На данное расширенное рабочее совещание прибыло свыше 7 тысяч человек. К началу совещания [Лю Шаоци] и несколько других товарищей подготовили проект доклада. Накануне обсуждения проекта в Политбюро Центрального Комитета я предложил не созывать заседание Политбюро для предварительного обсуждения проекта, а сразу передать его участникам данного совещания, с тем чтобы вы обсудили проект и высказали свои замечания. Товарищи, среди вас люди разных сфер деятельности, из разных мест, люди из партийных комитетов провинций, округов, уездов, товарищи из партийных комитетов предприятий и из разных центральных ведомств. Многие из вас близки к низам, и вы должны лучше, чем наши товарищи из Постоянного комитета, из Политбюро и из Секретариата ЦК, разбираться в обстановке и проблемах. И ещё. Вы занимаете разные посты и можете ставить вопросы под разными углами зрения. Поэтому именно вас надо просить высказывать замечания.

Проект доклада передали вам, и, в самом деле, последовало немало соображений, причём помимо одобрения основного курса, предложенного Центральным Комитетом, было высказано много замечаний. Затем для подготовки проекта доклада была образована комиссия под председательством [Лю Шаоци] в составе 21 человека с участием ответственных товарищей из территориальных бюро Центрального Комитета. Эта комиссия после 8-дневного обсуждения подготовила в письменном виде второй вариант доклада. Следует сказать, что второй вариант — это собранные Центральным Комитетом воедино соображения 7 с лишним тысяч человек. Без ваших замечаний второй вариант невозможно было бы составить. Первый и второй разделы во втором варианте претерпели значительные изменения, и в этом ваша заслуга. Говорят, что второй вариант доклада все оценивают положительно и считают, что он достаточно хорош. Если бы мы прибегли не к такому, а к обычному методу проведения совещания, то есть сначала зачитали бы доклад, потом провели обсуждение и все проголосовали бы «за», то подобного успеха добиться было бы невозможно.

Таков вопрос о методе проведения совещания. Сначала был распространён проект доклада, собраны замечания участников совещания, изменения внесены в проект, и лишь после этого был составлен сам доклад. Отпала надобность читать весь доклад по бумажке, нужно было лишь рассказать о дополнениях к нему и дать пояснения. Именно таким путём стало возможно более полно развернуть демократию, сконцентрировать мудрость коллектива, добиться сопоставления различных точек зрения, что способствовало более живому проведению совещания. Данное совещание должно было обобщить опыт работы за 12 лет, особенно опыт работы за последние 4 года. Вопросов оказалось много, много также оказалось и мнений, поэтому лучше всего было использовать подобный метод проведения совещания.

Следует ли прибегать к этому методу при проведении всех других совещаний? Конечно, нет. Чтобы пользоваться этим методом, надо иметь достаточно времени. Иногда, вероятно, можно использовать этот метод при проведении сессий Собрания народных представителей. Товарищи из провинциальных, окружных, уездных партийных комитетов, впредь вы также можете при проведении совещаний использовать этот метод, если будут для этого благоприятные условия. Конечно, работа у вас напряжённая, как правило, вы не в состоянии тратить очень много времени на совещания, но когда у вас создадутся соответствующие условия, неплохо будет вам испробовать этот метод.

Что же это за метод? Это метод демократического централизма, метод линии масс. Принципы таковы: сначала демократия, затем централизм, черпать у масс и нести в массы — только так руководство объединяется в одно целое с массами. Это первый момент, на котором я хотел остановиться.

Складывается впечатление, что ряд наших товарищей не понимает демократического централизма, о котором говорили Маркс и Ленин. Некоторые товарищи уже давно участвуют в революции, они вроде знатоки стиля «три и восемь»¹ или ещё какого-то там стиля. Короче говоря, хотя они в коммунистах на протяжении десятилетий, но что такое демократический централизм, так и не знают. Они боятся масс, боятся высказываний масс, боятся критики со стороны масс. А разве у марксистов-ленинцев есть основания бояться масс? Совершат ошибку — и молчат, боятся, что о ней заговорят другие. Но ведь чем больше боишься, тем больше чертей мерещится. По-моему, бояться не надо. Чего ж бояться? Наша позиция состоит в отстаивании правды, в своевременном исправлении ошибок. Вопрос о негативном и позитивном в нашей работе — вопрос о правильном и ошибочном — это вопрос, относящийся к противоречиям внутри народа. При разрешении противоречий внутри народа нельзя прибегать ни к ругани, ни к кулакам, ни тем более к оружию; можно использовать лишь метод дискуссий и убеждения, метод критики и самокритики, короче говоря, можно использовать только демократические методы, при которых массам предоставляется возможность высказаться.

Необходимо, чтобы как в партии, так и вне её жизнь была проникнута полной демократией; это означает, что следует по-настоящему внедрять демократический централизм. Нужно действительно раскрывать проблемы, надо позволять массам высказываться. Даже если ругают тебя самого, всё равно следует позволить другим высказаться. В конце концов после такой ругани тебя в худшем случае снимут и ты не будешь заниматься данной работой, тебе придётся пойти работать в нижестоящую организацию либо перевестись в другое место. А что, разве этого делать нельзя? Почему человека можно лишь повышать в должности, а не понижать? Почему он может работать только здесь и не может быть переведён в другое место? Я полагаю, что понижение в должности и перемещение независимо от того, справедливо оно или нет, в любом случае пойдёт на пользу: закалит революционную волю, даст возможность исследовать и узнать много самого нового в обстановке, обогатит массой полезных знаний. В этой области у меня у самого есть опыт, для себя я извлёк много полезного. Если не верите, попробуйте, не помешает.

Сыма Цянь говорил:

«Вэнь-ван, заключённый в тюрьму, развил мысли, изложенные в „Ицзине“; Чжун-ни², страдая от притеснений правителей, написал „Чуньцю“; Цюй Юань, находясь в изгнании, создал „Лисао“; Цзо Цю, будучи ослеплён, составил „Гоюй“; Сунь Биню изуродовали ноги³, но он написал труд по военному искусству; Люй Бувэй, сосланный в Шу, оставил миру свою книгу „Люйлань“; Хань Фэйцзы, будучи пленником циньского правителя, написал трактаты „Шонань“ и „Гуфэн“. Триста стихов „Шицзина“ создавались мудрыми и мудрейшими в состоянии гнева».

В последнее время возникли сомнения, соответствуют ли действительности слова из приведённой цитаты о том, что Вэнь-ван развил мысли, изложенные в «Ицзине», а Конфуций написал «Чуньцю». Однако это для нас не важно; пусть специалисты решают этот вопрос, хотя Сыма Цянь верил тому, что всё это было в действительности. Но то, что Вэнь-ван был заключён в тюрьму, а Чжун-ни страдал от притеснений правителей, действительно соответствует истине. Факты, о которых поведал Сыма Цянь, за исключением примера об ослеплённом Цзо Цю, указывают на ошибки правителей при наказании людей. В своё время мы тоже ошибочно наказали ряд кадровых работников. Необходимо, исходя из конкретного положения вещей, провести пересмотр дел этих людей и восстановить справедливость независимо от того, полностью или частично ошибочно они были наказаны. Однако, вообще говоря, эти ошибочные наказания, в результате которых произошло понижение в должности либо перемещение по работе, в целом явились закалкой революционной воли, к тому же эти люди обрели возможность почерпнуть у народных масс много новых знаний. Здесь я хочу подчеркнуть: я не выступаю за то, чтобы разрешить без разбора наказывать кадровых работников — своих товарищей или кого-либо другого, допуская такие ошибки, какие были допущены в древности, когда Вэнь-вана посадили в тюрьму, Чжун-ни притесняли правители, Цюй Юаня изгнали, Сунь Биню вырезали коленные чашечки. Я отнюдь не ратую за то, чтобы поступали так. Наоборот, я против этого. Я хочу сказать, что на каждом историческом этапе человеческого общества всегда имели место случаи наказания людей по ошибке. В классовом обществе подобных фактов великое множество. В социалистическом обществе их избежать тоже трудно. Трудно их избежать и в период, когда господствует правильная линия, и в период, когда господствует линия ошибочная. Но здесь есть разница. Когда господствует правильная линия, как-только обнаруживается, что кто-то наказан ошибочно, можно тут же пересмотреть дело и восстановить справедливость, можно принести пострадавшему извинения, выразить сожаление, чтобы успокоить его и добиться того, что он снова будет высоко держать голову. Когда же господствует ошибочная линия, этого сделать нельзя; это можно сделать лишь тогда, когда люди, представляющие правильную линию, в подходящий момент с помощью методов демократического централизма выступят за исправление ошибок. Что же касается тех, к кому за совершённые ошибки после критики со стороны товарищей и санкции вышестоящих инстанций применены правильные меры наказания, в результате которых наказанных понизили в должности либо переместили по работе, то такое понижение или перемещение сослужит им хорошую службу — поможет им исправить ошибки и усвоить новые знания. Думаю, что говорить об этом больше нет надобности.

Сейчас некоторые товарищи очень боятся, что массы развернут обсуждение и выскажут мысли, расходящиеся с мнением руководящих органов и руководителей. Как только начинается обсуждение вопросов, они пытаются подавить активность масс, никому не дают высказаться. Эта позиция крайне вредна. Положение о демократическом централизме вошло в устав нашей партии, в нашу конституцию, а они не проводят его в жизнь.

Товарищи, мы совершаем революцию, и если действительно допущена ошибка, то эта ошибка нанесёт вред партии, нанесёт вред делу народа, именно поэтому нужно знать мнение народных масс и наших товарищей, самим выступать с самокритикой. С самокритикой иногда надо выступать несколько раз. Не получилось в первый раз, все остались недовольны, значит, надо выступить второй раз; если же опять есть недовольные, значит, надо выступить в третий раз. И только тогда можно прекратить самокритику, когда ни у кого не останется замечаний. Некоторые провинциальные комитеты так и поступают, в ряде провинций сами руководители выступают застрельщиками, дают всем высказаться.

Впервые самокритика развернулась ещё в 1959 году, в последний раз начали её в 1961 году. Но в некоторых провинциях, таких, как Хэнань, Ганьсу, Цинхай, самокритикой занялись по принуждению. В ряде других провинций, как стало известно, развёртывать самокритику начали только сейчас. Но независимо от того, как и когда началась самокритика: по собственной инициативе или по принуждению, рано или с опозданием — в любом случае мы должны её приветствовать, лишь бы при этом действительно обращали внимание на ошибки, изъявляли желание признать ошибки и исправить их, а массам предоставляли бы возможность критиковать.

Критика и самокритика — это метод разрешения противоречий внутри народа, к тому же единственный, кроме него, другого метода нет. Однако если не будет полной демократии, если демократический централизм не будет проводиться в жизнь по-настоящему, то не будет возможности осуществлять метод критики и самокритики.

Разве у нас сейчас мало трудностей? Без опоры на массы, без развёртывания активности масс и кадровых работников преодолеть трудности невозможно. Но если не объяснить массам и кадровым работникам обстановку, если не найти подхода к массам и кадровым работникам, если не дать им высказаться, то они, испытывая перед тобой страх, не осмелятся говорить, и тогда невозможно будет пробудить их активность. В 1957 году я говорил, что необходимо создать такую политическую обстановку, где господствовали бы «централизм и демократия, дисциплина и свобода, единая воля и уверенность»⁴. Надо добиться, чтобы внутри партии и вне её царила именно такая политическая обстановка. Без неё нельзя развивать активность масс. Без демократии нельзя преодолеть трудности, тем более, конечно, нельзя их преодолеть без централизма, но если не будет демократии, то не будет и централизма.

Без демократии настоящего централизма не добьёшься, так как его нельзя добиться, если существует разнобой во мнениях и отсутствует единое понимание действительности. Что означает централизм? В первую очередь — сосредоточение воедино правильных мнений. Единое понимание действительности, единая политика, единые планы, единое руководство, единые действия на основе соединения воедино правильных мнений — это и есть централизованное единство. Если никто ещё не разобрался в каком-то вопросе, если замечания есть, но они не высказаны, если есть что-то, не вышедшее наружу, то как можно добиться этого централизованного единства? Без демократии нельзя правильно обобщить опыт. Без демократии никакие предложения от масс не исходят, а это означает, что невозможно выработать правильную линию, курс, политику и методы.

Наши руководящие органы, коль скоро мы говорим о выработке линии, курса, политики и методов,— это, по сути дела, обрабатывающие предприятия. Но все знают, что без сырья ни одно предприятие обработкой заниматься не может. Без сырья в достаточном количестве и соответствующего качества нельзя производить хорошую продукцию. Если нет демократии, нет понимания положения на местах, нет ясности в обстановке, если не полностью собраны мнения из разных сфер деятельности, если нет тесного контакта между верхами и низами, если вышестоящие руководящие органы решают вопросы, опираясь на односторонние либо неверные сведения, то субъективизма избежать невозможно, невозможно также добиться единого понимания действительности, выработать единые действия, невозможно осуществить настоящий централизм. Разве главный вопрос данного совещания не состоит в том, чтобы противостоять сепаратизму и укрепить централизованное единство? Какими станут этот централизм и это единство, если мы откажемся от развёртывания полной демократии,— истинными или ложными? Действительными или бессодержательными? Правильными или ошибочными? Конечно же, они станут ложными, бессодержательными, ошибочными.

