Архивы автора: admin

Женское рабочее движение

Кто опубликовал: | 18.03.2021

Казалось бы, что может быть определённее, яснее понятия «женское социалистическое движение». А между тем, сколько недоумений оно вызывает и как часто повторяются восклицание, вопросы: что такое женское рабочее движение? Каковы его задачи, стремления? Почему не сливается оно с общим движением рабочего класса, почему не растворяется в нём, раз социал-демократия отрицает существование самостоятельного женского вопроса? Не пережитки ли это буржуазного феминизма?

Подобные вопросы приходится слышать не в одной России. Они повторяются почти во всех странах, звучат на всех языках. Но, что всего любопытнее, чем менее развито женское социалистическое движение, чем малочисленнее количество организованных работниц, тем громче и увереннее звучат и голоса тех, кто отрицает необходимость выделенной работы среди женщин пролетариата, и упрощённо-схематично разрешает весь запутанный узел женского и общесоциального вопроса.

Женское рабочее движение стихийно выросло из недр капиталистической действительности. Но долгое время оно шло ощупью, искало путей, колебалось в выборе методов. И сейчас ещё, несмотря на то, что женские социалистические организации существуют во всех странах, где классовая рабочая партия пустила глубокие корни, оно всё ещё находится в периоде формирования и самоопределения. Формы женского рабочего движения крайне пестры, разнообразны, они варьируют по странам, приспособляясь к местным условиям, к характеру рабочего движения. Но постепенно, особенно в странах, где социал-демократия заняла прочное место, напр. Германии, Австрии, Скандинавских странах, складывается и определённый тип женского социалистического движения.

Едва ли найдётся сейчас социалист, который решится оспаривать необходимость широкой организации женского пролетариата; социал-демократы во всех странах гордятся теперь численностью «женской армии» и, взвешивая шансы на успех в классовой борьбе, учитывают и эту, быстро возрастающую, силу. Если существуют разногласия, то не по существу вопроса, а лишь относительно методов и способов организации женской половины рабочего класса. Однако в этом споре жизненная победа во всех странах остаётся за защитниками германской формы движения; слитности партийной организации мужской и женской половины рабочего класса, при известной выделенности и самостоятельности женского социалистического движения.

Женское социалистическое движение ещё пока молодо по времени своего существования; каких-нибудь 20 лет тому назад о нём не было слышно даже в странах, насчитывающих сотни тысяч и даже миллионы наёмных работниц.

Правда, уже тогда рабочие организации, союзы, партия, насчитывали в своих рядах и работниц. Но, вступая в члены партии или профессиональной; организации, работницы как бы заранее, отрекались от своих специфически женских задач; они шли на служение общеклассовому делу. Так было в Германии до середины 20-х годов, в Англии до 20 века, так было в России до революционных бурь. Защита специально женских интересов, углубление вопросов, касающихся работницы, как женщины — без боя отдавались в руки феминисток буржуазного лагеря.

Поворотным пунктом можно считать середину 90-х годов. На съезде германской рабочей партии в Гааге в 1896 г. установлены были основы специальной, выделенной, самостоятельной работы среди женщин. В том же году на Лондонском международном социалистическом съезде состоялось первое частное совещание 30 женщин-социалисток, делегаток международного конгресса, от Англии, Германии, Америки, Голландии, Бельгии и Польши, положившее начало скромным попыткам вызвать в жизнь женское социалистическое движение.

Это частное совещание занялось прежде всего выяснением вопроса о соотношении между буржуазным феминизмом и социалистическим женским движением. Признана была желательность полного их разграничения и установлена настоятельная необходимость специальной социалистической агитации среди работниц, для привлечения их в ряды классовой партии.

Со времени первого международного совещания социалисток прошло 17 лет. Капитализм успел за эти годы подчинить своему господству не только новые отрасли производства, но и новые страны. Женский труд в промышленности утверждался с каждым годом прочнее и прочнее, приобретая в народно-хозяйственной жизни крупное социальное значение. Но разобщённые между собою, не втянутые в организации, не связанные обязательствами по отношению к мужчинам-товарищам, работницы являлись в самом деле опасными конкурентами, подрывавшими успехи организованной борьбы рабочих. Вопрос об организации работниц за эти годы сделался настоятельным, насущным. Одна страна за другой вступает на путь организации женской части пролетариата и, приспособляясь к условиям социальной действительности, по-своему разрешает эту задачу.

Отсюда пестрота организационных методов. Работницы вступают в общие, смешанные союзы, организуются в отдельные, женские профессиональные союзы, основывают свои клубы, общества самообразования, примыкают к рабочей партии или наконец, образовывают внутри неё особый женский коллектив, на обязанности которого лежит специализированная агитационная и организационная работа среди женщин. Именно этот последний тип организации постепенно внедряется в одной стране за другой, представляя собою наиболее удобную, целесообразную форму для развития женского социалистического движения1.

В 1907 г. движение социалисток приняло уже настолько широкие размеры, что оказалось возможным созвать первую международную женскую конференцию в Штутгарте, в связи с общим международным социалистическим конгрессом. Штутгардская конференция окончательно утвердила существование социалистического женского движения, явилась открытым его признанием со стороны международной социал-демократии. Социалистки не только обменялись итогами, полученными на родине, но постановили работать дальше в том же направлении, способствовать всеми мерами дальнейшему росту и развитию женского рабочего движения. После некоторых разногласий было принято предложение, внесённое германскими социалистками, об организации отдельного международного социалистического женского бюро, закрепляющего связь между женскими рабочими организациями всех стран2.

Центральным органом международного женского рабочего движения признан был издаваемый германской партией журнал «Gleichheit» (Равенство).

Штутгардская конференция закрепила за движением ту долю самостоятельности, какая была необходима для дальнейшей плодотворной работы, она помогла движению самоопределяться. Отчётливо выступило положение, что хотя женское пролетарское движение является неразрывный частью общего рабочего движения, на нём тем не менее лежит своеобразный отпечаток, вызванный особыми условиями существования и особым социальным и политическим положением женщины в современном обществе. Задачи, которые оно преследует, хотя и сливаются с общим рабочим движением, хотя и входят, как частность в общую цель, однако, затрагивая всего ближе интересы именно женщин, всего совершеннее могут быть проведены в жизнь усилиями самих представительниц рабочего класса.

Хотя социал-демократия и признает, что женский вопрос составляет неразрывную часть всей социальной проблемы наших дней, хотя она и утверждает, что работница прежде всего является членом угнетаемого, бесправного класса и стремясь к собственному освобождению должна бороться за освобождение своего класса, но рядом с этим основным принципом, социал-демократия признает и другое, дополнительное положение. Работница не только член определённого социального класса, но вместе с тем и представительница целой половины рода человеческого. В противоположность феминисткам, социал-демократия, требуя равных прав для женщины в государстве и обществе, не закрывает глаза на то, что обязанности женщины по отношению к социальному коллективу, обществу, всегда будут иные, чем у мужчины. Женщина не только самостоятельная работница, гражданка, она вместе с тем и мать, носительница будущего. Отсюда целый ряд специфических требований, относящихся к женщине: охрана женского труда, обеспечение материнства и раннего детства, облегчение задачи воспитание детей, реформа домоводства и т. д.

К тому же при современном положении вещей работница находится и в обществе, и в государстве в исключительно бесправном положении. Работницы — это парии даже среди современных рабов капитала, и это бесправие женщин создаёт неравенство в условиях существования между мужчиной и женщиной даже в самом рабочем классе. В политике ли, в семье ли, в отношении ли между полами (проституция, двойная мораль), на поприще ли труда, женщине всюду отводится «второе место», бесправие её подчёркивается самой жизнью…

Естественно, что и самая психология женщины, под влиянием векового рабства, иная чем у мужчины-рабочего. Рабочий самостоятельнее, решительнее, самоотверженнее; кругозор его шире, благодаря тому, что он не замкнут рамками узко семейных отношений, ему легче осознать свои интересы и связать их с задачами класса. Для работницы же дорасти до взглядов среднего рабочего — это ломка традиций, понятий, нравов, усвоенных с колыбели. Эти традиции, старающиеся удержать, сохранить тип женщины пройдённых ступеней хозяйственного развития, обращаются в почти непреодолимые преграды на пути к классовому самопознанию работницы. Отсюда постепенно назревающий вывод, что разбудить дремлющий ум женщины, оживить её волю можно только при помощи особого подхода к ней, только при специальных методах работы среди женщин.

Особенности этих методов заключаются в том, чтобы, не разрывая связи между общерабочим и женским рабочим движением, спаивая оба крыла в процессе борьбы, собирая их под знаменем общих, классовых задач и требований, тем не менее выделить технически-организационный аппарат, обслуживающий специально женщин рабочего класса. Выделение преследует двойную цель: с одной стороны, эти внутрипартийные женские коллективы должны вести особую, приспособленную к уровню запросов женщин агитационную работу; их задача вербовать членов среда малосознательных женских масс, воспитывать сознание работниц, поднимать его до уровня остальных членов партии, двигать женщин на арену борьбы. С другой — эти женские коллективы дают работницам возможность оформлять, отстаивать, защищать интересы того особого порядка, которые всего ближе касаются их, женщин: материнство, охрана детства, нормировка детского и женского труда, борьба с проституцией, наконец, завоевание политического и гражданского равноправия женщин3.

Группировка работниц внутри партии, следовательно, облегчает с одной стороны притягивание к движению менее сознательных широких, женских масс, с которыми приходится говорить на ином языке, чем с мужчинами, во-вторых даёт возможность сосредоточивать внимание партии на специальных запросах женского пролетариата.

Таков вывод, к которому постепенно пришла западноевропейская социал-демократия. Этот способ организации женского движения применяется теперь почти всеми партиями. В Австрии с 1908 г., в Англии с 1900 г., в Северо-Американских штатах с 1908 г., в Скандинавских странах, в Бельгии и Голландии с начала 20 века, в Швейцарии, Финляндии и даже с настоящего года во Франции,— всюду существуют специальные женские коллективы, ведущие агитацию среди работниц и разрабатывающие ту часть социалистической программы, которая затрагивает специальные интересы женщин рабочего класса.

И женское социалистическое движение, благодаря такой постановке работы среди женщин, растёт и в глубь, и в ширь. С каждым годом возрастает число организованных работниц, возрастает относительно быстрее числа заново привлекаемых к движению мужчин. В Германии, напр., в 1907 г. в партии едва насчитывалось 10 500 работниц, в 1908 г. их было уже 29 458, в 1909 г.— 62 259, в 1910 г.— 82 846, в 1911 г.— 107 000, в 1912 г.— 130 000, сейчас около 150 000. Другими словами, за 6 лет число женщин в партии возросло в 16 раз, число же мужчин даже не удвоилось. В 1907 г. в партии было ок. 600 тыс., сейчас их 830 тыс.

В своём стремительном беге женское социалистическое движение точно торопится нагнать общерабочее движение.

Ещё очень недавно на первой международной конференции социалисток в Штутгарде в 1907 г. организованная армия работниц выражалась в таких скромных цифрах, что большинство стран их даже и не приводило.

Первое место по организованности тогда принадлежало Англии с её 150 000 работницами, членами профессиональных союзов. В Германии же союзы не насчитывали и 120 000. В Австрии в союзах числилось около 42 000 работниц; в Венгрии около 15 000. В партии организованность женщин была ещё значительно ниже. В то время наибольшим числом социал-демократок могла похвастать маленькая Финляндия, успевшая привлечь к движению более 18 000 работниц.

Иную, более отрадную картину, давали отчёты делегаток, представленные на вторую женскую международную социалистическую конференцию в Копенгагене, в августе 1910 г.

Прошло всего три года со времени первой женской конференции, но как возросла с тех пор армия работниц, активно участвующих в движении! В Англии число организованных в союзы работниц перешло уже за 200 000, Германия насчитывала 131 000 работниц в союзах и 82 645 членов партии; в Австрии в партии числилось уже около 7 000 членов женщин. Значительные успехи движения показывали и остальные страны. Для характеристики организованности работниц в настоящее время приводим данные последних лет.

