Как известно, мировоззрение Мао долгое время было объектом ожесточённых дискуссий в международном коммунистическом движении. Советские профессора от «марксизма» доказывали, что Мао сплошь и рядом извращает учение Маркса и является «мелкобуржуазным уклонистом». Западные же маоисты, напротив, утверждали, что Мао — «последовательный продолжатель традиций подлинного марксизма-ленинизма». И те, и другие ошибались. И в первую очередь это говорит о дремучести обеих сторон.

Неверно в принципе говорить, что то, что принято называть «идеями Мао Цзэдуна», можно отнести к марксизму и, говоря шире, вообще к европейской рационалистической философской традиции, восходящей к классической немецкой философии и французскому материализму. Мао был создателем оригинальной концепции, базировавшейся на традиционной китайской философии.² В созданной им революционной теории соединились на первый взгляд несоединимые вещи: конфуцианская система с её почитанием родителей и начальства, с порожденной ею особой ролью чиновничества, уважением к обряду, ритуалу, этикету и традиции — с одной стороны, а с другой стороны — бунтарский дух книг Кропоткина, Бакунина и китайских анархистов начала века, которых Мао начитался в ранней юности (другой революционной литературы тогда в Китае просто не было).³ Пожалуй, даже если бы кто-то специально задался целью осуществить подобный синтез несоединимых идеологий, это оказалось бы невозможным. Но Мао и не был кабинетным учёным, у него теория рождалась непосредственно из практики революционного движения в Китае. С тех пор, как Мао стал «профессиональным революционером» (и очень быстро после этого — партийным функционером, а затем — политическим комиссаром в армии), он был поставлен перед необходимостью решать чисто практические вопросы выживания революционной организации в военных кампаниях, выживания собственного и своих сторонников в условиях борьбы фракций внутри партии,— и он решал эти задачи, опираясь на уже имевшийся у него к тому времени идейно-теоретический багаж. А из воспоминаний многих мемуаристов и позднейших обмолвок самого Мао следует, что с основными работами классиков марксизма-ленинизма он ознакомился лишь в начале 1950‑х гг.— после завершения многолетней гражданской войны. И позже, когда Мао вёл борьбу против советской линии, то хотя внешне это выглядело как спор сталинистов с антисталинистами, сторонников и противников «культа личности», но в действительности прагматик Мао просто-напросто действовал исходя из вывода, что появилась реальная возможность освободиться от какой бы то ни было опеки со стороны Советского Союза и попытаться играть на международной арене совершенно самостоятельную роль.⁴ И в курсе ⅩⅩ съезда КПСС Мао нашел великолепный повод для того, чтобы выйти из-под советского контроля, уведя за собой заметную часть мирового коммунистического движения. Если бы Мао просто сказал: мы не хотим быть «младшим братом» Советского Союза и копировать советский опыт, мы хотим строить свой, специфически китайский вариант социализма, то «бунт» замкнулся бы в границах Китая. Но благодаря тому, что Мао громко заявил Москве: «Вы — ревизионисты! Мы с вами не согласны, мы — истинные продолжатели дела Ленина — Сталина!», ему удалось создать подконтрольные идеологические структуры — параллельные компартии по всему миру. То есть Мао показал себя выдающимся тактиком.

Позднее для европейцев было загадкой, зачем Мао понадобилось устраивать «культурную революцию». Сами европейские революционные левые воспринимали её как народную антибюрократическую революцию, но статусные политики и на Западе, и на Востоке были в недоумении. Ну зачем, скажите, высшему руководителю страны, сосредоточившему в своих руках всю полноту власти, вдруг ни с того ни с сего натравливать толпы бесчинствующей молодёжи на чиновников — ведь есть риск, что потом эта же неуправляемая масса пойдёт против него самого (поскольку авторитет власти уже подорван!). Пронафталиненным советским номенклатурным работникам казалось непостижимым: как это можно — в «социалистической» стране целиком уничтожить аппарат государственного управления и по сути распустить «святая святых» — коммунистическую партию, не создав ничего взамен. Как это могут управлять всем в стране бегающие по улицам с ножами у пояса юнцы и нижние чины армии, единственным указанием к действию для которых служат вольно трактуемые цитаты из «маленькой красной книжечки»? Зачем человеку, олицетворявшему верховную власть, устраивать смуту в собственном государстве? Никто за пределами Китая не мог таких вещей понять, а потому (кроме ветеранов Коминтерна и студентов-леваков) все относились к «культурной революции» с опаской и настороженно.