Наш централизм — это централизм, зиждущийся на демократической основе. Пролетарский централизм — это централизм, базирующийся на широкой демократической основе. Партийные комитеты различных ступеней — это органы, осуществляющие централизованное руководство. Однако руководство партийного комитета — это коллективное руководство, а не самоуправные действия первого секретаря. Внутри партийных комитетов может быть только демократический централизм. Отношения первого секретаря с другими секретарями и членами парткома должны строиться по принципу подчинения меньшинства большинству. Возьмём, к примеру, Центральный Комитет и Политбюро. Там часто складывается такое положение, когда другие не соглашаются с моим мнением, независимо от того, правильно оно или нет, и тогда мне приходится подчиниться им, ибо они — большинство.

Рассказывают, что сейчас в партийных комитетах ряда провинций, округов, уездов бытует такая практика: все дела решаются так, как сказал один человек — первый секретарь. Это больша́я ошибка. Разве есть основания считать дело решённым, если высказался только один человек? Я имею в виду крупные проблемы, а не повседневную работу, которая ведётся после принятия решения. Но коль скоро возникла крупная проблема, её следует обсудить коллективно, добросовестно выслушать разные точки зрения, добросовестно проанализировать сложную обстановку и все предложения: нужно обдумать несколько вариантов решения проблемы, оценить проблему с разных точек зрения: учесть все плюсы и минусы: всё, что можно — и что нельзя — сделать: с максимальной, по возможности, осмотрительностью всё взвесить, всё предусмотреть. В противном случае один человек может стать узурпатором. Такой первый секретарь в условиях демократического нейтрализма должен называться князем-деспотом, а не командиром отделения.

Некогда в древности жил человек по имени Сян Юй, князь-деспот государства Западное Чу. Он не любил выслушивать возражения. У него был некто Фань Цзэн, который давал ему дельные советы, но Сян Юй не прислушивался к его словам. Третий же — Лю Бан, он же император Гао-цзу, довольно-таки умело пользовался чужими советами. Однажды учёный Ли Шици направился с визитом к Лю Бану. Когда о нём докладывали первый раз, его представили Лю Бану книжником, приверженцем Конфуция, на что тут же последовал приказ: «Сейчас военное время, конфуцианцев не принимать». Ли Шици рассердился. Он сказал привратникам: «Отправляйтесь и доложите, что я — пьяница из Гаояна, а никакой не конфуцианец». Стражи ушли и доложили, как он велел. На сей раз его пригласили. Войдя, он увидел Лю Бана, который мыл ноги. Лю Бан поспешно встал и приветствовал гостя. Всё ещё недовольный тем, что Лю Бан не принял его как конфуцианца, Ли Шици отчитал его, а потом сказал: «В конце концов ты хочешь завоевать Поднебесную или нет? Почему пренебрегаешь старшими?» К тому времени Ли Шици перевалило за шестьдесят, Лю Бан был моложе его. Лю Бан выслушал его, извинился и тотчас же согласился с советом Ли Шици завоевать уезд Чэньлю. Обо всех этих событиях можно прочесть в «Исторических записках».

Лю Бан — герой, названный историками эпохи феодализма «преисполненным величайшего великодушия и мгновенно воспринимающим советы». Лю Бан на протяжении многих лет воевал с Сян Юем, и не случайно, конечно, что именно он одержал победу, а Сян Юй потерпел поражение. У нас сейчас имеется ряд первых секретарей, которые хуже Лю Бана, жившего в эпоху феодализма, более того, в какой-то степени они напоминают Сян Юя. Если эти товарищи не изменятся, их в конечном счёте ждёт провал. Есть пьеса под названием «Князь-деспот прощается с наложницей», так вот, если эти товарищи всё-таки не изменятся, неизбежно наступит такой день, когда и им придётся «прощаться с наложницей». (Смех.) Почему я так резко говорю? Потому что хочу уязвить, побольнее уколоть этих товарищей и добиться, чтобы они покрепче призадумались и, наконец, хоть денька на два лишились бы сна. Если они будут спать спокойно, мне станет не по себе из-за того, что мне не удалось побольнее их уколоть.

У нас есть товарищи, которые не терпят возражений, не выносят критики. Это очень плохо. В ходе нашего совещания представители одной из провинций вели себя довольно активно. Но вот к ним подсел секретарь партийного комитета провинции, и сразу же наступила мёртвая тишина, будто все в рот воды набрали. Товарищ секретарь парткома этой провинции, зачем ты подсел к ним? Почему бы тебе не посидеть дома и не подумать там над своими проблемами, чтобы дать людям свободно и без помех всё обсудить? Создалась было определённая атмосфера, но появился ты, и в твоём присутствии никто не осмелился говорить, значит, тебе надо было удалиться. Совершил ошибки — обязательно сам выступи с самокритикой и другим дай высказаться, позволь людям покритиковать.

12 июня прошлого года, в последний день рабочего совещания Центрального Комитета, состоявшегося в Пекине, я говорил о своих недостатках и ошибках.⁵ Между прочим, я просил товарищей довести это до сведения провинциальных и местных организаций. Но потом я узнал, что во многие районы об этом ничего сообщено не было, будто мои ошибки можно скрывать или, более того, необходимо скрывать. Товарищи, скрывать их не надо. За все ошибки, допущенные непосредственно Центральным Комитетом, ответственность несу я, за косвенные ошибки Центрального Комитета частично также отвечаю я, ибо я — председатель Центрального Комитета. Я отнюдь не хочу снять вину и с других, есть товарищи, которые тоже несут ответственность, но в первую голову ответственность должен нести я.

Секретари партийных комитетов провинций, округов, вплоть до секретарей райкомов, парткомов предприятий и коммун, коль скоро они стали первыми секретарями, должны нести ответственность за недостатки и ошибки в работе. Все те, кто избегает ответственности, боится ответственности, кто не позволяет людям высказаться, все, кто боится гладить тигра, все, кто придерживается такой позиции, наверняка потерпят провал. Люди всегда должны высказываться. Вы что, действительно боитесь погладить тигра? Вы как раз не должны бояться этого.

Если в нашей стране не будет развита полная демократия в народе и внутри партии, если не будет полностью проведён в жизнь пролетарский демократизм, будет невозможно добиться настоящего пролетарского централизма. Без высшей демократии нет и высшей централизации, а без высшей централизации невозможно создать социалистическую экономику. А какая обстановка сложится в нашей стране, если не будет создана социалистическая экономика? Наша страна может превратиться в государство, подобное Югославии, превратиться фактически в буржуазное государство, а диктатура пролетариата может выродиться в диктатуру буржуазии, более того, она может выродиться в реакционную, фашистскую диктатуру. В этом вопросе нужна исключительная бдительность. Надеюсь, товарищи хорошенько подумают над этим.

Без демократического централизма невозможно укрепить диктатуру пролетариата. Демократия внутри народа, диктатура по отношению к врагам народа, эти две стороны неотделимы друг от друга. Соединение этих сторон и составляет диктатуру пролетариата, иначе говоря, демократическую диктатуру народа. Наш лозунг: демократическая диктатура народа, основанная на союзе рабочих и крестьян и руководимая пролетариатом! Как пролетариат осуществляет руководство? Он руководит через коммунистическую партию. Коммунистическая партия — передовой отряд пролетариата. Пролетариат объединяет все классы и прослойки, которые одобряют социалистическую революцию и социалистическое строительство, поддерживают их и принимают в них участие; пролетариат осуществляет диктатуру в отношении реакционных классов, или, вернее сказать, в отношении остатков реакционных классов. В нашей стране уничтожена эксплуатация человека человеком, ликвидирована база для существования класса помещиков и буржуазии, теперь реакционные классы не так сильны, как в прошлом, например во время создания народной республики в 1949 году или во время бешеного наступления правых буржуазных элементов в 1957 году. Вот почему мы говорим об остатках реакционных классов. Но мы ни в коем случае не можем недооценивать их силу. Мы обязаны продолжать борьбу против них. Свергнутые реакционные классы всё ещё пытаются возродиться. В социалистическом обществе возможно также и зарождение новых буржуазных элементов. Короче говоря, на социалистическом этапе существует борьба одного класса против другого. Эта классовая борьба длительна, сложна, а временами до чрезвычайности остра.

Орудие нашей диктатуры не должно слабеть, наоборот, оно должно крепнуть. Наши органы общественной безопасности находятся в верных руках, но не исключена возможность, что в отдельных местах общественная безопасность находится в плохих руках. Кроме того, кое-кто из товарищей, работающих в органах общественной безопасности, не опирается на массы, не опирается на партию и в работе по ликвидации контрреволюции не следует курсу, который состоит в том, чтобы ликвидацию контрреволюционеров проводить под руководством партийных комитетов и при опоре на массы. В этом они полагаются лишь на свою секретную работу, так называемую специальную деятельность. Специальная деятельность необходима, абсолютно необходимы следствия, допросы контрреволюционеров, однако главное при осуществлении диктатуры против реакционных классов — это проведение линии масс под руководством партийных комитетов, опора на массы, на партию. Диктатура, направленная против реакционных классов, вовсе не означает полного уничтожения всех представителей реакционных классов. Их надо перевоспитывать, перевоспитывать их надо при помощи соответствующих методов, так, чтобы они стали новыми людьми. Без широкой народной демократии диктатуру пролетариата укрепить невозможно, власть будет непрочной. Без демократии массы не поднимешь, без контроля со стороны масс диктатуру, направленную против реакционных, подрывных элементов, не осуществишь, их не перевоспитаешь, они будут продолжать вызывать беспорядки и даже останется возможность реставрации. В этом вопросе надо быть бдительными. Надеюсь, товарищи над этим хорошенько поразмыслят.

Рабочий класс должен объединяться с крестьянством, с мелкой городской буржуазией, с патриотически настроенной национальной буржуазией, но в первую очередь — с крестьянством. Интеллигенция — например, учёные, инженерно-технические работники, профессора, преподаватели, писатели, работники изобразительного искусства, артисты, медицинские работники, журналисты — не составляет класса, она относится либо к буржуазии, либо к пролетариату. Может быть, нам следует объединяться только с революционной интеллигенцией? Нет! Достаточно, чтобы интеллигенция любила родину, и мы с ней объединимся, дадим ей возможность хорошо работать. Рабочие, крестьяне, городская мелкая буржуазия, патриотически настроенная интеллигенция, патриотически настроенные капиталисты и другие патриотически настроенные демократические элементы составляют свыше 95 процентов всего населения. Эти люди в условиях демократической диктатуры народа относятся к народу, а внутри народа надо осуществлять демократию.

Демократическая диктатура народа призвана подавлять помещиков, кулаков, контрреволюционеров, подрывные элементы и правые антикоммунистические элементы. Контрреволюционеры, подрывные элементы и правые антикоммунистические элементы представляют класс помещиков и реакционную буржуазию. Эти классы и подрывные элементы составляют примерно 4—5 процентов всего населения. Этих людей мы должны перевоспитывать в принудительном порядке. Они — объект диктатуры, демократической диктатуры народа.

На чьей стороне мы должны стоять? На стороне народных масс, составляющих 95 с лишним процентов населения всей страны, или на стороне помещиков, кулаков, контрреволюционеров, подрывных элементов, правых антикоммунистических элементов, составляющих 4—5 процентов населения всей страны? Мы должны быть на стороне народных масс и ни в коем случае не должны быть на стороне врагов народа. Это принципиальный вопрос платформы марксистов-ленинцев.

Так обстоит дело внутри страны, точно так же обстоит дело и в международном масштабе. Народы разных стран, народные массы, составляющие 95 с лишним процентов общей численности населения, всегда будут стремиться к революции, всегда будут поддерживать марксизм-ленинизм. Они не станут поддерживать ревизионизм. Правда, часть из них пока ещё поддерживает ревизионизм, но в конечном итоге в будущем и эта часть отречётся от него. У неё всё равно постепенно наступит просветление, всё равно она выступит против империализма и реакционеров разных стран, всё равно выступит против ревизионизма. Каждый, если он настоящий марксист-ленинец, обязан решительно стоять на стороне широких народных масс, составляющих 95 с лишним процентов населения всего мира.

Познание человеком объективного мира, скачок из царства необходимости в царство свободы требуют определённого процесса. Например, полное единство понимания всей нашей партией вопроса о том, как в Китае совершить демократическую революцию, установилось только после Ⅶ съезда партии, состоявшегося в 1945 году, то есть для этого понадобилось 24 года. За этот отрезок времени было проведено движение за упорядочение стиля работы в масштабе всей партии, которое заняло три с половиной года, с весны 1942 года по лето 1945 года. Движение за упорядочение стиля было проведено тщательно. Методом, который использовался при этом, была установка на демократию, а это значило, что, кто бы ни допустил ошибку, всё ему сходило с рук, если он признавал ошибку и исправлял её. Ему помогали осознать ошибку, помогали её исправить. Это называлось «извлекать урок из ошибок прошлого в назидание на будущее, лечить, чтобы спасти больного», «исходить из стремления к сплочению, пройти через критику или борьбу, проводить чёткую грань между правдой и неправдой, добиваться нового сплочения на новой основе». Формула «сплочение — критика — сплочение» родилась именно в тот период. Движение за упорядочение стиля работы помогло всем партийцам выработать единое понимание действительности. Как свершить в то время демократическую революцию, как выработать генеральную линию и конкретную политику партии — эти вопросы тогда были полностью решены, особенно после движения за упорядочение стиля работы.