В Англии (1911) в проф. союзах 292 858 работниц.
(1911) женской рабочей лиге4 5 000
Германии (1910) профес. союзах 161 512
(1913) соц.-дем. партии 150 000
Австрии (1911) проф. союзах 47 991
(1911) соц.-дем. партии 19
Франции (1908) проф. союзах 88 906
Италии (1908) 41 000
(1908) соц.-дем. партии 10 711
Голландии (1910) проф. союзах 44 000
партии 2 943
Швейцарии (1910) проф. союзах 6 000
(1910) соц.-дем. партии 1 000
Финляндии (1910) соц.-дем. партии 17 000
Норвегии (1909) пр. союзах 3 000
(1909) партии 1 500

Здесь отсутствуют сведения о целом ряде стран — Бельгии, Испании, Дании, Швеции, кроме того, многие из приведённых данных устарели, так как женское рабочее движение стало делать особенно быстрые успехи именно за самые последние годы. Поэтому без преувеличений можно утверждать, что в одной только Европе количество организованных работниц в настоящее время достигает миллиона.

В основе этих организационных успехов, несомненно, лежит объективный экономический фактор, быстрый рост женского промышленного труда, особенно ощутимый в странах с относительно юным крупно-капиталистическим хозяйством, каковы Германия, Австрия, Скандинавские страны. Но рядом с этим объективным фактором крупную роль играет и сознательное, активное воздействие со стороны социалистов на женские массы, та социальная, планомерная работа, которая именно за последние годы ведётся энергично и вдумчиво партийной организацией всех стран.

Чтобы получить более полное представление об организационных методах, задачах и самом характере женского социалистического движения, придётся несколько подробнее остановиться на истории возникновения самого движения и постепенном процессе его оформлении. Германия в данном случае является самой характерной страной, остальные, поскольку в них утвердилось уже женское социалистическое движение, лишь повторяют с небольшими видоизменениями путь германского социалистического движения и заимствуют его основной тип.

Если Англия ещё в начале 19 столетия явилась колыбелью профессионального движения работниц (ткачихи Ланкашира уже в 1824 г. примкнули к союзу ткачей) , если в 70-х годах по инициативе работницы Петерсен сделана была первая попытка объединить в «Лиге охраны женского труда» (впоследствии Лига женских трэд-юнионов) отдельные женские профессиональные союзы, и таким образом связать, сконцентрировать движение, если английские работницы первые выступили на защиту своих попираемых экономических интересов, то Германская социал-демократия в недрах своих выносила женское социалистическое движение.

Как ни значительны были успехи профессиональных организаций работниц в Англии, движение это носило узкоэкономический характер. Об общих задачах освобождения женщины, о специальных интересах работницы, как женщины, как матери не было речи ни в смешанных, ни в отдельных женских союзах. Не только в Англии, но и в других странах: в Германии, Франции, Америке, работницы участвовали в проф. движении только как продавцы своей рабочей силы. Все общесоциальные вопросы, затрагивающие интересы женщин, обсуждались и выдвигались только разраставшимся феминистским движением. Феминистки же по-своему претворяли требования работниц и преподносили их миру в искажённом виде, в образе голых безжизненных формул — абсолютного равноправия мужчин и женщин во всех областях жизни и на всех поприщах. И сейчас ещё женское рабочее движение в Англии носит отпечаток этой двойственности: в то время, как на экономической почве работница, как сознательный товарищ, борется за интересы своего класса, в области социальных и политических идеалов она всё ещё цепляется за юбки суфражисток и готова поддерживать торжество голого принципа женского равноправия, хотя бы в ущерб интересам своего класса. Достаточно вспомнить отношение английских работниц к борьбе за цензовое избирательное право женщин.

Совершенно иной характер носило женское рабочее движение в Германии. Правда, в 60-х и 70-х годах организация работниц сосредоточивалась также главным образом в союзах, но быстрый рост женского труда, при ускоренном темпе развития капитализма в Германии, заставил молодую германскую социалистическую партию занять по отношению к женскому вопросу определённую позицию.

Две точки зрения боролись между собою внутри рабочих организаций: одни рассматривали женский профессиональный труд как ненормальное отклонение от «естественного социального порядка» и надеялись запретительными законами вернуть женщину в дом, другие принимали это явление, как неизбежную ступень, ведущую женщину к её конечному освобождению, как продавца рабочей силы и как женщины.

Решающую роль в этом смысле сыграла книга Бебеля «Женщина и Социализм», вышедшая в 1879 г. первым изданием. Эта книга бросила яркий сноп света на запутанную женскую проблему, раскрыла социал-демократии новые горизонты. Она устанавливала тесную связь между женским вопросом и общей классовой целью рабочих, но отмечала вместе с тем и чисто женские запросы, нужду, потребности, то отличное, что характеризует женщину, как представительницу пола. Это признание особых женских задач открывало возможность, не погрешая против единства партии, с самого начала избрать путь самостоятельного женского социалистического движения.

Первые попытки вызвать к жизни женские социалистические организации в Германии относятся к середине 80-х годов. ‹…› сделаны были первые попытки в Берлине учредить общества самообразования или клубы работниц. Но 80-е годы были для Германии тёмной эпохой владычества исключительного закона против социалистов. Полицейские власти беспощадно разрушали эти невинные организации, созидание которых стоило стольких усилий. Особое постановление 87 г. окончательно смело с лица земли первые ростки женских социалистических обществ.

С падением закона о социалистах рабочее движение Германии сразу становится на твёрдую почву; оживает и движение работниц. Профессиональные союзы не только открывают доступ женщинам, но избирают их представительницу в генеральную комиссию. Социал-демократическая партия со своей стороны на Эрфуртском съезде решается занять по женскому вопросу вполне отчётливую позицию5. Эрфуртская программа 1891 г. не только подчёркивает требование политических прав для всех граждан без различия пола, но в пункте 5 выражает особое требование в интересах женщин: «уничтожение всех законов, которые в области политических или гражданских прав, ставят женщину в условия существования менее благоприятные, чем мужчину». Это было важное признание. Социал-демократия брала таким образом на себя защиту интересов женщин рабочего класса, в самом широком смысле слова. Дело шло уже не только об улучшении условий труда работницы, но и об освобождении её как гражданки, как личности.

Соответственно с этой новой задачей, партии пришлось видоизменять и партийный устав, очищая место женщине в партийной работе. Уже на съезде в Галле в 1890 г. была принята резолюция по поводу представительства женщин на съездах, причём допускалось, чтобы эти представительницы избирались на специальных женских собраниях.6

На Берлинском съезде внесена была, по инициативе берлинской женской организации, поправка, по которой название «доверенное мужское лицо», заменялось просто «доверенным лицом», что открывало женщинам доступ к этой должности. Другая, Маннгеймская женская организация, требовала расширения агитационной работы среди женщин. Но самый решительный шаг в смысле избираемого партией метода работы среди работниц, сделан был на съезде в Готе в 1896 г. Поднятый Кларой Цеткиной вопрос об «Агитации среди работниц» положил основу специализированной и организационно-выделенной деятельности партии среди женщин. Проводя разграничительную линию между равноправками буржуазного лагеря и социалистками, Цеткина, тем не менее, требовала в своей классически составленной резолюции, чтобы агитация среди работниц помимо общих задач партии, сосредоточивалась на целом ряде чисто женских вопросов: охраны труда, страхование рожениц, обеспечение детства, воспитание детей, политического бесправия женщин и т. д. В резолюции предлагалось заняться выпуском специальной женской литературы, брошюр, листков. В дополнении к этой исторической резолюции, формулирующей отношение партии к женскому рабочему движению и его задачам, на том же съезде приняты были ещё три дополняющих друг друга постановления, несомненно отличавшие новый курс партии в деле организации работниц.

Резолюция берлинской группы предлагала усилить агитацию среди женщин для привлечения их к союзам, ввиду того, что закон препятствовал открытому вступлению женщин в партию. Второе предложение относилось к организационной области: оно настаивало на введении специальной должности «женских доверенных лиц» в партии, на обязанности которых лежала бы забота о планомерной агитации среди женщин для поднятия их классового самосознания и для привлечения к партии. Третья резолюция предлагала немедленно провести ряд женских собраний для выборов женских доверенных лиц.

Готский съезд положил формальное начало внутри партийной работе по организации женщин, внёс планомерность в женское социалистическое движение Германии, стихийно порождённое самой жизнью.

Наметившаяся линия развивалась неуклонно. Дальнейшие съезды вносили по вопросу об организации работниц и агитации среди них лишь частичные поправки; в общем же партия придерживалась плана работы, намеченного в Готе. Правда, на пути развитию женского социалистического движения в Германии женщинам стояла непреодолимая преграда — закон воспрещал открытое вступление в партию, приходилось искать обходов там, где местный закон не мешал женщинам участвовать в общем движении, напр. в Бадене, Вюртемберге, Саксонии, Гессене, некоторых мелких государствах и вольных городах — Бремене, Любеке, Гамбурге, там работницы записывались в партию открыто. В остальных местах они соединялись под флагом «обществ самообразования работниц» или объединялись вокруг «доверенного лица» в свободных, не оформленных группах. Тем не менее, женское социалистическое движение, развивавшееся отчасти за пределами партии, благодаря системе «доверенных лиц», специальному представительству женщин на съездах и существованию женского органа «Gleichheit», тесно сплеталось с общим движением и никогда не уходило из-под влияния социал-демократии.

Пересмотр партийного устава в Майнце в 1900 г., в котором система мужских доверенных лиц заменена была местными комитетами, потребовал нового подтверждения со стороны партии известной самостоятельности женского движения. На съезде 1902 г. в Мюнхене проведена была резолюция, оставлявшая в силе систему особых женских доверенных лиц, которым поручалась забота об организации работниц и успехах женского движения, на Майнцском же съезде утверждена была должность центрального женского доверенного лица для всей Германии. Движение успело настолько окрепнуть со времени Готского съезда, что уже в 1900 г., в Майнце, оказалось возможным провести первую германскую женскую социалистическую конференцию. С тех пор эти конференции периодически имеют место в Германии каждые два года: в Майнце (1900 г.), в Мюнхене (1902 г.), в Бремене (1904 г.), в Маннгейме (1906 г.), в Нгаренберге (1908 г.) и в Вене (1911 г.). Женские конференции явились естественным ответом на назревшие потребности — с достаточной глубиной и основательностью отнестись к тем новым проблемам, которые в области женского движения выдвигала жизнь. Назревал вопрос об избирательном праве работницы в рейхстаг и местные ландтаги, назревала и больная, сложная проблема материнства; на очереди стояли вопросы о дошкольном воспитании детей, об охране детского и женского труда, реформе школы, реформе домоводства, организации домашней прислуги, нормировке труда домашних работниц, обеспечении рожениц и младенцев, борьба с детской смертностью и т. д.

Все эти вопросы близко захватывали работниц, вытекали из их собственной жизни, рождали новые требования. Конференции социалисток рассматривали, разбирали, разрабатывали эти требования, заставляли таким образом и партию внимательнее и вдумчивее отнестись к специально женским нуждам и стремлениям. Таким образом, женские конференции превращались в своего рода специальные комиссии, которые подготовляли материал для общерабочих съездов по особым вопросам, касавшимся женщин. Получалось своего рода разделение труда внутри партии, от которого общее движение оставалось, несомненно, в выигрыше.

Принято считать, что обособление женского движения в Германии вызвано исключительно полицейскими рогатками. Это представление не вполне верно. Если в своё время закон о союзах и заставлял женское социалистическое движение искать прибежища во внепартийных «обществах самообразования работниц», то это вынужденное отделение женского движения, эта самостоятельная группировка работниц, как показала практика жизни, имела за собою несомненные преимущества. Злополучный параграф закона сыграл в данном случае лишь косвенную роль. В самом деле, когда число сознательных членов работниц возросло, партия нашла способ обойти бдительное око закона и, поскольку этого требовало единство движения, приобщала женщин к организации в качестве «добровольных жертвовательниц» в пользу партии, причём эти пожертвования повторялись периодически и заменяли членский взнос. И тем не менее, система отдельных доверенных лиц, особых женских собраний, отдельного женского бюро, своего органа «Gleichheit»7, женских конференций и т. д., оставались в силе.

