Архивы автора: admin

Последние живые женщины Хукбалахапа

Кто опубликовал: | 08.03.2021

Сентябрь 1942‑го

Это была ночь, которая навсегда изменит их жизни.

Никай де Гусман

Пятнадцатилетняя Макария и её племянница, двенадцатилетняя Сабина слышали, что японские солдаты прибыли в Кабанатуан. Но вместо того, чтобы попрятаться по свежевыкопанным колодцам, как делали их соседи, эта парочка подхватила ружья и отправилась в Кабьяо, где встали лагерем хуки.

Они решили не прятаться, чтобы умереть как трусы, а примкнуть к этой знаменитой группе и вместе бороться. Потом они узнали, что этот рискованный выбор был правильным.

Подъём хуков

Хукбалахап (Хукбонг Байян Лабан са Хапон) во всём своём блеске и нищете вырос по всему Центральному Лусону во время японской оккупации. Хуки были славны своей беспощадностью к сторонникам японцев. Известно также, что они весьма ценили женщин как обученных бойцов.

Две женщины, дожившие до нашего времени, чтобы рассказать эту историю,— это девяностотрёхлетняя Макария Кахуком-Сангеса и девяностолетняя Сабина Кахуком-Паскуаль. В своём городе они известны как последние выжившие леди-хуки Кабанатуана, муниципалитета провинции Нуэва-Эсиха.

Они присоединились к хукам той роковой ночью в сентябре 1942‑го, когда в их город вторглись японские солдаты. Поначалу их семья приготовилась прятаться. Они даже вырыли нору у зарослей бамбука, где они обычно прятались при бомбёжках и налётах.

Но в этот раз было иначе. Две девочки вспомнили страшные истории, которые они слышали от тех, кто бежал из других городов, взятых Императорской Армией, и тогда они решили, что лучше им податься к хукам, чем остаться на истязания и смерть.

Когда они поделились планом со своей семьёй, для остальных это было сигналом к пробуждению. Их родители и братья также решили отправиться в Кабьяо.

— Мои отец и братья собрали всё, что могли унести.— рассказывает Макария.

Сабина вспоминает, как жестоко убивали людей в городах:

— Мужчин бичевали, калечили и обезглавливали. Женщин насиловали, а потом сжигали. С некоторых из них живьём содрали кожу.

Другая ужасающая бойня в этом регионе случилась в Сан-Фелипе. Сусана Идальго, сторонница партизан, помнит ещё отвратительные события, произошедшие в муниципалитете Алиага этой провинции Нуэва-Эсиха. Японский офицер велел филиппинской гражданской страже надзирать за девятью филиппинскими пленными, копавшими окопы. Их ноги были связаны проволокой, чтобы они не могли бежать. После работы они были казнены и погребены в той же яме, что они выкопали. Японцы никогда не делали ни выстрела. Убивать собственных соотечественников поручалось филиппинцам.

Сусана вспоминает также, как её отец, тоже хук, бежал из их городского района Памальдан в леса Кабьяо. Потом она занималась доставкой писем и продовольствия партизанским бойцам.

— Когда мать послала меня с продуктами, на обочине проходили казни. Я видела, как режут шеи штыками, они были острыми как бритва! — вспоминает она.

В последний год японцы устраивали облавы на мужчин, у них был приказ убивать всех дееспособных мужчин по подозрению в принадлежности к хукам. По словам местных жителей, в тот день исчезло несколько сотен людей. Город поныне отмечает день этой резни, выкладывая цветы и выставляя свечи по обочине.

Женщины на поле боя

Присоединяясь к хукам эти женщины ещё не вполне сознавали последствия.

— Мы были тогда детьми, и вступая в наши ряды, думали… Это было для нас как игра.1— рассказывает Сабина.

Когда отец Макарии присоединился к 33‑му отряду Максимо и Ремихио Риверы, они сначала служили посыльными, чтобы избежать подозрений властей. Если бы гражданская стража поймала кого-то, тайно доставляющего продовольствие партизанам, их бы наказали и заключили в тюрьмах-времянках.

— Мы с большим удовольствием доставляли продукты. А также одежду и всякое такое.2— говорит Макария.

Но вскоре подростки взяли на себя больше, ибо хукам был нужен всякий, кто хотел сражаться. Обе вспоминают свои невзгоды и как они совершали долгие переходы по болотам и равнинам Нуэва-Эсихи, чтобы добраться до поля боя.

— Это тоже было опасно, но мы не боялись.3— говорит Макария, а затем вспоминает их первый бой.— Мы попали в перестрелку в Альяге. Мы ползли, прижавшись к земле. Японцы поливали нас огнём, вынудив остаться с нашими товарищами. Потом мы взялись за ружья и отстреливались.

На вопрос, убивала ли она солдат, Макария просто улыбнулась:

— Это было необходимо. Убивай или будешь убит.

В этих смертоносных столкновениях Макария и Сабина никогда не расставались… даже когда заданием была просто передача сведений лидерам сообщества.

— Однажды мы собирались доставить солдатам провизию и нам поручили использовать для перевозки риса лодки. Когда мы закончили погрузку мешков на лодку, прибыла вооружённая гражданская охрана. Они хотели забрать рис. Мы не могли унести провизию или сбежать с ней, так что мы выбросили всё в реку, так что оппортунисты ничего не получили.— рассказывает Сабина.

Сабина говорит, что эти филиппинские охранники были из тех, кто предавал хуков японцам.

— Был случай, когда на моего брата настучали из «Макапили»4. В дом брата вломились и избили его почти до смерти. Он был отважным и не раскрыл местонахождение отца и братьев. К счастью, он выжил. Мы с Сабиной тогда прятались в нашем семейном убежище у зарослей бамбука.— вспоминает Макария5.— Жестокость проявляли корейские солдаты и филиппинские солдаты, предававшие хуков. Это те, у кого были личные интересы.6— добавляет она.

После этого случая с гражданской охраной девушки решили бежать из своего города и присоединиться к 33‑му отряду под командованием Малонды Ямбот. Они терпели суровую погоду и ели только то, что могли собрать на равнинах.

— Некоторые хуки выживали, питаясь сушёным камачилем7. Мы тоже ели эти плоды, которые по вкусу были как чернослив.— говорит Сабина.

И всё же они должны были улыбаться и терпеть. Альтернативой было встать на сторону японцев или просто стать жертвой «Макапили».

— Они так дурно обходились со своими же, с филиппинцами. Насиловали женщин. Вы выбрали сторону хуков, поскольку они действовали как джентльмены и подобающе обращались с женщинами. Они никого не насиловали! — говорит Сабина.

Этот малоизвестный факт о хуках обычно не попадает в учебники истории, сетуют женщины. Все товарищи по оружию были равны — молодые и старые, мужчины и женщины. Женщины вспоминают, как они даже присутствовали на свадьбах, устраиваемых в лагерях.

Жизнь после войны

После войны Макария и Сабина продолжали учиться и закончили высшее учебное заведение. Макария вышла замуж за товарища из Хукбалахап. Сабина рано овдовела и предпочла оставаться одной всю оставшуюся жизнь. Пара тёти и племянницы осталась неразделимой.

А остальное, как они говорят, история. За исключением того, что история, кажется, повторяется, согласно Макарии. Присутствие Китая и его отношение к филиппинским делам немного её беспокоят.

— Нас беспокоит сходство. Такую же стратегию проводили японцы, прежде чем вторгнуться к нам! Будем надеяться, что я ошибаюсь.

Примечания
  1. В оригинале фраза дана по-филиппински: «Mga bata pa kami noon, pati nga pag-iisip nung sumali kami… Para lang kami naglalaro din». Поскольку я им, увы, не владею, перевод приблизительный.— здесь и далее прим. переводчика.↩
  2. «Tinatago namin yung pagkain sa malalaking saya. Ipinapailalim din sa mga tiklis na may lamang damit at kung ano-ano».↩
  3. «Mapanganib din, pero hindi kami natakot».↩
  4. Вооружённая группировка пособников японских фашистов на Филиппинах в 1944—1945 гг.↩
  5. В оригинале сказано «она», т. е. Сабина. Но поскольку Сабина упоминается в третьем лице, очевидно, что это слова Макарии.↩
  6. «Marahas ang mga Koreanong sundalo at mga Filipino na nag-traydor sa mga Hukbo noon. Sila yung may mga pansariling interes».↩
  7. Плоды бобового растения питецеллобиум сладкий.↩

Тезисы о коммунистической морали в области брачных отношений

Кто опубликовал: | 07.03.2021
  1. Семья и брак — явление историческое, переходящее, зависящее от хозяйственных отношений, господствующих на данной ступени развития производства. Формы брака и семьи определяются системой народного хозяйства данной эпохи и видоизменяются вместе с изменением экономических основ общества.

  2. Семья так же, как государство, религия, наука, мораль, законы и нравы, есть надстройка, вытекающая из экономического хозяйственного уклада общества.

  3. Семейно-брачные отношения тем устойчивее и жизнеспособнее, чем больше производственных задач лежит не на обществе в целом, а на семье.

    «Чем меньше развит труд, чем ограниченнее его количество, тем сильнее господство полового союза»1.

  4. Семья жизненна и необходима для человечества в период натурального хозяйства, когда семья представляет замкнутую хозяйственную единицу. Семья в те времена — одновременно единица производительная и потребительная. Вне семейно-хозяйственного коллектива (особенно на ранних ступенях развития общества) человеку неоткуда добыть жизненных благ. Крестьянская семья в местностях и странах, капиталистически слабо развитых (например, среди народов Востока), до сих пор носит подобный характер семейно-хозяйственного союза.

    Семья теряет свою жизненную необходимость, а, следовательно, свою крепость и устойчивость с переходом к меновой торговле, к замене натурально-потребительского хозяйства торгово-капиталистическим.

  5. Превращение брачно-семейного союза из производственной единицы в единицу только правовую, в потребительную при развитии и утверждении капиталистической системы производства ведёт неизбежно к ослаблению брачно-семейных уз.

  6. При господстве частной собственности и буржуазно-капиталистической система хозяйства основой брака и семьи служит: 1) хозяйственный или материально-денежный расчёт; 2) экономическая зависимость женского пола не от общественного коллектива, а от кормильца семьи — мужа; 3) забота о детях.

  7. Семья при капитализме с его системой индивидуального хозяйства входит как самостоятельная единица в учёт хозяйственных задач и функций капиталистического народного хозяйства. Семейно-хозяйственная единица при капитализме не сливается и не растворяется в народном хозяйстве государства. Она существует как самостоятельная хозяйственная ячейка, либо производственная (семья крестьян), либо потребительская (семья горожан).

    Индивидуальное хозяйство, вырастающее из частной собственности,— основа буржуазной семьи.

Великий переворот в эпоху диктатуры пролетариата

  1. Коммунистическое хозяйство упраздняет семью, семья утрачивает значение хозяйственной ячейки с момента перехода народного хозяйства в эпоху диктатуры пролетариата к единому производственному плану и коллективному общественному потреблению.

    Все внешние хозяйственные задачи семьи от неё отпадают: потребление перестаёт быть индивидуальным, внутрисемейным, его заменяют общественные кухни и столовые, заготовка одежды, уборка и содержание жилищ в чистоте становятся отраслью народного хозяйства, так же как стирка и починка белья. Семья как хозяйственная единица с точки зрения народного хозяйства в эпоху диктатуры пролетариата должна быть признана не только бесполезной, но и вредной. Вред её для интересов коллектива трудовой республики с единым хозяйственным планом и целесообразным2 топлива при мелком единоличном хозяйстве; 2) в непроизводительной затрате труда на обслуживание семьи со стороны её членов, особенно женщин, жён и матерей.

  2. В эпоху диктатуры пролетариата семья утрачивает своё хозяйственное назначение; внешние скрепы семьи, выходящие за пределы хозяйственных задач семьи, таковы: экономическая зависимость женщины от мужчины и забота о подрастающем поколении — ослабляются и отмирают по мере утверждения начал коммунизма в трудовой республике. Труд женщин, с введением всеобщей трудовой повинности, приобретает самостоятельную ценность в народном хозяйстве, не зависящую от её семейного и брачного положения. Экономическая подчинённость женщины мужчине через брак и семью совершенно отпадает.

    Забота о детях, их физическое и духовное воспитание становятся признанной задачей общественного коллектива в трудовой республике. Семья, воспитывая и утверждая эгоизм, ослабляет скрепы коллектива и этим затрудняет строительство коммунизма.

    Взаимные отношения родителей и детей очищаются от всяких привходящих материальных расчётов и вступают в новый исторический период.

  3. Семья, лишённая всяких хозяйственных задач, не несущая ответственности за подрастающее поколение, не служащая более для женщины основным источником её существования, перестаёт быть семьёй. Она суживается, превращаясь в союз брачной пары, основанной на взаимном договоре.

    Трудовому государству в эпоху диктатуры приходится считаться уже не с семьёй как хозяйственной социальной единицей, которая тем скорее отмирает, чем крепче внедряются устои коммунизма в хозяйство и общество, а с видоизменяющимися формами брачных отношений. Семья как хозяйственная ячейка, так же как союз родителей и детей обусловлен материальной заботой о детях, осуждена на исчезновение. Трудовому коллективу, советскому государству в период диктатуры рабочего класса приходится устанавливать свои отношения уже не к семье, а к формам брачного общения полов.

  4. Какая форма брачных отношений ближе отвечает интересам трудового коллектива? Каковы должны быть формы полового общения в переходную эпоху от капитализма к коммунизму, чтобы не разлагать, а, наоборот, скреплять коллектив и этим облегчать строительство коммунизма?

    Ответ на эти вопросы даст складывающееся новое право и формирующаяся коммунистическая мораль, вырастающая из основы трудового уклада общества.

  5. Брак, лишённый хозяйственно-социальных задач прежней семьи, перестаёт подлежать учёту со стороны трудового коллектива. Учёту подлежит уже не брак, а его результат — ребёнок. Перед лицом трудового государства и его права есть материнство (обязательство республики по обеспечению материнства и детства), но не должно быть брачной пары как узаконенного коллектива, оторванного от главного основного трудового союза всех граждан трудовой республики. Декреты о брачном праве в трудреспублике, узаконивающие взаимные права супругов (право требовать материальной поддержки на себя или ребёнка) и подтверждающие законом допустимость выделения брачной пары и её интересов от общих интересов трудового социального коллектива, например, право жён следовать по месту службы за мужем,— пережитки прошлого, противоречащие интересам коллектива, ослабляющие его спайку и потому подлежащие пересмотру и изменению.

  6. Новое право должно утвердить материальную связь материнства с интересами трудового коллектива и уничтожить всякую зависимость ребёнка от взаимоотношений его родителей. На место родительского права вступает право трудового коллектива, ведущего строгий учёт в интересах единства хозяйства всех живущих и рождающихся трудовых единиц. Брачное право в эпоху диктатуры должно уступить место регулировке отношений государства к материнству и отношений матери и к ребёнку, и к трудовому коллективу (охрана женского труда), обеспечение беременных и кормящих, обеспечение детей и их социальное воспитание, установление взаимоотношений матери и социально воспитываемого ребёнка. Право отцовства должно устанавливаться не через брак, а непосредственно регулировкой взаимоотношений отца к ребёнку (не материального характера) при добровольном признании отцовства (право отца наравне с матерью выбирать для ребёнка социальную систему воспитания, право духовного общения с ребёнком и влияние на него, поскольку это не идёт в ущерб коллективу и т. д.).

  7. Брачное общение полов может подлежать законодательной регулировке в интересах трудового коллектива с двух точек зрения: а) в интересах народного здоровья и гигиены расы, б) в интересах прироста или уменьшения народонаселения в зависимости от потребностей народнохозяйственного коллектива.

    Поэтому в эпоху рабочей диктатуры вмешательство трудового коллектива в брачное общение полов должно вступить в новую фазу и из регулировки путём законодательных предписаний, ответственности перед судом и т. д. перейти в область морально-агитационного и гигиеническо-просветительного воздействия, с одной стороны, социальных мероприятий, оздоравливающих отношения между полами и обеспечивающих здоровое потомство, с другой стороны.

    Например, борьба с венерическими и другими заразными болезнями должна вестись на почве широко развёрнутой работы Наркомздрава и Наркомпроса в области гигиены, санитарии, просвещения масс, уменьшающих не только возможность передачи заразы половым общением, но и понижающих «бытовое заражение».

    Наказуемость и привлечение к ответственности по закону должна быть устанавливаема не за акт брачного общения, а в общем порядке за сознательное умолчание и сокрытие заразной болезни как при общении с сотрудниками по работе, сожителями по комнате, так и при вступлении в половые сношения, а также за несоблюдение мер предосторожности для понижения возможности передачи заразы.

  8. Регулятором взаимоотношений полов в интересах трудового коллектива и его потомства в период диктатуры ставится не право (закон), а коммунистическая мораль.

Коммунизм и брачно-половая мораль

  1. Каждой исторической, а следовательно, и хозяйственной эпохе в развитии общества отвечает свой брачный идеал и своя брачно-половая мораль. При господстве родового быта, с его семейно-кровными узами, господствует иная брачная мораль, чем при выделении частной собственности и установлении господства мужа и отца (патриархат). При различных системах хозяйства утверждается и различная брачная мораль.

    Не только каждой ступени развития общества, но и каждому классу соответствует своя брачно-половая мораль (достаточно сравнить нравы феодально-помещичьего класса и класса буржуазного в одну и ту же эпоху). Чем принципы частной собственности крепче, тем строже и брачная мораль. Требование целомудрия от женщины до законного брака вытекало из принципа частной собственности и нежелания мужчины кормить и содержать ребёнка другого мужчины.

    Основа буржуазной морали — лицемерие (соблюдение внешней благопристойности при фактическом процветании всяческого разврата) и двойственная мораль — одна мораль для мужчины, другая — для женщины.

  2. В области брачных отношений между полами коммунистическая мораль должна прежде всего решительно отбросить всякое лицемерие, унаследованное от буржуазного мышления, и упразднить двойную мерку морали по отношению к мужчине и женщине.

  3. Брачное общение в период диктатуры пролетариата должно быть расцениваемо только с двух вышеуказанных точек зрения; с точки зрения здоровья трудового населения и с точки зрения развития уз солидарности и роста душевно-духовных скреп коллектива.