Со времени создания партии и до антияпонской войны⁶ были Северный поход и десятилетняя война, когда мы осуществляли аграрную революцию. Мы прошли через две победы и через два поражения. В Северном походе была одержана победа, но к 1927 году революция потерпела поражение. Была одержана величайшая победа в войне в ходе аграрной революции, численность Красной армии выросла до 300 тысяч человек, затем нас постигла неудача: после Великого похода от этой 300-тысячной армии осталось 20 с небольшим тысяч. Вступив в северную часть Шэньси, армия несколько пополнилась, но не достигла 30 тысяч человек, то есть не достигла даже десятой части от 300 тысяч. Какая же армия в итоге была сильнее: та 300-тысячная или эта, не насчитывающая и 30 тысяч? Мы потерпели большу́ю неудачу, пережили тяжёлые страдания, но закалили себя, приобрели опыт, выправили ошибочный курс, восстановили правильный курс, потому-то эта не насчитывающая и 30 тысяч человек армия в сравнении с прежней 300-тысячной армией оказалась намного сильнее.

[Лю Шаоци] в докладе сказал, что в течение последних 4 лет наш курс был правильным, что у нас преобладали успехи. В практической работе мы допускали отдельные ошибки, терпели неудачи, но зато приобрели опыт, а следовательно, ещё больше окрепли, а не ослабли. Таково положение. Во время демократической революции мы прошли через победу и поражение, потом снова прошли через победу и поражение, и только в сравнении этих двух сторон мы познали Китай, то есть объективный мир. Накануне антияпонской войны, в ходе антияпонской войны я писал статьи, такие, например, как «Стратегические вопросы революционной войны в Китае», «О затяжной войне», «О новой демократии», «К выходу первого номера журнала „Гунчаньданжэнь“», составил для Центрального Комитета ряд проектов документов, в которых излагались политика и тактика,— всё это было обобщение революционного опыта. Эти статьи и документы могли появиться только в тот период, раньше они появиться не могли, так как мы ещё не пережили ни бурь, ни штормов, мы не могли сопоставить две победы и два поражения, мы не обладали всеобъемлющим опытом, у нас не было полного понимания закономерностей китайской революции.

Китай — этот объективный мир,— вообще говоря, был познан китайцами, а не товарищами из Коминтерна, занимавшимися китайским вопросом. Товарищи из Коминтерна не понимали или, лучше сказать, не очень понимали китайское общество, китайскую нацию, китайскую революцию. Долгое время мы сами не могли познать Китай, этот объективный мир. Где уж его было познать товарищам иностранцам!

Только во время антияпонской войны нам удалось выработать генеральную линию и комплекс конкретных политических мероприятий партии, отвечающих обстановке. Только в то время нами была осознана китайская демократическая революция, это царство необходимости, только в то время мы обрели свободу. Мы уже в течение 20 лет занимались революцией. До этого революционная работа велась почти вслепую. И если сказать, что такой-то товарищ, например кто-то из Центрального Комитета, к примеру я сам, с самого начала полностью понимал закономерности китайской революции, то это будет пустым бахвальством, вы в это не верьте, такого быть не может. В прошлом, особенно вначале, мы были преисполнены лишь большого желания делать революцию, но довольно долгое время не представляли себе ясно или, точнее, не представляли себе абсолютно ясно, как делать революцию, против кого её направить, что осуществлять в первую очередь, а что на следующем этапе.

Смысл моих слов заключается в том, что китайские коммунисты во время демократической революции с трудом, но успешно познавали закономерности китайской революции, то есть историческую обстановку. Я хочу подвести товарищей к пониманию следующего: для познания закономерностей социалистического строительства необходим определённый процесс. Необходимо исходить из практики, переходить от положения, когда нет опыта, к положению, когда опыт есть, от положения, когда опыта сравнительно мало, к положению, когда он накоплен в достаточном количестве, от строительства социализма, этого ещё не познанного царства необходимости, к постепенному преодолению слепоты и познанию объективных закономерностей. В результате добывается свобода, в сфере познания происходит скачок и мы попадаем в царство свободы.

Что касается строительства социализма, то в этом у нас пока не хватает опыта. Этого вопроса я касался в беседах с делегациями братских партий многих стран. Я говорил, что у нас нет опыта создания социалистической экономики.

По этому вопросу я также говорил с журналистами ряда капиталистических стран, среди них был и американец Сноу. Он давно стремился приехать к нам в Китай, в 1960 году ему разрешили это сделать, и однажды я с ним беседовал.⁷ Я сказал ему: «Знаете, мы располагаем опытом, курсом, политическими установками и методами в политике, военном деле, в классовой борьбе; что же касается социалистического строительства, то им мы никогда прежде не занимались, и опыта у нас ещё нет. Вы можете спросить, разве мы не занимаемся этим вот уже 11 лет? Действительно, занимаемся 11 лет, но знаний ещё не хватает, опыта ещё не хватает, можно считать, что мы только-только начали его накапливать, но его всё равно ещё немного». Сноу попросил меня рассказать о долгосрочных планах экономического строительства в Китае. Я сказал: «Не знаю». Он заметил: «Вы говорите слишком осторожно». На что я ему ответил: «Дело не в том, осторожно или неосторожно я говорю, просто я не знаю, просто у нас нет опыта». Товарищи, действительно я не знаю, на самом деле у нас ещё не хватает опыта, на самом деле у нас нет такого перспективного плана. 1960 год явился именно тем годом, когда мы кое в чём просчитались.

В 1961 году в беседе с Монтгомери я снова высказал те же мысли. Он заметил: «Через 50 лет Китай станет очень незаурядной страной». Он имел в виду, что через 50 лет мы можем стать мощным государством и, следовательно, можем «напасть» на других, а пока не истечёт этот срок, сделать этого мы не сможем. Эту точку зрения он высказал мне ещё в свой приезд в Китай в 1960 году.⁸ Я ему ответил: «Мы — марксисты-ленинцы, наша страна — социалистическое, а не капиталистическое государство, поэтому ни через 100, ни через 10 тысяч лет мы ни на кого не нападём. Что же касается создания мощной социалистической экономики, то в течение 50 лет в Китае этого нельзя будет сделать, для этого потребуется 100 лет или даже ещё больший срок. В Англии процесс развития капитализма занял несколько столетий. ⅩⅥ столетие не будем считать, это ещё средние века. С ⅩⅦ века по настоящее время уже прошло 360 лет. А чтобы построить мощную социалистическую экономику в нашей стране, необходимо, по моим предположениям, более 100 лет».

Что собой представлял ⅩⅦ век? Для Китая — это конец Минской и начало Цинской династии. Прошло ещё одно столетие, наступила первая половина ⅩⅧ века, то есть годы правления Цяньлуна⁹ династии Цин. Цао Сюэцинь, автор романа «Сон в Красном тереме», жил именно в эту эпоху, эпоху, породившую Цзя Баоюя, этого недовольного феодальным строем героя романа. Уже в годы правления Цяньлуна в Китае появились отдельные ростки капиталистических производственных отношений, но общество всё ещё оставалось феодальным. Таков общественный фон появления в «Парке Роскошных Зрелищ» галереи персонажей этого романа. В ряде европейских стран уже до этого, то есть в ⅩⅦ веке, развивался капитализм, а спустя 300 с лишним лет капиталистические производительные силы обрели современный вид.

Социализм в сравнении с капитализмом обладает многими преимуществами, поэтому экономическое развитие в нашей стране пойдёт намного быстрее, чем в странах капитализма. Однако население Китая огромно, материальная основа слабая, экономика отсталая, и для того чтобы значительно развить наши производительные силы, чтобы догнать и перегнать наиболее передовые капиталистические страны мира, по-моему, придётся потратить 100 с лишним лет. Возможно, понадобится только несколько лет, к примеру, кое-кто полагает, что будет вполне достаточно и 50 лет. Если случится такое — хвала небу и земле,— это будет прекрасно. Но я советую товарищам больше думать о трудностях и, следовательно, наметить несколько больший срок.

Мощная капиталистическая экономика создавалась на протяжении 300 с лишним лет, на строительство мощной социалистической экономики мы затратим от 50 до 100 лет, разве это плохо? Начиная с сегодняшнего дня 50—100 лет станут великой эпохой коренных изменений социального строя в мире, станут великой эпохой грандиозных перемен, с которой не сравнится ни одна историческая эпоха прошлого. Живя в эту эпоху, мы должны подготовиться к великой борьбе, которую будем вести в формах, значительно отличающихся от форм борьбы прошлых эпох. Для этого мы обязаны максимально умело соединить всеобщую истину марксизма-ленинизма с конкретной практикой социалистического строительства в Китае, с конкретной практикой будущей мировой революции; из практики мы должны постепенно познать объективные законы борьбы. Нужно быть готовыми к тому, что мы накопим опыт и добьёмся окончательной победы лишь после того, как переживём по своей слепоте множество поражений и неудач. Если исходить из этого, то расчёт на несколько завышенный срок принесёт нам большу́ю пользу, расчёт же на короткий срок, наоборот, причинит лишь вред.

В деле социалистического строительства нам в значительной степени ещё присуща слепота.

Экономика во многом остаётся для нас ещё непознанным царством необходимости. Возьмём, к примеру, меня. Я не понимаю многих вопросов экономического строительства. И не очень хорошо разбираюсь в промышленности и торговле; разбираюсь немного в сельском хозяйстве, но тоже лишь до какой-то степени, то есть понимаю в нем немного. Чтобы более или менее хорошо разбираться в сельском хозяйстве, нужно знать почвоведение, ботанику, агротехнику, агрохимию, сельскохозяйственную технику и т. д.; кроме того, нужно знать такие отрасли сельского хозяйства, как, например, полеводство, хлопководство, выращивание масличных культур и джута, шелководство, чаеводство, возделывание сахарного тростника, овощеводство, табаководство, садоводство, выращивание лекарственных растений, крупяных культур и т. д. Помимо этого, есть ещё скотоводство и лесоводство. Я верю в науку о почвах, разработанную советским учёным Вильямсом¹⁰. В трудах Вильямса по почвоведению делается упор на сочетание трёх вещей: земледелия, лесоводства и скотоводства. Я считаю, что нужно сочетание этих трёх элементов; в противном случае для сельского хозяйства сложатся неблагоприятные условия. Советую товарищам в свободное от работы время по-настоящему изучить все эти вопросы сельскохозяйственного производства. Я тоже пытался как-то изучить их, но и поныне мои знания в этих областях остаются весьма незначительными. Сравнительно большее внимание я уделял проблемам общественного строя, проблемам производственных отношений. Что же касается производительных сил, то здесь мои знания мизерны.

Говоря о партии в целом, можно отметить, что знаний в области социалистического строительства у неё крайне недостаточно. За определённый отрезок времени в будущем нам следует накопить опыт, усердно учиться, постепенно, на практике углубить знания в области социалистического строительства, уяснить его закономерности. Непременно надо трудиться изо всех сил, исследовать существо социалистического строительства, изучать его. Надо идти в низы, идти в производственные бригады и производственные звенья, на заводы, в торговые организации. В прошлом работу по обследованию и изучению действительности мы делали довольно хорошо, но после вступления в города эта работа стала проводиться несерьёзно. В 1961 году мы вновь обратились к этой работе, и сейчас обстановка изменилась. Однако среди руководящих кадров, особенно среди высших руководящих кадров некоторых районов, отраслей и предприятий, не сложилась должная атмосфера. Ряд секретарей партийных комитетов провинций до настоящего времени ещё не бывал в низовых учреждениях. Если не идут в низы секретари партийных комитетов провинций, можно ли заставить отправиться туда секретарей партийных комитетов округов и уездов? Это нездоровые явления, их необходимо исправить.

С момента образования Китайской Народной Республики до настоящего времени прошло 12 лет, которые можно разделить на два периода — на первые 8 лет и последующие 4 года. Время с 1950 года до конца 1957 года составляет первый период, а с 1958 года по настоящее время — второй. Наше совещание предварительно обобщило опыт работы в прошлом, главным образом опыт последних 4 лет. Итоги этого обобщения отражены в докладе [Лю Шаоци]. Мы уже выработали, вырабатываем или выработаем в будущем конкретные политические меры, касающиеся различных сфер нашей деятельности. Например, уже выработаны «60 пунктов» о сельских народных коммунах, «70 пунктов» о промышленных предприятиях, «60 пунктов» о высшем образовании, «14 пунктов» о научно-исследовательской работе. Предварительные варианты этих пунктов либо уже проводятся в жизнь, либо их проверяют опытным путём, чтобы затем внести в них изменения; некоторые из них, видимо, будут изменены значительно.

Среди положений, разрабатывающихся в настоящее время, есть, например, положения о работе в области торговли; среди тех положений, которые будут разработаны, есть положения о среднем и начальном образовании. Кроме того, должны быть разработаны положения, касающиеся наших партийных и государственных органов, а также работы массовых организаций. Некоторые положения уже разработаны и в армии. Одним словом, необходимо как следует обобщить опыт, определить как единое целое курс, политику и методы работы в семи направлениях: в промышленности, сельском хозяйстве, торговле, просвещении, армии, в государственных органах и в партии, добившись того, чтобы каждое направление было правильным.

Одной генеральной линии недостаточно, нужно ещё, чтобы в промышленности, сельском хозяйстве, торговле, в области просвещения, в армии, в государственном аппарате и в партии под эгидой генеральной линии функционировали отвечающие обстановке конкретный курс, политика и методы; только в этом случае можно успешно убеждать массы и кадровых работников. Приняв конкретный курс, политику и методы в качестве учебных материалов в целях воспитания людей, можно добиться того, что люди придут к единому пониманию действительности и выработают единые действия. Только в результате всего этого можно добиться победы в революции и в строительстве. Иного пути нет. Глубокое понимание этого мы обрели во время антияпонской войны. Правильно действуя в то время, мы добились того, что кадровые работники и народные массы достигли единства в понимании конкретного курса, политики и методов, а также выработали единые действия на этапе демократической революции, что привело к победе дела демократической революции. Это известно всем.