Далее, после падения в 1908 г. старого запретительного закона и открытия возможности работницам участвовать в политическом движении социал-демократии, ничто уже не мешало уничтожить выделенную женскую организацию. И, однако, что же сделала партия? Отреклась ли она от своих прежних методов работы среди женского пролетариата?

Наоборот. На Нюренбергском съезде 1908 г., при коренном пересмотре устава партии, за женским социалистическим движением была признана вся автономия, какая допустима без ущерба для единства классового движения.

Устав вменяет в обязанность работницам входить в качестве равноправных членов в партию, причём устанавливает для женщин более низкий членский взнос, вследствие более низкой оплаты женского труда; но, хотя система женских доверенных лиц и отменяется, устав требует, чтобы в каждом комитете имелось бы специальное представительство от работниц, в зависимости от количества членов женщин в данном районе. Во всяком случае, в комитете должно находиться хотя бы одно лицо, избранное женщинами, на котором лежит забота об агитации и организации работниц. В центральном комитете партии также имеется специальное представительство от женщин. В настоящее время членами центрального комитета состоят Циц и Баадер, обе бывшие работницы. Женское бюро партии не уничтожено, Устав оставляет в силе и отдельные собрания для работниц (курсы, дискуссионные вечера), по мере надобности «общества самообразования», наконец, отдельные женские конференции.

Таким образом, ни изменение закона о союзах, ни переработка партийного устава не изменили типа и характера женского социалистического движения в Германии. Напротив, «разделение труда» по вопросу об агитации среди женщин в партии за последние года идёт всё дальше, оставляя всё больше простора для развития и выявления среди женского пролетариата специально женских запросов. Достаточно напомнить, хотя бы о «Женском Дне» и о той агитации в пользу избирательного права женщин, какая ведётся вокруг этого нового средства пробуждения интереса среди работниц к политике, оживление протеста с их стороны по поводу их гражданского бесправия. В настоящее время женское крыло германской рабочей партии с каждым годом развивает всё более и более широкую и многостороннюю деятельность. Женщинам партия обязана целым рядом выступлений за последние два года: по вопросам о дороговизне жизни, о страховании материнства, о расширении избирательных прав в коммунальном самоуправлении8. За последний отчётный год организованные работницы проявляли особенно энергичную деятельность: они несли на себе огромную часть работы во время выборов в январе 1912 года в рейхстаг, они принимали живое участие в избрании членов больничных касс, они занимались неустанной агитацией для привлечения работниц к партии, проводили собрания, устраивали повсеместно так называемые дискуссионные вечера для женщин и специальные просветительные курсы и т. д. По отчёту 1912 года женское бюро организовало за год 66 агитационных поездки по Германии, не считая агитации ведущейся женщинами на местах, провело 200 открытых женских собраний, сверх очередных дискуссионных вечеров и курсов. В 646 районных комитетах (из 4827) женщины имеют своё особое представительство. «Gleichheit» расходится теперь в количестве 107 000 экземпляров. Количество членов женщин за один год возросло на 22,5 тысячи!..

Помимо общей агитации на собраниях широко ведётся женщинами специальная агитация на дому, дающая прекрасные результаты. Женщинами же пополняются недавно введённая партией система специальных «комиссий по охране детского труда». Такие комиссии существуют сейчас в 125 местностях Германии и деятельность их всё расширяется.

Таким образом, германская социал-демократия осуществляет и сейчас, независимо от каких бы то ни было внешних причин, принцип самостоятельной группировки работниц в партийной организации.

Что такого рода организационно-техническое обособление работниц порождается не одними полицейскими условиями, видно ещё и из того, что за последние годы рабочие партии всех стран усваивают германский метод работы, признав практическую его целесообразность.

Австрия была первой страной, которая последовала примеру Германии. Ещё в 1898 г. на первой конференции работниц в Вене образован был специальный общеимперский женский комитет, который, однако, ограничивал свою деятельность привлечением работниц к проф. движению. На второй конференции работниц в 1903 г. в порядке дня стоял уже вопрос «об участии женщин в политической борьбе». Но, несмотря на то, что конференция высказалась за желательность более широкой политической пропаганды среди работниц, несмотря на то, что решено было образовать с этой целью местные женские комитеты, приобщение женщин к политике шло вяло и туго. Толчком в этом смысле послужило грандиозное движение австрийских рабочих в пользу реформы избирательного права в 1905 г. Женщины оказались втянутыми в борьбу, в всеобщую стачку. Женский общеимперский комитет нашёл нужным после этого внести и в партийный комитет и в комиссии проф. союзов проект организационной работы среди работниц по типу германского движения. Партийный съезд 1907 г. высказался за специальную женскую организацию внутри партии, а после третьей женской конференции в 1908 г. в Австрии ведётся планомерная, выделенная работа среди женского пролетариата по тому же образцу, так и в Германии. Никаких изменений не внесла в этой области и отмена закона в 1910 г., препятствовавшего вступлению женщин в политические организации.

Находясь в одинаковых с Германией условиях и не имея по закону права приобщать открыто к партии работниц, австрийская партия обошла закон, образовав «Женский общеимперский комитет», на обязанности которого лежала вся организационная и агитационная часть работы среди женщин-пролетарок. В Англии специальную задачу по организации работниц берет на себя внутри Рабочей Партии «Женская рабочая лига», в Британской же социал-демократической партии для этой цели с 1906 г. существует особый женский комитет. В 1908 г. американская социалистическая партия также выделила специальный женский комитет и с тех пор организация работниц в Америке стала делать значительные успехи. В Швейцарии «Союз работниц», основанный Кларой Цеткин, охватывает около 15 секций и несёт на себе всю работу социалистической пропаганды среди работниц. Тот же тип внутрипартийных женских коллективов, комитетов, бюро, секретариатов — встречаем и в Финляндии, Швеции, Норвегии, Дании, Голландии. Франция за самые последние месяцы делает тоже попытку вызвать в жизнь подобные женские партийные организации. Рядом с этой формой группировки работниц в целом ряде стран (Соединённых Штатах, Англии, Голландии, Швеции) существуют ещё особые организации, стоящие формально вне партии, хотя и находящиеся под идейным руководством социал-демократии. К такому типу организаций относятся клубы работниц, общества самообразования женщин рабочего класса, просветительные союзы и т. п. Цель этих обществ сводится либо к «взрыхлению почвы», к ведению пропаганды среди наиболее отсталых, серых масс, либо углубление теоретических познаний работниц, подготовка молодых социалистических сил к роли руководительниц движения.

У нас в России в послереволюционный период два раза делалась попытка вызвать в жизнь организации этого типа. Первая попытка относится к весне 1906 г. и заключалась в открытии «клубов работниц» явочным порядком в нескольких частях Петербурга. Разгон первой Думы прервал деятельность этих клубов, встретивших живой отклик в женском рабочем населении.

Вторичная попытка относится к осени 1907 г. По почину социал-демократок, возникло общество самообразование работниц, поставившее себе задачу — привлечение к движению широких, малосознательных женских масс, втягивание их в союзы и подготовка их социалистической работой.

Попытка эта натолкнулась на непонимание задач женского рабочего движения со стороны известной части русских социал-демократов, и отдельная женская организация, как нарушающая принцип единства движения, была разбита самими товарищами. В настоящее время в России женское рабочее движение переживает ещё свою первую стадию: работницы входят в союзы, числятся в партии, в рабочих клубах, но повсюду они выступают лишь как представительницы продавцов рабочей силы; специальные женские интересы и задачи, назревающие в России, каков напр. вопрос о широком страховании рожениц, о борьбе с детской смертностью, об охране труда женщин, о борьбе за всеобщее без различия пола избирательное право,— все эти вопросы игнорируются, упускаются из виду.

Между тем именно вокруг подобных вопросов легко было бы стянуть женские силы, именно выставляя определённые требования в этих областях всего проще было бы подойти к работницам, заинтересовать их в движении и приобщить к нему.

Принимая во внимание политические условия, существующие в России, можно также указать, что в деле организации работниц, в целях «взрыхления почвы» вполне возможно было бы прибегнуть также к типу женских обществ, клубов работниц, просветительных союзов, которые формально стоя вне партии, всё же находились бы под её идейным влиянием.

«Женский день», намеченный в России в этом году, является благоприятным симптомом, свидетельствующим, что и русский рабочий класс проникается постепенно сознанием необходимости вести специальную работу среди женского пролетариата. Простая целесообразность диктует такого рода разделение труда. Положение работниц в современном обществе, особые задачи, которые лежат на женщине — создают почву для объединения между собою женских элементов.

Этот женский коллектив, одушевляемый одинаковыми потребностями, влияет на общерабочее движение и научает рабочие организации отстаивать женские нужды и запросы.

В конечном итоге в выигрыше остаётся общеклассовое рабочее движение, так как большая заботливость к интересам и потребностям женщин поднимает популярность партии среди работниц и способствует приобщению женщин к общей организации. Таким образом, специальный аппарат, обслуживающий женскую половину рабочего класса, также, как и подсобные организации работниц в виде клубов или обществ самообразования, не только не вредят единству движения, но, наоборот, повышают численность, силу и значение рабочей партии, расширяя при этом рамки её социально-реформаторской работы даже в области разрешения запутанного и сложного «женского вопроса».

Примечания
  1. Нельзя не отметить, что и профессиональные организации смешанного типа, в Германии, напр., приходят к убеждению целесообразности образования у себя «женских комитетов или секретариатов» для ведения агитации среди работниц даже на чисто экономической почве. С 1895 г. при Генер. Комиссии Германских проф. союзов существует даже центральная женская агитац. комиссия.↩
  2. См.: Коллонтай А. Два течения на женской межд. соц. конф. в Штуттгарте // Образование. 1907. 16 (октябрь).↩
  3. Хотя в осуществлении политического равноправия работниц заинтересован весь рабочий класс, однако, фактическое их бесправие даже в тех странах, где рабочий обладает политической правоспособностью, ставит женщину и тут в исключительно неблагоприятные условия. Организация, объединение работниц в особый коллектив, даёт им возможность изнутри партии влиять на товарищей, воодушевлять, толкать их на борьбу за политические права и для женщины.↩
  4. Женская организация внутри Рабочей Партии.↩
  5. В обеих предшествующих социалистических программах, Эрфуртской и Готской, отношение партии к женскому вопросу носило всё ещё неотчётливый характер. Требования, касающиеся женщины, ограничивались общими пожеланиями охраны женского труда и признанием за всеми совершеннолетними политических прав, не подчёркивая, однако, что это последнее требование относится и к женщинам.↩
  6. На Берлинском съезде 1892 г., однако, сами социалистки восстали против этого постановления и, ссылаясь на то, что «женщины требуют равенства, но не преимуществ», настояли на снятие этого решения. Случай характерный, свидетельствующий, что принципиальное равноправие феминисток в тот период оформливания женского рабочего движения сказывалось даже на социалистках. Однако уже на съезде 1894 г., по настоянию Цеткиной, Ауэра, Зингерии и др., вычеркнутое постановление снова было восстановлено.

    «Жизнь показала нам,— говорила Цеткина,— как нецелесообразно вычёркивать это постановление. Неоспоримый факт, что женщины бесправны и что при всем желании не могут участвовать в общепартийной организации. Но, кроме того, в общей массе женщины значительно отсталее мужчин, в совместных собраниях они не умеют постоять за себя, а это ведёт лишь к недовольству и недоразумениям».

    ↩

  7. «Gleichheit» не только продолжает выходить, но за эти годы рядом с центральным органом женского движения, возникает ряд местных или профессиональных изданий, посвящённых движению работниц.↩
  8. Усилия организованных работниц не пропадают даром: за последний год женщинам удалось добиться пассивного избирательного права в местном самоуправлении Ольденбурга.↩

Общество и материнство. Введение к книге

Кто опубликовал: | 17.03.2021

Среди многочисленных проблем, выдвинутых современной действительностью, едва ли найдётся вопрос большей важности для человечества, большей жгучести и настоятельности, чем рождённая крупнокапиталистической системой хозяйства проблема материнства. Вопрос об охране и обеспечении материнства и раннего детства встаёт перед социал-политиками, неумолимо стучится в двери к государственным мужам, заботит гигиенистов, занимает социал-статистиков, отравляет жизнь представителей рабочего класса, ложится бременем на плечи десятка миллионов матерей, принуждённых самостоятельно зарабатывать на жизнь.