На самом деле Мао Цзэдун, впитавший с юности антигосударственные идеи анархистов, не боялся разрушения государственных структур как таковых, он не делал из государства фетиша. Никакого пиетета перед государственной машиной у него не было, он рассматривал государство как нечто вторичное и необязательное, как инструмент, за который не нужно цепляться, как механизм, который всегда можно разломать и заменить новым.

Ключ к пониманию подобных воззрений Мао на политическую практику следует искать в его основных философских работах «Относительно практики» и особенно «Относительно противоречия». Считается, что эти статьи были написаны Мао Цзэдуном для того, чтобы донести до масс рядовых коммунистов основы гегелевской диалектики. Но дело в том, что в 1937 г., когда эти работы увидели свет, Мао ещё не читал ни Гегеля, ни даже основных философских произведений Маркса. У Мао просто на это не было времени, работы эти писались в промежутках между боями и в условиях крайне запутанной внутрипартийной борьбы. И потому при написании своих философских трудов Мао опирался на то теоретическое наследие, которое знал,— на классическую китайскую философию, на историю династий Древнего Китая (необходимый элемент традиционной конфуцианской образованности), на революционные доктрины анархистов, с изложением которых он ознакомился в юности, и, наконец, на те азы марксизма, которые он почерпнул из внутрипартийной полемики 1920‑х — 1930‑х годов.

Это вовсе не говорит о недостатках Мао Цзэдуна как теоретика, скорее наоборот — опираясь на столь пёстрый и случайный набор знаний, ему удалось сформулировать оригинальную революционную концепцию, которая, как показала история, для практических нужд революционного движения тогдашнего Китая подходила лучше, чем классический марксизм, прямо говоривший, что социалистическая революция невозможна без достижения высокого уровня развития производительных сил и высокого удельного веса в обществе класса промышленных рабочих.

Вступая в прямое противоречие с европейской рационалистической традицией в вопросе о прогрессе общества, Мао ввёл теорию «равновесия и отсутствия равновесия». Он полагал, что события социальной истории развиваются следующим образом: вначале существует равновесие, затем из-за накопления внутренних противоречий происходит кризис — нарушение равновесия, вследствие которого «верх» и «низ» социальной системы меняются местами, затем наступает новое равновесие, внутри которого вызревают новые противоречия, которые станут причиной новых кризисов и общественных переворотов. И так без конца. Ясно видно, что подобная концепция куда ближе к классической китайской философии, к концепции вечной борьбы двух начал «инь» и «ян», смене двух стихий по замкнутому циклу, чем к гегелевско-марксистской спирали общественного развития. Для ⅩⅩ века это скорее позитивистская, чем диалектическая точка зрения. Похожую теорию о равновесии и нарушении равновесия как основных формах существования общества сформулировал в конце ⅩⅨ века философ-позитивист Герберт Спенсер. Количество кризисов не влияет на целостность системы, рано или поздно она всё равно достигнет состояния равновесия, но зато чем дольше затягивается период равновесия, тем сильнее будет надвигающийся кризис. И для того, чтобы в результате кризиса не быть отброшенным на дно социальной системы, желательно самому спровоцировать надвигающейся кризис, чтобы иметь возможность манипулировать его ходом в нужном тебе направлении. Вот какая философия стояла за событиями «культурной революции».