В течение первых 8 лет социалистической революции и социалистического строительства задачи нашей революции на селе состояли в завершении реформы аграрной системы и вслед за этим в осуществлении кооперирования сельского хозяйства; в городах — в социалистическом преобразовании капиталистической промышленности и торговли. В области экономического строительства задачи того времени состояли в восстановлении хозяйства и осуществлении первого пятилетнего плана. Как в области революции, так и в области строительства в то время существовала генеральная линия, которая отвечала объективной обстановке и обладала максимальной убедительностью, существовали также функционировавшие под эгидой генеральной линии курс, политика и методы. В результате всего этого осуществлялось воспитание кадров и масс, происходила консолидация понимания ими действительности, следовательно, работа шла сравнительно хорошо. Это тоже известно всем. Но тогда же сложилось и такое положение, когда из-за отсутствия у нас опыта экономического строительства нам приходилось лишь копировать Советский Союз, мы почти всё скопировали у Советского Союза, особенно в области тяжёлой индустрии, собственного же творчества у нас было чрезвычайно мало. Тогда копирование было абсолютно необходимо, но вместе с тем это было и нашим недостатком, так как нам не хватало творчества, не хватало независимости и самостоятельности. Естественно, нельзя было полагать, что так будет продолжаться долго.

С 1958 года мы определили курс: опираться главным образом на собственные силы и прибегать к помощи извне как к вспомогательному средству. В 1958 году на Ⅱ пленуме ЦК восьмого созыва была определена генеральная линия: «Напрягая все силы, стремясь вперёд, строить социализм по принципу: больше, быстрее, лучше, экономнее». В тот же год стали создаваться и народные коммуны, был выдвинут лозунг большого скачка. Но какое-то время после выдвижения генеральной линии строительства социализма мы не успевали с выработкой отвечающих обстановке конкретного курса, политики, методов, да и не имели к тому возможности, так как у нас недоставало опыта. В той обстановке у кадровых работников и народных масс не было материала для учёбы, они не получили систематического политического воспитания и, следовательно, возможности по-настоящему выработать единое понимание действительности и единые действия. Такую возможность они получили только позже, после ряда крупных неудач, когда мы накопили позитивный и негативный опыт. Сейчас стало лучше, всё это либо налицо, либо формируется. Таким образом, мы можем осуществлять социалистическую революцию и социалистическое строительство более удовлетворительно.

Чтобы, руководствуясь генеральной линией, выработать конкретный курс, политику и методы, необходимо провести исследование в историческом аспекте удачного и неудачного опыта работы посредством методов, почерпнутых у масс, посредством методов систематического и всестороннего анализа и изучения действительности. Только таким образом можно будет выявить закономерности, присущие объективным явлениям, а не субъективно измышленные людьми, можно будет выработать положения, соответствующие обстановке. Это очень важно, и я прошу товарищей обратить на это внимание.

В промышленности, сельском хозяйстве, торговле, в деле образования, в армии, в государственных учреждениях и партии — в этих семи сферах партия руководит всем. Партия обязана руководить промышленностью, сельским хозяйством, торговлей, культурой и просвещением, армией и правительством. В общем и целом наша партия — это здоровая партия, она состоит в основном из рабочих и крестьян-бедняков. Абсолютное большинство наших руководящих кадров хорошие люди, они трудятся, не щадя сил. Но нельзя закрывать глаза на то, что в нашей партии существует ряд проблем, не надо думать, что в нашей партии всё обстоит благополучно.

Сейчас у нас более 17 миллионов членов партии, почти 80 процентов из них вступили в партию после создания народной республики, в 50-е годы. Вступившие в партию до создания народной республики составляют лишь 20 процентов, среди них вступивших в партию до 1930 года, то есть в 20-е годы, по подсчётам, сделанным несколько лет назад, было 800 с лишним человек, причём за эти два года некоторые из них умерли, и теперь осталось, наверное, немногим более 700 человек. Как среди старых коммунистов, так и среди молодых, особенно среди молодых, есть недостойные звания члена партии по своим личным качествам и по стилю работы. Среди них имеются индивидуалисты, бюрократы, субъективисты и даже перерожденцы. Кроме того, некоторые из них лишь носят звание коммуниста, а представляют буржуазию, но никак не рабочий класс. Оказывается, внутри партии не так уж все чисто. Этот момент необходимо учитывать, иначе мы попадём впросак.

Выше я коснулся четвёртого вопроса, суть которого в том, что для создания возможности познания нами объективного мира необходим определённый процесс. Сначала что-то не познано или познано не полностью, в практической деятельности добываются результаты, завоёвывается победа, но потом снова все идёт кувырком, и лишь в сравнении успехов и поражений появляется возможность постепенного развития по пути полного или относительно полного познания действительности. К тому времени мы становимся более или менее инициативным свободными, становимся более или менее умными людьми. Свобода есть познание необходимости, есть преобразование объективного мира. Только на основе познания необходимости люди обретают свободу действий. Это диалектический закон свободы и необходимости. Так называемая необходимость есть закономерность объективного бытия. И пока мы не поняли этого, наши действия всегда неосознанны, слепы, в это время мы настоящие глупцы. Разве не натворили мы много глупостей за последние годы?

По этому вопросу я выскажусь кратко, в нескольких словах. Вообще говоря, и в Китае, и в других странах мира более 90 процентов населения в конечном итоге будет поддерживать марксизм-ленинизм. В мире всё ещё много людей, поддавшихся обману со стороны социал-демократических партий, ревизионизма, империализма и реакционеров различных стран, и они ещё не прозрели. Но они всё равно постепенно прозреют, всё равно станут поддерживать марксизм-ленинизм. Марксизм-ленинизм, эту истину, опровергнуть нельзя. В народных массах постоянно существует тяга к революции. Мировая революция победит. Запрет на участие в революции, как это случилось с героем повести Лу Синя А-Кью, которому запретили присоединиться к революции господин Чжао, господин Цянь и «поддельный заморский чёрт», в конечном счёте обречён на провал.

Советский Союз — первая социалистическая страна. Коммунистическая партия Советского Союза — партия, созданная Лениным. Хотя руководство в КПСС и Советском Союзе узурпировали ревизионисты, я всё же советую товарищам твёрдо верить, что широкие слои народа, широкие слои членов партии и руководящих работников в Советском Союзе — это хорошие люди и они тяготеют к революции; господство ревизионизма не может быть долгим.¹¹ Всегда — и сейчас, и в будущем — нашему поколению, нашим потомкам следует учиться у Советского Союза, изучать советский опыт. Не учиться у Советского Союза — значит совершать ошибку. Могут спросить: в Советском Союзе господствуют ревизионисты — неужели у него ещё надо учиться? Мы учимся у хороших людей из Советского Союза, подражаем хорошему, изучаем положительный опыт КПСС, положительный опыт советских рабочих, крестьян и советской трудовой, народной интеллигенции. Что касается плохих людей и плохих дел, имеющих место в Советском Союзе, что касается советских ревизионистов, то мы должны воспринимать их как «учителей наоборот» и извлекать для себя уроки.

Мы должны всегда отстаивать принципы интернациональной солидарности пролетариата, мы всегда стоим на том, что социалистические страны и мировое коммунистическое движение прочно объединятся на марксистско-ленинской основе.

Международные ревизионисты ругают нас непрерывно. Наша же позиция состоит в следующем: пусть ругают, в нужный момент мы дадим им должный отпор. Наша партия привыкла к тому, что её ругают. Я не говорю о прежней ругани. Сейчас нас ругают за границей империалисты, нас ругают реакционные националисты, нас ругают реакционеры разных стран, нас ругают ревизионисты; внутри страны нас ругает Чан Кайши, нас ругают помещики, кулаки, реакционеры, подрывные элементы, правые. Нас так долго ругали, что к этому мы уже привыкли. Изолированы ли мы? Я не чувствую себя изолированным. Нас здесь сидит более 7 тысяч человек, разве 7 с лишним тысяч человек могут быть изолированными? (Смех.) В нашей стране более 600 миллионов человек, наш народ сплочён, разве 600 с лишним миллионов человек могут быть изолированными? Народные массы разных стран уже встали или скоро встанут рядом с нами, разве можем мы быть изолированными?

Необходимо сплотить передовые, активные элементы внутри партии и вне её, надо сплотить промежуточные элементы, чтобы поднять отстающих; всё это будет способствовать сплочению всей партии, всего народа. Только опираясь на такое сплочение, мы сумеем успешно выполнить работу, преодолеть трудности, как следует построить Китай. Говоря о сплочении всей партии, всего народа, мы вовсе не отказываемся от тенденциозности. Кое-кто утверждает, что коммунистическая партия — это «всенародная партия», мы же к этому вопросу подходим иначе. Наша партия — это политическая партия пролетариата, авангард пролетариата, боевой отряд, вооружённый марксизмом-ленинизмом. Мы стоим на стороне народных масс, составляющих 95 процентов всего населения, а отнюдь не на стороне помещиков, кулаков, контрреволюционеров, подрывных элементов и правых, составляющих 4—5 процентов населения. Так же и в международном масштабе: мы стремимся к сплочению со всеми марксистами-ленинцами, со всеми революционерами, со всеми народами, а отнюдь не с империалистами, выступающими против коммунизма и народа, не с реакционерами разных стран. С этими людьми мы также устанавливаем, насколько это возможно, дипломатические отношения, добиваемся мирного сосуществования на основе «пяти принципов». Однако это совсем другое дело, это отличается от нашего стремления сплотиться с народами разных стран.

Чтобы сплотить всю партию, весь народ, необходимо в полной мере развернуть демократию, позволить людям свободно высказываться. Так нужно делать внутри партии, так нужно делать и вне её. Товарищи из провинциальных комитетов партии, товарищи из окружных комитетов партии, товарищи из уездных комитетов партии! Когда вы возвратитесь домой, обязательно дайте людям свободно высказаться. Поступать так должны товарищи, присутствующие здесь, так должны поступать и товарищи, которые здесь не присутствуют. Все руководящие работники партии обязаны развивать внутрипартийную демократию и позволять людям высказываться. В каких пределах? Во-первых, необходимо, чтобы при этом соблюдалась партийная дисциплина, меньшинство подчинялось большинству, а вся партия — Центральному Комитету. Во-вторых, нельзя позволять сколачивать тайные группировки. Открытой оппозиции мы не боимся, мы боимся оппозиции тайной. Ведь в глаза эти люди правды не говорят, они лгут и обманывают, истинные цели не высказывают. Тем же, кто не нарушает дисциплину, не создаёт тайных группировок, мы позволим высказываться, мы не будем наказывать, если при этом будут допущены ошибочные высказывания. Высказал кто-то ошибочное мнение — критикуйте, но убеждать надо при помощи аргументов. А что делать с теми, кого словом не убедишь? Пусть останутся при своём мнении. Меньшинство может остаться при своём мнении, лишь бы оно подчинялось решениям, принятым большинством. Тот факт, что в партии и вне её меньшинству будет позволено оставаться при своём мнении, имеет положительную сторону. Пусть временно они сохраняют своё ошибочное мнение, в будущем это мнение у них переменится. Ведь часто бывало и наоборот: мнение меньшинства оказывалось правильным. В истории нередко случалось так, что сначала истина была достоянием не большинства, а меньшинства людей. Истина была у Маркса, Энгельса, но они в первое время были в меньшинстве. Довольно долгое время Ленин тоже был в меньшинстве. Подобный же опыт есть также и у нашей партии: во время руководства Чэнь Дусю, во время господства «левого» уклона истина была не в руках руководящего большинства, а в руках меньшинства. Истории известно, например, что учения таких естествоиспытателей, как Коперник, Галилей, Дарвин, долгое время не признавались большинством людей, более того, они рассматривались как ошибочные. В своё время эти люди были в меньшинстве. В 1921 году, когда создавалась наша партия, в ней состояло лишь несколько десятков членов — тоже меньшинство, однако эти несколько десятков олицетворяли правду, олицетворяли судьбу Китая.

Является ли слово «смерть» подходящим названием тому, свидетелями чего мы являемся? И разве мы всего-навсего свидетели? И потом, что это за «мы», к которому я обращаюсь, и смысл которого было бы неплохо уточнить? «Мы» больше не существует, причём уже давно. «Мы» исчезло за горизонтом гораздо раньше «смерти коммунизма». Или, другими словами, распад советского государства-партии есть не что иное, как объективная кристаллизация (поскольку объективность, представительство — это всегда государство, или определённый порядок, порядок вещей) недейственности в течение уже более чем двадцати лет некоего представления о том, что есть это «мы». «Мы коммунисты», номинальное уточнение к «мы революционеры», которое, в свою очередь, придавало политический и субъективный вес тому «мы», которое мыслилось как последняя инстанция: «мы» рабочего класса, «мы пролетарии», о котором, возможно, не говорили во весь голос, но которое, как историческую аксиому, каждое идеальное сообщество считало своим истоком. Или, иначе говоря, «Мы», верные событиям Октября семнадцатого года.