Рядом с проблемой пола и брака, окутанной в поэтические ткани психологических переживаний, неразрешимых сложностей и неудовлетворённых запросов тонких душ, неизменно шагает усталой поступью, отяжелевшая под бременем собственной ноши величаво-скорбная проблема материнства. Неомальтузианцы, социал-реформаторы и просто филантропы — каждый по-своему спешит разрешить эту неподатливую проблему, каждый на свой лад выхваливает найденный им способ вернуть матерям и младенцам потерянный рай…

А гекатомбы детских трупиков растут и растут, и непокорная линия рождаемости, вместо того чтобы «разумно» повышаться ровно настолько, насколько этого требуют интересы государства, показывает неприятную склонность к постоянному понижению. Процветание отечественной промышленности, развитие народного хозяйства страны зависят от постоянного притока свежих трудовых сил; военное могущество нации обеспечивается непрерывным приростом здорового мужского населения. Как быть, что делать, если прирост населения не только замедляется с каждым новым десятилетием, но по примеру Франции упрямо клонится к убыли? Озабоченные этими тревожными симптомами, государственные власти в одной стране за другой становятся в ряды защитников раннего детства и хватаются за чуждый по духу современному строю принцип — государственного страхования материнства, принцип, становящийся в резкое противоречие с социальным укладом наших дней, подрывающий основу брака, нарушающий основные представления о частносемейных правах и отношениях. Но если государственным властям во имя «высших» государственных соображений, под давлением необходимости приходится выдвигать и проводить в жизнь это мероприятие, не согласующееся с общим духом представителей буржуазного мира, то на противоположном социальном полюсе, в рабочей среде принцип обеспечения и охраны материнства и детства встречает самый горячий отклик, самое живое сочувствие.

Требование страхования материнства и защиты детства общественным коллективом родилось из непосредственных, жизненных потребностей класса наёмных рабочих. Из всех слоёв общества он является наиболее заинтересованным в разрешении тяжёлого конфликта между вынужденным профессиональным трудом женщины с её обязанностями как представительницы пола, как матери. Следуя скорее властному классовому инстинкту, чем отчётливо сознанной идее, пытался рабочий класс найти способ к разрешению этого конфликта.

Он брёл ощупью, не сразу находя настоящий путь, но несомненным является то, что организованная часть рабочего класса выступала уже тогда на защиту материнства, когда самая проблема отрицалась ещё представителями других классов, а меры, предлагаемые для её разрешения, считались детской утопией. Уже на первом съезде Интернационала, в конце 60-х годов, был поднят социалистами вопрос об охране и защите труда работницы как матери и представительницы пола. С тех пор к вопросу этому постоянно возвращались в среде организованных представителей рабочего класса. Правда, в начале мероприятия, предлагавшиеся рабочими, носили сбивчивый, противоречивый характер, не согласовавшийся с основными тенденциями рабочего движения. Но постепенно, по мере выяснения тесной зависимости, существующей между движением рабочего класса и тенденцией развития женского профессионального труда, определялись и основные требования рабочих и работниц в этой области.

Требования, какие в настоящее время выставляют социалисты для охраны и обеспечения материнства и раннего детства, вполне согласованы с общими задачами социалистического движения. Совершающаяся эволюция общественных отношений ясно указывает, что в этой области одерживают верх тенденции к переложению на социальный коллектив тех задач, тех обязанностей, которые считались до сих пор неотъемлемой функцией частносемейных единиц.

Таким образом, идя с разных сторон и опираясь на разные мотивы, государственная власть, с одной стороны, социалистические партии, с другой, пришли к одному и тому же выводу о необходимости охранить и обеспечить материнство путём государственным. Расхождение существует сейчас не столько в области признания самого принципа страхования материнства, как это было ещё относительно недавно, сколько в применении этой социально-политической меры, в объёме её осуществления. Государственные власти, даже в тех странах, где уже сделаны первые шаги к страхованию материнства, стремятся ограничиться минимумом,— делая уступку за уступкой неодобрительно хмурящемуся буржуазному миру. Представители же рабочего класса, наоборот, требуют радикальных мер и беспощадно критикуют половинчатость реформ современных правительств, одной рукой пытающихся защитить ребёнка и мать, а другой поддерживающих ту самую систему — эксплуатацию наёмного труда, которая влечёт за собой гибель обоих.

Вопрос об охране и обеспечении материнства путём государственного страхования возник относительно недавно. И — что самое характерное для этого социального мероприятия — практика предшествовала здесь теории. Первый шаг в деле охраны материнства законодательным путём сделан был в Швейцарии в 1878 году установлением обязательного восьминедельного отдыха для рожениц-работниц. Начало государственному страхованию материнства положила Германия включением особого пункта о вспомоществовании родильницам в закон о больничном страховании 1883 года. И та и другая мера продиктована была менее всего соображениями гуманитарными или интересами работниц-матерей. Она явилась результатом одних и тех же явлений, впервые озадачивших представителей власти: чудовищной детской смертностью в промышленных районах (достигавшей в промышленных округах Германии в 70-х годах 65 %) с одной стороны, растущей неудовлетворительностью рекрутских наборов — с другой.

Но в то же время, как государственная власть практически делала первые шаги по пути к охране и обеспечению материнства, она вместе с представителями буржуазного мира заглушала своими негодующими криками голоса первых апостолов идеи широкого страхования материнства, мечтателей-филантропов вроде Жаля Симона, Пуссино, известного гинеколога Пинара во Франции, теоретиков вопроса Луи Франка в Бельгии, Паулины Шиф в Италии, Элен Кей в Швеции, позднее Руфь Брэ в Германии, выдвигавших это требование во имя «гуманности», «справедливости», во имя здоровья и жизненности нации, во имя восстановления древнейшего женского права — права на материнство. Делая уступку необходимости, государственная власть стремилась долгое время сохранить внешний декорум и делать вид, что практическое признание принципа страхования материнства нисколько не противоречит неприкосновенности частносемейного начала. Отсюда постоянное подчёркивание со стороны правительственной власти, что государственное обеспечение рожениц не есть рента материнству, а лишь пособие, выдаваемое на время вынужденной безработицы.

Несмотря на всю свою непоследовательность, государственной власти практически приходится всё дальше и дальше подвигаться по пути государственной охраны и обеспечения матерей. И если ещё лет двадцать тому назад идея государственного страхования материнства считалась «утопией», то сейчас это реальное мероприятие включено в число неотложнейших задач социальной политики каждого «дальнозоркого» правительства.

Разумеется, все те меры, которые с величайшей осторожностью и осмотрительностью проводят власти в интересах охраны и обеспечения матерей и младенцев, крайне далеки от совершенства. Пока это не более как первые неуверенные шаги по длинному, полному препятствий пути к осуществлению идеала: переложения забот о новом, драгоценном для человечества поколении с плеч частных лиц — родителей на весь общественный коллектив. То, что сделано до сих пор в этой области, не более как провозглашение и признание принципа, но и оно существенно и чревато последствиями.

Значительный шаг вперёд сделал вопрос о страховании материнства в последнее десятилетие, т. е. уже в ⅩⅩ веке. За последние годы он ставился уже не только на рабочих съездах, но проник и в широкие общественные круги, привлекая поочерёдно внимание то гигиенистов и медиков, то статистиков и социал-политиков. В парламентских дебатах целого ряда стран он почти не сходил с очереди. В германском рейхстаге (сессия 1910—1911 гг.) вопрос возбуждал горячие прения, во французской палате и сенате к нему несколько раз возвращались в течение всех последних лет (сессии 1908—1913 гг.), его касались в английском парламенте при обсуждении билля национального страхования (сессия 1911 и снова в 1913 г.), он дебатировался в итальянском народном представительстве (1905—1910 гг.), в швейцарском союзном совете (1906—1911 гг.), в австрийском рейхсрате (сессии 1909—1913 гг.), в норвежском стортинге (1909—1911 гг.), в шведском, финляндском, румынском и сербском народном представительствах, в третьей Государственной думе в России при разработке закона о страховании в случай болезни (1909—1912 гг.). В результате — введение государственного страхования рожениц в восьми европейских государствах (Италия, Франция, Норвегия, Швейцария, Россия, Румыния, Англия, Сербия-Босния-Герцеговина) и Австралии, расширение страховых законов, обеспечивающих матерей-работниц в странах, ранее введших у себя эту отрасль социального страхования (Германия, Австрия, Венгрия, Люксембург).

И всё же, несмотря на несомненные симптомы усиления интереса к вопросу обеспечения материнства и раннего детства, этой задаче первостепенной государственной важности всё ещё уделяют слишком мало внимания, даже в наиболее передовых по социальному законодательству странах. Государственная власть всячески стремится ограничиться реформами в узкой области непосредственной охраны роженицы, оставляя работницу в остальное время её существования в тех же пагубных условиях жизни и при той же вредной обстановке труда, которая влечёт за собой полную невозможность нормального материнства. Между тем именно вопрос об обеспечении и охране матерей и младенцев представляет собой такую задачу социальной политики, которая произвольно не может быть вырвана из общей цепи тесно с ней спаянных реформ в области труда и жизни рабочего класса. Много ли выиграет мать и младенец при проведении относительно широкой охраны материнства, если в остальное время работница предоставлена будет неограниченной эксплуатации капитала, если её рабочий день будет длиться до изнеможения сил, если уровень существования всего рабочего населения будет находиться на границе непрерывного голодания?

Сколько-нибудь удовлетворительное разрешение вопроса об охране и обеспечении материнства мыслимо лишь при одновременном проведении сложной системы коренных финансовых и экономических реформ, на которые так туго поддаётся всякая государственная власть. Правящие круги предпочитают простирать свою охраняющую руку на женщину рабочего класса только в момент, когда она дарит государству нового члена, оставляя её в остальное время её жизни под властью беспощадной эксплуатации капиталом. Ту же ошибку повторяют и социал-реформаторы, когда предлагают осуществить изолированное разрешение проблемы материнства, отмахиваясь от всех тех основных требований, которые выдвигает организованный рабочий класс в интересах работницы и как члена класса и как носительницы будущего — матери.

Охрана и обеспечение материнства входит как неразрывная часть в общую сеть социальных реформ, намечаемых рабочим классом, и в этом основное достоинство тех мероприятий, которые в целях защиты матерей выдвигает социал-демократия. Отстаиваемые ею мероприятия составляют как бы последовательные ступени той лестницы, которая ведёт к заманчиво зовущему к себе идеалу-цели: разрешению проблемы материнства во всём её объёме. Проблема эта тесно сплетается с основными задачами класса и неразрешима вне осуществления его основной конечной цели. Но именно потому, что вопрос о страховании материнства составляет неразрывную часть социалистической программы, что он неотделим от неё, что самая проблема всего ближе затрагивает интересы рабочего класса, нельзя не удивляться тому, как мало сделано социалистической мыслью для теоретической разработки вопроса об обеспечении матерей и охране раннего детства. Ни по одному вопросу социальной политики нет такой бедной социалистической литературы, как по столь существенному пункту, каким является многосложная и многозначащая для будущего проблема материнства.

Практика опередила и здесь теорию, и сами требования социалистов в области охраны и обеспечения материнства ещё находятся в процессе своего выявления. До сих пор нет ни одной сколько-нибудь исчерпывающей работы, проникнутой социалистическим духом, которая пыталась бы подвергнуть серьёзному анализу эту часть программы рабочего класса и рассмотреть, насколько практически намеченные мероприятия и требования соответствуют цели класса и интересам движения.