    Половой акт должен быть признан актом непостыдным или греховным, а естественным и законным, как и всякое другое проявление здорового организма, как утоление голода или жажды. В явлениях природы нет ни морали, ни безнравственности. Удовлетворение здорового и естественного инстинкта только тогда перестаёт быть нормальным, когда оно переходит границы, устанавливаемые гигиеной. Этим наносится вред не только здоровью самого невоздержанного человека, но и трудовому коллективу, нуждающемуся в целесообразном использовании сил и энергии своих членов, в сохранении их здоровья. Поэтому коммунистическая мораль, признавая открыто нормальность здорового полового влечения в возрасте, свидетельствующем о половой зрелости, однако, ставит границы половым проявлениям там, где они принимают нездоровые, противоестественные, уродливые формы или путём излишеств, а также ранних брачных сношений истощают организм и этим понижают трудовую энергию членов трудовой республики.

  4. Но коммунистическая мораль, основывающаяся на оздоровлении населения, точно так же осуждает полное половое воздержание.

    «Понятие здоровья включает в себя полное и правильное удовлетворение всех потребностей человека, и в этом именно состоит цель, к которой должна стремиться гигиена, а не в искусственном подавлении одной из самых важных функций организма, какою является половое влечение»3.

    Как половое излишество, включая вступление в брачное общение в раннем юношеском возрасте, когда организм не окреп и ещё окончательно не сформирован, а так же как и полное половое воздержание, как для мужчины, так и для женщины, должны быть признаны одинаково вредным. С точки зрения гигиены расы нельзя установить как обязательную форму общения между полами единобрачие или многобрачие, так как половые излишки могут быть и «при парном браке», и, наоборот, смена брачного общения ещё далеко не свидетельствует о половой невоздержанности.

    Однако медицина устанавливает, что при многомужестве, т. е. половом общении женщины одновременно со многими мужчинами, понижается способность женщины к воспроизводству потомства. Так же как и брачное общение мужчины со многими женщинами одновременно, истощая силы мужчин, отражается неблагоприятно на потомстве. Следовательно, такого рода брачные общения, как установленная форма, нежелательны с точки зрения интересов трудового коллектива, нуждающегося в приросте здорового и жизнеспособного населения.

  5. Общеустановленный медицинский факт, что психологическое состояние родителей в момент полового акта влияет на здоровье и жизнеспособность ребёнка. Поэтому в интересах оздоровления человечества коммунистическая мораль осуждает половое общение, вызванное оголённым физическим влечением, не окрашенным любовью или хотя бы временно страстью или влюблённостью.

    Но коммунистическая мораль, в интересах коллектива, точно так же осуждает брачное общение лиц, не питающих друг к другу физиологического влечения, и основанное на каких-либо посторонних расчётах, а также на привычке или даже духовной близости, лишённой физиологического тяготения друг к другу.

  6. Подходя к оценке брачного общения с точки зрения роста и развития чувств солидарности и усиления морального скрепа в трудовом коллективе, приходится установить прежде всего: выделение брачной пары в обособленную ячейку не отвечает интересам коммунизма.

    Основа коммунистической морали: воспитание в рабочем классе чувств товарищества, слияние в едином трудовом коллективе воли и духа отдельных членов этого коллектива. Запросы и интересы отдельного лица должны быть подчинены интересам и задачам коллектива.

    Отсюда вытекает необходимость ослабления семейных и брачных уз и, наоборот, воспитание в мужчине и женщине чувств солидарности и подчинённости своей воли — воле коллектива.

    Трудовая республика уже сейчас требует от матерей, чтобы они научились быть матерями не только для своего ребёнка, но и для всех детей рабочих и крестьян, и не признает самодовлеющих интересов брачной пары или жён, дезертирующих от работ ради заботы о брачном сожительстве.

    Коммунистическая мораль в области брачных отношений требует:

    1. изъятия из этих отношений всякого рода материального или иного привходящего расчёта. Купля и продажа ласк понижает чувство равенства между полами и потому подрывает основу братской солидарности, на которой только и может существовать коммунистическое общество. С этой точки зрения моральному осуждению подлежит как проституция, во всех её видах и формах, так и всякого рода брак, освящённый хотя бы советским законом, где основой является расчёт;

    2. уничтожение брачной регламентации, которая создаёт иллюзию, будто трудовой коммунистический коллектив может признать оторванные и изолированные от него интересы двух брачующихся членов. Чем крепче связь всех членов с коллективом, тем меньше необходимости в создании закреплённых брачных отношений;

    3. воспитание молодого, подрастающего поколения в духе здоровой ответственности перед коллективом и сознании, что любовь не есть содержание жизни (особенно это надо внушить женщинам, которых веками воспитывали в обратном представлении). Любовь лишь одно из проявлений жизни, любовные переживания не должны заслонять собою другие многогранные интересы человека, связанные с задачами и интересами коллектива. Если идеалом буржуазного класса являлась брачная пара, нашедшая друг в друге полное дополнение и потому не нуждающаяся в душевном и духовном общении с общественным коллективом (в карикатурном виде этот идеал осуществляли Пульхерия Ивановна и Афанасий Иванович), то коммунистическая мораль требует, наоборот, воспитания в подрастающем поколении духовной многогранности, которая скрепляла бы каждого отдельного члена трудового коллектива духовно и душевно со многими товарищами, мужчинами и женщинами, повышая сумму любовно-симпатических чувств и переживаний всего человечества. Вместо прежнего девиза: всё для любимого человека мораль коммунизма требует: всё для коллектива.

      1. Подчиняя половую любовь интересам коллектива, коммунистическая мораль, однако, требует обогащения молодого поколения душевно-духовными богатствами, воспитания в нём большей душевной чуткости и духовной требовательности к себе и к лицу, с которым вступаешь в брачное общение. Унаследованный от буржуазии подход к брачному общению как к акту прежде всего грубополовому должен быть заменён целой гаммой радостно-здоровых любовных переживаний, обогащающих брачное общение и повышающих сумму счастья. Чем выше запас духовно и душевно развитых свойств в человеке, тем меньше места для голой физиологии и тем ярче любовное переживание.

      2. Итак, брачное общение с точки зрения интересов трудового коллектива в переходный период диктатуры пролетариата должно быть основано:

        1. на взаимном влечении, любви, влюблённости или страсти, но ни в коем случае не на расчёте. Всякого рода расчёт при заключении брачного союза должен подвергаться беспощадному товарищескому осуждению;
        2. форма и длительность брака не поддаются регулировке, но с точки зрения гигиены, расы и коммунистической морали брачное общение не должно вырождаться в голый физиологический акт и сопровождаться вредным для здоровья излишеством;
        3. брачная пара, могущая передать свою болезнь по наследству, должна воздерживаться от потомства;
        4. чувство ревности и собственности по отношению к любимому человеку должно уступить место чувству товарищеского понимания чужой души и признания свободы другого в области любовных переживаний. Чувство ревности — разъединяющее начало, поэтому оно, с точки зрения коммунистического коллектива, неприемлемо;
        5. развитие более прочных духовных скреп с коллективом, повышение научных, политических и других духовных интересов в молодом поколении достигается повышением душевно здоровых и ярких переживаний в самой любви.
      3. Чем крепче спаян коллектив, чем устойчивее коммунистический быт, чем слитнее духовное переживание трудового общества, тем, значит, солидарнее воля коллектива и тем менее надобности искать убежища от душевного одиночества в браке.

      4. Расцвет духовно-душевных переживаний человечества неслыханной высоты достигнет в коммунизме через подчинение слепых сил материи крепко спаянному, а потому небывало мощному трудовому коллективу.

        В недрах этого коллектива созреют и новые, невиданные формы взаимоотношений между полами, где яркая здоровая любовь примет многогранную окраску, озарённую ликующим счастьем вечно творящей и воспроизводящей природы.

Примечание редакции «Коммунистки»:

Тезисы т. Коллонтай, печатающиеся в дискуссионном порядке в «Коммунистке», представляют собою конспект лекций, читанных неоднократно т. Коллонтай в Москве и входящих в цикл её лекций в Свердловском университете. Редакция надеется, что читатели «Коммунистки» откликнутся на затронутые тезисами вопросы и пришлют в редакцию ряд заметок, соображения, статьи, способствуя этим освещению этого важного, но крайне мало разработанного с коммунистической точки зрения вопроса.

Примечания
  1. Ф. Энгельс, «Происхождение семьи, собственности и государства».↩
  2. Тут в источнике, очевидно, пропуск.— Маоизм.ру.↩
  3. А. Бебель, «Женщина и социализм», стр. 133.↩

Сёстры

Кто опубликовал: | 05.03.2021

Она пришла ко мне, как приходили многие, за советом, за душевной поддержкой.

Я встречала её мельком на делегатских собраниях. Славное, выразительное лицо с внимательными, живыми, чуть грустными глазами.

В тот день, когда она пришла, лицо это было бледнее обычного, глаза больше и ещё грустнее.

— Я пришла к вам потому, что мне некуда идти… Вот уже три недели, что я без крова… Денег нет, жить не на что… Дайте работу! Иначе — остаётся одно: улица.

— Но ведь вы же, кажется, работали, служили? Попали под расчёт?

— Да, я работала в экспедиторской. Но уже больше двух месяцев, как меня сократили… Из-за ребёнка. Он болел. Приходилось пропускать службу. Три раза удавалось оттянуть увольнение. В августе рассчитали. А через две недели ребёнок мой умер. Но уже назад не взяли…

Голова низко опущена, и густые ресницы скрывают глаза. Может быть, прячут слезу?

— А почему вас рассчитали? Работой не удовлетворяли?

— Нет, наоборот, я хороший работник. Но считалось, что мне незачем служить. Мой муж зарабатывает, он теперь в комбинате. Важное лицо… Хозяйственник…

— Но, как же вы говорите, что вы без крова и без денег? Разошлись?

— Нет, не разошлись… Просто я ушла от него. И не вернусь. Что бы ни было!.. Только не к нему!

Густые ресницы не в силах удержать алмазную слезу…

— Вы простите меня! Я не плакала всё это время, не могла… А сейчас. Хуже, когда встречаешь участие. Но если я вам расскажу, вы поймёте.

Они, её муж и она, встретились в 17-м году, в самый разгар революции. Он был тогда наборщиком; она работала в экспедиции большого издательства. Оба шли с большевиками. Оба горели одной верой, одним страстным желанием — «сбросить власть эксплуататоров», построить новый, справедливый мир. Оба любили «книгу» и стремились к самообразованию. Обоих подхватил, закружил вихрь революции… В октябрьские дни — оба были «на посту». В огне борьбы, под грохот пулемётов сердца их нашли друг друга. Но оформить союз было некогда. Каждый продолжал жить своей жизнью, только встречались урывками, среди дела. Но встречи были светлые, радостные… Тогда, в те дни, они были «настоящими товарищами»!.. Через год она ждала ребёнка. В комиссариате оформили союз и поселились вместе… Ребёнок не надолго выбил её из колеи. По её почину в районе организовали ясли. Дело — важнее семьи. Муж порою хмурился, хозяйство она, правда, запускала. Но ведь его тоже никогда не было дома… Когда её избрали делегаткой на съезд, он гордился.

— Теперь не будешь дуться, если подам остывший обед?

— Обед, что!.. А вот как бы твоя любовь ко мне не остыла!.. Ты там со всяким народом видаешься! Смотри!

Оба шутили. Казалось, их любовь ничто нарушить не может! Не просто «муж и жена», а товарищи. Рука об руку в жизни идут, той же цели добиваются. Не о себе забота — о деле. И ребёнок радовал. Здоровая девочка росла.

Как и когда это изменилось? Будто с тех пор, как мужа её в комбинат ввели. Сначала оба радовались: тяжело, голодно жилось, обносились. А тут ещё ясли того и гляди закроют, как с ребёнком быть? Муж гордился, что теперь сможет как полагается семью «содержать». Предлагал ей бросить работу. Но она не хотела. «Привыкла с товарищами общаться, к делу привязалась, да к тому же так независимее, с детства сама на себя зарабатывала… Сначала ничего, будто даже легче жить стало. На другую квартиру переехали: две комнаты и кухня. Девочку взяли — по дому, да чтобы за ребёнком приглядывала. А сама ещё больше в работу ушла по району. Муж тоже занят. Дома только ночует.

Пришлось ему уехать по делам комбината, в командировку. Три месяца ездил. С «нэпмановцами». Вернулся. И сразу кольнуло: будто «чужой». Не слушает её рассказов, еле на неё глядит. Принарядился, даже душиться стал. А дома лишних пяти минут не пробудет.

Тогда-то и началось… Раньше он не был пьющий, так, разве в особые «праздники». За время революции, в спешке работы — не до спиртного было!.. А тут — пошло. В первый раз, когда он нетрезвый ночью домой вернулся, она больше напугалась за него, чем огорчилась. Думала: как бы это ему не повредило? Не стал бы на плохом счёту? Наутро начала ему выговаривать. А он стоит себе, чай пьёт (торопился) и молчит. Так ничего не ответив ей, ушёл. Больно стало. Но подумала: «совестно самому, потому и молчит». Не прошло и трёх дней — опять пьяный вернулся. Огорчилась, забеспокоилась. Возиться с ним ночью пришлось… Неопрятно! Хоть и любимый человек, а всё же — гадливо!.. На другой день с ним поговорить хотела. Чуть начала, а он как взглянет на неё злобно, будто на врага, у ней и слова застыли…

Всё чаще да чаще стал он приходить домой нетрезвый. Не выдержала. Нарочно не пошла на службу, дождалась, как протрезвеет, заговорила. Всё, всё ему сказала, что так жить нельзя, что «не товарищи» они больше, если одно только и связывает их, что «общая постель»… Всё сказала и про пьянство, предупреждала, стыдила, плакала… Выслушал. Сначала оправдывался: не понимает она, что приходится «компанию водить» с нэпманами, там так принято, иначе «дела не сделаешь»… Потом задумался. Стал говорить, что и самому-то такая жизнь не по душе… Просил её «не огорчаться», признал, что она — права… На прощанье сам подошёл, за голову взял, в глаза поглядел, как прежде бывало, поцеловал…

Отлегло от сердца. В тот день с радостью за дело взялась. Но не прошло и недели — опять муж нетрезвый вернулся. А как попробовала потом заговорить, по столу стукнул: «не твоё это дело!.. Так все живут! А не нравится — никто тебя не держит».

Ушёл он, а она весь день точно с камнем на сердце ходила. Неужели разлюбил? Неужели в самом деле уйти ей? Но вечером муж неожиданно рано вернулся. Трезвый, виноватый, обходчивый. Весь вечер проговорили. И опять легче стало.

Поняла она — компания такая, удержаться трудно. Деньга шальная у них, отставать неудобно. Много ей про нэпманов рассказывал, про их жён, про кутильных девиц… И про: то, как «дела делаются» и как трудно пролетарию за всеми этими «акулами» уследить, ухо востро с ними держать.

Грустно стало ей от этого рассказа, так грустно, как ещё никогда не было за всё время революции…

В эти-то дни узнала она, что подпала под «сокращение штатов». Испугалась не на шутку.

С мужем поделилась. А он отнёсся равнодушно, нашёл, что так даже и лучше, чаще дома будет, порядку в хозяйстве больше.

— А то квартира наша ни на что не похожа… Приличного гостя не примешь.— Удивилась она, стала возражать.— Дело твоё. Я не препятствую. Хочешь — служи.— И ушёл.

Больно ей было, что муж не понял её. Будто обиделся. Но всё же решила себя отстоять. Пошла к товарищам, спорила, доказывала. Временно отсрочила расчёт. Только беда никогда одна не приходит. Не успела успокоиться насчёт увольнения — дочурка заболела.

— Сижу ночью с больным ребёнком, одиноко так на сердце… Тревожно. Звонок. Пошла мужу отворять, рада, что вернулся. Думаю, хоть с ним горем поделюсь, лишь бы трезвый оказался!.. Открыла дверь и понять не могу — с кем он? Женщина, молодая, нарумяненная, подвыпившая… «Пусти, жена,— говорит он,— подружку привёл… Не взыщи!.. Чем я хуже других? Веселиться будем!.. А ты не мешай!..» Вижу — пьяный, еле на ногах стоит! У меня у самой колени задрожали. Впустила в столовую, где муж на диване обычно спал, а сама к ребёнку скорее. Заперлась. Сижу, сама не своя. Даже злобы на него нет. Что с пьяного спросишь? А всё-таки больно!.. Да и слышно всё, что в соседней комнате творится… Уши бы заткнула, да с больным ребёнком возиться надо… К счастью, скоро угомонились, уж очень оба подвыпивши были… Под утро муж её сам проводил и опять спать лёг. А я так до утра и не ложилась… Всё думала, думала…

Вечером опять муж пришёл раньше обыкновенного. Не видались ещё за день. Я его нарочно сухо встретила. Не гляжу. А он бумаги свои разбирает. Молчим оба. Вижу, следит за мной. Думаю: пусть! Небось, теперь виноватым прикинется, начнёт прощенье просить, а потом опять за своё!.. Не стану больше терпеть! Уйду. А у самой сердце так и ноет… Любила его и сейчас ещё… Что скрывать? И сейчас люблю. Только теперь — это кончено. Будто умер он. А тогда… Тогда ещё чувство живое было…

Видит муж, что я за пальто берусь, в район собиралась, вдруг, как рассвирепеет… За руку схватил так, что синяк остался, пальто вырвал, на пол швырнул…

— Чего ты вздумала бабьи истерики разводить? Куда идёшь? Чего от меня хочешь? Поищи ещё такого мужа, как я — кормлю, одеваю, ни в чём отказа нет… Не смеешь меня осуждать!.. Если дела делать — надо так жить!..

Говорит, говорит, не остановишь. Будто прорвало его. Слово вставить не даёт. То кричит, словно всю злобу свою вылить хочет, не то на меня, не то на себя самого, то вдруг оправдываться начнёт, доказывать, будто с кем спорит… Вижу, мучается человек, лица на нём нет… И так мне за него самого горько стало, что и свою обиду тогда забыла. Сама же его успокаивать стала, сама же его уверять, будто не так уж всё это плохо, будто не он виноват, а всё «нэпманы»…

В тот вечер мы опять примирились. Только очень горько мне было, когда он мне потом объяснил, что и сердиться-то на него и обижаться-то я не должна. Можно ли с пьяного требовать? Тут я его стала просить не пить. «Не то мне обидно, что ты в дом проститутку привёл, а то, что ты себя до такого скотского состояния доводишь». Он обещал за собою строго смотреть и той компании избегать.