Когда я говорю «мы коммунисты», или когда я думаю о Ленине (о его мысли, а не о памятниках ему, оказавшихся столь уязвимыми — даже если никто и никогда не заставит меня назвать Ленинград Санкт-Петербургом) или о русской революции, я думаю не о партии, партии, с которой я всегда сражался, считая её тем, чем она всегда и являлась: местом одновременно агрессивной и нерешительной политики, ужасающе бездарной. Ещё менее речь идёт о Советском Союзе, сером, тоталитарном и деспотическом, являющемся обращением Октября в свою противоположность (политика Ленина, экспроприация и восстание, превратившиеся в политическую слепоту государства). Решения, принимаемые мыслью, с содержащейся в ней более или менее секретной номинацией, предшествуют институционализированным формам. Представляемое большинство никогда не воплощается в представительстве стопроцентно. Нет, речь идёт не о каких-то определённых институтах, инструментах или символах. Речь идёт о том, что могло заставить нас мысленно выпрямиться. Так как именно для мысли не существовало другого «мы» кроме как под вывеской коммунизма. «Коммунизм» означал историю нашей жизни. Именно так я понимал в юности злую максиму Сартра: «Всякий антикоммунист — собака». Потому что всякий антикоммунист демонстрировал таким образом свою ненависть к этому «мы», свою решимость существовать исключительно в рамках своей собственной личности — которая всегда сводится к собственности над какими-нибудь благами.

Сегодня универсальной неписаной истиной является максима: «Всякий коммунист — собака». Но это не имеет значения: это всего лишь историческое клеймо благородного слова. В конце концов, такова уж судьба слов, в особенности, самых благородных из них: быть вывалянными в грязи и крови. Это не имеет значения, потому что то «мы», которому служило это слово, уже давно не существует. Таким образом, это слово стало обозначать всего лишь представительство: партию, государство. Неизбежную узурпацию мертвящей властью. Одного того, что одно время было подъёмом славы множества. «Смерть коммунизма» означает в итоге, что то, что умерло в представляемом — том «мы», под эмблемой которого со времён Октября или с 1793 года политическая мысль определяет философию коммуны — обречено умереть и в представительстве. То, что больше не черпает свою силу среди большинства, не может долгое время обеспечивать власть Одного. Остаётся только этому радоваться, ибо структурные возможности узурпации не бесконечны.

Таким образом, если хотите, на уровне государства и порядка (вещей) действительно речь идёт о «смерти коммунизма». Но для мысли эта смерть является вторичной. Вне государства, в сердце зарождения эмблемы, слово «коммунизм» уже давно обозначало всего лишь могилу векового «мы».

Что смерть эта вторична, подтверждает тот замечательный факт, что в языковом плане выражение «смерть коммунизма» приближено к словосочетанию «развал советской империи». То, что слово «коммунизм» таким образом ассоциируется со словом «империя», доказывает (такова судьба всего преходящего!) — поскольку субъективно «коммунизм» означал универсальное сообщество, конец разделения на классы, а стало быть нечто прямо противоположное любой империи,— что эта «смерть» на самом деле есть всего лишь событие-смерть того, что уже умерло.

Событие ли? Разве смерть приходит или происходит, принимая форму события? И что тогда можно сказать о второй или вторичной смерти? Я считаю смерть фактом, подтверждением подразумеваемой принадлежности к бесстрастной пластичности всего живого. Всё умирает, а это значит, что ни одна смерть не является событием. Смерть — есть лишь часть многообразия всего живого и его неизбежного распада. Смерть — это возврат многообразия к пустоте, из которой оно соткано. Смерть подчиняется закону множественной (или математической) сущности бытия как такового, она безразлична к существованию. Homo liber de nulla re minus quam de morte cogitat¹, да, абсолютно прав был Спиноза. В смерти, даже если речь идёт о смерти империи, не о чем думать, кроме как о неотъемлемой ничтожности бытия.

Любое событие есть бесконечное положение, принимающее радикальную форму единичности и дополнения. Каждый из нас не без тревоги ощущает, что происходящий распад не приносит с собой ничего нового. Свершилось событие в Польше: начиная со стачек в Гданьске (и даже раньше, в момент образования KOR² и изобретения принципиально нового направления совместного движения рабочих и интеллектуалов) и заканчивая государственным переворотом Ярузельского. Был намёк на событие в Германии, во время демонстраций в Лейпциге. И даже в самой России была нерешительная попытка шахтёров в Воркуте. Потом были Валенса, Папа, Гельмут Коль, Ельцин… Кто рискнёт интерпретировать эти имена собственные в свете, или вспышке, событийного обновления? Кто может припомнить хотя бы одно новое предложение, хотя бы одну беспрецедентную номинацию, сопровождающие разложение, одновременно неожиданное и вялое, безраздельное и неясное, деспотической формы государства-партии? Эти годы останутся примером того, что резкое и полное изменение ситуации вовсе не означает, что на него снизошла благодать события. Мне нравилось, как мы говорили раньше, чтобы дистанцироваться по отношению к этим «движениям», которые наполняли энтузиазмом общественное мнение: «не всё то красное, что шумит». На строгом языке философских концептов скажем, что не всё то, что меняется, есть событие. И что сюрприз, быстрота, беспорядок могут быть всего лишь симулякром события, без обещания истины, свойственного ему. Cимулякр «румынской революции», ныне всеми признанный, является, таким образом, парадигмой. Поскольку, на самом деле, всё происшедшее сводится к следующему: то, что уже субъективно умерло, должно отныне войти в состояние смерти и стать, наконец, признанным таковым.

И потом, каким образом «смерть коммунизма» может носить имя события, ведь любое историческое событие является коммунистическим, если считать, что «коммунистическое» означает вневременную субъективность эмансипации?

Несомненно, частный случай этого «мы коммунисты», появившийся после Октября семнадцатого, уже давно устарел. (Когда? Трудный вопрос, находящийся в ведении не философа, а политика, ибо только он, с точки зрения своих убеждений, может мыслить прерывистую периодичность политической субъективности³. На мой взгляд, во всяком случае, как минимум, после Мая 68‑го в том, что касается Франции.)

Но с философской точки зрения, «коммунизм» не ограничивается завершившимся периодом, в течение которого партии присвоили себе это определение, ни даже периодом, когда идея политики эмансипации обсуждалась в дебатах под этим именем. Каким бы словом, даже появившимся совсем недавно, ни завладевала философия, она пытается найти его вневременную созвучность. Философия существует лишь в силу того, что она избавляет концепты от исторического давления, которое признаёт лишь их относительный смысл. Что означает «коммунизм» в своём абсолютном смысле? Что философия может подразумевать под этим названием (философия, при условии существования определённой политики)? Эгалитарная страсть, Идея справедливости, стремление порвать с приспособлением по отношению к власти имущих, избавление от эгоизма, нетерпимость к угнетению, призыв к отказу от государства. Абсолютный примат представляемого большинства над представительством. Стойкое упрямство в борьбе, спровоцированной каким-нибудь не поддающимся просчёту событием; вызванные случаем слова единичности без предиката, бесконечности без определения и имманентной иерархии, того, что я называю генерическим⁴ и что является (когда его процедура — политическая) онтологическим концептом демократии или коммунизма, что есть одно и то же.

Философия отмечает, что эта субъективная форма всегда и испокон веков сопровождает большие народные восстания. Не тогда, когда они носят смутный характер и находятся в плену посторонних веяний (какими являются те, что можно наблюдать в настоящее время: вызванные к жизни разного рода национализмами, коммерческим ослеплением, мафиози и демагогами, поднявшимися на парламентскую трибуну), но когда они порывают с существующим порядком вещей, который их сковывает. От Спартака и до Мао (не Мао — главы государства, который, конечно, тоже существует, но Мао непокорного, доходящего до крайностей, противоречивого), от греческих демократических восстаний и до десятилетия 1966—1976, в этом смысле речь идёт о коммунизме. И всегда будет идти, даже если это слово, покрытое грязью, уступит своё место другому, обозначающему тот же концепт: философский, а, стало быть, вечный, концепт бунтующей субъективности. Я называл это в 1975 году «коммунистическими инвариантами»⁵. И я предпочитаю это выражение выражению «смерть коммунизма». И в момент, когда это жуткое, воистину катастрофическое, образование (подумать только, коммунистическое государство!) разваливается, нужно отдавать себе отчёт в следующем: любое событие-основатель истины с политической точки зрения ставит вовлечённого в него субъекта перед лицом вечности равенства. Слово «коммунизм», которым можно назвать эту вечность, не может быть адекватным для обозначения смерти.

Пока не настала эра запрета вечности, запрета, который несёт в себе любая апология коммерциализации, я запеваю здесь песнь, автором которой я являюсь⁶, песнь в духе Сент-Джон Пэса⁷, или, как сказали бы в ⅩⅧ веке, в духе классиков. Написанная восемнадцать лет назад, она соответствовала настроениям основной движущей силы общества, революционеров после Мая 68‑го и, в особенности, «маоистов».

И снова это чувство неутихающей боли, вызванной во мне смертью Антуана Витеза. «Смерть коммунизма»: как она его мучила! И как тем не менее она заставляла его отдавать себе отчёт в том, что происходит! В этом можно убедиться, прочитав его текст 1990 года «То, что нам остаётся», который он написал незадолго до своей смерти. Этот текст напечатан в замечательном сборнике Le théâtre des idées (Gallimard, 1991), подготовленном Даниэль Салленав и Жоржем Баню. Я хочу процитировать восьмую фразу этого текста: «Преступлением — которое можно упрощённо назвать сталинским преступлением, хотя оно касается далеко не только Сталина — было оставить надежду во власти иррационального, разного рода обскурантистов и демагогов». Однако, исчерпав тему преступления, Антуан Витез предлагает программу действия. Того, что он называет «нашей ролью»: «сарказм, нападки и предвидение, критика нынешней эпохи и предвестие грядущего». Написав эти страницы, я, думаю, что являюсь одним из исполнителей этой роли. Будут и другие.

Будучи опубликованной двенадцать лет назад, она уже начала казаться подозрительной. Спетая на сцене семь лет назад, она стала казаться загадочной, странновато настойчивой. Что уж говорить про сегодняшний день! Даже я сам слегка её подретушировал. (Не потому, конечно, что мне стыдно за её смысл, просто Сент-Джон Пэс нравится мне меньше, чем раньше. Эстетическому нигилизму вопреки, я считаю, что убеждения и добровольные обязательства долговечнее вкусов. Должны быть таковыми.) Вариациям в духе времени, эта песнь противопоставляет свой собственный ритм, который затрагивает, как мы увидим, века и тысячелетия. Поэтому (и это причина, по которой я, даже не имея сторонников — что на самом деле не так — пропел бы её здесь) она также является песней-обещанием, придавая имя тому, что должно прийти.

Кто это говорит об одиночестве?
Побеждённые! Легендарные побеждённые!
Я взываю здесь к вашему неподчинению.
Вы, угнетённые былых времён, рабы солнца-жертвы, замученные ради тьмы могил. Люди великого труда, проданные вместе с землёй, такого же цвета, как и ваши лица. Дети, изгнанные за пределы зелёных лугов для работы на текстильных фабриках и угольных шахтах.
Ибо достаточно остановиться и подумать: никто не подчиняется, никогда.
Спартак, Жак, предводитель крестьянских восстаний, Томас Мюнцер.
Вы, оборванцы равнины, тайпины великого лёсса, хартисты и разрушители машин, заговорщики из лабиринта рабочих окраин, бабувисты, сторонники равенства, санкюлоты, коммунары, спартаковцы. Члены рабочих кружков и тайных партий, сектанты времён Террора, люди пики и вил, баррикад и разрушенных замков.
И множество других. Ибо какой смысл перечислять их былые имена? Важно разглядеть в их действии скрытую освободительную мысль.
Вы, матросы, бросающие своих офицеров на съедение хищным рыбам, утописты элегических поселений, стреляющие на лесной поляне, шахтёры кечуа в Андах, любители динамита. И возникающие одна за одной в колониальном удушье волны африканских бунтовщиков, рассчитывающих только на защиту Господа и щитов из шкур пантеры. И как забыть о том, кто в лесах Европы, в одиночку, взяв охотничье ружьё, подобно кабану, начал своё сопротивление агрессору?
Ибо ничто не потеряно из того, что разрывает круг. Никто не забывает, никогда.
Робеспьер, Сен-Жюст, Бланки, Варлен.
Вы, развернувшиеся на улицах огромные шествия самого разного рода. Студенты подозрительного вида; женщины, пришедшие защищать свои права; члены нелегальных профсоюзов; старики, поднявшиеся, вспомнив время всеобщих стачек; неудачники-террористы; рабочие на велосипедах.
И вы, немногочисленные во времена реакции: хранители идеи справедливости в полуподвалах, укрывающих ротационные типографии. Размышляющие над тем, что отжило своё и тем, что должно прийти на смену. Жертвующие собой души, чистые как Роза. И даже вы, погружённые во мрак невежества, чьего разума только и хватает, чтобы, вооружившись бамбуковыми палками, проткнуть ими жирное брюхо полицейского.
Поскольку из не имеющей измерения свободы слово делает неисчислимое.
Маркс, Энгельс.
Вы, трибуны и бойцы крестьянских лиг, пророки-камизары, женщины-члены клубов, ассамблей и федераций, рабочие и студенты из местных комитетов, групп действия, тройного союза, большого альянса. Рабочие и солдатские советы, народные суды, сельские комитеты по разделу земли. Затопление ирригационой плотины, создание народной милиции. Революционные группы по контролю за ценами и складами, наказанию нарушителей своего долга.
Ибо размышление над тем что растёт и собирает вокруг себя не прекращается ни на минуту. Ничто не рассеивается навсегда.
Ленин, Троцкий, Роза Люксембург, Чу Эн Лай, Мао Дзе Дун.
Все вы. Вы судите о том, чего не хватает и о том, что следует уничтожить:
Кто говорит о провале? То что было осмыслено и сделано остаётся осмысленным и сделанным. В своём истоке, в своё время, в свой черед. Пусть бухгалтера подводят итоги. Ибо наше царствование было призвано придумать нечто новое, а не обеспечить оценку того или иного отрезка истории.
Кто сможет исчерпать бесконечное множество ситуаций? Кто сможет заглушить событие, с которого начнётся новая игра?
Доверьтесь своему долгу. Отвратитесь от власть имущих. Пусть вынесенный вердикт оставит вас равнодушным и пусть ничто и никогда не заставит вас смириться.
Доверьтесь необходимости.
Пусть проходят мимо довольные всем. Пусть множатся боязливые. Это наша ничем не тронутая неповторимость пробила в мире ту дыру, куда устанавливают из века в век?