А между тем вопрос этот заслуживает того, чтобы ему уделено было больше вдумчивого внимания со стороны представителей наиболее в нём заинтересованного класса. Не затрагивает ли он самые существенные основы нашего современного общества? Не отражается ли на непосредственной судьбе семьи? Не изменяет ли самую сущность брачных отношений? Не входит ли как важный элемент в основу будущего намечаемого социального строя? Не пора ли привести в соответствие требование широкого страхования материнства с основными задачами класса, отдать себе ясный отчёт, какое место эта часть программы социалистов занимает в общем грандиозном здании общественного переустройства? До сих пор в социалистической литературе отсутствуют ясный, теоретически обоснованный ответ на такой существенный вопрос: какая из существующих форм страхования материнства наиболее соответствует интересам рабочего класса и ближе отвечает его основным задачам? Является ли самая распространённая форма обеспечения матерей — слияние страхования рожениц с больничным страхованием, система, введённая правящими верхами в Германии и заимствованная многими правительствами других стран, в самом деле желанной для рабочих? Не должна ли она служить только переходной ступенью к более совершенной, полной и всесторонней системе обеспечения матерей, долженствующею представлять ввиду обширности самой задачи область социального страхования, построенного на ином начале?

Ответы на эти вопросы зависят от того определения, какое нужно дать страхованию материнства и с какой точки зрения рассматривать функцию деторождения. На этот счёт существуют три различных взгляда.

Если встать на точку зрения германских законодателей и приравнять роды к явлению патологического характера — к болезни, влекущей за собой вынужденную безработицу, от которой и страхуется женщина, то слияние обеих отраслей страхования на случай родов и на случай болезни является логичным. Однако отвечает ли это слияние интересам рабочего класса? И можно ли уложить сколько-нибудь широкое обеспечение материнства в узкие, вполне определившиеся рамки больничного страхования? Сами законодатели, введшие это обобщение, даже при современных скромных размерах страхования материнства оказываются вынужденными выходить за пределы больничного страхования, внося дополнительные параграфы, касающиеся работниц-матерей. Не желая признать страхование материнства за самостоятельную отрасль социального страхования, законодатели избирают средний путь и превращают обеспечение матерей в отдельную по смыслу от обычного больничного вспомоществования, функцию больничных касс.

Но на обеспечение материнства существует и другой взгляд, которого придерживаются главным образом защитники материнства в романских странах: рассматривая материнство как особую социальную функцию, приравнивать вспомоществование, выдаваемое работнице-матери, как премию за ту услугу, какую роженица оказывает государству. Эта точка зрения влечёт за собой установление иного принципа страхования материнства, не связанного с вопросом о болезнях и о вынужденной безработице. Она допускает выделение обеспечения материнства в особую, самостоятельную отрасль страхования. Приемлема ли такая точка зрения для рабочего класса? Отвечает ли она интересам движения? И на этот вопрос нет прямого ответа в социалистической литературе.

Остаётся, наконец, третья точка зрения на вопрос обеспечения материнства как на один из способов обеспечить члену класса женщин-работниц бремя материнства, как на переходную ступень к такому положению вещей, при котором забота о подрастающем поколении перестаёт лежать на плечах частных лиц, а передана будет в руки общественного коллектива.

Что именно этот последний [взгляд] всего ближе отвечает интересам рабочего класса, видно из того, что он всего полнее соответствует и идеалу будущих отношений между полами и взаимных обязанностей социального коллектива и индивидуума, которые должны будут лечь в основу общественного строя, построенного на ином трудовом начале. При выработке социальных мероприятий, имеющих целью защиту материнства, организованный рабочий класс должен исходить из того конечного идеала-цели, который обещает дать полное разрешение проблемы материнства.

Это основное положение — идеал должно служить критерием и при выборе со стороны социал-демократии между [различными] системами страхования материнства.

Но именно для того, чтобы сделать безошибочный выбор между формами обеспечения материнства, надо отдать себе ясный отчёт, насколько третья из приведённых выше точек зрения на страхование материнства в самом деле отвечает общей схеме дальнейшего развития общества и тем социалистическим идеалам, которые отсюда вытекают.

Взгляд на страхование материнства, как на меру, облегчающую женщине рабочего класса тяготу материнства и способствующую вместе с тем переложению забот о потомстве с частных лиц (родителей) на социальный коллектив, приемлем только в том случае, если принять положение о неизбежности распада и разложения современной формы семьи при дальнейшей исторической эволюции общества. Пока семейная организация была крепка, устойчива, жизнеспособна, пока женщина жила и работала исключительно в её недрах, вопрос об охране и обеспечении материнства не мог возникнуть.

Проблема материнства есть такое же дитя крупного капиталистического производства, как и целый ряд других острых социальных болячек, составляющее в совокупности социальный вопрос современности. Родилась эта проблема одновременно с появлением на свет рабочего вопроса и существует с тех пор, как женщина необеспеченных слоёв населения оказалась вынужденной, отрывая младенца от груди, нести на рынок труда свои рабочие руки.

Грандиозная эволюция хозяйственных отношений, за последнее столетие перевернувшая все прежние устои социально-экономических отношений, непосредственно отразилась на организации семье, вызвав быстрое разложение прежних её форм. Базой дошедшей до нас формы семьи служили определённые хозяйственные начала. В основе семьи лежали производственные отношения, в своё время сковывающие членов единой семьи прочнее, чем могли сковать их самые близкие узы крови. В те времена, когда семья представляла собой хозяйственную единицу, самую мелкую из хозяйственных единиц коллектива и притом не потребительную лишь, а и производительную, творческую, семья (род), благодаря совместному пользованию главнейшим тогда орудием производства — землёй, могла производить всё необходимое для своих членов; забота о потомстве, содержание, воспитание, обучение его входили в естественный круг её неотъемлемых обязанностей. Семья для своего процветания (экономического и социального) нуждалась в новых членах, в постоянном притоке свежих рабочих рук. Нет ничего удивительного, что в то время ответственность за потомство ложилась на семью и что она одна несла тяготы по содержанию и воспитанию подрастающего поколения.

Но в настоящее время, когда в окружающем нас буржуазном строе с его далеко идущим разделением труда и индивидуалистическим началом производства на долю семьи, как определённого социального коллектива, не выпадает никаких производственных функций, оставление всей заботы о потомстве на этом частном коллективе — не оправдывается никакими положительными соображениями.

Семья родового быта, семья — производительная единица, обеспечивавшая своих членов всем необходимым для жизни, отошла в область истории. Теперь не только отец, но и мать всё чаще работают не на семью, а вне её, на рынок, обслуживая своим трудом не кровных родственников, а совершенно посторонних потребителей товарного рынка. Теперь непрерывный приток свежих рабочих рук, который обеспечивал бы дальнейшее развитие производительных сил, нужен уже не семье, не замкнутой, мелкой дробной единице, а всему общественному коллективу в его целом.

Рассуждая логически, казалось бы, что забота о новом поколении должна лежать на той хозяйственной единице, на том социальном коллективе, который в нём нуждается для своего дальнейшего существования. Раз семья перестала фактически существовать как народнохозяйственная ячейка, раз она перестала нуждаться в притоке свежих трудовых сил, раз взрослый человек получает всё необходимое для его жизни не от неё, а от более широкого коллектива, попечение о младенцах и забота о рожающих их матерях должна была бы ложиться также на этот коллектив. Но такого рода рассуждение впору обществу, которое действительно заботится об интересах всего вверенного ему «целого»… Современные же государственные власти, обслуживающие лишь интересы монополистов, стремятся пользоваться готовыми рабочими руками, стряхнув с себя всякую ответственность за жизнь младенцев и матерей и предпочитая навязывать частносемейной организации те обязанности, которые она несла когда-то, на иной, более ранней ступени хозяйственного развития человечества. Такое нелепое противоречивое положение вещей могло сложиться только исторически, но истории же суждено исправить это противоречащее здравому смыслу положение, постепенно усиливая попечение коллектива о судьбе младенцев и самих матерей.

Равнодушно-легкомысленное отношение современного общества к этому серьёзному вопросу о судьбе матерей и младенцев покажется величайшим недомыслием в глазах человечества будущего.

Сейчас нас нисколько не удивляет, что государство берёт на себя заботу о больных, калеках, умалишённых, что оно строит школы, университеты, содержит публичные библиотеки, музеи. Нас бы, напротив, крайне изумило, если бы общественная власть вдруг заявила, что воспитание и образование юношества дело не государства, а семьи, ссылаясь на то, что когда-то в родовом быту все знания, какие приобретал человек, он черпал в недрах замкнутой семейной ячейки. Не менее будут изумляться люди будущего обычному сейчас заявлению, что забота о судьбе младенцев и матерей не есть обязанность общественного коллектива.

Если государству выгодно в своих интересах брать на себя бремя воспитания и образования юношества, то тем существеннее в его глазах должен являться вопрос о спасении сотен тысяч (а в России более миллиона) детских жизней, погибающих от отсутствия должной охраны и полной необеспеченности материнства. Гибнущие сотнями тысяч младенцы — это ведь не только будущие производители, но и столь желанные для государства плательщики налогов, вдобавок ещё возможные рекруты.

Стремление сохранить за изжившей формой семьи её былые обязанности влечёт за собой самые плачевные, самые невыгодные для интересов всего общества результаты: оно способствует умышленному понижению рождаемости и увеличивает норму детской смертности1. Дети, всей тяжестью ложащиеся на частносемейные хозяйства, являются для семей малообеспеченной части населения таким непосильным бременем, вносят столько новых забот, затруднений и горя, что неомальтузианская практика является единственным исходом. Если рабочему удалось с величайшими трудностями достичь известного уровня благосостояния, приобрести ряд культурных привычек, при вступлении в брак единственным способом не утратить этого драгоценного приобретения — придерживаться «бездетной системы».

С другой стороны, необеспеченность материнства и отсутствие должной охраны интересов матери отдают женщину всецело во власть тех производственных отношений, которые губят и мать, и её ребёнка.

Необеспеченность миллионов женщин-матерей и отсутствие попечения о младенцах со стороны общества создают всю остроту современного конфликта о несовместимости профессионального труда женщины и материнства, конфликта, лежащего в основе всей материнской проблемы. Для разрешения этого конфликта существуют только два способа:

  1. либо вернуть женщину в дом, запретив ей какое бы то ни было участие в народнохозяйственной жизни;
  2. либо добиться проведения таких социальных мероприятий, включая сюда и широкопоставленное страхование материнства и попечение о младенцах, которое дало бы возможность женщине, не бросая своих профессиональных обязанностей, не лишаясь своей экономической самостоятельности и не отказываясь от активного участия в борьбе за идеалы своего класса, всё же выполнить своё естественное назначение.

Так как колесо истории нельзя поворачивать по произволу, то первое решение приходится отбросить. Даже если бы насильственным путём и удалось удалить женщину из всех областей хозяйственной жизни, в которой труд её получил широкое и прочное применение, то меры эти были бы бессильны задержать процесс дальнейшего разложения и распада семьи. А в таком случае женщина с ребёнком на руках, возвращённая к полупотухшему семейному очагу, оказалась бы ещё менее обеспеченной от нужды, забот и горя, порождаемого бременем многодетной семьи, чем при современных переходных условиях.

Следовательно, остаётся только второе решение вопроса, которое и выдвигает организованный рабочий класс. Это решение заставляет подходить к вопросу о страховании с точки зрения облегчения тягот материнства для женщин рабочего класса при помощи постепенного усиления попечения общественного коллектива об участи младенцев и при широкой охране интересов самих матерей. Исходя из общей схемы дальнейшего исторического развития общественных отношений, нельзя не прийти к выводу, что на страхование материнства приходится смотреть не как на простое вспомоществование, вызванное временной безработицей, неотделимое от больничного страхования, не как на премию матерям за услугу, оказываемую ими государству, а как на шаг вперёд в направлении передачи в руки социального коллектива попечения о потомстве, как на одну из мер, ведущих к освобождению личности женщины.

Такое отношение к вопросу страхования материнства вытекает из самых основ социалистического движения и вполне отвечает той новой морали в области отношений между полами, которая постепенно складывается в рабочем классе в самом процессе классовой борьбы.

Статистика всех стран показывает одну и ту же картину: брачный возраст даже среди рабочего населения непрерывно повышается. Прежде рабочие вступали в брак в 20—22 года, теперь — в 27—29 лет. Низкая заработная плата, с одной стороны, рост культурных потребностей — с другой — не позволяют рабочему взваливать на себя в раннем возрасте все тяготы современной семьи. Но сердце и физиологические потребности не считаются с высотой недельного заработка… В результате «незаконная связь» и «свободная любовь» на языке романистов; а в результате свободного сожительства — и свободное материнство, всей своей тяжестью обрушивающееся на женщину.