Но хоть мы и примирились, а обида осталась. Конечно, что с пьяного спросишь? Может, он и в самом деле ничего не помнит, а только что-то в сердце у меня с того дня скребло и скребло… Вот думалось: если бы любил, как прежде, как в дни революции, никогда другой женщины бы не искал!.. Вспомнила, как в то время за ним приятельница одна моя увивалась, лучше, красивее меня была, а он на неё и смотреть не хотел!.. Если разлюбил — почему не скажет прямо? Попробовала я раз с ним об этом заговорить, рассердился, раскричался, что с «бабьими глупостями» к нему пристаю, когда у него дела выше головы и когда все бабы, и я в том числе, для него, что плевок!.. С этим и ушёл. А мне ещё тяжелее стало. Но тут опять вопрос о моём увольнении встал. Девчурка всё хворала, прогулы… Опять упрашивала, уговаривала. И опять временно отсрочили расчёт. Сама не знаю, на что надеялась, а только всё оттягивала. Ещё больше прежнего боялась зависеть от мужа. Всё тяжелее нам жилось с ним. Будто чужие. Живём в одной квартире, а ничего друг про друга не знаем. Иногда разве зайдёт на девчурку поглядеть. Из-за неё пришлось в районе работу забросить, чтобы самой за ней ухаживать. Муж в это время меньше пил, трезвым домой приходил, но меня точно и не видел. И спали мы врозь — я с девочкой, а он в столовой, на диване. Случалось, что и ко мне ночью приходил… Только от этого радости не было!.. Ещё тяжелее потом… Будто вся боль при себе оставалась, да ещё и новая обида прибавилась. Целовать-то меня целовал, а что на душе моей делается, и не спросит. Так и жили!.. Каждый сам по себе. В молчанку. У него свои заботы, неприятности всякие… У меня свои. Пока не стряслось уже настоящее горе —дочурка умерла, а перед тем меня как раз рассчитали…

Думала — общее горе у нас с мужем, может, хоть теперь обо мне вспомнит!.. Нет! И горе не помогло. И на похоронах-то дочурки не был — заседание срочное. И осталась я в доме одна… Без дела, без заработка…

Дело-то я, конечно, себе нашла — в районе его достаточно. А вот насчёт заработка — труднее. Да и как-то неловко просить: кругом столько безработных. Да и все знали, что муж ответственный работник, «хозяйственник». Как попросишь? Да и не найдёшь её, работу теперь… Пробовала, справлялась… Тяжело было на шее у мужа очутиться, особенно, когда такими мы чужими стали. Но выхода не было. Терпела. Все чего-то ещё ждала, надеялась… Глупое такое сердце у нас женщин: вижу ведь, что нет прежнего чувства у мужа, у самой к нему тоже больше обиды да горечи, чем любви, а всё кажется — пройдёт! Вернётся его любовь, будет хорошо, светло, как прежде было… И ждёшь. Каждый день просыпаешься с этой надеждой… С работы в районе домой спешишь: а вдруг муж дома один? Если и дома, всё равно, что и нет его, не замечает, занят своими делами, приятели заходят, нэпманы… А всё ждёшь, всё надеешься!.. Пока не стряслось то, последнее — из-за чего я и ушла от него… Совсем ушла. И уж больше не вернусь.

Пришла я с собрания, за полночь. Захотела чаю. Стала самовар ставить. Мужа ещё не было. Да я и не ждала. Слышу, в передней дверь отпирают. Значит, муж вернулся, у него свой ключ теперь имелся, чтобы меня не будить. Пока возилась с самоваром, вспомнила, что пакет ему принесли, срочный, а лежит он у меня в комнате; оставила самовар и вошла к нему с пакетом. Смотрю и, как и в прошлый раз, не понимаю: кто с ним? Муж, а рядом с ним высокая, стройная женщина. Оба на меня обернулись… Глазами с мужем встретились, вижу сразу — трезвый!.. И ещё больнее стало. Так больно, что кричать хотелось. И женщина смутилась.

А я… Сама не знаю, как я это так спокойно положила пакет на стол и сказала: «Тебе срочный пакет». И ушла. А как одна осталась, так меня всю трясти начало, точно в лихорадке. Боялась, что рядом услышат, легла на свою постель, с головой одеялом закрылась, хочу ничего не слышать, не знать, не чувствовать… А мысли так и скачут… Мучают.

Слышу, как они там шепчутся, не спят. Голос женщины громче. Будто упрекающий. Может быть, это его «подруга», он её обманул, сказал, что не женат? Может быть, он и сейчас от меня отрекается? Всё передумала, всё перестрадала… Тогда, когда он пьяный проститутку привёл, мне хоть и горько было, а не так я мучилась… Теперь я поняла, что не любит он меня! Даже как товарища или как сестру… Сестру и ту бы поберёг, не стал бы в дом приводить женщин… И каких женщин!.. Продажных, уличных! Наверное, и эта из таких! Другая бы ночью так не пошла! И такое у меня на неё зло вдруг взяло, что, кажется, готова к ним в комнату ворваться и своими руками её из дому вытолкнуть. Так и промучилась до рассвета. Глаз не сомкнула. А рядом — затихло… И вдруг слышу по коридору шаги, осторожные, будто кто крадётся. Поняла, что это — она. Слышу, в кухню дверь открыла. Что ей там надо? Жду, слушаю. Тихо. Не возвращается. Вскочила. И в кухню. Смотрю, сидит она на табуретке возле окошка, голову низко так опустила и горько, горько плачет… А волосы у ней длинные, светлые, красивые, всю её окутали… Подняла на меня глаза, и такое в них горе, что я сама испугалась. Подошла к ней, а она навстречу мне встала.

— Простите, говорит, что я в ваш дом пришла. Я не знала, что он не один живёт… Мне это очень, очень тяжело…

Я её тогда не поняла, думала, это не проститутка, а его подруга. И уж не знаю, как это у меня вырвалось:

— Вы его любите? — А она на меня с таким удивлением посмотрела:

— Мы в первый раз вчера встретились. Он обещал «хорошо заплатить», а для меня теперь всё равно кто, лишь бы заплатил!..

Уж не помню, как это было, только она мне тут же всё рассказала: как её три месяца тому назад «сократили», как она всё продала, голодала, без крова очутилась, как мучилась, что перестала старухе матери высылать, и та ей писала, что тоже с голоду умирает. Две недели тому назад она пошла «на улицу» и сразу ей повезло, завела «хорошие знакомства» и теперь вот она одета, сыта и матери высылает… Рассказывает, а сама руки ломает…

— Ведь я с аттестатом… Хорошо училась… И я ещё очень молодая, мне всего девятнадцать лет. Неужели так и пойти на дно?..

Вы не поверите, слушала я её, а у самой все внутри от жалости перевернулось. И вдруг я поняла: не будь у меня мужа, и я была бы в таком же положении, как она, безработная, без крова… Ночью, когда я на кровати своей лежала и мучилась, у меня против неё злоба так и кипела. А теперь вдруг вся злоба у меня на мужа повернулась. Как он смел пользоваться таким безвыходным положением женщины? Он же сознательный, ответственный работник!.. Вместо того чтобы помочь безработному товарищу, он его покупает! Покупает его тело для своего удовлетворения!.. Это показалось мне так отвратительно, так гадко, что я тут же сказала себе: с таким человеком я жить не останусь!

Она ещё много мне рассказывала. Мы вместе растопили плиту, заварили кофе… Муж всё спал. Потом она вдруг заторопилась уходить.

Я её спросила: «А он с вами расплатился?».

Она покраснела. Стала уверять меня, что теперь она ни за что не возьмёт денег после всего, что мы с ней говорили… Что она не может этого…

Я видела, что она хочет уйти, пока муж не проснулся. Я её не удерживала. Вам это покажется странным, но мне было так тяжело с ней расстаться! Точно она мне родная стала… Такая она была молоденькая, несчастная и одинокая. Я оделась и пошла её проводить. Мы долго шли пешком, потом посидели ещё в сквере, всё говорили. Я ей тоже рассказала про своё горе… У меня было ещё в запасе моё последнее жалование, расчётное… Я уговорила её взять его. Она долго отказывалась, но потом приняла с тем, чтобы я обещала обратиться к ней в случае, если у меня будет нужда… Так мы и распрощались, будто сёстры…

А к мужу у меня тогда же всё отмерло. Как-то вдруг. Ни обиды, ни боли. Будто его похоронила… Он попробовал объясняться, когда я домой вернулась. Но я даже не возражала, не плакала и не упрекала. А на другой день переехала к подруге. И начала искать работу. Вот уже три недели ищу — ничего не предвидится. Несколько дней тому назад, когда увидала, что дольше у подруги ночевать неудобно, пошла к той девице, которую муж тогда привёл. Но оказалось, что она накануне выбыла в больницу… Так и скитаюсь без работы, без денег, без крова… Неужели же и меня ждёт то же, что её?..

Глаза моей собеседницы вопрошают жизнь с отчаянием, с тоскою. Вся скорбь, весь ужас, вся мука сотен тысяч женщин перед лицом ещё не побеждённого врага — безработицы — слилась в этом взоре, взоре одиноко стоящей женщины, бросающей вызов отжившему укладу жизни…

Она ушла. Но её взор преследует меня. Он требует ответа, он зовёт к активности, к строительству.

Примечание редакции «Коммунистки»:

Рассказ тов. Коллонтай рисует безвыходное положение уволенных, в силу сокращения штатов, девушек и женщин. Потеря службы — вещь тяжёлая, для целого ряда уволенных — трагедия. Однако сокращение штатов было необходимо для оздоровления Госаппарата, и его необходимо было провести. И это сокращение не могло не ударить больно по ряду лиц. И всё же выход для уволенной не одна улица.

Выход — помощь от организации. Ни одна из пострадавших в рассказе тов. Коллонтай об организации не вспомнила, не обратилась к товарищеской поддержке. Пусть помощь организации была бы недостаточна, но нравственная поддержка была бы дана. Может быть, лучше бы было посвятить рассказ не уволенной служащей, а уволенной работнице, притом работнице организованной, идущей со своим горем в союз и там черпающей бодрость, там встречающей тёплое участие и товарищеский совет. Может быть, в таком рассказе было бы больше жизненной правды.

Письма к трудящейся молодёжи. Письмо 3‑е. О «Драконе» и «Белой птице»

Кто опубликовал: | 03.03.2021

Считая целый ряд мест в статье т. Коллонтай спорными, редакция печатает в дискуссионном порядке.

Примечание редакции «Молодой гвардии».

Вы спрашиваете меня, мой юный товарищ-соратница, почему вам и многим учащимся девушкам и трудящимся женщинам Советской России близка и интересна Анна Ахматова, «хотя она совсем не коммунистка»? Вас тревожит вопрос: совместимо ли увлечение писателями, в которых живёт «чуждый нам дух», с настоящим пролетарским мировоззрением?

Давайте разберём этот вопрос основательно. Как материал для иллюстрации своих мыслей мы используем вашу же любимую писательницу.

Передо мной лежат три белых томика Анны Ахматовой: «Чётки», «Белая стая» и «Anno Domini 21».

Перелистав эти томики, прежде всего отвечаю вам: Ахматова вовсе не такая нам «чужая», как это кажется с первого взгляда. В её трёх белых томиках трепещет и бьётся живая, близкая, знакомая нам душа женщины современной переходной эпохи, эпохи ломки человеческой психологии, эпохи мёртвой схватки двух культур, двух идеологий — буржуазной и пролетарской. Анна Ахматова — на стороне не отживающей, а создающейся идеологии.

Ахматова не просто «поэтесса», каких много, перепевающая то, что уже не раз говорили великие писатели уходящей культуры и говорили сильнее и ярче слабых подражательниц-поэтесс. Ахматова — сама творец. И, как поэт-творец, она привносит в искусство, а значит, и в знание человеческой души то, что не сумели сказать до неё крупнейшие буржуазные поэты.

Ахматова поёт не о «женщине» вообще, а о женщине нового склада, той, что своим трудом пробивает себе жизненный путь.

Как художник-творец, Ахматова не пропускает переживаний женской души сквозь призму мужской психологии, а говорит о женщине то, что в тайниках своих переживает почти каждая самостоятельно трудящаяся женщина, стоящая на переломе двух эпох. И в этой-то правде о чувствах и эмоциях современных трудящихся женщин, рождённых зарёй новой культуры, заключается то зерно нового подхода к жизни, что роднит творчество Ахматовой с мышлением восходящего класса и делает три её белых томика близкими вам и вашим товаркам.

Чтобы выковать новую культуру, свою идеологию, трудящееся человечество не может и не должно подходить к жизненным проблемам и явлениям с однобоким мужским подходом, как это делало буржуазное общество. Нельзя оценивать и разбирать явления, опираясь лишь на мужское восприятие. Особенно, когда дело идёт о проблемах пола, о старой, как само общество, «загадке любви», которой главным образом посвящены стихотворения Ахматовой и что вас отчасти смущает1. В буржуазном обществе женщина не была самостоятельной социальной, трудовой единицей, поэтому её оценка явлений, её психология не бралась в расчёт. Она ничего не привносила нового, своего в культуру и в миропонимание.

Идеология восходящего трудового класса, охватывающая запросы, стремления, чувствования и восприятия двух полов, требует другого; при творчестве новой культуры не может быть исключён такой крупный фактор, каким в социальной жизни трудового общества является женщина. А между тем не подлежит сомнению, что особенности душевного склада женщины, воспитанные в ней веками, заставляют женщину по-иному подходить к целому ряду явлений — к материнству, к проблеме любви, к творчеству, к выбору труда. Идеология восходящего класса должна вмещать в себя духовно-душевные ценности, выработанные обоими полами.

Но чтобы дать место женщине в деле создания основ новой культуры, надо прежде всего знать, какова же та внутренняя работа, какая творится в душе женской трудовой массы в переходный момент, момент ломки понятий и взглядов. В этом смысле три белых томика Анны Ахматовой представляют несомненный интерес, и я рада, что ваш запрос, моя юная товарка, заставил меня глубже продумать эту писательницу. Пусть Анна Ахматова умеет осветить нам лишь один изгиб женской души, пусть вскрывает нам лишь те переживания женщины, что сопричастны к «загадке любви». Но сейчас на переломе и это важно. Не надо забывать: именно во взаимоотношениях полов сейчас совершается величайшая в истории человечества революция и идеология пролетариата заключает в себе ответ и на эту неразрешимую при буржуазной культуре «загадку».

Конечно, Анна Ахматова не коммунистка, и потому ей чужд и незнаком тот законченный тип новой женщины-борца, строителя, деятеля, который в своих недрах, в суровой борьбе, уже выковывает рабочий класс. Тех женщин, которые для себя разрешили в том или ином виде проблему любви и которые перед грозной для женщины переходного времени властью Эроса сумеют всегда отстоять своё человеческое «я», не утратив скреп с коллективом. Но много ли таких законченных типов новых женщин»? Большинство, огромное большинство женщин либо во власти пережитков буржуазной культуры, либо, в лучшем случае, на «переломе». Не только крестьянки, жёны рабочих и мелких служащих, но и многие жёны «партийных работников» живут основами буржуазной идеологии. Они даже ещё не на «переломе».

Они и в жизнь, и в любовь вносят весь тот багаж, каким питались ещё наши матери. Их уму и их сердцу белые томики Ахматовой ничего не скажут… Но работницы (широкие массы, не единицы), учащаяся молодёжь, женщина, трудящаяся на всех поприщах,— на «переломе».

И только тонкий слой пролетарского авангарда, тесно связанный с коммунистическим мировоззрением, имеет в своих рядах новый тип женщин-товарищей, личностей, деятелей. Но кто решится утверждать, что и в них бесследно исчезли следы духовно-душевного порабощения женщины пережитками буржуазной культуры?

Не подлежит сомнению, что чувство связи своей с коллективом, радость участия в борьбе за идеалы своего класса, лихорадка строительного творчества, гордость удачного трудового процесса, вера в свои собственные силы — все эти переживания и чувства в гораздо большей степени свойственны рядовому пролетарию, чем женщине трудового класса. Всем этим чувствам и стремлениям женщина ещё только учится, вступая в активную жизнь своего класса. Веками, тысячелетиями воспитывалась женщина в сознании, что она лишь «тень мужчины», его придаток, его отражение. Мудрено ли, что и сейчас, после тоге как трубный глас революции призвал и женщину на боевой пост, она всё ещё не верит в себя, в свою «самоценность» для коллектива, она всё ищет опору в мужчине и утверждения своего «я» через его любовь к себе, через признание себя своим избранником…

И всё-таки революция не прошла для духовного облика женщины бесследно. Женщина в годы великой революции концами пальцев своих ощутила возможность нового «бытия», где она, женщина, будет признана равноправной и самостоятельной единицей в социальном коллективе. Революция вознесла женщину на небывалую высоту, она поставила её рядом с её трудящимся товарищем и признала целесообразность такого равноправия. Сдвиг небывалый. Все основы тысячелетнего существования женщины потрясены. В её душе идёт трудная работа осознания своего «я», своего места в коллективе и своих взаимоотношений с недавним её владыкой мужчиной. Чтобы поспеть за жизнью, чтобы не быть затёртой и затоптанной в борьбе за существование, женщине приходится спешно сбрасывать обветшалые ценности буржуазной идеологии. И в первую очередь переоценить свои отношения к другому полу. Либо подчиниться предписаниям буржуазной идеологии и остаться «при мужчине», то есть стать вне активной жизни коллектива, либо перешагнуть Рубикон и вступить на почву пролетарской идеологии, вносящей своё слово в отношение между полами. Третьего пути нет.

Сознание своей нужности не семье, не мужу, не детям, а коллективу, сознание, которое укрепило в женщине пять лет великой революции, делает женщину в эту эпоху перелома неожиданно «несговорчивой», требовательной по отношению к мужчине. Она уже не довольствуется тем, чем довольствовалась женщина, пропитанная буржуазной идеологией,— «отражать» душу и ум любимого, быть его зеркалом, его тенью, его дополнением. Она требует, чтобы и он, любимый избранник, умел бы отразить и её внутреннюю, духовно-душевную жизнь. Любить и быть любимой мало. Она инстинктивно-стихийно добивается, чтобы и в любви установилось то же товарищество, то же равенство и то же взаимное признание, какое лежит в основе взаимоотношений всех членов коллектива, проникнутого пролетарской идеологией. Великая революция совершается в душе широкой массы женщин, втянутых в круговорот трудового процесса коллектива.

Того же нельзя пока сказать про широкую массу мужчин трудового класса. Ломка устоев жизни во взаимоотношениях полов в первую очередь коснулась женщины. Мужчину оно затронуло пока лишь внешне, лишь поскольку муж или «товарищ по жизни» ощущает на себе неудобства вовлечения женщины в жизнь трудового коллектива: остывший обед из-за службы жены, непришитая пуговица, необходимость «пасти детей», пока жена на собрании делегаток… Всё это внешние факторы, досадные, непривычные, но которые ещё не создают переворота в психологии, в понятиях среднего мужчины. Мужчина ещё не научился тому, что ему придётся иметь дело с женщиной иного склада, иных душевно-духовных запросов, что прошло то время, когда женщина не только служила своему владыке, но и внутренне к нему приспособлялась.