Стремительный луч семафора, освещающий века своим изредка появляющимся вращающимся светом. Неужели это все погаснет, потому что бездарная тирания решилась, наконец, объявить, что она умерла? Я так не считаю.

Заметим следующее: это не поднявшиеся озарённые светом народные массы положили конец государству-партии, конец советской империи. Окончательная смерть этого толстокожего произошла в результате внутреннего распада, заранее обусловленного и бесперспективного. Всё дело оставалось государственным с начала и до конца. Никакое политическое нововведение — или изобретение политики⁸ — не было отмечено в этой ситуации.

То, что тысячи людей собрались на заводах и вышли на улицы, то, что они были довольны происходящим, ещё ничего не значит! Ибо они — увы! — не показали, что способны думать и хотят пройти испытание чем-то беспрецедентно новым. И может ли быть иначе, если то, о чём нам твердят со всех сторон — правда: всё, о чём якобы мечтают жители России, Венгрии, Болгарии — это то, что уже давно существует в наших печальных странах, именуемых, непонятно почему, «западными»? Такое желание может только усилить преимущественно государственное и конституционное видение процессов. Выборы и частная собственность, политики и дельцы: неужели этим и ограничивается всё содержание их устремлений? В таком случае, почему бы не доверить воплощение в жизнь этой программы не инновации мысли, а специалистам-аппаратчикам, и даже экспертам Международного Валютного Фонда? В качестве духовной надбавки будет выступать Папа римский, всегда на боевом посту. А завершит картину этакий нюанс экстремизма, без которого симулякр события покажется чересчур мирным. Для чего можно будет подняться аж до войны 1914 года чтобы найти из-за чего стравить между собой животные национализмы.

Никакого события не было отмечено в силу того, что речь здесь шла не об истории политики, а об истории государств. Это различие капитально. Можно с лёгкостью возразить, что история коммунизма связала «советскую» государственную парадигму с субъективностью политической борьбы и что развал первой приводит к оставлению за ненадобностью второй. Я придерживаюсь противоположной посылки: субъективность политической борьбы, с философской точки зрения унаследованная в форме «мы», устарела или перестала быть активной гораздо раньше, чем государство-партия вступило в фазу распада.

Какова точная роль, которую «советский рай» сыграл при субъективном, а значит, политическом, установлении так называемого коммунистического милитантизма?

Общепризнанной считается идея, что эта роль была решающей и что «разоблачения» — например, Солженицына — сталинской государственной низости нанесли роковой удар по «утопии». Но эта интерпретация не выдерживает критики, как и все те, что пытаются объяснить субъективность (в данном случае, политическую) в категориях лжи, заблуждения или иллюзии. Реальная политическая форма не подчиняется пустоте ложного представления и не имеет какой-нибудь определённой парадигмы (государства или нормы) в центре того, что её определяет. Октябрь 1917‑го как событие, конечно, подразумевает наличие практически преданных ему сторонников, но мысль, объединяющая их, зависит от события как такового, а не от его государственной проекции. И будущее этой преданности зависит не от пропаганды (что подразумевало бы представление о рабской сущности сознания людей), но от ситуации. Источником высокой моральной репутации, которую коммунисты имеют во Франции, (спорной, но совсем с другой точки зрения), являются, главным образом, итоги войны 1914‑го, затем Народный Фронт, затем антифашизм и Сопротивление, и совсем в незначительной степени анархистская и кровавая история советского государства. Ибо любое систематическое пересечение с историей этого государства имело своим результатом не увеличение мощи, а болезненную слабость и тяжёлые кризисы.

Точно так же Мао, для создания собственного ресурса исторической значимости, говорил не о русской экономике, но о китайских крестьянах и борьбе против японских захватчиков. С субъективной точки зрения, конкретная история коммунистов (на этот раз, я их рассматриваю с позиции их общей идентичности: партии, группы, активисты, официальные и диссиденты) не имеет своим основанием «райское» государство, которое является лишь её случайной объективацией. Поэтому самые предприимчивые из них, те, что согласовали деятельность партии с историей страны, в которой она развивалась (Мао, Тито, Энвер Ходжа),— все они в итоге порвали с материнским советским государством, увидев, что его объективность не служила даже ближайшим их целям.

Но как объяснить, что этот прерывистый коммунизм достиг своей наивысшей силы, в том числе и в том, что касается его идейной притягательности, между 1930 и 1960 годами, то есть в эпоху наибольшего развития сталинских преступлений? И что его закат начался при Брежневе, в эпоху «застоя», когда людей больше не убивали и когда облик государства, по-прежнему слегка отталкивающий, не входил ни в какое сравнение, скажем, с обликом Соединённых Штатов эпохи войны во Вьетнаме, и тем более Бразилии с её «гориллами» (Бразилии, где, насколько известно, царила замечательная «рыночная экономика»)? Что это, ослепление веры? Но почему эта вера сохраняется, когда всё ужасно, и слабеет, когда всё менее ужасно? Или же — неведение, это удобное совпадение?

Есть более простая и, вместе с тем, более смелая гипотеза: дело в том, что политическая, а значит, субъективная, история коммунистических движений не тождественна их государственной истории. Преступная объективность сталинского государства — это одно, субъективный милитантизм коммунистов — это нечто другое, имеющее свои собственные референции, пути и необъективные назначения. Преступная объективность стала основным аргументом — а он всегда существовал для реакционеров, возьмите, к примеру, Tintin au pays des Soviets⁹, текст 1929 года — только тогда, когда политическая субъективность, «мы» данного периода, ушла в прошлое.

Не разоблачение преступлений Солженицыным или кем-нибудь другим подорвало политическую гипотезу коммунизма («коммунизм» в данном случае понимается как вековой отрезок субъективного «мы»). Это смерть — повторюсь, давняя,— гипотезы сделала «разоблачения» действенными. Поскольку политическая субъективность стала неспособной поддерживать самостоятельно, на уровне идей и на уровне действий, уникальность своего проекта (и, стало быть, философскую связь с вечностью эмансипации, с инвариантами), не осталось другого авторитета, кроме государства, и ясно, что преступный характер того или иного государства может стать неоспоримым аргументом.

Из того, что сталинское государство было преступным, не следует, что ленинские заветы, выкристаллизовавшиеся в Октябре 17‑го, вычеркнули коммунизм из вечности во времени (да и потом, какая связь между этими заветами, этим событием и сталинским государством, кроме простого эмпирического следования во времени?). Но поскольку в силу внутренних, чисто политических, причин не осталось возможных сторонников такой идеи, сталинское государство, ретроактивно ставшее абсурдным её воплощением, стало действовать как неоспоримый исторический аргумент против самой этой идеи.

Поэтому крах государства-партии является имманентным процессом истории государств. Оно не устояло перед объективным одиночеством, перед субъективным уходом его сторонников. Оно рухнуло из-за политического абсентеизма и, в особенности, из-за отсутствия какой-либо политики, достойной называться «коммунистической». Анархическое, беспорядочное, достойное сожаления — но необходимое и легитимное, поскольку мёртвое должно умереть — зрелище этого краха является доказательством не «смерти коммунизма», но опасных последствий его отсутствия.

Как говорят литераторы, на руинах коммунизма наступил триумф демократии. Или наступит. Самые большие «триумфаторы» говорят даже о триумфе «модели цивилизации». Нашей. Ни больше не меньше. Тот, кто говорит о «цивилизации», особенно языком триумфа, говорит также о праве цивилизаторов применить пушки против тех, кто вовремя не сообразил, с какой стороны звучат фанфары победы. Права человека больше не находятся в ведении уставших интеллигентов с их призывами. Наступило время права с большими кулаками, права на вмешательство. Триумфального шествия демократических войск. И, если нужно, войны, этого необходимого следствия празднующих триумф цивилизаций. Иракцы, тысячи которых погибли при полном молчании: их даже никто не считал, а мы знаем, насколько цивилизация, о которой идёт речь, любит считать,— стали всего лишь анонимными жертвами триумфальных операций. Что поделать? В конце концов, эти подозрительные мусульмане — всего лишь строптивые варвары. Потому что, заметьте себе, есть религия и религия. Христианство и Папа римский являются частью цивилизации, раввины — достойны уважения, но всяким там муллам и аятоллам лучше было бы обратиться в другую веру.

И, в первую очередь, в веру рыночной экономики. Это самый большой парадокс нашего времени: «смерть коммунизма», сдача в архив всякой марксисткой политики, провозглашается именем единственного видимого триумфа — триумфа «вульгарного» марксизма, того позитивистского марксизма, который утверждал абсолютный примат экономики. Ведь правда же то, что именно юный Маркс в своём «Манифесте», который сегодня называют убийственной тарабарщиной, представлял правительства как ставленников капитала? Сдаётся мне, что больше ни у кого не осталось сомнений в истинности этого утверждения.

Мы переживаем момент истины. Признания, что сущность любой демократии — это существование огромных состояний подозрительного происхождения, что лозунг «Обогащайтесь!» является альфой и омегой эпохи, что грубая материальность прибылей — это абсолютное условие любого приемлемого общественного устройства. Короче, положение, согласно которому собственность — это сущность «цивилизации», больше не подвергается сомнению, не смотря на двухвековые авантюристические и клеветнические утверждения революционеров, которые хотели покончить с такой «цивилизацией». «Марксизм» без политики и пролетариата, экономизм, который ставит частные блага в центр социальной детерминации, вздохнувшие с чистой совестью биржевики, коррупционеры, спекулянты, финансисты, правительства, озабоченные исключительно поддержкой обогащения богатых: вот такое видение мира нам предлагается под триумфальными стягами цивилизации.

Я вспоминаю слова Робеспьера 9‑го Термидора: «Республика в опасности! Негодяи празднуют победу!» С тех пор они не прекращали одерживать победу за победой, но никогда в такой степени, как сегодня, с наглостью, которую усиливает поражение, а затем и исчезновение (как они думают) один за одним всех их противников.

Я наблюдаю единственное проявление смущения, смущения, подобного тунике девственности накинутой поверх шкуры зверя: это тот факт, что безграничная жажда обогащения получила название «рыночной экономики». Что можно сегодня увидеть в странах Восточной Европы, где осуществляется «переход» к этой самой рыночной экономике? То, что нервным узлом этого перехода является отчаянный поиск собственников, получивший название приватизации. Я думаю, что никогда ещё до сих пор не наблюдалось подобное зрелище: страны, безудержно стремящиеся продать тому, кто больше предложит, весь свой производственный потенциал. Суетливая толчея мошенников, бывших руководителей и «коммунистических» аппаратчиков, иностранных капиталистов, мелких лавочников, набежавших отовсюду, стремится на всё наложить свою лапу и всё себе подчинить. Проведя перед этим широкую пропагандистскую кампанию, упирающую на устаревшее и нищенское состояние этой практически уже несуществующей приватизируемой собственности, без сомнения, с целью разоблачить мрачное и неэффективное бюрократическое управление, но в большей степени, чтобы оправдать тот факт, что все эти заводы, предприятия и магазины были проданы по самым низким ценам.

Сейчас не говорят с той откровенностью, с какой это делали термидорианцы, что республика — это дело имущих. Но доказывают и провозглашают, что условием sine qua non¹⁰ существования демократии является наличие большого количества собственников — и не важно, кто они такие и откуда они взялись. Вот, что я называю признанием. Органическая связь между частной собственностью на средства производства, а стало быть, структурным и радикальным неравенством, и «демократией». Связь, которая теперь не является сюжетом просоциалистических дискуссий, но вызывает всеобщее согласие. Да, марксизм празднует триумф: факторы, исподволь определяющие парламентаризм, его неизбежная связь с капитализмом и прибылями, действительно являются тем, что говорил про них марксизм.

Французские социалисты-идеалисты, например, Жорес, в своей программе хотели «дополнить» политическую демократию, по их мнению основанную на революционном республиканстве, демократией экономической. Сегодня можно им ответить: ваша «экономическая демократия» есть не что иное, как бюрократия и тоталитаризм. Политическая демократия никогда не будет дополнена, её невозможно дополнить. Она накрепко завязана с господством собственников.

Да, негодяи празднуют победу. Ах! Да я прекрасно знаю, что они празднуют триумф в данный момент только потому, что другие мерзавцы терпят поражение. Террористические бюрократии Востока мне всегда внушали отвращение. Это не я, это не мы подписывали соглашения с ФКП, разрабатывая с ними «общую программу», ездили с визитами в СССР, восхваляли Чаушеску и ожидали чудес со стороны обновленцев, реформаторов, диссидентов и ренегатов. Свыше двадцати лет мы сражаемся со сталинской моделью политики¹¹, и не только в абстракции так называемого «тоталитаризма», но в самом сердце её власти, на заводах и первичных профсоюзных организациях.