Свободное материнство, «право быть матерью» — всё это золотые слова и какое женское сердце не задрожит в ответ на это естественное требование? Но при существующих условиях «свободное материнство» является тем жестоким правом, которое не только не освобождает личности женщины, но служит для неё источником бесконечного позора, унижений, зависимости, причиной преступления и гибели. Можно ли удивляться, что при таких ненормальных условиях женщина всячески стремится привязать к себе мужчину, отца её ребёнка, чтобы переложить на его плечи издержки по содержанию младенца? Со своей стороны мужчина идёт на эту уступку, т. е. на скрепление союза весьма часто не столько из любви к женщине и ребёнку, сколько из чувства долга. Не будь «последствий», свободно сошедшиеся люди мирно разошлись бы в разные стороны, но ребёнок налицо и «согрешивший» мужчина считает своим долгом свести женщину под венец, чтобы разделить бремя семьи.

Как часто обряд венчания даже в рабочей среде служит погребальным обрядом над потухшим чувством друг к другу… Что же удивительного, если страх последствий заставляет рабочих быть осмотрительнее при общении влюблённых и всё чаще и чаще прибегать к практике неомальтузианства?

Не решает вопроса и другой исход, когда мужчина, отказываясь от брака, берётся выплачивать женщине, имевшей от него ребёнка, определённое денежное пособие. Материальная зависимость всегда ощущается как нечто гнетущее, тяжёлое, унизительное. Особенно тяжела она для работницы, смолоду привыкшей к материальной самостоятельности, не знающей попечения о себе даже родителей. Эта экономическая трудовая самостоятельность постепенно выковывает из женщины человека-товарища, активного и сознательного члена класса. Момент же получения «денежного пособия» от соратника и товарища имеет настолько неприятный и горький привкус, что способен совершенно искалечить даже сердечные и дружеские отношения, закрепляя к тому же материальную зависимость женщины от мужчины и нарушая принцип равенства членов одного и того же класса.

Насколько иной характер носили бы отношения между полами в рабочей среде, если бы вопрос о «последствиях» не играл бы решающей роли при определении брачного союза и не ковал бы насильственной цепи там, где вся ценность отношений построена на внутренней свободе. Но для того, чтобы очистить брак от привходящих в него расчётов, ничего общего с любовью не имеющих, и вытекающих из тягот, которые налагает современная семья, есть лишь один способ — выдвинуть принцип широкого и всестороннего обеспечения материнства.

Если бы каждой работнице гарантирована была бы возможность родить ребёнка в здоровой обстановке, при соответствующем уходе за ней и за младенцем, возможность ухаживать за новорождённым в первые недели его жизни, возможность самой кормить его, не рискуя лишиться за это заработка, это был бы уже первый шаг к намеченной цели. Если бы при этом государство и общины занялись бы устройством убежищ для кормящих и беременных, врачебных консультаций для матерей и младенцев, выдачей доброкачественного молока и детского приданого; организовали бы широко раскинутую сеть яслей, детских садов и очагов, куда работающая мать могла бы со спокойной душой отдавать ребёнка, это был бы следующий шаг к намеченной цели.

Если бы социальное законодательство поставило охрану труда девушек и женщин на должную высоту, установило короткий рабочий день, часы перерыва для кормящих матерей, укороченный день для молодых девушек-подростков, предписало замену губительной техники производства менее вредными для организма женщины способами обработки, запретило ряд вредных методов труда и т. д.— это был бы ещё третий шаг к намеченной цели.

Наконец, если бы социальный коллектив, т. е. государство, гарантировал бы матерям в период беременности, родов, кормления пособие, достаточное для существования 6es лишений матери и ребёнка, это был бы ещё четвёртый и самый существенный шаг к цели.

Перед рабочим классом сейчас стоит задача: добиться повсеместного проведения таких реформ и социальных мероприятий, которые не только сняли бы с обременённых профессиональным трудом плеч женщины главную тяготу материнства, но и гарантировали бы возможность необходимого ухода за новорождённым, спасая юную, едва затеплившуюся жизнь из когтей преждевременной смерти. Проблема материнства тесно связана с судьбой рабочего класса. В её разрешении заинтересованы обе его половины: женщины и мужчины. Только при осуществлении принципа рационального обеспечения матерей и защиты младенца со стороны всего общества смогут отношения между полами в рабочей среде очиститься от той буржуазной накипи, которая их сейчас засоряет. Только тогда облегчится процесс выявления новой морали в общении между мужчиной и женщиной, каких требует интерес движения: рост товарищеских чувств между полами при полной экономической независимости их друг от друга.

С какой стороны ни подходить к вопросу страхования материнства, с точки ли зрения узко государственной, в интересах ли класса или всего человечества, вывод остаётся один и тот же: страхование материнства стоит в порядке дня социальной политики и требует дальнейшего своего развития и совершенствования.

И чем полнее, чем всестороннее будет эта сложная задача разрешена в пределах современных производственных отношений, тем короче будет путь, который потребуется для того, чтобы вступить наконец в новую «эру» человеческой истории.

Примечания
  1. «Принцип взваливания воспитания и содержания детей на плечи тех, кто физиологически повинны в появлении их на свет божий,— говорит доктор Шмидт,— является такой нелепостью, такой безумной выдумкой с точки зрения гигиены расы, что наши потомки совершенно не в состоянии будут войти в мировоззрение эпохи, рассматривавшей такое положение вещей как нечто нормальное, само собой разумеющееся». Kaspar Schmidt. «Die Mutterschaft-versiserung als grundlage einer Mutterrechtlich-poligamischen Sexual Ordnung», Politisch-Antropologische Revue. 1906, № 5.↩

Революция быта

Кто опубликовал: | 16.03.2021

Что быт меняется на наших глазах, признаёт каждый, кто умеет видеть и наблюдать. За четыре года хозяйничанья рабочих подорваны самые корни векового бесправия женщин. С одной стороны, трудреспублика мобилизует женщину на производительный труд, с другой — она организует быт на новых началах, закладывающих фундамент коммунизма, воспитывает коллективистические навыки, привычки, понятия и взгляды.

Мы знаем, что одна из основ новой системы производства при рабочей диктатуре — это организация потребления. Но регулировка потребления означает не только учёт потребителей, не только равномерность распределения продуктов, но и организацию потребления на новых коммунистических началах. Начиная с весны 1918 года повсеместно в городах трудовая республика переходит к принципу общественного питания. Советские столовые, даровые обеды для малолетних вытесняют семейное домоводство. Развитию и широкой постановке дела общественного питания мешает наша бедность, ограниченность продуктами. Аппараты созданы, каналы, по которым из общего центра должны растекаться продукты народного питания, готовы, но нечего через них пропускать…

…Тем не менее при всей своей неудовлетворительности, при том, что наши столовые из рук вон плохи, что продуктов нет, а те, какие есть, неумело используются, общественное питание внедряется в представление городского населения как необходимый фактор бытия. В Петрограде в 1919—1920 годах почти 90 % всего населения числится на общественном питании. В Москве свыше 60 % населения приписаны к столовым; в 1920 году 12 миллионов городского населения, включая детей, драк или иначе обслуживались, органами общественного, питания. Само собой разумеется, что уже один этот факт влечёт за собой значительное изменение в «быте», в условиях существования женщины. Кухня, закабалявшая женщину ещё в значительно большей мере, чем материнство, перестаёт быть необходимым условием существования семьи. Правда, она играет ещё значительную роль в переходный период, пока идёт только развёрстка вех на пути к коммунизму, пока ещё не изжиты буржуазные формы общежития и не изменены в корне основы народного хозяйства. Но всё же и в этот переходный период домашний очаг начинает оттесняться на второй план, он превращается лишь в подспорье, в дополнение к общественному питанию постольку, поскольку наша бедность, разруха, голод не позволяют нам поднять советские столовые на должную высоту. Каждая работница начинает сознавать, сколько часов сберегает ей готовый советский обед, и ропщет лишь на столовые за то, что обеды эти недостаточно сытны и питательны, что хочешь — не хочешь, а приходится добавлять, «приваривать». Будь общественное питание лучше, едва ли бы нашлось много любительниц стоять над плитою. Ведь если при буржуазном строе женщина так хлопотала о том, чтобы угодить своей готовкой кормильцу-мужу, то именно потому, что муж являлся в самом деле кормильцем. В трудовом же государстве, где женщина признана самостоятельной единицей и гражданкой, едва ли найдётся много любительниц возиться часами над плитою, чтобы заслужить благорасположение супруга. Пусть мужчина научится ценить и любить женщину не за то, что она хорошо месит тесто, а за то, что в ней есть привлекательного, за её личные свойства, за её человеческое «я»… «Отделение кухни от брака» — великая реформа, не менее важная, чем отделение церкви от государства, по крайней мере — в исторической судьбе женщины. Разумеется, что отделение это ещё далеко не законченный факт, но важно уже и то, что трудовая республика, намечая на опыте линию развития своих хозяйственных форм, должна была прибегнуть к общественному питанию как форме потребления наиболее экономичной и целесообразной, требующей наименьшей затраты живого труда, топлива и продуктов, с первых месяцев революции. Чем затруднительнее было хозяйственное положение республики, тем настоятельнее вставала необходимость организации общественного питания.

На изменение быта, а следовательно, и условий существования женщины, оказывают влияние также созданные трудовой республикой новые жилищные условия. Общежития, дома-коммуны для семейных и особенно для одиноких получают широкое распространение. Ни в одной другой стране нет такого количества общежитий, как в трудовой республике. И заметьте, каждый стремится поселиться в доме-коммуне. Не из «принципа», разумеется, не из убеждения, как это делали утописты в первой половине ⅩⅨ века, следуя учению Фурье, организуя нежизнеспособные, искусственные «фаланстеры», а потому, что жить в доме-коммуне много удобнее, сподручнее. Дома-коммуны всегда лучше оборудованы, чем частные квартиры; они обеспечены топливом, освещением. В них нередко имеется куб с кипятком, центральная кухня. Уборка производится профессиональными уборщицами. При некоторых домах имеется центральная прачечная, при других ясли или детский сад. Чем острее даёт себя чувствовать разруха хозяйства, недостаток топлива, плохо действующие водопроводы, отсутствие керосина, тем настойчивее стремление поселиться в доме-коммуне, в общежитии. Обитателям домов-коммун завидуют все, кто живёт на частных квартирах. Список кандидатов в общежития постоянно удлиняется.

Разумеется, дома-коммуны ещё далеко не вытеснили частные квартиры; подавляющее большинство городского населения всё ещё довольствуется жизнью при условии индивидуального хозяйства и семейного домоводства. Но великий шаг вперёд то, что семейное домоводство перестаёт быть нормой жизни. Пусть даже под давлением тяжёлых хозяйственных условий стремятся семьи и одинокие люди селиться в общежитиях; важно само по себе сознание, что если даже при самых неблагоприятных условиях дом-коммуна имеет ряд преимуществ, то естественно, что при расцвете производства, когда будет возможность поставить общежития на высоту, они будут выдерживать конкуренцию с неэкономичными, требующими большей затраты женского труда, частно-семейными хозяйствами. Сознанием преимуществ общежитий особенно проникаются женщины; вся та часть, которой приходится совмещать семью и работу. Для этих трудящихся женщин дом-коммуна — величайшее благодеяние, спасение. Силы женщины сберегаются профессиональной уборщицей, общей кухней, центральной прачечной, тем, что дом снабжён светом, топливом, кипятком. Каждая трудящаяся женщина желала бы сейчас одного — чтобы таких домов было как можно больше и чтобы они полнее исчерпывали все стороны бесплодного, съедающего силы женщины домоводства.