Мужчина всё ещё думает, что женщина либо «приятная встреча» для утоления плоти, либо его верная законная тень — жена.

Он не представляет себе, что настаёт час, когда и ему придётся посчитаться с запросами своей подруги и товарища, когда ему придётся душевно к ней приспособиться, если он не захочет потерять её любовь, её привязанность, её дружбу. Мужчина всё ещё вносит в любовное общение полов весь тот багаж обветшалых переживаний, какой создала буржуазная культура. А женщина уже черпает свои запросы и чувства из области новой идеологии. Конфликт неизбежен.

Этот конфликт и составляет содержание трёх белых томиков Ахматовой. Конфликт, с которым в той или другой мере успели уже столкнуться и вы сами и ваши товарки, конфликт, который тяжело гнетёт сейчас каждую женщину трудового класса, пытающуюся переступить Рубикон буржуазной культуры.

Вот почему, мой юный друг, и вам близки стихи Ахматовой, хотя она и «ноет только про одну любовь». Каждая страничка Ахматовой — это целая книга женской души. Одна строка её стихов, чёткая, выпукло точная, даёт больше, чем многотомные психологические романы многих современных писателей.

Две основные темы, два мотива повторно звучат в её стихах: конфликт в любви из-за непризнания в женщине со стороны мужчины её человеческого «я». Конфликт в душе самой женщины из-за неумения совместить любовь и участие в творчестве жизни.

Помните стихотворение Ахматовой «Вечер»? Она, любящая женщина, проводит первый вечер одна с любимым. «Любимый» удостоил её своим вниманием, «любимый» с ней…

Поэт, не знающий сложной работы, которая совершается в душе женщины нового склада, описал бы это первое свидание в радужных красках. «Ликующие глаза женщины», «задыхающиеся от счастья уста»… Но может ли быть «ликующая радость» тогда, когда женщина чувствует, что её настоящее человеческое «я» не воспринято любимым? Когда любимый и любящий видит в ней не то, что есть в ней своего индивидуального, отличного, а потому социально-ценного, а лишь то, что в ней «повторно-видовое», общеженское? Проклятие пережитков буржуазной культуры отравляет любовное общение. Редкий мужчина, даже стоящий в передовых рядах борющегося класса, научился уже чутким ухом души слышать духовный голос своей любимой подруги. Для большинства мужчин женщина всё ещё только «Ева, сотворённая из ребра Адама»…

А женщина ждёт, чтобы избранник её сердца увидел, признал её целиком, воспринял как личность и человека. Конфликт неизбежен. В «Вечере» Ахматовой он передан выпукло и ярко.

В саду играет музыка. Первое свидание, но для неё музыка звучит полная «невыразимого горя». Он — избранник — не слышит работы её души, он не угадывает её запросов, он не видит в ней её настоящее самоценное «я». Для него она лишь «видовое» — женщина.

«Так гладят кошек или птиц.
Так на наездниц смотрят стройных…»

И в голосе скрипок, поющих в саду, ей слышится горькая ирония над желанным часом первого свидания:

«Благослови же небеса,
Ты первый раз одна с любимым…»

Но ещё острее боль, когда любящий и любимый, ослеплённый «мужским самодовлением», не умеет и не хочет видеть в женщине равноценную, творческую силу, вносящую наравне с ним ценности духовные или материальные в сокровищницу жизни. В стихотворении «В последний раз мы встретились тогда» Ахматова вскрывает весь наивный эгоизм любящего мужчины, наносящего легко и небрежно глубочайшие раны своей подруге и даже не замечающего этого.

Оба — поэты, оба — творцы. Для обоих творчество — основа жизни2.

Но, признавая праве на творчество для себя, он, любимый, в ней любит и признаёт всё остальное, только не суть её души.

«Он говорил о лете и о том,
Что быть поэтом женщине — нелепость…»

И в этот миг давно наболевшее несозвучие, мучившее, туманившее радость любви, вдруг во всём грозном объёме делается ясным женщине. Если он не видит, не признает в ней «главного», того, что она поэт-творец, что же он в ней любит? «Видовое» — общеженское?

Острота боли повышает восприимчивость внешних впечатлений. С его ранящими словами навеки связано для неё воспоминание «О высоком царском дворце и Петропавловской крепости»…

Слепой, не слышащий работы её души, он отдаёт ей «последнюю из всех безумных песен». Но для неё жребий брошен. Одна из многих встреч превращается для неё «в последнюю».

Той же мукой несозвучия полно стихотворение «Сжала руки под темной вуалью». Объяснение закончено. Всё, что наболело за дни любви несозвучной, все «горькие правды», все уколы, что наносил он ей небрежно, любя, но не слыша истинного голоса её души, она теперь бросила ему в лицо. Выход один — поставить крест на любовь, лишь мучающую и терзающую, на нездоровое чувство, где нет внутреннего признания друг друга.

Оскорблённый, непонимающий, в её словах он читает одно: разлюбила!

«Вышел шатаясь,
Искривился мучительно рот…»

По сердцу её ударила, полоснула непоправимость сказанного. Остановить его, удержать! Он не понял её, а она — она, любя его, лишь требует признания себя.

«Я сбежала перил не касаясь,
Я бежала за ним до ворот.
Задыхаясь я крикнула: шутка,
Всё, что было! Уйдёшь — я умру».

Глаза женщины полны неизбывного отчаяния. Но он, любимый, в этом зове слышит лишь одно: признание своей «мужской» власти. И в полном сознании своего превосходства над любящей женщиной, он кидает небрежно трезвую, но больно ранящую фразу:

«Улыбнулся спокойно и жутко
И сказал мне: не стой на ветру».

Завтра, он в этом уверен, когда с неё окончательно сойдёт «блажь» нелепых женских запросов, он вернётся к ней прежним «властелином».

К чему же были все её дикие, злые слова, если вдогонку ему она бросает своё обычное: «уйдёшь — я умру?». А она глядит ему вслед и думает одно: не понял опять!

Мужчина, не переступивший границу буржуазной культуры в области общения полов, умеет видеть, воспринимать духовный облик любимой женщины лишь в краткий период влюбления. Но прошёл час влюблённости, и мужчина снова полон лишь собой, снова теряет способность видеть женщину целиком, во весь её человеческий рост.

«Неужели ты обидишь
Так, как прошлый раз,
Говоришь, что рук не видишь…
Рук моих и глаз…»,—

спрашивает женщина в стихотворении Ахматовой «Здравствуй! Лёгкий шелест слышишь…».

Она пришла к нему, к любимому, уже заранее насторожённая, внутренне сжатая. Она боится новых уколов непонимания, новой духовной боли от неприятия им её «духовного я». Но он полон только собою. Она ему нужна как зеркало для отражения самого себя. А женщина стоит перед ним с протянутыми руками и ждёт не поцелуев, а чуткого восприятия себя. И ждёт напрасно. Он не видит «ни рук её, ни глаз».

Любит, а не видит.

Боль несозвучности так остра, что у женщины рождается невольное желание искать исхода «под душным сводом моста».

Буржуазная культура веками воспитывала в мужчине навыки самодовления. Мужчины трудового класса в общей массе своей ещё далеко не преодолели этих навыков. Но трудовая молодёжь должна отдать себе отчёт, что эти навыки вовсе не есть нечто «законное», что это лишь пережитки буржуазного миросозерцания и что с пролетарской идеологией они не совместимы.

Пролетарская идеология в области отношений между полами построена на признании равенства всех членов трудового коллектива. Идеология пролетариата не может допустить подчинения одного другому, неравенства даже в любовном общении.

Укрепление идеологии пролетариата повлечёт за собой не утверждение самодовления личности, не рост эгоистических навыков, а наоборот, рост бережливо-чуткого отношения ко всем сочленам коллектива, уменье в каждом видеть товарища и человека.

Мужчина, в котором крепки ещё навыки буржуазной идеологии, нередко сам того не замечая, в угоду своим удобствам, внешним или внутренним, требует, чтобы женщина принесла в жертву самое ценное, что в ней есть,— её «белую птицу», свою личность.

Он может любить её как «Божие солнце» (по выражению Ахматовой), и всё же он будет добиваться, чтобы женщина «приспособилась» к нему, чтоб она отказалась от своего «я» и только жила им, отражая в себе его духовный облик.

Так воспитала мужчину буржуазная культура.

Но и в массе трудящихся женщин революция уже разбудила «белую птицу».

«Белая птица» трепещет, бьётся, она требует признания. Это беспокоит мужчину с навыками буржуазной культуры, это ему неудобно. Не каждая женщина переходной эпохи знает свою ценность как личность и работника.

Не каждая доросла до сознания, что у члена трудового общества первая обязанность — служение коллективу, а затем уже долг перед отдельными людьми, как бы вам дороги и близки эти люди ни были. Любящая, любимая женщина переходной эпохи перед властью любви не всегда умеет решительно и твёрдо отстаивать свои права человека.

Внешне, на первый взгляд мужчина часто побеждает. Но Ахматова (и это самое интересное и важное) вскрывает перед нами тайник женской души и ту работу, которую в женщине рождают зачатки нового миропонимания. Женщина, в чьей душе уже разбужена «белая птица», женщина с запросами, толкающими её на работу для общества, или с сознанием долга перед коллективом уже не найдёт покоя и счастья без своей «белой птицы». Женщина могла оставаться отражением мужчины, могла не дорожить «белой птицей», пока властный голос коллектива не призвал её к себе на служение. Теперь этот голос прозвучал.

Женщина может всё же иногда «закопать свою» «белую птицу», может обещать любимому, даже «не плакать о ней», но всегда и всюду ей будет слышаться её манящий, знакомый, зовущий голос… Воспоминание о «белой птице», мысль о том, чем женщина могла бы быть, что она могла бы привнести в жизнь коллектива, если б не власть буржуазных навыков, будет убивать не только радость жизни, но и радость любви.

«Каменным сделалось сердце моё»3.

Любовное общение, построенное на подчинении одной личности другому, на урезывании своего «я» для другого, есть плод уродливых отношений между полами, созданных буржуазной культурой. Только взаимное признание гарантирует полноту счастья и позволяет любви расцвести полным цветом.

Та же мысль выражается другим стихотворением Ахматовой:

«Ты всегда таинственный и новый,
Я тебе послушней с каждым днём.»

В угоду избраннику женщина терпит величайшее насилие над своим «я», мирится с запретом «петь и улыбаться» (другими словами, жить тем, что дорого ей), но покорность женщины не увеличивает «радость любви» и не несёт счастья. Наоборот, обезличивание себя рождает в женщине несказанную тоску неудовлетворённости, сознание своей «никчёмности», своей ненужности для мира.

«Так земле и небесам чужая
Я живу и больше не пою…»

Может ли быть бо́льшая скорбь, бо́льшая тоска, чем чувство своей одинокости, своей чуждости земле (коллективу) и небу (творчеству, работе)?

Любовь вместо того, чтобы дать окрылённую радость, стать «праздником жизни», превращается в испытание «железом и огнём». Любовь становится пленом — «гнетущим пленом».

Со временем, когда укрепится быт нового трудового общества и пролетарское мышление победит во всех областях, женщина будет твёрдо знать, что нет над нею иного господина и владыки, кроме хозяина, организатора жизни коллектива.

Со временем, когда новые коллективистические навыки и чувства подточат в мужской психологии самодовлеющее начало, воспитанное в нем буржуазной культурой, мужчине организованного трудового человечества и в голову не придёт требовать, чтобы любимая им женщина «закопала свою белую птицу». Эту-то белую птицу он и будет любить и ценить в ней, а не общеженское, не видовое, повторное. Тогда исчезнут те томительные конфликты в любви, что чётко отражает перо Ахматовой и что заставляет вас, коммунистку, плакать над белыми томиками не коммунистки Ахматовой.

Но я слышу ваш неудовлетворённый вопрос: Всё это «будет»! Пусть так. Но как же сейчас? Теперь? Где выход?

Оставаясь на почве пролетарского миропонимания, перелистайте стихи Ахматовой и вы даже в её томиках найдёте ответ и на этот больной для вас и многих вопрос.

Любовь, в период борьбы двух культур и двух мировоззрений, в большинстве случаев обращается для женщины в «душевный плен».

Но что такое любовь? Это известное состояние души, которое, как и всякое наше переживание, подвержено неизбывным, определённым, психологическим законам. Надо знать эти законы, и тогда выход из «любовного плена» подсказывается сам собою. И подсказывает его сама жизнь.

Женщина, пропитанная буржуазной культурой, могла вполне мириться с уничтожением своей личности во имя любви. Любовь к мужу, к детям — единственная область, где женщина могла проявить своё творчество, себя.

Женщина прошлой культуры могла подавить, задушить своё маленькое, никому, кроме семьи, не нужное «я» и всё же быть счастливой. Женщина трудового класса, познавшая свою ценность хотя бы как крошечного винтика в механизме коллективного строительства жизни, никогда не простит своему избраннику задушение в ней «белой птицы».

Любовь, в которую влита капля яда неудовлетворённости и внутренней, душевной сжатости, неизбежно пойдёт на убыль.

Мужчина, убивая «белую птицу» в женщине, стремится этим прочнее закрепить женщину за собою. А на самом деле именно этим поступком он облегчает ей внутренний уход от него. Любовь, идущая на убыль от неудовлетворённости, облегчает бегство из любовного плена.

Едва ли не лучшие стихи Ахматовой посвящены окрылённой радости освобождения женщины от оков любви, в которой нет взаимного признания, нет истинного духа товарищества.

«Слаб голос мой, но воля не слабеет,
Мне легче стало без любви.»

Душа ещё изранена пережитой мукой несозвучности и борьбы за освобождение из плена, ещё «слаб» её голос, но уже воля к жизни, к творчеству, к работе вернулась. И эта воля крепка. Уже мир не замыкается для неё тесным кольцом любовных переживаний:

«Ушла к другим бессонница-сиделка,
Я не томлюсь над серою золой,
И башенных часов кривая стрелка
Смертельной мне не кажется иглой…».

Будто из душного подземелья вышла женщина на свежий, вольный воздух и видит, как мир велик, как прекрасны и разнообразны зовущие голоса жизни вне замкнутого круга «любовных радостей и пыток».

В стихотворении Ахматовой «Я научилась просто, мудро жить» передана радость восприятия самого бытия за узким кругом любви. Уйдя из плена любовного, женщина может снова «слагать стихи», слушать жизнь, творить.

«И если в дверь мою ты постучишься,
Мне, кажется, я даже не услышу» 4.

Плен любви убил любовь. А нет любви, и нет больше власти человека над душой, над личностью другого.

«Как сладко, что не надо
Мне больше ревновать…»5,—

вырывается радостная строфа у Ахматовой, говорящая о том, что полный круг освобождения из плена любовного завершён.

«Теперь никто не станет
Свечу до утра жечь…»6.

С изжитой любовью отошла и вся горечь несозвучия, вся тоска по задушенной «белой птице». И вместо прежнего бунта против «властелина сердца» остаётся к нему лишь тёплая жалость.

«Ты плачешь? Я не сто́ю
Одной слезы твоей.»7.

Оковы плена любви порваны (быть может, не без боли), женщина, носящая в себе «белую птицу», радостно приветствует жизнь, в которой ей при условиях трудового общества заготовлено место для творческого проявления себя, для слияния своих усилий с созидательными усилиями коллектива.

«Ты свободен — я свободна,
Завтра лучше, чем вчера.»8.

Прощаясь с любимым, женщина сознает с гордым чувством удовлетворения:

«А я иду владеть чудесный садом,
Где шелест трав и восклицанье муз…».

Не пустота и одиночество, а работа в «чудесном саду» коллективного творчества жизни ждёт женщину, хлебнувшую из чаши целительного напитка пролетарской идеологии.

Так при современных условиях переходного времени разрешается проблема любви, сотканная из неокрепшего сознания в женщине своей связи с коллективным и из самодовления мужчины, воспитанного в нём буржуазной культурой.

«Дракон» в мужчине, о котором говорится в стихотворении Ахматовой «Путник милый», должен быть побеждён признанием ценности «белой птицы» в каждой женщине, члене трудового коллектива. Надо, чтобы наши товарищи, особенно молодое поколение трудовой молодёжи поняло и знало, что нельзя безнаказанно убивать «белую птицу» в той, которая уже соприкоснулась с жизнью коллектива. «Дракон», уничтожающий «белую птицу», рискует при этом остаться один.

«Значит, уход из плена любви, другими словами, разрыв с любимым — единственное решение современной «загадки любви?»,— спросите вы с тоскою. «Но как же быть, если сердце сильнее?»

Не без боли, не без криков отчаяния, не без глубоких ран сердца разрешается сейчас проблема любви в запутанных условиях перелома культуры. Но уход из плена любви — не единственный исход. Есть и другой, может быть, наиболее трудный для большинства женщин: научить своего товарища по жизни не ранить «белую птицу», а убить в самом себе «дракона».

Если любящему человеку будет ясно, что, кроме круга любви, у женщины есть и другой ценный для неё мир, что не к одному ему протянуты золотые нити её сердца, но что ещё больше нитей привязывают её духовно к жизни коллектива — вашему товарищу по жизни, мой юный друг и соратница, придётся преодолеть своё «самодовление» и перестроить, перевоспитать свою психологию на новый лад пролетарского восприятия мира и жизни. А раз так, ему придётся признать белую птицу в своей подруге.

Вы пишете мне, мой юный друг, что Ахматова особенно близка и дорога вам тем, что она умеет оттенить тонкости чисто женских переживаний. Вы вспоминаете, как болезненно ранят женщину внешняя нежность и забота уже разлюбившего её мужчины.

«Настоящую нежность не спутаешь ни с чем,
Она тиха…»

Вы восхищаетесь стихами Ахматовой, где воспето не достижение счастья, а ликование души от предвкушения приближающейся радости. Да, вы правы, стихотворение Ахматовой

«Просыпаться на рассвете
От того, что радость душит…»

можно считать в передаче этой эмоции классический.

Не спорю с вами, что правдиво схвачена у Ахматовой и чисто женская чёрточка: любовь к красоте существует постольку, поскольку «красота» отразится восхищением в глазах избранника. Нет его, и женщине не нужна и своя красота.

«И туго косы заплела,
Как будто, завтра нужны будут косы…»

Его, избранника сердца, завтра не будет, и «косы завтра не нужны». Всё это правдивые, тонко схваченные Ахматовой штришки женской психологии. Но, мой юный друг, разве зарисовыванием этих привходящих несущественных чёрточек женской души близка вам Ахматова?