Итак, мы знаем, что в ранней молодости Мао начитался анархистов, а в период существования партизанской базы в Яньани он читал в основном традиционный китайский роман, китайскую классику. В конфуцианской традиции человек, не знавший классическую китайскую литературу, не мог считаться образованным. Вот Мао её и изучал. А разные товарищи по партии и наблюдатели из Коминтерна видели, что Мао Цзэдун всё что-то читает и читает, и наивно полагали по простоте душевной, что он занимается марксистским самообразованием. А вот ничего подобного! Маркса он начал читать только в 1950‑е годы — и как только начал читать, то сразу пришел к выводу, что он умнее Маркса и гораздо лучше всё понимает. Году где-то в 1957‑м Мао стал говорить об этом открыто. До этого, естественно, побаивался.

Другое дело, что при этом Мао активно пользовался марксистской терминологией. Он понимал, что это — необходимые «правила игры»: если их не соблюдать, могут возникнуть всякие сложности и неприятности, и тогда помощи от Советского Союза не жди. А главное, Мао раньше других понял, что основное правило — это громко хвалить товарища Сталина, как хвалишь товарища Сталина и почаще на него ссылаешься, так всё нормально.

Поэтому, когда Мао писал свою основную философскую работу «Относительно противоречия», он, видимо, инстинктивно понимал (или подозревал), что пишет явно что-то не то, что-то, не укладывающееся в традиционный марксизм,— и поэтому специально постарался, чтобы эта работа была написана языком, понятным китайскому крестьянину, но совершенно непонятным для наблюдателей из Коминтерна.

Скажем, по основному положению марксистской диалектики Мао говорил следующее: «Одно на два делится, а два в одно не соединяются»⁵.

Для товарищей из Коминтерна это была в буквальном смысле слова «китайская грамота». В философском языке Мао они разбирались примерно как свинья в апельсинах. Ведь у Мао вместо «единства и борьбы противоположностей» получилось, что единства противоположностей не существует, а борьба — абсолютна⁶. Отсюда естественным образом вытекает и извечная крайняя революционность маоизма. Если бы Мао написал это тогда же, в 1937‑м, в открытую, то есть понятным европейцам языком (а в 1962‑м, когда он уже ни от кого не зависел, он приблизительно так и высказался), на него немедленно поступили бы доносы в Коминтерн, что Мао Цзэдун в свободное от партизанской борьбы время занимается ревизионизмом,— и противники Мао в руководстве партии получили бы реальный шанс отстранить его от власти. Мао был не дурак, он прекрасно понимал, что во внутрипартийной борьбе нельзя давать ни малейшего шанса противнику. Зачем же он тогда вообще устно и печатно высказывал такие «крамольные» взгляды? Затем, что Мао нуждался в революционной теории, приспособленной для понимания рядового красноармейца-крестьянина.

Мао ясно осознавал, что осуществляет у себя в стране именно крестьянскую революцию, и, хотя он и пользовался марксистской терминологией и говорил о «диктатуре пролетариата», но уже в 1940 г. он в работе «О новой демократии» дал понять всем желающим, что китайская революция — революция крестьянская и что новая культура будет культурой крестьянской, а политический строй — властью крестьян.⁷ Он подробно и тщательно обосновал это ссылками на китайскую специфику, на многовековые традиции крестьянской антифеодальной борьбы, на то, наконец, что партизанская война — это крестьянская война. И всё это было чистой правдой.

Иначе говоря, председатель Мао взял и приспособил достаточно традиционные идеи, близкие и понятные преимущественно крестьянскому населению, для решения задач социальной и политической революции. Конечно, он обставил это необходимым марксистским антуражем, но из той же конфуцианской традиции все китайцы хорошо усвоили: чтобы считаться человеком учёным, необходимо просто зазубрить определённое количество терминов, а вникать в их смысл необязательно.