Конечно, и сейчас ещё есть женщины, упорно цепляющиеся за прошлое; это обычный тип «жён», для которых вся жизнь сосредоточена вокруг плиты. Эти законные содержанки своих мужей (нередко жёны ответственных работников) и сейчас даже в домах-коммунах ухитряются обращать свою жизнь в служение печному горшку…

Но не за ними будущее. Эти бесполезные для трудового коллектива существа обречены историей на неизбежное вымирание по мере того, как по всему хозяйственному фронту будет утверждаться строительство коммунистического быта.

Дома же коммуны, что подтверждает опыт нашей революции, не только разрешают наиболее целесообразно с точки зрения городского хозяйства жилищный вопрос, но бесспорно облегчают жизнь трудящихся женщин, создавая условия, при которых женщина может в современный переходный момент совмещать семью и профессиональную работу.

С ростом числа общежитий разнообразного типа и на различные потребности и вкусы неизбежно и естественно будет отмирать семейное домоводство; с отмиранием же индивидуального хозяйства, замкнутого в рамках обособленной квартиры, ослабеют основные скрепы современной буржуазной семьи. Перестав быть потребительной единицей, семья в современном её виде не сможет существовать… Она распадётся, упразднится. Но пусть это утверждение не пугает приверженцев буржуазной семьи с её индивидуальным хозяйством, её эгоистически-замкнутым мирком. В переходный период от капитализма к коммунизму, в эпоху диктатуры рабочего класса идёт ещё ожесточённая борьба между формами общественного потребления и частно-семейными хозяйствами. До победы первого ещё, к сожалению, далеко. Ускорить эту победу может лишь сознательное отношение к данному вопросу со стороны наиболее заинтересованной части населения — трудящихся женщин…

Но сокращение непроизводительного труда женщин на домашнее хозяйство — это лишь одна сторона вопроса раскрепощения женщины. Не меньшим бременем, приковывающим её к дому, закабаляющим в семье, являлась забота о детях и их воспитании. Это бремя Советская власть своей коммунистической политикой в области обеспечения материнства и социального воспитания решительно снимает с женщины, перекладывая его на социальный коллектив, на трудовое государство.

В своём искании новых форм хозяйства и быта, отвечающих интересам пролетариата, советская республика неизбежно делала ряд ошибок, не раз изменяла и выправляла свою линию. Но в области социального воспитания и охраны материнства трудреспублика сразу наметила правильный путь. И именно в этой области совершается сейчас величайшая и глубочайшая революция нравов и воззрений. Неразрешимые при буржуазном строе проблемы решаются естественно и просто в стране, где отменена частная собственность и где политика диктуется стремлением поднять общенародное хозяйство.

К вопросу обеспечения материнства Советская Россия подошла с точки зрения основной задачи трудреспублики: развития производительных сил страны, подъёма и восстановления производства. Чтобы задачу эту осуществить, надо, во-первых, освободить возможно большее число трудовых сил от непроизводительного труда, умело использовать в целях хозяйственного воспроизводства все наличие рабочих рук; во-вторых, обеспечить трудовой республике непрерывный приток свежих работников в будущем, то есть обеспечить нормальный прирост населения.

Как только стать на эту точку зрения, вопрос о раскрепощении женщины от бремени материнства разрешается сам собой. Трудовое государство устанавливает совершенно новый принцип: забота о подрастающем поколении, о детях — это задача не частно-семейная, а общественная, государственная. Материнство подлежит охране и обеспечению не только в интересах самой женщины, но ещё больше, исходя из задач народного хозяйства при переходе к трудовому строю: надо сберечь силы женщины от непроизводительной затраты на семью, чтобы разумнее использовать их для коллектива; надо охранить её здоровье, чтобы этим самым обеспечить трудреспублике приток здоровых работников в будущем.

В буржуазном государстве такая постановка проблемы материнства невозможна; этому препятствуют классовые противоречия, отсутствие единства между интересами частных хозяйств и хозяйством народным. Наоборот, в трудреспублике, где индивидуальное хозяйство растворяется в общенародном хозяйстве и где классы распадаются, исчезают, подобное решение материнского вопроса диктуется жизнью и необходимостью. Трудовая республика, подходит к женщине прежде всего как к трудовой силе, единице живого труда; функцию материнства она рассматривает как весьма важную, но дополнительную задачу, притом задачу не частно-семейную, а также социальную.

…Но чтобы дать женщине возможность участия в производительном труде, не насилуя своей природы, не порывая с материнством, нужно было сделать второй шаг: снять все заботы, связанные с материнством, с плеч женщины и передать их коллективу, признав тем самым, что воспитание детей выходит из рамок частно-семейного уклада и становится институтом социальным, частно-государственным.

Снять с матерей крест материнства и оставить лишь улыбку радости, что рождает общение женщины с её ребёнком,— таков принцип Советской власти в разрешении проблемы материнства. Разумеется, принцип этот далёк от осуществления. На практике мы отстаём от наших намерений. В строительстве новых форм жизни и быта, раскрепощающего трудящуюся женщину от семейных обязанностей, мы наталкиваемся всё на то же постоянное препятствие — нашу бедность, разорение хозяйства. Но фундамент заложен, вехи, означающие путь, который ведёт к разрешению проблемы материнства, поставлены, остаётся твёрдо и решительно следовать по намеченному пути.

Советская власть спешит на помощь трудящимся женщинам с момента их беременности. Консультации для беременных и кормящих раскинуты по всей России. В царской России насчитывалось всего шесть консультаций, сейчас консультаций у нас около 200, молочных кухонь — 138.

Но, разумеется, главная задача — разгрузить трудящуюся мать от непроизводительной заботы по физическому уходу за младенцем. Материнство вовсе не состоит в том, чтобы обязательно самой менять пелёнки, обмывать младенца, быть прикованной к его колыбели. Социальная обязанность материнства заключается в том, чтобы прежде всего родить здорового и жизнеспособного младенца. Для этого трудовое общество должно поставить беременную женщину в наиболее благоприятные условия; женщина же, со своей стороны, должна соблюдать все предписания гигиены в период беременности, помня, что в эти месяцы она перестаёт принадлежать себе — она на службе у коллектива — она «производит» из собственной плоти и крови новую единицу труда, нового члена трудреспублики. Вторая обязанность женщины, с точки зрения социальной задачи материнства, самой выкормить грудью младенца. Только выкормив собственной грудью младенца, имеет право женщина, член трудового коллектива, сказать, что её социальная обязанность по отношению к младенцу выполнена. Остальные заботы о подрастающем поколении можно переложить уже на коллектив. Разумеется, инстинкт материнства силён, и ему не надо дать заглохнуть. Но почему инстинкт этот должен ограничиваться узкой любовью и заботой — только о своём ребёнке? Почему не дать этому ценному для трудового человечества инстинкту возможности пустить пышные всходы и дорасти до высшей своей стадии: заботы о других, таких же беспомощных, но не своих, младенцах, нежной ласки и любви к другим детям?

Лозунг, брошенный в широкие женские массы трудовой республикой: «Будь матерью и не только для своего ребёнка, но и для всех детей рабочих и крестьян» — должен научить трудящихся женщин по-новому подходить к материнству. Допустимо ли, например, чтобы мать, нередко даже коммунистка, отказывала в своей груди чужому младенцу, хиреющему за недостатком молока только потому, что это не её ребёнок? Будущее человечество, коммунистическое по чувствованиям и понятиям, будет также изумляться на такой акт эгоизма и противосоциальности, как мы удивляемся, читая о том, что дикарка, нежно любящая своего малыша, с аппетитом съедала ребёнка женщин другого племени.

Или другое извращение: допустимо ли, чтобы мать лишала младенца молока из своей груди, чтобы не обременять себя заботой о ребёнке? Факт налицо, число подкидышей в Советской России растёт с недопустимой быстротой. Правда, явление это вызывается тем, что проблема материнства у нас — на пути к разрешению, но ещё не разрешена. Сотни тысяч женщин в этот трудный переходный период изнемогают под двойным бременем наёмного труда, и материнства. Нет достаточного числа яслей, детских домов, домов материнства, обеспечение денежное не поспевает за ростом цен на предметы вольного рынка, всё это заставляет работницу и служащую бояться бремени материнства, заставляет матерей «подкидывать» государству младенцев. Но этот рост числа подкидышей, свидетельствует также, что у женщин трудовой республики ещё не окрепло сознание, что материнство не частное дело, а социальная обязанность.

Мы указали уже, что материнство вовсе не состоит в том, чтобы ребёнок безотлучно находился при матери, чтобы именно мать отдавалась делу его физического и морального воспитания. Правильно понятая обязанность матери по отношению к её детям — это поставить детей в наиболее здоровую и нормальную для их роста и развития обстановку.

Посмотрите на буржуазное общество, в каком классе мы находим самых здоровых, цветущих детей? В классе обеспеченном, но ни в коем случае не среди бедноты. Чем это вызывается? Тем, что буржуазные матери целиком отдавали себя воспитанию детей? Ничего подобного. Буржуазные маменьки очень охотно перекладывали уход за детьми на наёмную трудовую силу: нянек, мамок, гувернанток. Только в необеспеченных семьях матери несут сами всю тяготу материнства, но тогда, обычно, дети запускались, детей воспитывал случай и улица. В рабочем классе, и вообще среди необеспеченных слоёв населения буржуазных стран, дети находятся при матерях, а гаснут как мухи; о нормальном воспитании нет и речи. Каждая мать в буржуазном обществе спешит переложить хотя бы часть заботы о ребёнке на общество: посылает в детский сад, в школу, в летнюю колонию. Сознательная мать понимает, что общественное воспитание даст ребёнку то, чего не даст самая исключительная материнская любовь.

В обеспеченных слоях буржуазного общества, где нормальному воспитанию детей, конечно, в буржуазном духе, придаётся важное значение, родители сдавали детей на руки подготовленных нянь, фрёбеличек1, врача, педагога-гигиениста. Наёмные люди заменяли мать в деле физического ухода и морального воспитания ребёнка; за матерями фактически оставалась одна обязанность, естественная и неотъемлемая — родить младенца.

Трудовая республика не отнимает насильно детей от матерей, как это в своё время изображали буржуазные страны, рисуя ужасы «большевистского режима», а стремится создать такие учреждения, которые дали бы не одним богатым женщинам, а и всем матерям возможность воспитывать детей в здоровой, нормальной, радостной для детей обстановке. Вместо того чтобы заботу о ребёнке мать сбрасывала на наёмную няню, Советская Россия хочет, чтобы каждая мать, работница, крестьянка могла бы со спокойным сердцем идти на работу, зная, что её ребёнок находится в яслях, в детском саду, в детском доме.

В здоровой обстановке этих учреждений социального воспитания, проводимого в Советской России с младенчества и до 16 лет под руководством педагогов и врачей, под контролем матерей (обязательные дежурства матерей в яслях), дети вырастают в той обстановке, какая нужна для создания нового человека. Маленьким людям нравы, обстановка детских домов, яслей, детских садов прививают те черты и те навыки, которые нужны будут для строителей коммунизма. Человек, воспитанный в воспитательных учреждениях трудреспублики, будет значительно более приспособлен для жизни в трудовой коммуне, чем человек, детство которого прошло в замкнутой сфере эгоистических привычек семьи.

Посмотрите сами на наших малышей, которые в первые же годы революции попали в ясли и детские дома. Они не похожи на детей, которых воспитывают любвеобильные маменьки-индивидуалистки. В них крепки коллективистические навыки, они прежде всего люди «группового» склада мысли. Сценка из детского дома: новенькая отказывается делать то, что делает вся та группа, к которой она отнесена. Группа обступает «новенькую», доказывает, волнуется. Можно ли не идти на прогулку, когда идёт «наша группа»? Можно ли не заниматься уборкой дома, когда «наша группа» дежурит? Можно ли шуметь, когда «наша группа» занимается? Чувство собственности у них не развивается, глохнет. «У нас нет моих и твоих, у нас все — всех»,— деловито объясняет четырёхлетний карапуз. Зато бережное отношение к «групповой» собственности — основное правило жизни ребят. И дети сами преследуют тех, кто портит «наше» добро — добро детского дома.

Вслед за яслями, домами младенцев, где растут сироты и подкидыши до трёх лет, в сеть социального воспитания, разгружающего матерей от непосильной заботы о детях, входят: детские сады для детей 3—7 лет, детские очаги для детей школьного возраста, детские клубы и, наконец, детские дома-коммуны и детские трудовые колонии.