Конечно, нет.

Вы любите Ахматову за то, что она стоит за права «белой птицы» и что в её томиках запечатлены трудные поиски пути, ведущего женщину в храм духовно нового человечества.

Заметьте, самые светлые, бодрые и радостные по настроению стихи Ахматовой всегда рисуют нам переживания женщины, когда она стоит одна, вне круга любовных радостей и пыток, когда она просто работает. Полноту радости жизни женщина Ахматовой ощущает не тогда, когда находится в объятиях любимого, а когда она несёт суровый труд, вкладывая крупицу своей энергии в сокровищницу-коллективного творчества. Труд — вот что даёт счастье, говорит нам Ахматова в своём стихотворении «Покинув рощи». С умилением вспоминает она:

«О зимние таинственные дали,
О милый труд и лёгкая усталость…»

Бодрую радость труда дополняет общение с духовно-созвучным товарищем, не избранником сердца, а именно товарищем и другом, общение с которым бодрит и обогащает душу, а не беднит её «приспособлением» к другому.

«Музы ваши близки
Беспечной и пленительной дружбой,
Как девушки, не знавшие любви…»

Вам и вашим товаркам близка и родственна Ахматова именно тем, что воспетая ею женщина уже вышла из крута семейно-брачных интересов, содержание жизни её не замыкается любовью, и в груди она носит уже «белую птицу», но ещё не настолько закалена борьбой, чтоб уметь совмещать творчество, труд, слияние с жизнью коллектива и праздник жизни — любовь. В любви женщина ещё не умеет противиться «дракону», как не научился ещё мужчина ценить в женщине «белую птицу». Но всё чаще выпрямляется женщина, член трудового коллектива, становясь как равная возле своего товарища по жизни, всё чаще бросает она своему недавнему владыке —

«Тебе покорной? Ты сошёл с ума!..»

Не мужа ищет женщина с «белой птицей» в душе, а товарища по жизни. Чем глубже проникнет в широкие массы идеология рабочего класса, тем меньше места останется для тех конфликтов в любви, о которых поётся в белых томиках Ахматовой. Место «любовного плена» займёт окрылённая радость любви, построенная на обоюдном признании, на товарищеской бережливости друг к другу, на чутком общении созвучных душ.

Буржуазная культура воспитала и укрепила в мужчине «дракона», а в женщине убила «белую птицу». Культура трудового человечества создаёт условия, при которых вместе с самоуничижением женщины исчезнет древнейшая проблема: борьба полов.

«Дракон» исчезнет. Победит «белая птица», творчество каждого и каждой — в недрах коллектива.

Примечания
  1. То, что в белых томиках Ахматовой отводится главное место любви, конечно, указывает, что Ахматова ещё сама на гребне перелома и что если в проблемах любви она уже чует новую правду, то в остальных вопросах она ещё не ухватила содержание новой культуры.↩
  2. Обозначение поэт взято как символ, те же переживания повторны у всех женщин, втянутых в какую-либо область работы на коллектив.↩
  3. «Был он ревнивым, тревожным и нежным» («Белая стая»).↩
  4. «Я научилась просто, мудро жить» («Чётки»).↩
  5. «Чугунная ограда» («Anno Domini»).↩
  6. «Чугунная ограда» («Anno Domini»).↩
  7. См. то же.↩
  8. «Сердце бьётся ровно, мерно» («Чётки»).↩

Любовь и новая мораль

Кто опубликовал: | 02.03.2021

Грета Мейзел-Хесс (ок. 1920)

В период начавшегося в 1910—1911 гг. в России охлаждения к проблемам пола появилось в Германии психосоциологическое исследование сексуального кризиса Греты Мейзель-Хесс1.

Свежестью веет от книги, исканием правды проникнуто яркое, темпераментное изложение, в котором преломляется трепетная, много пережившая богатая женская душа. Мысли Мейзель-Хесс не новы — не новы в том смысле, что они реют в воздухе, что ими пропитана вся наша моральная атмосфера.

Каждый в тайне от других передумал, перестрадал проблемы, разбираемые ею, каждый мыслящий человек теми или иными путями пришёл к выводам, запечатлённым на страницах «Сексуального кризиса»; но по въевшемуся в нас лицемерию открыто мы всё ещё поклоняемся старому, мёртвому идолу — буржуазной морали. Заслуга Мейзель-Хесс та же, что и ребёнка в сказке Андерсена: она посмела со спокойным бесстрашием крикнуть обществу, что «на короле нет рубашки», что современная половая мораль — пустая фикция…

Подвергая последовательному анализу все три основные формы брачного общения между полами — легальный брак, свободный союз и проституцию, Мейзель-Хесс приходит к пессимистическому, но неизбежному выводу, что при капиталистическом строе все три формы одинаково засоряют и извращают человеческую душу, разбивая всякую надежду на длительное и прочное счастье, глубоко человеческое общение душ. При неизменном, стационарном состоянии психики человека из затяжного «сексуального кризиса» нет выхода.

Распахнуть заповедную дверь, ведущую на вольный воздух, на путь более любовных, более близких, а, следовательно, и более счастливых отношений между полами может лишь коренное изменение человеческой психики — обогащение её «любовной потенцией». Последнее же с неизбежной закономерностью требует коренного преобразования социально-экономических отношений, другими словами — перехода к коммунизму.

Каковы главные несовершенства, каковы теневые стороны легального брака? В основу легального брака положены два одинаково ложных принципа; нерасторжимость, с одной стороны, представление о «собственности», о безраздельной принадлежности друг другу супругов — с другой.

«Нерасторжимость» брака основывается на противоречащем всей психологической науке представлении о неизменности человеческой психики в течение долгой человеческой жизни. Современная мораль предъявляет достойное смеха требование, чтобы человек во что бы то ни стало «нашёл своё счастье», она обязывает его сразу и безошибочно найти среди миллионов современников ту гармонирующую с его душою душу, то второе Я, которое одно обеспечивает брачное благополучие. И если человек, а особенно женщина, в поисках за идеалом будет брести ощупью, терзая своё сердце об острые колья житейских разочарований, общество, извращённое современной моралью, вместо того, чтобы спешить на помощь своему несчастному сочлену, начнёт мстительной фурией преследовать его своим осуждением… Открытую смену любовных союзов современное общество, озабоченное интересами собственности (не «вида» и не индивидуального счастья), готово рассматривать как величайшее для себя оскорбление… «Нерасторжимость» становится ещё нелепее, если представить себе, что большинство легальных браков заключается «в тёмную», что врачующиеся стороны имеют лишь самое смутное представление друг о друге. И не только о психике другого, более того, совершенно не ведают, существует ли то физиологическое сродство, то созвучие телесное, без которого брачное счастье неосуществимо. «Пробные ночи», говорит Мейзель-Хесс, широко практиковавшиеся в средние века, далеко не «неприличный абсурд»; при иной социальной обстановке в интересах расы, для обеспечения счастья индивидуумов они могут иметь право гражданства.

Представление о собственности, о правах «безраздельного владения» одного супруга другим является вторым моментом, отравляющим легальное супружество. В самом деле, получается величайшая нелепость: двое людей, соприкасающихся только несколькими гранями души, «обязаны» подойти друг к другу всеми сторонами своего многосложного Я. Безраздельность владения ведёт к непрерывному, стеснительному для обеих сторон пребыванию друг с другом. Нет ни «своего» времени, ни своей воли, а зачастую под гнётом материальной зависимости нет даже «своего угла» отдельно от супруга… Непрерывное пребывание друг с другом, неизбежная «требовательность» к предмету «собственности» превращают даже пылкую любовь в равнодушие, влекут за собою несносные, мелочные придирки…

Моменты «нерасторжимости» и «собственности» в легальном браке вредно действуют на психику человека, заставляя его делать наименьшие душевные усилия для сохранения привязанности внешними путями прикованного к нему спутника жизни. Современная форма легального брака беднит душу и уже никоим образом не способствует тому накоплению запасов «великой любви» в человечестве, о котором столько тосковал русский гений — Толстой.

Но ещё тяжелее искажает человеческую психологию другая форма сексуального общения — продажная проституция…

Оставляя в стороне все социальные бедствия, связанные с проституцией, минуя физические страдания, болезни, уродство и вырождение расы, остановимся лишь на вопросе о влиянии проституции на человеческую психику. Ничто так не опустошает душу, как зло вынужденной продажи и покупки чужих ласк. Проституция тушит любовь в сердцах; от неё в страхе отлетает Эрос, боясь запачкать о забрызганное грязью ложе свои золотые крылышки.

Она уродует нормальные представления людей, она калечит и беднит душу, она урезывает, отнимает у неё самое ценное — способность пылкого, страстного любовного переживания, расширяющего, обогащающего индивидуальность запасом пережитых чувствований. Она искажает наши понятия, заставляя видеть в одном из наиболее серьёзных моментов человеческой жизни — в любовном акте, в этом последнем аккорде сложных душевных переживаний, нечто постыдное, низкое, грубо животное…

Психологическая неполнота ощущений при покупной ласке особенно пагубно отражается на психологии мужчин: мужчина, пользующийся проституцией, в которой отсутствуют все облагораживающие привходящие душевные моменты истинно эротического экстаза, научается подходить к женщине с «пониженными» запросами, с упрощённой и обесцвеченной психикой. Приученный к покорным, вынужденным ласкам, он уже не присматривается к сложной работе, творящейся в душе его партнёра-женщины, он перестаёт «слышать» её переживания и улавливать их оттенки…

Нормальная женщина ищет в любовном общении полноты и гармонии; мужчина, воспитанный на проституции, упуская сложную вибрацию любовных ощущений, следует лишь бледному, однотонному физическому влечению, оставляющему по себе ощущение неполноты и душевного голода с обеих сторон. Растёт обоюдное «непонимание» полов, и чем выше индивидуальность женщины, тем сложнее её душевные запросы, тем острее сексуальный кризис. Проституция опасна именно тем, что её влияние распространяется далеко за пределы отведённого ей русла…

Но и в третьей форме брачного общения — свободной любовной связи — имеется много тёмных сторон. Несовершенства этой брачной формы — отражённого свойства. Современный человек привносит в свободный союз уже изуродованную неверными, нездоровыми моральными представлениями психику, воспитанную легальным супружеством, с одной стороны, и тёмной бездной проституции — с другой. «Свободная любовь» наталкивается на два неизбежных препятствия: «любовную импотенцию», составляющую сущность нашего распылённого индивидуалистического мира, и отсутствие необходимого досуга для истинно душевных переживаний. Современному человеку некогда «любить». В обществе, основанном на начале конкуренции, при жесточайшей борьбе за существование, при неизбежной погоне либо за простым куском хлеба, либо за наживой или карьерой, не остаётся места для культа требовательного и хрупкого Эроса… Мужчина опасается отравленных стрел Эроса, большого и истинного любовного захвата, могущего отвлечь его от «главного» в жизни. Между тем свободная любовная связь, при всем комплексе окружающей жизни, требует несравненно большей затраты времени и душевных сил, чем оформленный брак или беглые покупные ласки, Начиная с того, что душевные притязания свободных возлюбленных друг к другу обыкновенно ещё выше, чем у легальных супругов, и кончая невероятной затратой времени друг на друга…

Но и перед женщиной, особенно живущей самостоятельным трудом (а таких 30—40 % во всех культурных странах), стоит та же дилемма: любовь или профессия? Положение женщины-профессионалки осложняется ещё одним привходящим моментом — материнством. В самом деле, стоит перелистать биографии всех выдающихся женщин, чтобы убедиться в неизбежном, конфликте между любовью и материнством, с одной стороны, профессией и призванием — с другой. Может быть, именно потому, что самостоятельная «холостая» женщина кладёт на весы счастья при свободной любви не только свою душу, но и любимое дело, повышается её требовательности к мужчине: она взамен ждёт щедрой расплаты, «богатейшего дара» — его души.

Свободный союз страдает отсутствием морального момента, сознания «внутреннего долга»; при неизменности же всего сложного комплекса социальных взаимоотношений нет никаких оснований рассчитывать, что эта форма брачного общения выведет человечество из тупика сексуального кризиса, как думают адепты «свободной любви».

Выход этот возможен лишь при условии коренного перевоспитания психики — перевоспитания, требующего как необходимой предпосылки изменения и всех тех социальных основ, которые обусловливают собою содержание моральных представлений человечества.

Все предлагаемые в области социальной политики мероприятия, и реформы, приводимые Мейзель-Хесс, не представляют чего-либо существенно нового. Они вполне покрываются требованиями, значащимися в социалистических программах: экономическая самостоятельность женщины, широкая, всеобъемлющая охрана и обеспечение материнства и детства, борьба с проституцией на экономической почве, устранение самого понятия о законных и незаконных детях, замена церковного брака легко расторжимым гражданским, коренное переустройство общества на коммунистических началах. Заслуга Мейзель-Хесс заключается не в том, что она позаимствовала свои социально-политические требования у социалистов. Гораздо существеннее, что в своих пытливых поисках сексуальной правды она, не будучи «активной социалисткой», набрела бессознательно на единственно приемлемый путь разрешения «половой проблемы». Вся наличность социальных проблем, этих необходимых предпосылок новых брачных отношений, не в состоянии разрешить сексуального кризиса, если одновременно не вырастет великая творческая сила, не повысится сумма «любовной потенции» человечества…

Брачный союз в представлении Мейзель-Хесс — союз, основанный на глубоком проникновении друг другом, на гармоническом созвучии душ и тел,— останется и для будущего человечества идеалом. Но при браке на основе «большой любви» нельзя забывать, что «большая любовь» — редкий дар судьбы, выпадающий на долю немногих избранников. Великая волшебница «большая любовь», расписывающая чарующими солнечными красками нашу серую жизнь, лишь скупо касается сердец своим зачаровывающим жезлом; миллионы людей никогда не знавали всесилия её колдующих чар. Что делать этим обездоленным, обойдённым? Обречь их на холодные супружеские объятия без Эроса? На пользование проституцией? Ставить перед ними, как это делает современное общество, жестокую дилемму: либо «большая любовь», либо «эротический голод»?

Мейзель-Хесс ищет и находит другой путь: там, где отсутствует «большая любовь», её заменяет «любовь-игра». Чтобы «большая любовь» стала достоянием всего человечества, необходимо пройти трудную, облагораживающую душу «школу любви». «Игра-любовь» — это тоже школа, это способ накопления в человеческой психике «любовной потенции»…

«Любовь-игра» в различных своих проявлениях встречалась на всем протяжении человеческой истории. В общении между древней гетерой и её «другом», в «галантной любви» между куртизанкой эпохи Возрождения и её «покровителем-любовником», в эротической дружбе между вольной и беззаботной, как птица, гризеткой и её «товарищем»-студентом нетрудно отыскать основные элементы этого чувства.

Это не всепоглощающий Эрос с трагическим лицом, требующий полноты и безраздельности обладания, но и не грубый сексуализм, исчерпывающийся физиологическим актом… «Игра-любовь» требует большой тонкости душевной, внимательной чуткости и психологической наблюдательности и потому больше чем «большая любовь» воспитывает и формирует человеческую душу.

«Любовь-игра» гораздо требовательнее. Люди, сошедшиеся исключительно на почве, обоюдной симпатии, ждущие друг от друга лишь улыбок жизни, не дозволят безнаказанно терзать свои души, не пожелают мириться с небрежным отношением к своей личности, игнорировать свой внутренний мир. «Любовь-игра», требуя значительно более осторожного, бережного, вдумчивого отношения друг к другу, постепенно отучила бы людей от того бездонного эгоизма, который окрашивает собою все современные любовные переживания…

В-третьих, «любовь-игра», не исходя из принципа «безраздельного» обладания, приучает людей давать лишь ту частицу своего «я», которая не обременяет другого, а помогает, наоборот, светлее нести жизнь. Это приучало бы людей, по мнению Мейзель-Хесс, к высшему «целомудрию» — давать всего себя, только когда налицо высшая, «священная» глубина и неотвратимость чувства. Сейчас мы все слишком склонны «после первого же поцелуя» посягать на всю личность другого и навязывать «целиком» своё сердце, когда на него ещё совершенно нет «спроса». Надо помнить, что лишь таинство великой любви даёт «права»…

«Любовь-игра», или «эротическая дружба», имеет ещё и другие преимущества: она страхует от убийственных стрел Эроса, она научает людей противостоять бремени любовной страсти, порабощающей, раздавливающей индивидуум. Она способствует, как никакая другая форма любви, самосохранению индивидуума, говорит Мейзель-Хесс. «Ужаснейшее явление, которое мы называем насильственным вламыванием в чужое Я, здесь не имеет места». Она исключает величайшее «грехопадение» — потерю своей личности в волнах страсти…

Наше время отличается отсутствием «искусства любви»; люди абсолютно не умеют поддерживать светлые, ясные, окрылённые отношения, не знают всей цены «эротической дружбы». Любовь — либо трагедия, раздирающая душу, либо пошлый водевиль. Надо вывести человечество из этого тупика, надо выучить людей ясным и необременяющим переживаниям. Только пройдя школу эротической дружбы, сделается психика человека способной воспринять «великую любовь», очищенную от её тёмных сторон…

Без любви человечество почувствовало бы себя обкраденным, обделённым, нищим. Нет никакого сомнения, что любовь станет культом будущего человечества. И сейчас, чтобы бороться, жить, трудиться и творить, человек должен чувствовать себя «утверждённым», «признанным». «Кто себя чувствует любимым, тот себя чувствует и признанным; из этого сознания рождается высшая жизнерадостность». Но именно это признание своего Я, эта жажда избавления от призрака вечно подкарауливающего нас душевного одиночества не достигается грубым утолением физиологического голода. «Только чувство полной гармонии с любимым существом может утолить эту жажду». Только «большая любовь» даст полное удовлетворение. Любовный кризис тем острее, чем меньше запас любовной потенции, заложенной в человеческих душах, чем ограниченнее социальные скрепы, чем беднее психика человека переживаниями солидарного свойства.

Поднять эту «любовную потенцию», воспитать, подготовить психику человека для воспитания «большой любви» — такова задача «эротической дружбы».

«Игра-любовь», разумеется, лишь суррогат «большой любви», её заместительница…

Наконец, рамки «эротической дружбы» весьма растяжимы: вполне возможно, что люди, сошедшиеся на почве лёгкой влюблённости, свободной симпатии, найдут друг друга, что из «игры» вырастет великая чаровница — «большая любовь». Вопрос лишь в том, чтобы создать для этого объективную возможность. Каковы же выводы и практические требования Мейзель-Хесс?