Надо иметь в виду, что Мао на свой лад повторил исключительный социальный опыт большевиков по адаптации марксистской теории к нуждам революции в отсталой стране. В России большевики совершили революцию именно в экономически отсталой, аграрной стране, посягнув на один из фундаментальных постулатов марксизма. Но для мобилизации масс они, в отличие от Мао, воспользовались понятным для крестьянина языком представлений православного христианства: мы строим царство божие на земле, царство всеобщего равенства. Они создали язык и систему образов, понятные массам, которые апеллировали к предыдущему идеологическому опыту этих масс. А какой опыт у этих масс мог быть, если к 1917 г. 80—90 % сельского населения было неграмотно? Опыт единственный — опыт проповедей в церквях.

Поэтому, обращаясь к крестьянской массе, большевики пользовались единственным доступным ей языком — языком Библии, языком Евангелия. Они в своей пропаганде объясняли марксистские истины на языке Евангелия. Это было блестящим пропагандистским шагом, поскольку обезвреживало идеологического противника и соответствовало стихийному пониманию крестьянином христианства как уравнительной идеологии в духе ранней общины последователей Христа и в духе народных ересей Средневековья. Впрочем, европейская социалистическая мысль вообще выросла из этой «неофициальной», «крамольной», «еретической» раннехристианской традиции — традиции религии (идеологии) рабов и угнетённых народов окраин Римской империи.

Задача же Мао Цзэдуна была в некотором отношении сложнее: с одной стороны, ему необходимо было сохранить поддержку Советского Союза, а для этого необходимо было пользоваться марксистским языком, а с другой стороны — создать работоспособную революционную теорию, подходящую для местных условий.

Мао умудрился-таки создать эту теорию. Она была абсолютно понятна рядовому китайцу (в том числе крестьянину), поскольку у неё было два основных источника. С одной стороны, это было конфуцианство — то есть то, к чему китаец привык с самого раннего детства. Даже не воспринимая конфуцианство как философию, он впитывал его из обыденной жизни как образ поведения. Во-вторых, это анархистская мелкобуржуазная крестьянская традиция. Иначе говоря, Мао — это своеобразный китайский вариант Махно. Только в России Махно разбили, а Мао Цзэдун в Китае победил. И победил он отчасти потому, что у нас Махно с большевиками в конце концов не поладил, а Мао решил, что не стоит воевать из-за терминов. Нужно спрятаться за ширмой марксистской терминологии и втихую проводить свою линию. Если бы он не пошёл на такой компромисс, то скорее всего китайская революция в том виде, в каком мы её знаем, не произошла бы. Возможно, что тогда Мао во главе КПК заменили бы теоретически подкованные марксисты, которые, однако, не смогли бы выработать язык, привлекательный для китайского крестьянства,— и в результате в Пекине после разгрома Японии утвердился бы Чан Кайши, а вместо КНР мы имели бы Китайскую Республику, то есть гоминдановский Китай.

Мао сумел подойти к вопросу создания понятной массам революционной теории как стихийный диалектик. С гегелевской (и тем более марксистской) диалектикой, как уже отмечалось выше, у него было плохо — борьбу противоположностей Мао предпочитал их единству. И в 1967 г., когда уже можно было ссориться с Советским Союзом и говорить подобные вещи, в разгар «культурной революции», Мао Цзэдун очень показательно однажды обмолвился на заседании ЦК КПК, заявив, что «борьба противоположностей — это диалектика, а единство противоположностей — это ревизионизм».

Мао умудрился создать теорию, привлекательную для того класса, который только и мог быть массовой основной революции в тогдашнем Китае,— для крестьянства. Революция в Китае была, безусловно, проявлением классовой борьбы и социальной революцией, с точки зрения марксистской методологии, выбор Мао был абсолютно верным выбором, основанным на анализе китайских реалий. Другое дело, что это ни в коем случае не была социалистическая революция, и «марксизм» Мао ни в коем случае не был марксизмом.

В специфических китайских условиях Мао Цзэдун противопоставил государству армию.

