь к тому, что наша партия оказалась бы в изолированном положении, демократическая диктатура народа не смогла бы укрепиться, а враг приобрел бы союзников. Теперь, когда в Китае вскоре будет впервые созван под руководством нашей партии Политический консультативный совет, будет создано демократическое коалиционное правительство и революция одержит победу во всей стране, во всей партии должна быть проведена серьёзная проверка и достигнуто правильное понимание этого вопроса. Необходимо бороться как против правого уклона — приспособленчества, так и против «левого» уклона — сектантской замкнутости и внешней корректности, необходимо занять совершенно правильную позицию.

Скоро мы одержим победу во всей стране. Эта победа приведёт к прорыву фронта империализма на Востоке и будет иметь великое международное значение. Завоевание этой победы уже не требует длительного времени и больших усилий, закрепление же этой победы потребует и того и другого. Буржуазия сомневается в наших способностях вести строительство. Империалисты полагают, что рано или поздно мы обратимся к ним за подачкой, без неё, мол, мы не сможем существовать. В связи с победой возможны появление и рост внутри партии склонности к зазнайству, кичливости заслугами, прекращению движения вперёд, погоне за удовольствиями и нежеланию более переносить трудности и лишения в жизни. В связи с победой народ будет благодарить нас, буржуазия же будет льстить нам. Враг не может покорить нас силой оружия, и это уже доказано. Однако своей лестью буржуазия может покорить слабовольных из наших рядов. Возможно, среди коммунистов найдутся и такие, которые, хотя и не покорились врагу с оружием в руках и были достойны звания героя перед лицом такого врага, тем не менее не смогут устоять перед натиском тех, кто применяет «снаряды в сахарной оболочке», и будут сражены этими снарядами. Такое положение вещей мы должны предотвратить. Завоевание победы во всей стране — лишь первый шаг в великом походе на десять тысяч ли. Этот шаг, пусть им и стоит гордиться, сравнительно незначителен. Ещё больше стоит гордиться тем, что предстоит впереди. Если оглянуться назад через десятки лет, то победа народно-демократической революции в Китае покажется лишь небольшим прологом большого спектакля. Спектакль начинается с пролога, но пролог — это ещё не кульминация. Китайская революция — великая революция, но после неё предстоит ещё более долгий путь, ещё более грандиозная, ещё более трудная работа. Это нужно разъяснять теперь всем членам партии, чтобы товарищи в своём стиле работы продолжали быть скромными и осмотрительными, не зазнавались и не горячились, оставались упорными и самоотверженными в борьбе. У нас есть такое марксистско-ленинское оружие, как критика и самокритика. Мы изживём нездоровый стиль и сохраним здоровый стиль. Мы научимся тому, чего не знаем. Мы способны не только разрушить старый мир, но и построить новый. Китайский народ не только может обойтись без подачек империалистов, но и будет жить лучше, чем живут в империалистических странах.