Прежде всего, общество должно научиться признавать все формы брачного общения, какие бы непривычные контуры они ни имели, при двух условиях: чтобы они не наносили ущерба расе и не определялись гнётом экономического фактора. Как идеал остаётся моногамный союз, основанный на «большой любви». Но «не бессменный» и застывший. Чем сложнее психика человека, тем неизбежнее «смены». «Конкубинат», или «последовательная моногамия»,— такова основная форма брака. Но рядом — целая гамма различных видов любовного общения полов в пределах «эротической дружбы».

Второе требование — признание не на словах только, но и на деле «святости» материнства. Общество обязано во всех формах и видах расставить на пути женщины «спасательные станции», чтобы поддержать её морально и материально в наиболее ответственный период её жизни.

Наконец, чтобы более свободные отношения не несли за собою «ужаса опустошения» для женщины, необходимо пересмотреть весь моральный багаж, каким снабжают девушку, вступающую на жизненный путь.

Всё современное воспитание женщины направлено на то, чтобы замкнуть её жизнь в любовных эмоциях. Отсюда эти «разбитые сердца», эти поникшие от первого бурного ветра женские образы. Надо распахнуть перед женщиной широкие врата всесторонней жизни, надо закалить её сердце, надо бронировать её волю. Пора научить женщину брать любовь не как основу жизни, а лишь как ступень, как способ выявить своё истинное Я. Пусть и она, подобно мужчине, научится выходить из любовного конфликта не с помятыми крыльями, а с закалённой душою. «Уметь в любую минуту сбросить прошлое и воспринимать жизнь, будто она началась сегодня» — таков был девиз Гёте. Уже брезжит свет, уже намечаются новые женские типы так называемых «холостых женщин», для которых сокровища жизни не исчерпываются любовью. В области любовных переживаний они не позволяют жизненным волнам управлять их челноком; у руля опытный кормчий — их закалённая в жизненной борьбе воля. И обывательское восклицание «У неё есть прошлое!» перефразируется холостой женщиной: «У неё нет прошлого — какая чудовищная судьба!»

Пусть не скоро ещё станут эти женщины явлением обычным, пусть ещё не завтра наступит сексуальный порядок — дитя более совершенного социального уклада, пусть не сразу прекратится затяжной кризис пола, уступая место «морали будущего», дорога найдена, вдали заманчиво светлеет широко раскрытая заповедная дверь…

Примечания
  1. Grete Meisel-Hess. Die Sexuelle Krise. Jena, 1911. (Грета Мейзель-Хесс (1879—1922) — австрийская феминистическая публицистка.— Маоизм.ру.)↩

Дорогу крылатому эросу! (Письмо к трудящейся молодёжи)

Кто опубликовал: | 01.03.2021

Любовь как социально-психический фактор

Вы спрашиваете меня, мой юный товарищ, какое место пролетарская идеология отводит «любви»? Вас смущает, что сейчас трудовая молодёжь «больше занята любовью и всякими вопросами, связанными с ней», чем большими задачами, которые стоят перед трудовой республикой. Если так (мне издалека судить об этом трудно), то давайте поищем объяснение данному явлению и тогда нам легче будет найти с вами ответ и на первый вопрос: какое место занимает любовь в идеологии рабочего класса?

Не подлежит сомнению, что Советская Россия вступила в новую полосу гражданской войны: революционный фронт перенесён в область борьбы двух идеологий, двух культур — буржуазной и пролетарской. Все нагляднее несовместимость этих двух идеологий, всё острее противопоставление двух в корне различных культур.

Вместе с победой коммунистических принципов и идеалов в области политики и экономики неизбежно должна совершиться и революция в мировоззрении, в чувствах, в строе души трудового человечества. Уже сейчас намечается новое отношение к жизни, к обществу, к труду, к искусству, к «правилам жизни» (т. е. к морали). В правила жизни, как составная часть, входят взаимоотношения полов. Революция на духовном фронте завершает великий сдвиг в мышлении человечества, вызванный пятилетним существованием трудовой республики.

Но чем острее борьба двух идеологий, чем больше областей она захватывает, тем неизбежнее встают перед человечеством всё новые и новые «загадки жизни», проблемы, на которые удовлетворительный ответ может дать только идеология рабочего класса.

К числу таких проблем относится и затронутый вами вопрос — «загадка любви», другими словами, вопрос взаимоотношений полов — загадка старая, как само человеческое общество. На разных ступенях своего исторического развития человечество по-разному подходило к её разрешению. «Загадка» остаётся, ключи меняются. Эти ключи зависят от эпохи, от класса, от «духа времени» (культуры).

Недавно у нас в России, в годы обострённой гражданской войны и борьбы с разрухой, эта загадка мало кого занимала. Другие чувства, другие более действенные страсти и переживания владели трудовым человечеством. Кто в те годы стал бы серьёзно считаться с любовными огорчениями и муками, когда за плечами каждого караулила безглазая смерть, когда вопрос шёл о том: кто победит — революция — и, значит, прогресс или контрреволюция — и, значит, реакция? Перед грозным лицом великой мятежницы-революции нежно-крылому Эросу («богу любви») пришлось пугливо исчезнуть с поверхности жизни. Для любовных «радостей и пыток» не было ни времени, ни избытка душевных сил. Таков закон сохранения социально-душевной энергии человечества. Эта энергия в сумме всегда направляется на главную, ближайшую цель исторического момента. Господином положения на время оказался несложный, естественный голос природы — биологический инстинкт воспроизводства, влечение двух половых особей. Мужчина и женщина легко, много легче прежнего, проще прежнего сходились и расходились. Сходились без больших душевных эмоций и расходились без слез и боли.

«…Без радости была любовь,
Разлука будет без печали».

Проституция, правда, исчезала, но явно увеличивалось свободное, без обоюдных обязательств, общение полов, в котором двигателем являлся оголённый, не прикрашенный любовными переживаниями инстинкт воспроизводства. Факт этот пугал некоторых. Но на самом деле в те годы взаимоотношения полов и не могли складываться иначе. Либо брак продолжал бы держаться на прочном, испытанном чувстве товарищества, многолетней дружбы, ещё закреплённой серьёзностью момента, либо брачное общение возникало попутно, среди дела, для удовлетворения чисто биологической потребности, от которой обе стороны спешили отвязаться, чтобы она не мешала основному — главному — работе на революцию.

Голый инстинкт воспроизводства, легко возникающее, но и быстро проходящее влечение пола, без душевно-духовных скреп, «Эрос бескрылый», меньше поглощает душевных сил, чем требовательный «крылатый Эрос», любовь, сотканная из тончайшей сети всевозможных душевно-духовных эмоций (чувствований). Бескрылый Эрос не родит бессонных ночей, не размягчает волю, не путает холодную работу ума. Классу борцов в момент, когда над трудовым человечеством неумолчно звучал призывный колокол революции, нельзя было подпадать под власть крылатого Эроса. В те дни нецелесообразно было растрачивать душевные силы членов борющегося коллектива на побочные душевные переживания, непосредственно не служащие революции. Любовь индивидуальная, лежащая в основе «парного брака», направленная на одного или на одну, требует огромней затраты душевной энергии. Между тем строитель новой жизни, рабочий класс, заинтересован был в том, чтобы экономно расходовать не только свои материальные богатства, но и сберегать душевно-духовную энергию каждого для общих задач коллектива. Вот почему само собою произошло, что в момент обострённой революционной борьбы место всепоглощающего «крылатого Эроса» занял нетребовательный инстинкт воспроизводства — «Эрос бескрылый».

Но сейчас картина меняется. Советская республика, а с ней всё трудовое человечество, вступает в полосу временного и относительного затишья. Начинается сложная работа осознания и претворения завоёванного, достигнутого, созданного. Строитель новых форм жизни, пролетариат, должен из всякого социального и духовного явления суметь извлечь для себя урок, понять явление, осознать его и подчинить себе, обратить данное явление ещё в одно из оружий самозащиты класса. Только тогда сможет пролетариат, охватив законы не только созидания материальных богатств, но и законы, управляющие душевными движениями, выступить вооружённым до зубов против одряхлевшего буржуазного мира. Только тогда удастся трудовому человечеству оказаться победителем не только на фронте военном и трудовом, но и на фронте духовно-культурном.

Теперь, когда революция в России одержала верх и укрепилась, когда атмосфера революционной схватки перестала поглощать человека целиком и без остатка, нежнокрылый Эрос, загнанный временно в терновник пренебрежения, снова начинает предъявлять свои права. Он хмурится на осмелевшего бескрылого Эроса — инстинкт воспроизводства, не прикрашенный чарами любви. Бескрылый Эрос перестаёт удовлетворять душевным запросам. Скапливается избыточная душевная энергия, которую современные люди, даже представители трудового класса, ещё не умеют приложить к духовной и душевной жизни коллектива. Эта избыточная энергия души ищет приложения в любовных переживаниях. Многострунная лира пестрокрылого божка любви покрывает однострунный голос бескрылого Эроса… Женщина и мужчина сейчас не только «сходятся», не только завязывают скоропреходящую связь для утоления полового инстинкта, как это чаще всего было в годы революции, но и начинают снова переживать «любовные романы», познавая все муки любви, всю окрылённость счастья взаимного влюбления.

В жизни советской республики, несомненно, сказывается сдвиг к росту душевных и духовных запросов, стремление к знанию, увлечение научными вопросами, искусством, театром. Этот сдвиг в сторону претворения, в обстановке советской республики, духовных богатств человечества неизбежно охватывает и сферу любовных переживаний. Пробуждается интерес к психологии пола, к загадке любви. Каждый в той или иной мере соприкасается с этой стороной жизни. С удивлением замечаешь в руках ответственных работников, которые в прошлые годы читали только передовицы «Правды», протоколы и отчёты, книжечки беллетристического свойства, где воспевается «крылатый Эрос»…

Что это? Реакция? Симптом начавшегося упадка революционного творчества? Ничего подобного. Пора отделаться от лицемерия буржуазного мышления. Пора открыто признать, что любовь — не только властный фактор природы, биологическая сила, но и фактор социальный. Любовь — глубоко социальная по своей сути эмоция. На всех ступенях человеческого развития, правда в различных формах и видах, любовь входила как составная часть в духовную культуру данного общества. Даже буржуазия, признавая любовь «делом приватным», на самом деле умела моральными нормами направлять любовь по руслу, которое обеспечивало её классовые интересы.

В ещё большей степени должна идеология рабочего класса учесть значение любовных эмоций (чувствований) как фактора, который может быть направлен (как и всякое другое психосоциальное явление) на пользу коллектива. Что любовь вовсе не есть явление «приватное», дело только двух любящих «сердец», что в любви заключается ценное для коллектива связующее начало, видно из того, что на всех ступенях своего исторического развития человечество устанавливало нормы (правила),— определявшие: при каких условиях и когда любовь «законна» (т. е. отвечает интересам данного коллектива) и когда она «греховна», преступна (т. е. противоречит задачам данного общества).

Историческая справка

С самых ранних ступеней своего социального бытия человечество начало регулировать не только половое общение, но и самую любовь.

В родовом быте мораль возводила в высшую добродетель любовь, определяемую кровным родством. В те времена род и племя неодобрительно отнеслись бы к женщине, которая стала бы жертвовать собою ради любимого мужа и, наоборот, возводила в добродетель чувства братской или сестринской привязанности. Антигона, по сказанию древних греков, рискуя жизнью, хоронит тела своих погибших братьев, что делает её, в глазах современников, героиней. Современное буржуазное общество на такой поступок со стороны сестры (не жены) посмотрела бы только как «на курьёз».

Во времена господства племенного начала и создания первобытных зачатков государственности формой любви, вызывавшей наибольшее почитание, являлась дружба между двумя соплеменниками. В те века слабому социальному коллективу, только что вышедшему из стадии кровно-родового быта, крайне важно было сцепить, связать между собою своих сочленов духовно-душевными узами. Наиболее подходящим душевным переживанием являлась для этой цели не любовь между полами, а любовь-дружба. Интересы коллектива того времени требовали роста и накопления в человечестве душевно-духовных скреп не между брачной парой, а между соплеменниками, организаторами и защитниками племени и государства (конечно, мужчинами; о дружбе женщин в те времена не было и речи — она не являлась социально-бытовым фактором). Любовь-«дружбу» воспевали, её ставили выше, чем любовь супругов. Кастор и Полукс прославились не своими подвигами перед отечеством, а своей верностью друг другу и непоколебимой дружбой. «Дружба» (или её видимость) заставляла любящего свою жену супруга уступать её для брачного ложа любимому другу или гостю, с которым надо было завязать «дружбу».

Дружба, «верность другу по гроб», возводилась в античном мире в число гражданских добродетелей. Любовь же в современном смысле слова не играла роли и почти не привлекала к себе внимания ни поэтов, ни драматургов того времени. Господствующая в то время идеология относила любовь к числу узколичных переживаний, с которыми общество не считалось; брак в то время строился на началах рассудка, не любви. Любви отводилось место лишь наряду с другими забавами; это была роскошь, которую мог себе позволить гражданин, выполнивший все свои обязанности по отношению к государству. «Уменье любить», свойство, ценимое буржуазной идеологией, если только любовь не выходит за рамки буржуазной морали, древнеязыческим миром не принималось в расчёт при определении «добродетелей» и качеств человека. В древности ценилось лишь чувство дружбы. Человек, который шёл на подвиги, рисковал собою ради друга, почитался героем, и поступок его определённо относился к числу «моральных добродетелей». Наоборот, человек, рисковавший собою ради любимой женщины, вызывал лишь осуждение, даже презрение. О любви Париса к прекрасной Елене, повлёкшей за собою Троянскую войну, говорилось в преданиях как о заблуждении, следствием которого явилось всеобщее «несчастье».

Мораль античного мира не возводила в пример, достойный подражания, даже любовь, вдохновлявшую на подвиги, что имело место в период феодализма. Античный мир усматривал только в дружбе эмоцию, чувствование, которое скрепляло соплеменников душевными узами, создавало большую устойчивость ещё слабого тогда общественного организма. Напротив — на последующих ступенях культуры — дружба перестаёт считаться моральной добродетелью. В буржуазном обществе, построенном на началах индивидуализма и бешеной конкуренции и соревновании, дружбе как моральному фактору не было места. Век капитализма рассматривает дружбу как проявления «сентиментализма» и совершенно ненужной, вредной для буржуазно-классовых задач слабости духа. Дружба становится объектом насмешек. Кастор и Полукс в современном Нью-Йорке или Лондонском Сити вызвали бы лишь снисходительную усмешку. Не признавало и феодальное общество чувство дружбы, как свойство, которое следует воспитывать и поощрять в людях.

Феодальное господство держалось на строгом соблюдении интересов знатной фамилии, рода. Добродетели определялись не столько взаимными отношениями членов тогдашнего общества, сколько обязанностями члена рода к роду и его традициям. Брак всецело определялся интересами семьи, и юноша (девушка вообще воли не имела), выбиравший себе жену вопреки этим интересам, подвергался строгому осуждению. Во времена феодализма не полагалось ставить личное чувство, личное влечение выше интересов рода, кто так поступал, являлся «грешником». По понятиям феодального общества, любовь и брак вовсе не должны были совпадать.

Тем не менее именно в века феодализма самое чувство любви между полами вовсе не было в загоне, наоборот, оно впервые в истории человечества получило известное право гражданства. На первый взгляд кажется странным, что любовь получила признание именно в века суровейшего аскетизма, грубых и жестоких нравов, в века насилия и власти захватного права. Но если ближе приглядеться к причинам, вызвавшим признание любви как социально-законного и даже желательного явления, то станет ясно, чем такое признание определялось.

Любовь — в известных случаях и при известных обстоятельствах — может явиться двигателем, толкающим влюблённого человека на ряд поступков, на которые он был бы неспособен при ином, менее повышенном и подъёмном, душевном состоянии. Между тем рыцарство требовало от каждого своего сочлена высоких и притом чисто личных доблестей в области военного дела: бесстрашия, храбрости, выносливости и т. д. Битвы в те века решались не столько организацией войска, сколько индивидуальными качествами её участников1. Рыцарь, влюблённый в недоступную «даму сердца», легче совершал «чудеса храбрости», легче побеждал в единоборствах, легче жертвовал жизнью во имя прекрасной дамы. Влюблённого рыцаря толкало стремление «отличиться», чтобы этим способом снискать расположение своей возлюбленной.

Рыцарская идеология учла это явление и, признав любовь как психическое состояние человека, весьма полезное для классовых задач феодального сословия, тем не менее поставила самое чувство в определённые рамки. Любовь супругов в те века не ценилась и не воспевалась, не ею держалась семья, проживавшая в рыцарских замках и русских боярских теремах. Любовь как социальный фактор чтилась лишь тогда, когда дело шло о влюблённом рыцаре к чужой жене, заставлявшей рыцаря идти на военные или иные рыцарские подвиги. Чем недоступнее была женщина, тем настойчивее приходилось рыцарю добиваться её благосклонности и тем больше приходилось ему развивать в себе добродетели и качества, какие ценились в его сословии (бесстрашие, выносливость, настойчивость, отвагу и т. д.).

Обычно «дамой сердца» рыцари избирали как раз женщину, наименее доступную: жену своего владыки (сюзерена), нередко королеву. Только такая «духовная любовь», любовь без плотского утоления, пришпоривавшая рыцаря на доблестные подвиги2, заставляя его творить чудеса храбрости, считалась достойной подражания и возводилась в «добродетель». Рыцари почти никогда не избирали предметом своего обожания девушку. Как бы недоступно-высоко над рыцарем по феодальной лестнице ни стояла девушка, любовь рыцаря к девушке могла повести к браку, а с браком неизбежно исчезал психологический двигатель, толкавший рыцарей на подвиги. Этого-то и не допускала феодальная мораль. Отсюда совмещение идеала аскетизма (полового воздержания) с возведением влюблённости в моральную добродетель. В своём рвении очистить любовь от всего плотского, «греховного», превратить любовь в абстрактное чувство, совершенно оторванное от своей биологической базы, рыцари доходили до уродливейших извращений: избирали «дамой сердца» женщину, которую никогда не видали, записывались в возлюбленные «девы Марии», богоматери… (Дальше идти было некуда…)

Феодальная идеология видела в любви-влюблённости прежде всего стимул, укрепляющий свойства, необходимые рыцарям; «духовная любовь», обожание рыцаря дамы сердца служило интересам рыцарского сословия — этим определялся взгляд на любовь в эпоху расцвета феодализма. Рыцарь, который нисколько не усомнился бы сослать жену в монастырь или даже казнить её за измену плоти, за «прелюбодеяние», бывал весьма польщён, если другой рыцарь избирал его жену «дамой сердца», и нисколько не препятствовал жене обзаводиться «чичисбеями» («духовньми друзьями»), мужчинами.