В тот период марксисты исходили из представления, что необходимо захватить государственную машину и обратить её против классового врага.⁸ В этом сущность диктатуры пролетариата. Мао исходил из совершенно иной схемы: таким орудием разгрома классового врага, согласно его учению, является армия. Государство находится по отношению к армии в подчинённом состоянии. Отсюда и возник знаменитый афоризм, за который в период советско-китайской полемики советские идеологи постоянно словесно пинали Мао ногами: «Народ учится у партии, а партия учится у армии»⁹. Мао рассматривал армию так, как марксизм рассматривает государство: как машину. Армия — это реальная, грубая материальная сила, способная решать поставленные перед ней сугубо практические задачи.

В классической марксистско-ленинской схеме всё иначе: она оперирует понятиями «класс» и «партия». Субъект революции — революционный класс, у этого класса имеется авангард — партия, а армия — это нечто временное. Пока идёт революционная война, армия играет значительную роль, война закончилась — значение армии падает, она выполняет третьестепенные задачи.¹⁰

У Мао Цзэдуна всё иначе — его подход к армии был сугубо рациональным. Мао опирался на понимание крестьянского характера революции и того, что революционная борьба в Китае — это борьба партизанская. Он был не первым, кто понял, что крестьянская война — это партизанская война. Для Китая это вообще было характерной традицией, ведь Китай может похвастаться тем, что это — страна, в которой крестьянская война окончилась победой, и победители создали новую династию.

Мао Цзэдун — в отличие от обыкновенных диктаторов, которым достаточно лишь захватить власть в стране и её удерживать,— был социальным мыслителем. Он исходил в своих действиях из понимания, что развития без кризисов не бывает. Если налицо слишком длительный период бескризисного существования общества, это значит только одно: это значит, что кризис рано или поздно разразится, но чем дольше тянется бескризисный этап — тем глубже и продолжительней будет грядущий кризис. Чтобы кризис не стал неуправляемым, необходимо спровоцировать кризис самому. Чтобы развитие шло поступательно и подконтрольно, необходимо создавать и разжигать противоречия, считал Мао. Если противоречия не проявляются, значит, надо их спровоцировать. В ходе кризиса все скрытые враги неизбежно проявят себя и будут уничтожены. В этом и был главный смысл «Великой пролетарской культурной революции». Потом появятся, конечно, новые противники, полагал Мао, ибо противоречия всё равно остаются — но в процессе следующего кризиса, если его правильно организовать и вовремя спровоцировать, они снова всплывут и будут уничтожены. Даже Сталин, несмотря на его учение об усилении классовой борьбы по мере построения социализма, считал вслед за основоположниками марксизма, что в результате пролетарской революции в конце концов будет построено бесклассовое общество. Мао Цзэдун думал совершенно по-другому. Он полагал, что в процессе революции эксплуататорский класс должен превратиться в эксплуатируемый, и наоборот. У него так и записано, что революция — это когда эксплуатируемые классы приходят к власти и делают эксплуататоров эксплуатируемыми.¹¹ И если затем пустить дело на самотек, то в ходе следующей революции бывшие эксплуататоры, а ныне эксплуатируемые проведут свою «революцию» — и вернут всё назад. Всё это соответствовало традиционному китайскому взгляду на историю. Это — классическая восточная схема движения по кругу, борьбы двух начал «инь» и «ян». Это не гегелевско-марксистское диалектическое развитие по спирали, а циклический круговорот: «чёрное» становится «белым», а «белое» — «чёрным», и они находятся в постоянной борьбе. Поэтому Мао регулярно устраивал «большие потрясения». Иначе руководящие кадры «слишком зажираются». Это ведь именно Мао Цзэдуну принадлежит знаменитая фраза: «Бедность — это хорошо». «Бедный человек,— учил Мао,— самый революционный человек»¹².