В этом как раз и заключается тёмный и мучительный характер настоящего времени. То, что рушится система партии-государства, то, что сталинская модель политики изжила себя и умирает, это прекрасно. Но вместе с тем, это неизбежные феномены, над которыми мы работали под влиянием событийного импульса Мая 68‑го и его последствий с истинным упорством сторонников политической инновации, инновации идей. Но вместо того, чтобы открыть путь какой-либо событийности, которая привела бы к появлению новой модели политики, к какой-нибудь другой особенной форме эмансипации (то, что здесь мы воплощаем под именем «политики без партии»), это разрушение происходит под лозунгами «демократии» ликующих собственников. То, что верховным политическим советником ситуации является Буш, то, что провозглашаемыми стремлениями являются неравенство и собственность, то, что правила диктует МВФ, то, что «мыслью» считается тщетное пережёвывание самых приземлённых и самых общепринятых мнений, всё это — если дела обстоят действительно таким образом — воистину печально.

(И тем не менее, не факт, что дела обстоят именно так. Любое разрушение государства вызывает к жизни нечто, не поддающееся расчёту. Отсюда — наблюдаемый страх по отношению к контролирующим «рынок», страх отчётливый и являющийся обратной стороной их пропагандистского триумфа. Не исключено, что на изломе того или иного плохо подогнанного временного отрезка мы вдруг окажемся захвачены тем, на что та или иная нация, русские или китайцы, снова окажется способна.)

Как бы там ни было, философ рассматривает историю с точки зрения её несуществования, что означает: в истории нет Смысла, и каждый временной отрезок должен быть соотнесён с тем, что он содержит в себе особенного и относительного. Наблюдаемая сегодня путаная смесь благого конца узурпации (разрушения государственных «коммунизмов») и чего-то вроде контрреволюционного реванша, отличающегося наглостью, которую скоро станет невозможно терпеть, чреватого самой чёрной реакцией,— всё это отличительные признаки нашего времени, но одновременно, с точки зрения философской субъективности, фигура часто встречающаяся в истории. Таким образом, можно предположить, что эта неясная ситуация, в которой мы видим, как Зло пляшет на руинах Зла, подготавливает новые исторические формы той нашей сущности, доказательство существования которой пока так слабо различимо в наших поступках и мыслях.

Возьмите, например, разрушение наполеоновской Империи в 1815 году. Не правда ли, было только справедливо, что народы и государства коалиционной Европы разрушили это милитаристское и извращённое образование, предавшее мир огню и мечу для того, чтобы члены семьи корсиканского деспота получили в свои руки по игрушечному королевству? Но в то же время, это было возвращение Бурбонов, белый террор, Священный союз, тупое отрицание революции. А с Робеспьером и Сен-Жюстом — этими самыми мощными и инновационными явлениями политической мысли — толпа негодяев, понаехавших из-за границы, обошлась как с преступными психами. Мы увидим, мы уже видим, как сталинская бюрократическая империя, разрушение которой — справедливость по отношению к народу, своей смертью послужит делу реакционеров: наконец-то они смогут объявить во всеуслышание, что Ленин, и Мао, и, опять же Робеспьер и Сен-Жюст (поскольку политические инновации являются одновременно единичными, свойственными только определённой исторической ситуации и солидарными, имеющими нечто общее), были преступными психами.

Но всегда останутся те, кто ни секунды не поверит подобным выступлениям. Чтобы не сдаваться. Чтобы продолжить работу над распутыванием исторического клубка, отделяя истинную политику от её структурных и государственных воплощений. И чтобы снова начать игру.

Для этого следует, помимо прочего, уделить большее внимание игре слов, к которой прибегают различные политические программы. Возьмём, например, слово «демократия». Не может быть и речи о том, чтобы отдать его на съедение собакам. Неужели демократия — это Буш, Коль, японские феодалы, ныне управляющие корпорациями, подозрительный Миттеран, Тэтчер и Валенса? Рассмотрим всё это поподробнее.

Насколько может судить философия, «демократия» — слово спорное. Вызывающее противоречия. Несколько примеров таких противоречий: для греков демократия — это либо место (ассамблея магистратов), либо, главным образом, особая форма принятия военных решений, которые находились тогда в центре проблем, для решения которых собирали народ. Великие якобинцы почти не употребляют это слово, их лозунги — республиканские, субъективность, воодушевляющая их, есть добродетель. В предложениях либералов «демократия» означает прежде всего юридические и правовые свободы (свобода слова, прессы, собраний, предприятий…). В «классической» революционной традиции делается упор на демократические ситуации, общие собрания, демократию масс, а также на переходные организационные формы: клубы, советы, профсоюзные комитеты и т. д. В нынешней пропаганде «демократией» называют в основном определённую форму государственного устройства, парламентское «представительство», основным признаком которого являются выборы, а местом воплощения — система многопартийного государства, которая противопоставляется системе однопартийного государства. Заметим, что такая система не была бы признана демократической, например, Руссо, который считал, что организованное разделение общей воли создаёт систему группировок, и что назначение «представителей» означает конец всех субъективных требований, а стало быть всякой политики.

Поскольку царит путаница, нужно определиться со словами. То, что называют «демократией» и чей триумф всемирно празднуется, на самом деле должно быть обозначено как парламентаризм. Парламентаризм — это не только объективная институциональная форма (выборы, исполнительная власть, зависящая, впрочем, в очень разных степенях, от законодательной и так далее). Это также особая политическая субъективность, обязательство, для которого «демократия» — это термин, приносящий одобрение, пропагандистское наименование. Это обязательство обладает двумя характеристиками:

• оно определяет политике единственное место для воплощения: государство (единственный «коллективный» политический акт — это назначение государственного персонала) и, таким образом, фактически аннулирует политику как мысль. Отсюда получается, что действующими лицами парламентаризма являются не те, кто мыслит политику, а политиканы (как сегодня говорят, «политические деятели»);
• оно требует в качестве регулирующих условий автономию капитала, наличие собственников и рынка.

Назовём нашу демократию для большей точности её описания капитало-парламентаризмом.

Тогда гипотеза, скрытая за лозунгами о победе демократии будет звучать следующим образом: в политическом смысле, мы живём в режиме Единого, а не множества. По своей тенденции, капитало-парламентаризм — уникальная модель политики, единственная, способная сочетать экономическую эффективность (а значит, прибыли собственников) и народный консенсус.

Если принять всерьёз эту гипотезу, необходимо будет признать, что отныне — или, по крайней мере, на протяжении нынешнего временного отрезка — капитало-парламентаризм служит политическим определением для всего человечества.

И если довольствоваться этой гипотезой, если возрадоваться при мысли, что капитало-парламентаризм — есть та, наконец-то найденная политическая модель, в которой может разумно реализоваться всё человечество, это означает прежде всего, что мы считаем этот мир, мир, где мы, люди «Запада», живём, исключительным в том смысле, что он достоин всего человечества. Или, что капитало-парламентаризм может быть соотнесён с Идеей человечества.

Это именно то, с чем философ не может согласиться.

Этот мир, то есть тот, в котором мы, нынешние люди, проводим наши дни, является одновременно неизбежным и правильным, вот, в двух словах, то, что нам заявляют. Нам, обладающим способностью мыслить, что предполагает представление об ощутимой дистанции, которая нас разделяет с подразумеваемым совершенством порядка вещей. В горячке пропагандистских речей опыт Советского государства или Китайского государства не представляет из себя ничего такого, о чём стоило бы размышлять, он годится только для того, чтобы заставить всё человечество повторять: да, этот мир (страны Запада, капитало-парламентаризм) — лучший из возможных миров. Так как в том, что касается невозможных, удалось убедить господствующее мнение (с особо ценной помощью немыслимого числа ренегатов революционных или коммунистических убеждений), что продолжать мечтать о них — преступно. И не правда ли то, что причиной установления этого замечательного капитало-парламентаризма было желание построить другой мир, не доказав заранее возможности его осуществления? Не правда ли, что «утопия», которая издавна, начиная с 1792‑го года во Франции, через 1917‑й в России и 1949‑й в Китае, под именем революции управляла исторической субъективностью, привела только к преступлению и разрушению? Разве не видим мы, как целые народы жаждут изо всех сил (которые мы, конечно, слегка подстёгиваем, выставляя напоказ наше величие) разделить с нами наши трансцедентные блага: в первую очередь, экономику финансового капитала с последующим установлением многопартийного государства с его дорогостоящей системой выкачивания электоральных денег?

Этот мир настолько хорош, что как только настал бесславный конец, подобный судьбе куска мяса, которое слишком поздно достали из отключённого холодильника, противостоявшей ему системы однопартийного государства, как стало необходимо защитить его, этот прекрасный мир, от диких полчищ тех, кто завидует его богатству и свободе. Было бы неплохо чуть восточнее восстановить Берлинскую стену, чтобы к арабам и неграм, которые нам уже достаточно мешают жить не добавились голодные полчища тех, кто терпел у себя так долго и безропотно (В отличие от нас, не правда ли? Мы же были героями, мы никогда ничего не терпели и всегда умели яростно сопротивляться.) ужасную коммунистическую систему.

Но есть небольшая проблема: если этот мир нужно защищать от варваров (раскаявшихся албанцев или «фанатиков» мусульман), значит это не весь мир, но только его фрагмент, стабильность границ которого обеспечивает строгий отбор тех, кто имеет право в нём жить. И если это не весь мир, то по какому праву, претендующему на универсальное значение, его обитатели возвысили себя до того, чтобы указывать другим, если необходимо, с оружием в руках, их права и обязанности?

Мир коммунизма мог претендовать на то, чтобы называть себя миром, потому что Идеей его, как бы быстро ни стало наблюдаться её изнашивание, была идея эмансипации. Возможно ли заменить её идеей товара и собственности? Даже тем, для кого политическая полиция, к существованию которой для них в конце концов стала сводиться идея пролетариата, настолько противна, что они поменяли свои убеждения и стали принимать участие в местных выборах, трудно мысленно провести параллель между Робеспьером и Чезаром Беротто, Варленом и Панамским каналом, Лениным и Миттераном, Мао и Мицубиси. Если наш мир призван стать миром вообще, то о сверхсуществовании какого Человечества он оповещает, если не человечества, которое бухгалтерские правила, неподконтрольные действию мысли, распределяют по разнообразным гетто, в которых выбор предоставляется только между субстанционалистскими дрязгами племён и универсальностью денег?

И вот идеолог, этот симпатичный персонаж, который, как только гарантирована свободное передвижение денег, якобы гарантирует свободное передвижение идей, появляется на сцене и говорит: это всеобщее Человечество, которое, как вы считаете, мы не способны установить, концептуализируется в Праве. Правовое государство и права человека — вот что мы предлагаем всему человечеству как гарантию того, что оно является хозяином своей судьбы.

Примем всерьёз это утверждение идеолога. Замещается ли революционная эсхатология некоей разновидностью Права? Является ли оно тем, чем наш мир вправе обосновать свою претензию быть завтрашним днём человечества? Является ли Право, юридическое наименование свободы, тем, благодаря чему капитало-парламентаризм воистину соизмерим с Идеей человечества? Как бы ни старался философ принимать всерьёз заявления идеолога, он не может освободить себя от обязанности разделять то, что тот объединяет в «популярной» — то есть предназначенной для прессы — части своих слов. Категория права, в том виде, в каком она используется идеологом, действует как переходящая категория¹² между политикой и философией, что позволяет ей быть одновременно неуловимой и давящей, относящейся и к области теории, и к области практики. Право функционирует как идея для философских спекуляций (например, у Гегеля) и как завеса, за которой прячется здоровый кулак (как в Панаме и в Персидском заливе). Оно является одновременно дискурсом об идеальном и реальностью власти.

Я говорю здесь как философ, отдающий себе отчёт, как я полагаю¹³, что отождествление философии и политических условий её существования разрушает и одно, и другое. Доказательством этому служит тот факт, что такое отождествление в нашем веке носит одно небезызвестное имя, имя Сталина, истинного изобретателя диалектического материализма как центральной философемы политической субъективности. На самом деле, ещё начиная по крайней мере с десятой книги «Законов» Платона было установлено, что отождествление философии и политики, их отождествление в качестве мыслей, может воплотиться только в полицейскую, более того, преступную, реальность.

Таким образом, я не смогу непосредственно заглянуть в лицо этого двуликого Януса, каким является современная апологетика права. Для этого потребовалась бы мобилизация целого арсенала категорий, выработанных политической мыслью-практикой, поборником которой, впрочем, я являюсь¹⁴. Однако, здесь я вызываюсь рассуждать на тему множества форм, принимаемых мыслью, выступая исключительно в качестве философа.

А стало быть, я должен слегка изменить постановку вопроса, который я задавал себе в ответ на заявления идеолога. Отныне этот вопрос будет сформулирован следующим образом: каковы философские последствия предположения, так распространённого в настоящее время, согласно которому Право представляет собой фундаментальную категорию политики, категорию, являющуюся продолжением приказавшего долго жить революционного универсализма?

Никто не станет отрицать, что право является несомненно важной государственной категорией. На Востоке, в странах, пытающихся построить что-нибудь иное на месте этого странного сплава умершей Идеи и экономического банкротства, из которых, как они отдают себе отчёт, слишком поздно что-либо сохранять, одним из самых насущных требований, в особенности со стороны интеллигенции (в том числе, необходимо заметить, со стороны разного уровня членов государственного аппарата, или того, что от него осталось) является требование построения правового государства. Такой же является норма, которую Запад определяет как норму демократии, и которую он, или, по крайней мере, его идеологи, представляют как демаркационную линию своих суждений.