Но, воспевая и возвеличивая любовь духовную, рыцарская феодальная мораль вовсе не требовала, чтобы любовь царила при законнобрачном или ином общении полов. Любовь — это одно, брак — другое. Феодальная идеология расчленяла эти два понятия3. Объединила их, лишь впоследствии, мораль восходившего в 14—15-м веках буржуазного класса. Поэтому-то во времена средневековья рядом с возвышенной утончённостью любовных переживаний мы встречаем такую невообразимую грубость нравов в области отношений между полами. Половое общение вне брака, как и в наизаконнейшем браке, лишённое одухотворяющего и скрашивающего начала любви, превращалось в акт откровеннейшей физиологии.

Церковь внешне, лицемерно громила разврат, но, поощряя на словах «любовь духовную», фактически вела к грубо животному общению полов. Рыцарь, не расстававшийся с эмблемой дамы своего сердца, сочинявший в её честь нежнейшие стихи, рисковавший жизнью, чтобы снискать только её улыбку, преспокойно насиловал девушку городского сословия или приказывал управителю согнать в замок красивейших крестьянок, утехи ради. Со своей стороны, рыцарские жены не упускали случая втихомолку от мужа вкушать плотские радости с трубадурами и пажами, не отказывая в своих ласках даже понравившемуся слуге, несмотря на всё презрение, какое феодальная дама питала к «челяди».

Вместе с ослаблением феодализма и нарастанием новых условий быта, диктуемых интересами нарождающейся буржуазии, складывается постепенно и новый нравственный идеал отношений между полами. Отбрасывая идеал «духовной любви», буржуазия выступает на защиту попранных прав тела, вкладывая в самое понятие любви одновременное сочетание физического и духовного начала. По буржуазной морали брак и любовь отнюдь нельзя разъединять, как это делало рыцарское сословие; напротив, брак должен определяться взаимным влечением брачующихся. На практике, разумеется, буржуазия сама во имя «расчёта» постоянно переступала эту моральную заповедь, но самое признание любви как основы брака имело глубокие классовые основания.

При феодальном строе семью властно скрепляли традиции знатной фамилии, рода. Брак был фактически нерасторжим; над брачной парой тяготели веления церкви, неограниченный авторитет главы рода, власть традиций семьи, воля сюзерена.

Буржуазная семья складывалась при иных условиях; её основой являлось не совладение родовыми богатствами, а накопление капитала. Семья являлась тогда живой хранительницей богатств; но, чтобы накопление совершалось быстрее, буржуазному классу важно было, чтобы добытое руками мужа и отца добро расходовалось «бережливо», умно, расчётливо, другими словами, чтобы жена являлась не только «хорошей хозяйкой», но и действительной помощницей и подругой мужа.

При установлении капиталистических отношений и буржуазного строя только та семья могла быть прочной, в которой рядом с хозяйственным расчётом существовало сотрудничество всех её членов, заинтересованных в акте накопления богатств. Но сотрудничество могло быть осуществляемо тем полнее, чем больше душевных и сердечных уз связывало между собою супругов и детей с родителями.

Новый хозяйственный быт в те времена, начиная с конца 14-го — начала 15-го столетия, рождает и новую идеологию. Понятия любви и брака постепенно видоизменяются. Религиозный реформатор Лютер, а вместе с ним и все мыслители и деятели веков возрождения и реформации (15—16-й века) прекрасно понимали и учитывали социальную силу, заключающуюся в чувстве любви. Сознавая, что для крепости семьи — этой хозяйственной единицы, служащей основой буржуазного строя,— нужна сердечная спайка её сочленов, революционные идеологи восходящей буржуазии выдвинули новый моральный идеал любви: любовь, соединяющую два начала — плотское и душевное. Ополчившись на безбрачие церковнослужителей, реформаторы того времени беспощадно осмеивали «духовную любовь» рыцарей, заставлявшую влюблённого рыцаря находиться постоянно в состоянии любовного устремления, без надежды утолить свои плотские желания. Идеологи буржуазии, деятели реформации, признали законность здоровых запросов тела. Феодальный мир расчленял любовь на голый половой акт (общение в браке, с наложницами) и на любовь «возвышенную», духовную (влюблённость рыцаря в даму сердца). Нравственный идеал буржуазного класса в понятие любви включал как здоровое телесное влечение полов, так и сердечную привязанность. Феодальный идеал отделял любовь от брака. Буржуазия связывала эти понятия. Брак и любовь буржуазия превращала в понятия однозначащие. Разумеется, буржуазия на практике постоянно отступала от своего же идеала: но в то время как при феодализме при брачных сделках даже не подымался вопрос о взаимной склонности, буржуазная мораль требовала, чтобы даже в тех случаях, когда брак заключался по расчёту, супруги лицемерно создавали видимость, что налицо имеется взаимная любовь.

Пережитки феодальных традиций и взглядов на брак и любовь дошли до нашего времени, пройдя через века и уживаясь рядом с моралью буржуазного класса. Этими взглядами руководствуются до сих пор члены коронованных семейств и окружающая высшая их аристократия. В той среде считается «смешным» и неловким, когда брак заключается по взаимной склонности. Молодые принцы и принцессы обязаны подчиняться до сих пор мёртвым велениям традиций рода и политическим расчётам, соединяя свою жизнь навсегда с нелюбимым человеком. История знает немало драм, подобных драме несчастного сына Людовика ⅩⅤ, который шёл под венец по второму браку с невысохшими ещё слезами по умершей горячо любимой жене.

Подобное же подчинение брака соображениям рода и хозяйства существует и в крестьянстве. Крестьянская семья в отличие от семьи городской индустриальной буржуазии прежде всего хозяйственно-трудовая единица. Семью крестьянскую так прочно сцепляют и скрепляют хозяйственные интересы и расчёт, что душевные скрепы играют второстепенную роль. В семье ремесленников средневековья о любви, при заключении брака, также не было речи. При цеховом ремесленном строе семья также являлась производственной единицей и держалась на трудовом хозяйственном начале. Идеал любви в браке начинает появляться в буржуазном классе лишь тогда, когда семья постепенно превращается из производственной единицы в единицу потребительную и вместе с тем служит хранительницей накопленного капитала.

Но выступая на защиту права двух «любящих сердец» заключать союз даже вопреки традициям семьи, осмеивая «духовную любовь» и аскетизм, провозглашая любовь основой брака, буржуазная мораль, однако, ставила любовь в очень ограниченные границы. Любовь законна только в браке. Любовь, имеющая место вне законного брака, безнравственна. Такой идеал диктовался, разумеется, часто экономическими соображениями: стремлением воспрепятствовать распылению капитала среди побочных детей. Вся мораль буржуазии была основана на стремлении: способствовать сосредоточению, концентрации капитала. Идеалом любви была брачная пара, совместно прилагающая старания к повышению благосостояния и богатства обособленной от общества семейной ячейки. Там, где сталкивались интересы семьи и общества, буржуазная мораль решала в интересах семьи. (Напр.: снисходительное отношение не права, а именно буржуазной морали к дезертирам, моральное оправдание акционера, разоряющего своих соакционеров ради семьи и т. п.). С присущей буржуазии утилитарностью она стремилась с выгодой использовать и любовь, превращая это чувство и переживание в фермент брака, в средство, скрепляющее семью.

Разумеется, чувство любви не умещалось в отведённых ему буржуазной идеологией границах. Возникали, плодились и множились «любовные конфликты», нашедшие своё отражение в новом виде литературы — в романах, форме беллетристики, рождённой буржуазным классом. Любовь то и дело выходила за пределы отведённого ей узкого русла законно-брачных отношений, выливаясь то в виде свободных связей, то в форме осуждаемого буржуазной моралью и осуществляемого на практике адюльтера (прелюбодеяния).

Буржуазный идеал любви не отвечает потребностям наиболее многочисленного слоя населения — рабочего класса. Он не соответствует и быту трудящейся интеллигенции. Отсюда в странах высоко развитого капитализма этот интерес к проблемам пола и любви, поиски ключа к разрешению многовековой, мучительной загадки: как построить отношения между полами так, чтобы эти отношения, повышая сумму счастья, вместе с тем не противоречили бы интересам коллектива?

Этот же вопрос в настоящий момент снова встаёт перед трудящейся молодёжью Советской России. Беглый взгляд на эволюцию идеала любовно-брачных отношений поможет вам, мой юный товарищ, осознать и понять, что любовь вовсе не есть «частное дело», как это кажется с первого взгляда. Любовь — ценный психодушевно социальный фактор, которым человечество инстинктивно руководило в интересах коллектива на протяжении всей своей истории. Дело трудового человечества, вооружённого научным методом марксизма и пользующегося опытным материалом прошлого, понять: какое место в социальном общении должно новое человечество отводить любви?

Каков, следовательно, идеал любви, отвечающий интересам класса, борющегося за своё господство?

Любовь-товарищество

Новое трудовое коммунистическое общество строится на принципе товарищества, солидарности. Но что такое солидарность? Это не только сознание общности интересов, но и духовно-душевная связь, устанавливаемая между членами трудового коллектива. Общественный строй, построенный на солидарности и сотрудничестве, требует, однако, чтобы данное общество обладало высокоразвитой потенцией любви, т. е. способностью людей переживать симпатические чувствования. Без наличия этих чувствований солидарность не может быть прочной. Поэтому-то пролетарская идеология и стремится воспитать и укрепить в каждом члене рабочего класса чувство отзывчивости на страдания и нужды сочлена по классу, чуткое понимание запросов другого, глубокое, проникновенное сознание своей связи с другими членами коллектива. Но все эти «симпатические чувствования» — чуткость, сочувствие, отзывчивость — вытекают из одного общего источника: способности любить, любить не в узкополовом, а в широком значении этого слова.

Любовь — душевная эмоция (чувство) связующего и, следовательно, организующего характера. Что любовь является великой связующей силой, прекрасно понимала и учитывала буржуазия. Поэтому-то, стремясь упрочить семью, буржуазная идеология возвела в моральную добродетель «супружескую любовь»; быть «хорошим семьянином» в глазах буржуазии было большим и ценным качеством человека.

Пролетариат не может со своей стороны не учесть той психосоциальной роли, какое чувство любви как в широком смысле слова, так и в области отношения между полами может и должно сыграть в деле упрочения связи не в области семейно-брачных отношений, а в области развития коллективистической солидарности.

Каков же идеал любви рабочего класса? Какие чувства, переживания кладёт пролетарская идеология в основу отношений между полами?

Мы уже проследили с вами, мой юный друг, что каждая эпоха имеет свой идеал любви, каждый класс стремится в своих интересах вложить в моральное понятие любви своё содержание. Каждая ступень культуры, несущая с собою и более богатые духовные и душевные переживания человечества, перекрашивает нежные тона крыльев Эроса в свой особый цвет. Вслед за последовательными ступенями развития хозяйства и социального быта видоизменялось и содержание, вкладываемое в понятие «любовь», крепли или, наоборот, отмирали оттенки переживаний, входящие, как составные части, в чувство любви.

Из несложного биологического инстинкта — стремления к воспроизводству, присущему каждому виду от высших до низших животных, разбитых на половые особи, любовь с течением тысячелетий существования человеческого общества осложнилась, обрастая всё новыми и новыми духовно-душевными переживаниями4. Из явления биологического любовь стала фактором психосоциальным.

Под воздействием хозяйственных и социальных сил биологический инстинкт воспроизводства, определявший отношения полов на ранних ступенях развития человечества, подвергся перерождению в двух диаметрально противоположных направлениях. С одной стороны, здоровый половой инстинкт влечение двух полов друг к другу в целях воспроизводства, под давлением уродливых социально-экономических отношений, особенно при господстве капитализма выродился в нездоровую похоть. Половой акт превратился в самодовлеющую цель, в способ доставить себе ещё одно «лишнее наслаждение», в похоть, обостряемую излишествами, извращениями, вредным подхлёстыванием плоти. Мужчина не потому сходится с женщиной, что здоровое половое влечение властно потянуло его к данной женщине, а наоборот, мужчина ищет женщину, не испытывая ещё никакой половой потребности, с тем, чтобы, благодаря близости этой женщины, вызвать половое влечение и, таким образом, доставить себе наслаждение самым фактом полового акта. На этом построена проституция. Если близость к женщине не вызывает ожидаемого возбуждения, пресыщенные половыми излишествами люди прибегают ко всякого рода извращениям.

Это — уклонение биологического инстинкта, лежащего в основе любви между полами, в сторону нездоровой похоти, уводящее инстинкт далеко в сторону от своего первоисточника.

С другой стороны, телесное влечение двух полов за тысячелетия социальной жизни человечества и смены культур обросло целым наслоением духовно-душевных переживаний. Любовь, в её теперешнем виде, это очень сложное состояние души, давно оторвавшееся от своего первоисточника — биологического инстинкта воспроизводства и нередко резко ему противоречащее. Любовь — это конгломерат, сложное соединение из дружбы, страсти, материнской нежности, влюблённости, созвучности духа, жалости, преклонения, привычки и многих, многих других оттенков чувств и переживаний. Все труднее при такой сложности оттенков и самой любви установить прямую связь между голосом природы «Эросом бескрылым» (телесным влечением пола) и «Эросом крылатым» (влечением тела, перемешанным с духовно-душевными эмоциями). Любовь-дружба, в в которой нет и атома физического влечения, духовная любовь к делу, к идее, безликая любовь к коллективу — всё это явления, свидетельствующие о том, насколько чувство любви оторвалось от своей биологической базы, насколько оно стало «одухотворённым».

Но этого мало. Нередко между различными проявлениями чувства любви возникает кричащее противоречие, начинается борьба. Любовь к «любимому делу» (не просто к делу, а именно к «любимому») не умещается с любовью к избраннику или избраннице сердца5; любовь к коллективу борется с чувством любви к мужу, к жене, к детям. Любовь-дружба противоречит одновременной любви-страсти. В одном случае в любви преобладает созвучие духовное, в другом — любовь построена на «созвучии тела».

Любовь стала многогранна и многострунна. То, что в области любовных эмоций (чувствований) переживает современный человек, в котором культурные фазы в течение тысячелетий воспитывали и заостряли различные оттенки любви, совершенно не умещается в слишком общее и потому неточное слово — любовь6.

Многогранность любви, при господстве буржуазной идеологии и буржуазно-капиталистического быта, создаёт ряд тяжёлых и неразрешимых душевных драм. Уже с конца 19-го века многогранность в любви сделалась излюбленной темой писателей-психологов. «Любовь к двум», даже «к трём» занимала и смущала своей «загадочностью» многих вдумчивых представителей буржуазной культуры. Эту сложность души, это раздвоение чувства пытался ещё в 60-х годах вскрыть наш русский мыслитель-публицист А. Герцен (Искандер) в своём романе «Кто виноват?». К разрешению этой проблемы подходил и Чернышевский в своей социальной повести «Что делать?». На двойственности чувства, на расщеплении любви часто останавливаются крупнейшие писатели Скандинавии — Гамсун, Ибсен, Бьернсон7, Гейерстам. К ней возвращаются не раз французские беллетристы последнего столетия: о ней пишет близкий к коммунизму по духу Ромэн Роллан и далёкий от нас Метерлинк8. Эту сложную проблему, эту «загадку любви» пытались в жизненной практике разрешить такие гении в поэзии, как Гёте и Байрон, такие смелые пионеры в области взаимоотношений полов, как Жорж Санд; её познал на собственном опыте автор романа «Кто виноват?» — Герцен и многие, многие другие великие мыслители, поэты, общественные деятели… Под тяжестью «загадки двойственной любви» и сейчас гнутся плечи многих «не великих» людей, тщетно ищущих ключ к её разрешению в пределах буржуазного мышления. А между тем — ключ в руках пролетариата. Распутать эту сложную проблему чувства может только идеология и быт нового трудового человечества.

Мы говорим здесь о двойственности любви, о сложностях «крылатого Эроса», но такую двойственность нельзя смешивать с половыми сношениями без Эроса одного мужчины со многими женщинами или одной женщины со многими мужчинами. Полигамия (многожёнство), в которой не участвует чувство, может повлечь за собою ряд неблагоприятных, вредных последствий (раннее истощение организма, увеличение шансов на венерические заболевания в современных условиях и т. д.), но «душевных драм» такие связи, как бы запутаны они ни были, ещё не создают. «Драмы», конфликты начинаются тогда, когда налицо любовь в её разнородных оттенках и проявлениях. Одного женщина любит «верхами души», с ним созвучны её мысли, стремления, желания; к другому её властно влечёт сила телесного сродства. К одной женщине мужчина испытывает чувство бережливой нежности, заботливой жалости, в другой он находит поддержку и понимание лучших стремлений своего «я». Которой же из двух должен он отдать полноту Эроса? И почему он должен рвать, калечить свою душу, если полноту бытия даёт только наличие и той, и другой душевной скрепы?

При буржуазном строе такое раздвоение души и чувства влечёт за собою неизбежные страдания. Тысячелетиями воспитывала культура, построенная на институте собственности, в людях убеждения, что чувство любви должно иметь, как база, принцип собственности. Буржуазная идеология учила, вдалбливала в голову людей, что любовь, притом взаимная, даёт право на обладание сердцем любимого человека целиком и безраздельно. Подобный идеал, такая исключительность в любви вытекали естественно из установленной формы парного брака и из буржуазного идеала «всепоглощающей любви» двух супругов. Но может ли такой идеал отвечать интересам рабочего класса? Не является ли, наоборот, важным и желательным с точки зрения пролетарской идеологии, чтобы чувства людей становились богаче, многоструннее? Не является ли многострунность души и многогранность духа именно тем моментом, который облегчает нарастание и воспитание сложной, переплетающейся сети духовно-душевных уз, которыми скрепляется общественно-трудовой коллектив? Чем больше таких нитей протянуто от души к душе, от сердца к сердцу, от ума к уму —тем прочнее внедряется дух солидарности и легче осуществляется идеал рабочего класса — товарищество и единство.

Исключительность в любви, как и «всепоглощение» любовью, не может быть идеалом любви, определяющим отношения между полами с точки зрения пролетарской идеологии. Наоборот, пролетариат, учитывая многогранность и многострунность «крылатого Эроса» не приходит от этого открытия в неописуемый ужас и моральное негодование, наподобие лицемерной морали буржуазии. Наоборот, пролетариат стремится это явление (результат сложных социальных причин) направить в такое русло, которое отвечало бы его классовым задачам в момент борьбы и в момент строительства коммунистического общества.

Многогранность любви сама по себе не противоречит интересам пролетариата. Напротив, она облегчает торжество того идеала любви во взаимных отношениях между полами, которое уже оформляется и выкристаллизовывается в недрах рабочего класса. А именно: любви-товарищества.