Мао Цзэдун сформулировал теорию партизанской войны в середине 1930‑х гг. Но востребована она была в странах «третьего мира» уже после Ⅱ Мировой войны. И вплоть до создания теории городской партизанской войны в середине 1960‑х Карлосом Маригеллой и «тупамарос» все практики герильи ориентировались на разработки Мао.

В 1936 г. у Мао вышла работа «Стратегические вопросы революционной борьбы в Китае», а в 1938‑м — «Вопросы стратегии партизанской войны против японских захватчиков». В этих работах как раз и сформулировано то, что мы сегодня называем теорией партизанской войны председателя Мао.

Мао ещё раз чётко и ясно сказал, что партизанская война — это война сельская, война крестьянская, и основная движущая сила её — крестьянство. Это — война, понятная крестьянину, привычная для крестьянина. Крестьяне стихийно вели именно такую войну на протяжении многих столетий. Когда в ходе классового противостояния дело доходило до оружия, крестьяне на протяжении многих поколений переходили именно к партизанской войне. Речь идёт только о том, чтобы поставить эту форму борьбы на более или менее систематическую, научную основу.

Мао Цзэдун разложил успешную партизанскую войну на три этапа.

Первый этап — это создание партизанской базы. Или, говоря языком самого Мао, «деревня выступает против города». Учитывая, что перед Мао стояла задача непрерывно вести пропаганду среди отсталого, неграмотного и неевропейски мыслящего крестьянства, он постоянно пользовался подобными яркими и афористичными, но некорректными, с точки зрения научного подхода, определениями. Понятия «город» и «деревня» означали, соответственно: «начальство, государственных чиновников и праздных бездельников», с одной стороны, и «трудовое население забытого богом уголка, которого это начальство постоянно обирает» — с другой.

Именно по такой схеме действовали все победившие партизанские движения после окончания Ⅱ Мировой войны. Если обратиться к конкретным примерам, то мы увидим, что, скажем, на Кубе боевые действия полностью соответствовали описанной выше схеме. Вначале был создана база в Сьерра-Маэстре. Потом — две базы. Затем — партизанский очаг в соседней провинции. Таким образом, возник партизанский район. Затем был открыт «второй фронт» — новая база в Камагуэе, а вокруг неё сформировался второй партизанский район. После чего были проведены два стратегических похода в сторону Гаваны. По той же схеме действовала и победоносная сандинистская герилья. Вначале на севере страны на границе с Гватемалой были созданы последовательно одна, две, три партизанские базы. Затем весь север был превращен в партизанский район. После чего сандинисты попытались перейти к третьему этапу — стратегическим походам и захвату города Масая. Из Масаи сандинистов, как известно, выбили. Оказалось, захватывать города на этом этапе ещё слишком рано. Тогда сандинисты открыли «второй фронт» на юге, создали партизанский район на границе с Коста-Рикой. И таким образом взяли Сомосу в клещи. И лишь вслед за этим перешли к стратегическому наступлению на Манагуа.

И наоборот: там, где случались отступления от классической схемы, разработанной председателем Мао,— там герилья терпела поражение. Например, в Колумбии после создания партизанского очага был создан партизанский район — Республика Маркеталия, который был целиком превращён в «освобождённую территорию», то есть по сути в самостоятельное государство. Там партизанами была установлена местная революционная администрация, проведена аграрная реформа, введено новое законодательство и т. д., и т. п. Всё это было хорошо, но преждевременно, поскольку партизанская армия была вынуждена защищать весь этот район по периметру — как в современной позиционной войне. Кончилось это тем, что правительственные силы при поддержке американцев смогли прорвать оборону партизан и рассечь Маркеталию на несколько частей. А после этого правительственным войскам удалось вновь загнать партизан в сельву и отбросить герилью до уровня нескольких мелких очагов, то есть на первую стадию.