В онтологии исторических множеств, которую я предлагаю¹⁵, государство, мыслимое как состояние определённой ситуации, является тем, что обеспечивает структуру счёта частей ситуации, ситуации, которая обычно носит имя собственное той или иной нации. Сказать, что то или иное состояние, то есть та или иная операция, проходящая по счёту, является правовым государством, означает на самом деле, что законы, согласно которым функционирует счёт, не предлагают какую-нибудь определённую часть в качестве парадигмы части-сущности вообще. Другими словами: никакая группа, как, например, дворянство, рабочий класс, партия, представляющая этот класс, «приличные люди», духовенство и т. д., не определена как обладающая особой функцией по отношению к операции, обрабатывающей и учитывающей остальные группы. Ещё один способ выразить эту мысль: никакая открыто выраженная привилегия не регламентирует операции, посредством которых государство выражает своё отношение к группам, выделенным в рамках «государственной» ситуации.

Поскольку государственный счёт не легитимируется благодаря какой-либо парадигматической группе (или партии), он может легитимироваться только через свод законов, правовых законов, формальность которых заключается в том, что они не рассматривают в качестве принципа своей легитимности какую-нибудь отдельную подгруппу, но провозглашают, что они одинаковы «для всех», что означает для всех подгрупп, которые государство отмечает в данной ситуации.

Часто считается, что законы одинаковы для всех «индивидуумов», и демократическое царство личной свободы противопоставляется тоталитаризму отдельной самопровозгласившейся фракции, партии и её руководителей. Ничего подобного на самом деле не происходит: ни один государственный закон не рассматривает ту бесконечно неповторимую ситуацию, которую мы называем субъектом или индивидуумом. Государство имеет дело только с частями или группами. Даже когда кажется, что речь идёт об индивидууме, его интересует не конкретная бесконечность рассматриваемого им индивидуума, но эта бесконечность, низведённая до Единицы счёта, то есть группы, единственным элементом которой он является, тем что математики называют singleton. Тот, кто голосует, сидит в тюрьме, платит взносы социального страхования и так далее определён номером своего singleton’а, а не принятием во внимание его личности как бесконечного множества. Случай, когда государство является правовым, означает всего-навсего, что отношения с индивидуумом-считающимся-за-единицу определяются законами, а не через оценку, критерием которой является та или иная привилегированная группа.

Таким образом, принципом различия между политикой, определяемой правовым государством — так называемой демократической политикой, и политикой, определяемой государством-партией — так называемой тоталитарной политикой, никогда не являлись отношения между государством и конкретными индивидуумами. И в том, и в другом случае эти отношения носят абстрактный характер. Сущностью их является сведение-к-единице бесконечного множества, каким является «индивидуальная» ситуация. Различие же заключается в плане счетов, обосновывающем операции государства: система законов в одном случае, воплощение Идеи в определённой подгруппе — в другом.

Каким бы ни был закон, он не может сам по себе гарантировать эффект истины, ибо ни одна истина не сводится к формальному анализу. Любая истина, будучи одновременно уникальной и универсальной, без сомнения представляет собой регламентированный процесс, но он никогда не соизмерим с регламентирующими его правилами. Признать, как греческие софисты или как Витгенштейн, что правила являются «содержанием» мысли — в той мере насколько она подчинена языку — означает неизбежную дискредитацию ценности истины. Впрочем, именно к такому заключению пришли софисты и Витгенштейн: сила правил не совместима с истиной, которая в таком случае становится всего лишь метафизической Идеей. Для софистов существуют только соглашения и соотношение сил, а для Витгенштейна только языковая игра.

Если существование правового государства — и стало быть, государственной империи законов — представляет собой сущность политической категории демократии, из этого вытекает то основное философское следствие, согласно которому политика не имеет никакого непосредственного отношения к истине.

Я сказал, философское следствие. Так как такое следствие может быть определено только в области философии. Для правового государства внутренним законодательством является только функционирование. Это функционирование само по себе не говорит, имеет ли оно или нет отношение к философской категории Истины. Философия, и только она, будучи обусловлена политикой, может сказать, как обстоит дело с отношением политики к истине, точнее, как обстоит дело с политикой как процедурой истины.

Сказать, что смысловое ядро политики находится в Праве, неизбежно приводит к философскому суждению, декларирующему радикальное положение политики вне темы истины. Если правовое государство является «содержанием» политических чаяний, то в этом случае политика не есть процедура истины.

Эмпирическая очевидность подтверждает логическую выкладку.

Парламентские государства Запада не претендуют на какую-либо истину. С философской точки зрения они являются, если можно так выразиться, государствами релятивистскими и скептическими, не случайно и не согласно какой-нибудь идеологии, но неотъемлемо, поскольку их «содержание» — это правила законов. Это причина, по которой эти государства представляются скорее как «менее плохие», чем как лучшие. «Менее плохие» означает, что, во всяком случае, мы находимся в области (государственного функционирования), которая не имеет непосредственного отношения к какой-либо положительной норме, как например истина или Добро.

Надо заметить, что в бюрократических и террористических социалистических государствах, которые просто отвергали законы права как чисто «формальные» («формальные» свободы и т. д.), дело обстояло по-другому. Конечно же речь не идёт о том, чтобы защищать здесь эти полицейские государства. Но с философской точки зрения необходимо заметить, что отождествление этих государств с политикой (с классовой политикой, с коммунизмом) не имела своим последствием отмену функции истины политики. На самом деле эти государства, открывая счёт частей социального целого на основе одной парадигматической группы, таким образом заявляли, что эта подгруппа (класс, его партия) поддерживали привилегированные отношения с истиной. Протокол легитимации привилегии без правил, и даже очевидно беспорядочной, всегда имеет отношение к содержанию ценностей. Привилегия сущностна, а не формальна. Как следствие, государства Востока всегда утверждали, что они концентрируют в своём полицейском аппарате царство политической истины. Эти государства были соизмеримы с философией, утверждающей, что политика — одна из областей действия истины.

И в парламентаризмах Запада, и в деспотических бюрократиях Востока, понятие политики в конце концов путается с понятием государственного управления. Но философские последствия этой путаницы противоположны. В первом случае, политика перестаёт принадлежать области истины, «окружающая» философия носит релятивистский и скептический характер. Во втором случае, политика предписывает «государство истины», а окружающая философия становится философией монизма и догмы.

Таким образом объясняется, что в политических парламентских обществах Запада философии отведена роль «духовного придатка», чей произвол подправляет регламентированную объективность мнений, объективность законов рынка и финансового капитала, вокруг которой образуется нерушимый консенсус. В то время как волюнтаризм и полицейский произвол политических обществ Востока отражался в ложной необходимости государственной философии, в Диалектическом Материализме.

По сути Право является как бы центром симметрии, вокруг которого располагаются, чередуясь, термины государства (если предположить, что оно концентрирует в себе политику) и философии. Когда право — а значит, сила правил — представляется как центральная категория политики, парламентское, или многопартийное, государство безразлично к философии. И наоборот, когда бюрократическое однопартийное государство проповедует философию (философию своей легитимности) можно быть уверенным, что это государство не правовое. Такое «перевёртывание» есть воплощение парой государство/философия отношений, противоположных тем, которые положение «политика реализуется через государство» влечёт за собой в том, что касается пары политика/истина, в зависимости от формы государства: плюралистической и регламентируемой, либо унитарной и определяемой политикой партии. В первом случае правила отменяют любую истину в политике (которая определяется произволом чисел, голосованием), во втором — партия декларирует свою монополию на истину, становясь таким образом индифферентным к любым событиям, затрагивающим числа или народ.

В конце концов, как бы противоположны ни были эти максимы, их результат негативно сказывается на философии, которая в одном случае тает, превращаясь в некий общественный духовный излишек, а в другом — становится государственным формализмом, полностью лишённым содержания.

Можно сказать ещё точнее. Подчинение политики теме права в парламентских обществах (то есть регулируемых, исходя из нужд финансового капитала) приводит к тому, что становится невозможным отличить философа от софиста. Этот эффект неразличимости является ключевым: поскольку политическое положение философии позволяет установить, что в тематике права правило есть сущность демократической дискуссии, становится невозможным противопоставить софистской логомахии (виртуозной игре соглашений и соотношений сил) философскую диалектику (диалогический поворот Истины). Из этого следует, что очень часто любой ловкий софист может сойти за глубокого философа, и тем более глубокого, что то опровержение, которое он противопоставляет любой претензии на истину, соответствует политическим условиям, которые выступают под формальным знаком права. И наоборот, в бюрократических социалистических обществах невозможно отличить философа от функционера, и даже полицейского. По своей тенденции, философия становится словами тирана. Поскольку никакие правила не кодифицируют аргумент, его место занимает чистое утверждение, и, в конце концов, позиция, с которой делается высказывание (близость к государству) становится тем, что обосновывает такое «философское» высказывание. Таким образом любой аппаратчик или глава государства может сойти за философского оракула, поскольку место, от имени которого он говорит, государство-партия, якобы концентрирует в себе целиком политический процесс истины.

Стало быть, можно утверждать, что общим эффектом режимов, тех, что воплощают политику в какой-нибудь одной парадигматической подгруппе из множества-нации, и тех, что рассеивают её в царстве правил, является эффект невозможности отличить философа от его «двойников»-конкурентов: эклектического софиста с одной стороны, догматического тирана — с другой. Определяет ли политика право в качестве своей органичной категории, или отказывается придавать ему какое-либо значение во имя смысла Истории, эффект, производимый ею на философию одинаков: неразличия и, в конце концов, узурпации: на общественной сцене объявляют себя философами его исконные противники: софист и тиран, или, другими словами, журналист и полицейский.

Таким образом, становится ясно, что в том, что касается права, единственным философским положением, способным спасти философию как таковую и позволяющим отделить её от того, что её дискредитирует, является следующее: право не должно ни быть поставленным в центре политики, ни быть полностью исключённым из её поля. На самом деле, «правовое» и «неправовое» как необходимые характеристики государства не являются категориями политики. Это чисто государственные категории. Тогда как политика, обуславливая философию, есть субъективный процесс истины. И государство для неё не является ни главной ставкой, ни воплощением.

В конце концов, общим моментом для обществ Востока и Запада было отождествление политики и государства, единственного существующего для этих обществ места реализации политической процедуры, поскольку последняя сводилась к вопросам власти. Но сущность политики, такой, как этот концепт определяет философия в качестве условия своего существования, есть свободный коллективный мыслительный процесс, вызываемый к жизни всегда единичными, особенными событиями. Такая политика ни в коем случае не есть власть или вопрос власти. Сущность политики есть коллективная эмансипация, или же проблема свободы в бесконечных ситуациях. Однако бесконечность ситуаций, в которых на кону стоит судьба в коллективной мысли, не соизмерима с авторитетом ни правил, ни какой-либо части (общества), ни партии.

Конечно, можно предпочитать правовое государство (что, прежде всего, означает непререкаемый авторитет финансового капитала, который сегодня называют «рыночной экономикой») полицейскому государству-партии. Но считать, что это предпочтение, которое касается объективной истории государства, является на самом деле субъективным политическим решением,— это ловушка. Ловушка, чьё положение посредника отражается в слове «право», которое как бы переходит от объективного (государственные законы, конституция, плюрализм партий) к субъективному (право на собственное мнение, право собственности, право предпринимательства). На самом деле, право — это категория свойственная определённому типу государства, чьи субъективные предписания не менее авторитарны, чем предписания неправового государства. Так как право живёт в качестве категории политической субъективности, только принимая форму консенсуса, который утверждает, признаёт и воспроизводит эту ключевую пару понятий: экономика (финансовый капитал и рынок) и представительство (парламентаризм). Любое отступление от этого консенсуса санкционируется, главным образом, через индифферентность. Индифферентность, которая особенно губительна для философии. Политическое решение не умещается в рамках предпочтения, отданного праву, которое является всего лишь определённым (и легитимным) государственным предпочтением. История политики, состоящая из решений мысли и рискованных коллективных подъёмов, полностью отличается, повторяю, от истории государства.

То, что в итоге внушает философу зрелище мира — которое ни в коей мере не представляет собой объект его исследования, но всего-навсего пространство без чётких границ, где действуют (необходимое условие, чтобы существовало место для мысли, каковой является философия) несколько истин — это идея, что кризис носит общий характер. Он затрагивает не только однопартийное государство Востока, но и многопартийное государство Запада. Ибо речь идёт о беспокойстве, охватившем мир в силу того, что тысячелетний постулат, отождествлявший политику и государство, исчерпал свои возможности. Исчерпал именно потому, что поместил их в самом сердце своей жажды эмансипации. Конец этого монстра, государственного коммунизма, лишает жизненных сил, увлекает за собой в своём падении всякую политическую субъективность, пытающуюся либо под знаком революции, либо под знаком права соединить государственное принуждение и освободительный универсализм.

С этой точки зрения, и в странах Востока, и в странах Запада история политики начинается. Едва началась. Крах всякого государственного представления об истине отмечает это начало. Дальше все должно быть изобретено заново. Право же не изобретает ничего, кроме перехода к другому объективному условию существования политики, к другой государственной форме. Философия должна сохранять дистанцию по отношению к этому новому условию, также как она это делала по отношению к другому. Софист ничем не лучше тирана. Разгосударствление истины остаётся для нас программой мысли.

Философия должна отметить в качестве условия исполнения своего предназначения, отличного одновременно и от прислуживания тирану и от непостоянства софистов, что политика начинается тогда, и только тогда, когда она представляет собой реальную мысль-действие умирания государства. Момент, когда мысль замещает собой государство, вписывая это замещение в бытие, является реальным моментом политики. И политическая организация не может иметь другой цели кроме как «добиться победы». Другими словами, придать плоть мысли, которая, воплотившись в коллективе, сможет совершить обосновывающий её поступок общественного неподчинения.