Родовое человечество представляло себе любовь в виде родственной привязанности (любовь сестёр и братьев, любовь к родителям). Антично-языческая культура выше всего ставила любовь-дружбу. Феодальный мир возводил в идеал «духовную» влюблённость рыцаря, любовь, оторванную от брака и не связанную с утолением плоти. Идеалом любви буржуазной морали являлась любовь законобрачной, супружеской пары.

Идеал любви рабочего класса, вытекающий из трудового сотрудничества и духовно-волевой солидарности членов рабочего класса, мужчин и женщин, естественно, по форме и по содержанию отличается от понятия любви других культурных эпох. Но что же такое «любовь-товарищество»? Не значит ли это, что суровая идеология рабочего класса, вырабатываемая в боевой атмосфере борьбы за рабочую диктатуру, собирается беспощадно изгнать из взаимного общения полов нежнокрылый, трепетный Эрос? Ничего подобного. Идеология рабочего класса не только не упраздняет «крылатый Эрос», а расчищает путь к признанию ценности любви как психосоциальной силы.

Лицемерная мораль буржуазной культуры беспощадно вырывала перья из пёстрых, многоцветных крыльев Эроса, обязывая Эрос посещать лишь «законобрачную пару». Вне супружества буржуазная идеология отводила место только общипанному бескрылому Эросу — минутному половому влечению полов в форме купленных (проституции) или краденых ласк (адюльтеру-прелюбодеянию).

Мораль рабочего класса, поскольку она уже выкристаллизовалась, напротив, отчётливо отбрасывает внешнюю форму, в которую выливается любовное общение полов. Для классовых задач рабочего класса совершенно безразлично — принимает ли любовь форму длительного и оформленного союза или выражается в виде преходящей связи. Идеология рабочего класса не ставит никаких формальных границ любви. Но зато идеология трудового класса уже сейчас вдумчиво относится к содержанию любви, к оттенкам чувств и переживаний, связывающих два пола. И в этом смысле идеология рабочего класса гораздо строже и беспощаднее будет преследовать «бескрылый Эрос» (похоть, одностороннее удовлетворение плоти при помощи проституции, превращение «полового акта» в самодовлеющую цель из разряда «лёгких удовольствий»), чем это делала буржуазная мораль. «Бескрылый Эрос» противоречит интересам рабочего класса. Во-первых, он неизбежно влечёт за собою излишества, а, следовательно, телесное истощение, что понижает запас трудовой энергии в человечестве. Во-вторых, он беднит душу, препятствуя развитию и укреплению душевных связей и симпатических чувствований. В-третьих, он обычно покоится на неравенстве прав во взаимных отношениях полов, на зависимости женщины от мужчины, на мужском самодовлении или нечуткости, что, несомненно, действует понижающе на развитие чувства товарищества. Совершенно обратно действует наличие «Эроса крылатого».

Разумеется, в основе «крылатого Эроса» лежит тоже влечение пола к полу, как и при Эросе бескрылом, но разница та, что в человеке, испытывающем любовь к другому человеку, пробуждаются и проявляются как раз те свойства души, которые нужны для строителей новой культуры: чуткость, отзывчивость, желание помочь другому. Буржуазная идеология требовала, чтобы все эти свойства человек проявлял по отношению только к избраннице или избраннику сердца, к одному единственному человеку. Пролетарская идеология дорожит главным образом тем, чтобы данные свойства были разбужены и воспитаны в человеке, а проявлялись бы в общении не только с одним избранником сердца, но и при общении со всеми членами коллектива.

Безразлично пролетариату также, какие оттенки и грани преобладают в «крылатом Эросе»: нежные ли тона влюблённости, жаркие ли краски страсти или общность и созвучие духа. Важно лишь одно, чтобы при всех этих оттенках в любовь привходили те душевно-духовные элементы, какие служат к развитию и закреплению чувства товарищества. Признание взаимных прав и умение считаться с личностью другого, даже в любви, стойкая взаимная поддержка, чуткое участие и внимательная отзывчивость на запросы друг друга, при общности интересов или стремлений — таков идеал любви-товарищества, который выковывается пролетарской идеологией, взамен отживающему идеалу «всепоглощающей» и «всеисключающей» супружеской любви буржуазной культуры.

Любовь-товарищество — это идеал, который нужен пролетариату в ответственный и трудный период борьбы за диктатуру и утверждение своей диктатуры. Но не подлежит сомнению, что в осуществлённом коммунистическом обществе любовь, «крылатый Эрос», предстанет в ином, преображённом и совершенно незнакомом нам виде. К тому времени «симпатические скрепы» между всеми членами нового общества вырастут и окрепнут, «любовная потенция» поднимется и любовь-солидарность явится таким же двигателем, каким конкуренция и себялюбие являлись для буржуазного строя. Коллективизм духа и воли победит индивидуалистическое самодовление. Исчезнет «холод душевного одиночества», от которого люди, при буржуазной культуре, искали нередко спасения в любви и браке: вырастут многообразные нити, переплетающие людей между собою душевной и духовной спайкой. Изменятся чувства людей в сторону роста общественности, и без следа пропадёт, затерянное в памяти былых веков, неравенство между полами и какая бы то ни было зависимость женщины от мужчины.

В этом новом, коллективистическом по духу и эмоциям обществе, на фоне радостного единения и товарищеского общения всех членов трудового-творческого коллектива Эрос займёт почётное место, как переживание, приумножающее человеческую радость . Каков будет этот новый преображённый Эрос? Самая смелая фантазия бессильна охватить его облик. Но ясно одно: чем крепче будет спаяно новое человечество прочными узами солидарности, тем выше будет его духовно-душевная связь во всех областям жизни, творчества, общения, тем меньше места останется для любви в современном смысле слова. Современная любовь всегда грешит тем, что, поглощая мысли и чувства «любящих сердец», вместе с тем изолирует, выделяет любящую пару из коллектива. Такое выделение «любящей пары», моральная изоляция от коллектива, в котором интересы, задачи, стремления всех членов переплетены в густую сеть, станет не только излишней, но психологически неосуществимой. В этом новом мире признанная, нормальная и желательная форма общения полов будет, вероятно; покоиться на здоровом, свободном и естественном (без извращений и излишеств) влечении полов, на «преображённом Эросе».

Но пока мы находимся ещё на переломе двух культур. И в этот переломный период, сопряжённый с жаркими схватками двух миров на всех фронтах, включая фронт идеологический, пролетариат заинтересован в том, чтобы всеми мерами облегчить скорейшее накопление запасов «симпатических чувствований». В этот период моральным идеалом, определяющим общение полов, является не оголённый инстинкт пола, а многогранные любовно-товарищеские переживания, как мужчины, так и женщины. Эти переживания, чтобы отвечать складывающимся требованиям новой пролетарской морали, должны покоиться на трёх основных положениях:

  1. равенства во взаимных отношениях (без мужского самодовления и рабского растворения своей личности в любви со стороны женщины),
  2. взаимное признание прав другого, без претензии владеть безраздельно сердцем и душою другого (чувство собственности, взращённое буржуазной культурой),
  3. товарищеская чуткость, уменье прислушаться и понять работу души близкого и любимого человека (буржуазная культура требовала эту чуткость в любви только со стороны женщины).

Но, провозглашая права «крылатого Эроса» (любви), идеология рабочего класса вместе с тем подчиняет любовь членов трудового коллектива друг к другу более властному чувству — любви-долгу к коллективу. Как бы велика ни была любовь, связывающая два пола, как бы много сердечных и духовных скреп не связывало их между собою, подобные же скрепы со всем коллективом должны быть ещё более крепкими и многочисленными, ещё более органическими. Буржуазная мораль требовала: всё для любимого человека. Мораль пролетариата предписывает: всё для коллектива.

Но мне слышится ваш вопрос, мой юный друг: пусть так. Пусть любовное общение, на почве окрепшего духа товарищества, станет идеалом рабочего класса. Но не наложит ли этот идеал, эта новая «моральная мерка» любви опять тяжёлую руку на любовные переживания? Не сомнёт ли, не искалечит ли нежных крыльев «пугливого Эроса»? Освободив любовь от оков буржуазной морали, не сковываем ли мы её новыми цепями?

Да, мой юный друг, вы правы. Идеология пролетариата, отбрасывая буржуазную «мораль» в области любовно-брачных отношений, тем не менее неизбежно вырабатывает свою классовую мораль, свои новые правила общения полов, которые ближе отвечают задачам рабочего класса, воспитывает чувства членов своего класса в известном направлении и этим накладывает известные, цепи и на чувство. Поскольку дело идёт о любви, взращённой буржуазной культурой, несомненно, пролетариат повыщипает многие пёрышки из крыльев Эроса буржуазной формации. Но сожалеть о том, что трудовой класс наложит свою печать и на отношения между полами, чтобы привести чувство любви в соответствие со своей задачей,— значит не уметь глядеть в будущее. Ясно, что на месте прежних пёрышек в крыльях Эроса идеология восходящего класса сумеет взрастить новые перья, невидимой ещё красоты, силы и яркости. Не забывайте, мой юный друг, что любовь неизбежно видоизменяется и преображается вместе с изменением культурно-хозяйственной базы человечества.

Если в любовном общении ослабеет слепая, требовательная, всепоглощающая страсть, если отомрёт чувство собственности и эгоистическое желание «навсегда» закрепить за собою любимого, если исчезнет самодовление мужчины и преступное отречение от своего «я» со стороны женщины, то зато разовьются другие ценные моменты в любви. Окрепнет уважение к личности другого, уменье считаться с чужими правами, разовьётся взаимная душевная чуткость, вырастет стремление выявлять любовь не только в поцелуях и объятиях, но и в слитности действия, в единстве воли, в совместном творчестве.

Задача пролетарской идеологии не изгнать Эрос из социального общения, а лишь перевооружить его колчан на стрелы новой формации, воспитать чувство любви между полами в духе величайшей новой психической силы — товарищеской солидарности.

Теперь, мой юный друг, я надеюсь, вам станет ясно, что повышенный интерес к вопросам любви среди трудящейся молодёжи не есть симптом «упадка». Теперь вы сами сможете найти то место, какое любовь должна занять не только в идеологии пролетариата, но и в живом общении трудящейся молодёжи.

Примечания
  1. Гораздо правильнее было бы сказать: тогдашняя организация войска [требовала] высоких индивидуальных качеств отдельного бойца, так как почти все бои были рукопашными боями. Примечание редакции «Молодой гвардии».↩
  2. Конечно, в большинстве случаев рыцаря «пришпоривала» не духовная любовь, а жажда грабежа и наживы. Примечание редакции «Молодой гвардии».↩
  3. В 12-м столетии по инициативе рыцарских жён и рыцарей, поведение которых часто стало противоречить господствующей морали, стали устраиваться так называемые «суды любви», в которых судьями являлись «благородные дамы». На одном из таких судов на вопрос о том, может ли существовать истинная любовь в законном браке, «суд любви» вынес следующее постановление: «Мы, здесь присутствующие, нашли и утверждаем, что любовь не может простирать свои права на двух людей, состоящих в супружестве. Двое любовников, не будучи к тому принуждаемы никакими соображениями или необходимостью, добровольно отдают друг другу всё; супруги же, наоборот, будучи связаны домом, являются вынужденными подчиняться воле друг друга и только, вследствие этого, друг другу ни в чём не отказывать. Пусть это постановление, вынесенное после зрелого обсуждения, выражающее мнение многих благородных дам, служит установленной и неопровержимой истиной». Постановление суда 1174 г., третьего дня, мая месяца. Постановление Ⅶ.↩
  4. Другим природно-биологическим источником любви является инстинкт материнства, забота о детёныше со стороны женщины. Переплетаясь и перекрещиваясь между собою, оба инстинкта создавали природную базу для развития, при помощи социального общения, сложных переживаний любви.↩
  5. Конфликт не редкий, особенно у женщин в современную переходную эпоху.↩
  6. Новому человечеству придётся найти и новые слова, чтобы выразить те многообразные оттенки душевных ощущений, какими лишь в грубой форме передаются такие состояния души, как любовь, страсть, увлечение, влюблённость, дружба. Все многочисленные полутона, весь сложный узор души, получающийся от скрещивания всех этих разнородных чувств, совершенно не передаются этими закостенелыми понятиями и расплывчатыми определениями.↩
  7. «Хромая Гульда».↩
  8. «Аглавена и Селизетта».↩

Указания по вопросу о критике брошюры «О работе коммуниста над собой»

Кто опубликовал: | 28.02.2021

В хунвэйбинском пятитомнике эти указания даны в виде четырёх фрагментов из разных источников за март и апрель 1967 г. В целом текст совпадает, но есть некоторые различия.

Маоизм.ру

Необходимо подвергнуть критике брошюру Лю Шаоци «О работе коммуниста над собой» и высказывания Дэн Сяопина за много лет.

Брошюру Лю Шаоци «О работе коммуниста над собой» я прочитал несколько раз. Она антимарксистская и антиленинская. Сейчас наши методы борьбы должны стать более умными. Нет необходимости, да и нельзя всё время твердить «Размозжим собачьи головы», «Долой [Лю Шаоци]!». По-моему, студенты должны ещё лучше изучить эту брошюру, отобрать несколько абзацев, написать статьи с их критикой.

Брошюра Лю Шаоци — это болтовня, рассчитанная на обман людей. Коренной вопрос революции — вопрос о власти. В брошюре Лю Шаоци говорится лишь о самовоспитании индивидуума, о морали индивидуума и совершенно не затрагивается вопрос о взятии власти. Когда отрываются от политики, от классовой борьбы, то неизбежно сползают в грязную яму идеализма. Пусть товарищи ознакомятся с этой брошюрой, когда у них будет время.

Брошюра Лю Шаоци проникнута идеализмом, направлена против марксизма-ленинизма. Хотя в брошюре говорится об очень многих понятиях марксизма-ленинизма, в конечном счёте классовая борьба заменена в ней работой индивидуума над собой. Пропагандируется буржуазное самовоспитание индивидуума.

В брошюре не говорится о реальной классовой борьбе и борьбе за взятие власти, там говорится лишь о работе индивидуума над собой. Это может принять и Чан Кайши. Что такое самовоспитание индивидуума? Каждый человек является представителем определённого класса, нет человека, существующего изолированно от других людей. То, о чём говорит Лю Шаоци, не что иное, как учение Конфуция и Мэнцзы. С его рассуждениями могут согласиться все, начиная с феодалов, кончая капиталистами.

Резолюция по докладу о военно-политической обучении в средней школе «Яньань» города Тяньцзиня

Кто опубликовал: | 27.02.2021

Товарищам Линь Бяо, Чжоу Эньлаю, товарищам из группы по делам культурной революции при ЦК КПК.

Этот документ1 можно распространить по всей стране.

Воинские части должны в определённые сроки группами проводить военно-политическое обучение в вузах, средних школах и в старших классах начальных школ. Кроме того, они должны принять участие в работе по возобновлению занятий в учебных заведениях, упорядочению организаций, созданию руководящих органов объединения трёх сторон, работе по проведению борьбы, критики и преобразований. Сначала следует проделать работу в экспериментальном порядке и накопить опыт, а затем постепенно его распространять. Кроме того, необходимо убедить студентов, чтобы они осуществляли то, чему учил Маркс. Пролетарии только тогда могут освободить себя, когда будет освобождён весь мир.2 В процессе военно-политического обучения не нужно отстранять преподавателей и кадровых работников, допустивших ошибки, пусть все эти люди, за исключением престарелых и больных, примут в нём участие для своего перевоспитания. Все эти проблемы вовсе не трудно решить, если только по-серьёзному взяться за дело.

Примечания
  1. В английском девятитомнике уточняется, что этот документ был издан 8 марта.— Маоизм.ру.↩
  2. Это вольная цитата из предисловия Ф. Энгельса к немецкому изданию 1883 г. «Манифеста Коммунистической партии», но Энгельс утверждает, что это пересказ мысли К. Маркса, высказанной в 1845 г.— Маоизм.ру.↩

Крымские шпроты, или туда и обратно

Кто опубликовал: | 26.02.2021

«Эх, яблочко, куда ж ты котишься?»

Будучи в магазине меня посетила мысль: «А не взять ли на ужин шпротиков?». Ну и взял. Ещё будучи в стенах магазинных посмотрел чьё производство. Оказалось «Крым».

«Интересно»,— подумал я и пошёл на кассу.

Уже дома, готовя ужин, вернулся к мысли о Крыме. Что-то не давало покоя мозгу в этом вопросе. Почитал банку со шпротами внимательнее. Оказалось, сделано-то в Крыму, но из балтийской кильки.

«Ага!» — подумал я.

Вот «оно». Килька едет из Питера в Крым. Там греется на солнышке, купается в море, залезает в жестяные банки, и едет обратно. Не хило так. Прежде чем приехать в Тверь, бедной кильке приходиться отмахать около 4000 км. Вместо жалких 600—700. А потом говорят, что: «Продукты подорожают в связи с повышением цен на энергоносители». Ну ни куя ж себе! А какой горбатый на весь мозг логистик такие «схемы» придумывает?!

Так я справедливо негодуя (но тем не менее в предвкушении) вернулся к кухонному столу, на котором уже всё было готово к пиршеству. В том числе и открытая банка многострадальных шпротов. Каково же было моё удивление, когда я обнаружил на столе пушистый зад! Да, именно так всё и было: зад был на столе, а морда в банке со шпротами. Полное фиаско!

Вот так и не получилось мне отведать килек-путешественниц. Пришлось довольствоваться индюшачьей ветчиной. Из подсобных хозяйств Тверской области. 😏

Резолюция на разоблачающие материалы относительно предательства Бо Ибо, Лю Ланьтао, Ань Цзывэня и Ян Сяньчжэня

Кто опубликовал: | 25.02.2021

В партийные, правительственные, военные, гражданские органы, учебные заведения, на заводы, в деревню, торговые организации проникла горстка контрреволюционеров, правых элементов, перерожденцев.1 Положительным фактором является то, что в ходе этого движения многие из них разоблачили себя сами. Революционным массам надо серьёзно организовать выявление подобных людей, их последовательное осуждение и решение их дел в зависимости от серьёзности их проступков.

Примечания
  1. Про Бо Ибо см. комментарий к другому материалу. Про Лю Ланьтао — тоже. Про Ян Сяньчжэня — тоже. Ань Цзывэнь (1909—1980) был членом ЦК; репрессирован в 1966 году, в 1978 году, при Дэн Сяопине, реабилитирован ​​и назначен вице-президентом Центральной партийной школы.— Маоизм.ру.↩