Таким образом, очевидно, что непонимание стратегии партизанской войны, разработанной Мао, неизбежно ведёт к поражению сельской герильи — даже если партизан поддерживает местное население, даже если успешно удалось провести аграрную реформу и крестьяне поголовно готовы воевать на стороне повстанцев. Поддержка местного населения — это ещё не всё. Как правило, у партизан постоянно не хватает технических средств и сил для ведения современной войны. У партизан нет авиации, как правило, нет тяжёлой техники и артиллерии, партизаны ограничены в мобильных людских ресурсах, в то время как перемещение из очага в очаг, с базы на базу означает, что ты постоянно можешь набирать новых бойцов вне зоны непосредственных боевых действий.

До середины 1960‑х гг., до обновления тактики партизанской войны, до создания Карлосом Маригеллой теории городской партизанской войны, учение председателя Мао о «народной партизанской войне» оставалась последним словом в теории герильи. И лишь в 1960‑х, в Бразилии, в Уругвае («тупамарос») и Аргентине («монтанерос»), а затем уже и в Европе (РАФ, «Красные бригады» и т. д.) на практике был опробован новый тип революционной войны — городская герилья. Фактически никаких принципиальных новаций в стратегии ведения сельской партизанской войны со времен Мао Цзэдуна сделано не было. Во Вьетнаме развитие теории партизанской войны Во Нгуен Зиапом заключалось в основном в приспособлении её к местным условиям. Во Нгуен Зиап исходил из того, что Вьетнам — это страна, узкой полосой протянувшаяся вдоль побережья, где вдоль всей страны проходит всего одна стратегическая шоссейная дорога. Только на крайнем юге страны стратегические дороги расходятся нормальной сетью. Поэтому достаточно перерезать эту стратегическую дорогу лишь в одном месте, чтобы вызвать серьёзные нарушения в жизнедеятельности государственного организма.

То, что было сделано у нас чеченцами в 1994—1996 гг.,— это та же классическая тактика сельской герильи Мао. После того как базы в горах были в основном разбиты российскими правительственными войсками, чеченские партизаны, не стремясь удержать эти базы, рассредоточились по партизанскому району. Вся Чечня, кроме северной части, фактически представляла собой один большой партизанский район, который ночью власти не могли контролировать. После этого чеченцы сконцентрировали силы и провели поход — стратегический рейд по захвату Грозного. Совершенно очевидно, что потом они этот Грозный могли бы с боем уступить правительственным войскам. А потом повторить операцию ещё раз. Смысл этой тактики в том, чтобы создать у правительственной стороны впечатление полной бессмысленности боевых действий: «Ну сколько же можно без конца захватывать один и тот же город!».

У партизан всё сводится к чисто военным задачам, в то время как противостоит им государство. А государство, как известно, к одной только армии не сводится. Государство — это бюрократический аппарат, суды, полиция, юстиция, средства пропаганды и, наконец, социальные структуры. Государство вынуждено заниматься сразу многими вещами. Если оно зацикливается на чём-то одном (например, на войне с партизанами) — страдают другие его цели и функции, армия отбирает деньги у прочих частей государственного механизма. И эти части, естественно, выступают против чрезмерных расходов на войну. По этой причине, например, Батиста не мог сосредоточить все ресурсы на уничтожении партизан в Сьерра-Маэстре. При Батисте Куба была сильнейшим образом криминализована, он сам был тесно связан с мафией. Мафия по сути и была кубинским государством. Но мафии нужно было «отстёгивать». Если бы Батиста попробовал отнять деньги у мафии, мафия этого Батисту попросту убила бы. У мафии деньги вложены в конкретный бизнес и они должны приносить прибыль, гангстерам до фени, что где-то в горах бегают какие-то партизаны с автоматами. Тронуть мафию значило открыть против себя новый фронт — на этот раз в самой Гаване — и вступить в конфликт с такими людьми, которые шутить не любят. Фактически: устроить конфликт между разными частями одного государственного механизма, то есть ещё одну гражданскую войну вдобавок к уже идущей.

Мафия же теорию партизанской войны Мао не изучала, поэтому она просто не предполагала, чем для неё может кончиться герилья в далёких горах.