Итак, задача Советской власти заключается в том, чтобы поставить женщину в такие условия, когда бы её труд уходил не на непроизводительную работу по дому и уходу за детьми, а шёл бы на создание новых благ, на государство, на трудовой коллектив. Одновременно важно было охранить интересы женщины и жизнь младенцев, дав возможность женщине совместить труд и материнство. Советская власть пытается создать такие условия, жизни, при которых женщина не будет цепляться за опостылевшего мужа только потому, что ей некуда деваться с детьми на руках, а одинокая женщина-мать не будет бояться погибнуть сама и загубить ребёнка, не зная, куда голову преклонить. Не филантропы, не унизительная благотворительность спешат на помощь трудящейся женщине в трудреспублике, а соратники по созданию нового общества, рабочие и крестьяне стремятся: облегчить женщине бремя материнства. И женщина, несущая наравне с мужчиной все тяготы по воссозданию хозяйства, участвующая в гражданской войне, по праву требует от трудовой республики, чтобы в ответственнейший час её жизни,— в момент, когда она дарит обществу нового члена, коллектив взял на себя заботу о ней и о будущем своём гражданине.

Как только женщина становится с точки зрения народного хозяйства необходимой трудовой единицей, находится ключ к разрешению основных, запутанных вопросов её существования. В буржуазном обществе, где домоводство дополняет систему капиталистического хозяйства, где частная собственность создаёт устойчивость замкнутой формы семьи, для трудящихся женщин не найти исхода.

Раскрепощение женщины совершается лишь с коренным преобразованием быта; быт же изменяется лишь с коренной перестройкой всего производства на новых началах коммунистического хозяйства.

На наших глазах идёт, разрастаясь вглубь и вширь, революция быта, а с ней внедряется в жизнь и практическое раскрепощение женщины.

Примечания
  1. Фрёбеличка — воспитательница детей дошкольного возраста по методу немецкого педагога Фридриха Фрёбеля (1782—1852), считающегося создателем первого детского сада.— Маоизм.ру.↩

Семья и коммунизм

Кто опубликовал: | 15.03.2021

Будет ли существовать семья в коммунистическом обществе? Вопрос этот всё чаще и чаще встаёт перед вдумчивыми товарищами, которые учитывают великий сдвиг во всех областях жизни, совершающийся на наших глазах под влиянием рабочей революции; чтобы ответить на этот вопрос, надо прежде всего отдать себе отчёт, когда, при каких условиях семья бывает крепка, устойчива, жизненна и какова та деятельность, те функции, какие выпадают на её долю.

Ещё Фридрих Энгельс в своей книге «О происхождении семьи и государства»1 указывал, что «чем меньше развит труд, чем ограниченнее его количество, чем беднее общество, тем сильнее господство полового союза». И положение это неоспоримо. Оно составляет частицу нашего общего коммунистического мировоззрения. Естественно, что в коммунизме, с его высокой производительностью богатств и его материальными благами, доступными на равных основаниях всем, как мужчине, так и женщине, семья перестанет служить тем материальным оплотом для женщины и тем убежищем от житейских забот для мужчины, каким она являлась в период господства капитала, частной собственности и индивидуального хозяйства.

Семья, в процессе исторического развития ступеней хозяйства, была крепка и устойчива тогда, когда на её долю выпадали производственные задачи. Семья была устойчива и жизненна в период докапиталистический при господстве натурального хозяйства, когда каждая отдельная семья представляла собою более или менее замкнутую хозяйственную ячейку, а из сумм этих разрозненных ячеек слагалось крайне несовершенное, гармонически не слитое и не централизованное народное хозяйство. При натуральном хозяйстве каждый отдельный человек постольку может рассчитывать на пользование материальными благами, поскольку он является членом семейно-хозяйственной ячейки. Вне семьи — он может рассчитывать либо на случайное подаяние, либо на редкую в то время оплату его особых трудовых навыков. В семье эпохи натурального хозяйства каждый член, претендующий на свою долю материальных богатств, созданных этой ячейкой, являлся одновременно и активным производителем этих богатств.

До наших дней дошли ещё остатки подобных семейно-хозяйственных союзов у крестьян отдалённых губерний, куда капитализм не успел ещё протянуть своих цепких лап. Семья — хозяйственно-родовой союз, была крепка, устойчива и жизненна в долгие тысячелетия господства родового быта.

Правда, семья родового быта не похожа была на привычную нам парную семью, а включала целый род, причём браки заключались между всеми членами рода, образовывая брачные группы, разделённые на поколения (позднее исключены были из сожительства братья и сёстры). Но всё же это была семья расширенно-родовая. Семья была сильна у племён и народов первобытной культуры, до перехода их к меновой торговле и к постепенному выделению ремёсел и промыслов из семейно-хозяйственных функций в самостоятельные отрасли народного хозяйства. В средние века, где уже ярко встаёт классовая группировка, семья ремесленника в городах, представителя цеха, в котором участвуют в качестве производителей все члены семьи, устойчива, жизнеспособна, в то время как семья помещика-феодала, не несущая никаких производственных функций, показывает все признаки разложения.

И сейчас, если где ещё держится крепкий семейный союз — то не в городе, а в деревне, в крестьянстве. Почему? Да именно потому, что крестьянская семья до сих пор оставалась семейно-хозяйственной ячейкой, выполняющей целый ряд хозяйственных обязанностей и добывающей для своих членов материальные блага, которых эти члены в пределах деревни ниоткуда не могли добыть. Крестьянская семья разлагалась повсюду, где в деревне проникала торговля, а с ней и капитал. Великая революция и, главное, переход нашей трудовой республики к новым формам коммунистического хозяйства значительно подрывают сейчас устойчивость семейных начал в деревне.

У пролетариата семья никогда не носила печати производственно-хозяйственного союза. Но пока в неё входил один из хозяйственных элементов — организация индивидуального потребления, семья пролетарского класса сохранила за собою известную устойчивость. Её членов спаивал определённый и общий хозяйственный интерес. Чем меньше в капиталистическом строе налажен был аппарат общественного потребления, доступный для масс, тем необходимее являлась семья как потребительско-хозяйственная ячейка. Роль её в городе суживалась по сравнению с производственными задачами крестьянской семьи, но всё же при капитализме и существовании индивидуальных хозяйств она являлась необходимой, входя в общий учёт хозяйственных функций капиталистического народного хозяйства.

В настоящий момент, когда в общий план народного хозяйства входит общественное питание как самостоятельная отрасль, вытесняющая индивидуальное потребление, за семьёй пролетариев не остаётся ни одной хозяйственной, т. е. ни одной скрепы, которая на протяжении веков создавала её устойчивость.

Но, скажут некоторые, пусть семья отмирает как хозяйственная ячейка, остаются же у ней другие обязанности, другие функции, которые могут обеспечить её жизнеспособность.

Какие функции? — Воспитание детей и их содержание? Эту обязанность уже сейчас постепенно перенимает трудовая республика. А других функций, работ за семьёй, как определённым выделенным союзом, не было и сейчас не предвидится.

Остаётся духовно-душевная связь. Но достаточная ли это скрепа, чтобы обеспечить семью от постепенного разложения по мере роста коллективистических начал в хозяйстве, в обиходе и даже в душевном укладе самого человека? Многих товарищей пугает совершающийся на наших глазах распад семьи. Самые смелые революционные дела и мысли, беспощадно разрушающие все хозяйственные и социальные устои прошлого, с робостью останавливаются перед вопросом о разложении семьи и стараются утешить себя иллюзией, что в коммунистической программе ничего нет о семье и что, значит, она может какими-нибудь окольными путями всё-таки просочиться и в коммунистический строй.

Товарищей, тоскующих о разложении семьи, приходится прежде всего спросить: о какой семье идёт речь? В каких формах мыслят они себе семью в коммунистическом обществе? Ведь форма семьи разнится на разных ступенях развития хозяйства, у разных народов и ещё резче — разных классов. Мы видим и сейчас ещё остатки крестьянской, так называемой большой семьи, где женатые сыновья группируются вокруг главы семьи — главного организатора хозяйства и где узы родства между братьями, сёстрами и кровными родственниками считаются более ценными, чем связь мужа и жены. Большая семья нужна была крестьянину для его хозяйственных нужд, и она существовала в России вплоть до революции во многих отдалённых губерниях и уездах. Здесь, в этой семье, дети — неотъемлемая принадлежность семьи. Здесь существует и «родительское право». Но, разумеется, когда наши товарищи говорят о семье в будущем, они мыслят семью городскую, пролетарскую, малую семью, какая осталась нам в наследство от индивидуально-капиталистического строя.

Как же мыслят себе защитники семьи её форму и содержание при коммунизме? Предполагают ли, что общественное питание будет существовать для холостых, но что, как только двое людей заключат брачный союз, они образовывают своё не экономичное индивидуальное хозяйство, со всеми его ложками, плошками и печными горшками, от которых мы так страстно сейчас стремимся разгрузить женщину? О детях говорить не приходится, так как самые ярые защитники семьи убеждаются на опыте в преимуществах социального воспитания. Но если себе представить семью, лишённую всякой заботы о детях и хозяйстве, то это перестаёт быть семьёй — это брачный союз, не имеющий никаких хозяйственных или социальных заданий и потому перестающий подлежать учёту, контролю и руководству со стороны коллектива, поскольку союз этот не угрожает здоровью всего общества.

Этот логический вывод приводит нас к совершенно новому подходу к брачным отношениям, заставляющим рассматривать брак не как социальное, а как частное дело. Учёту подлежит уже не брак сам по себе, а его результат — ребёнок, будущий желанный гражданин коллективистического общества, для которого уготовлена вся нежность, ласка и вдумчивая работа коллектива. Ту же заботу простирает коллектив и на мать, поскольку она является носительницей нового поколения.

Но если главные скрепы, связующие брак, делавшие его длительным и прочным, исчезнут, что же останется брачному союзу? Какие моменты будут определять брачное сожительство и будет ли это непременно «сожительство»?

Современному человеку, воспитанному в духе крайнего индивидуализма, обособленности, трудно представить себе картину будущих отношений людей в коллективистическом обществе, где скрепы между отдельным членом этого общества и всем коллективом, духовные, душевные, сердечные скрепы достигнут такой силы и глубины, о которых мы, бедные душой, индивидуалисты не умеем и мыслить. Что ищут сейчас в браке самые духовно-утончённые натуры? Спасения от душевного одиночества и холода среди моря чужих, замкнутых в себе людей, не находящих ни времени, ни сил на то, чтобы отозваться на душевный зов другого человека. Брак обещает этим ищущим, одиноким людям понимание и душевный отзвук, тем более что период влюблённости создаёт всегда обманутую иллюзию, что наконец-то найдена та вторая половина души, без которой жизнь была пуста и холодна. Но период влюблённости изживается, и изживается тем скорее, чем больше житейские будни вкрапливаются в отношения брачной пары, с их скучной прозой и нарушением иллюзий.

После него наступает обычно пора пустоты и взаимной внутренней неудовлетворённости. При буржуазном строе это душевное состояние супругов не вело ещё к расхождению, супруги «ради детей», во избежание «скандала» или просто из хозяйственных соображений до гробовой доски тянули свою брачную лямку. Но что заставит брачную пару в коммунистическом обществе, не связанную ни материальной зависимостью жены от мужа, ни хозяйственными соображениями, ни заботой о детях, длить свой изжитый духовно и душевно союз? Разумеется, ничто. Поэтому можно логически вывести, что брак при коммунизме не будет носить формы обязательно длительного союза. Разумеется, как мы это видим и сейчас, будут случаи, когда период пылкой влюблённости сменят у некоторых брачных пар растущие узы душевной созвучности, духовной гармонии. Брак в таком случае скуёт прочные узы глубокой, проникновенной дружбы и может стать длительным и прочным. Но и при таком браке будет ли перед нами форма семьи обязательного совместного сожительства. Нельзя ли представить себе наоборот, что духовное сродство будет тем прочнее, тем кристально чище и духовнее, чем меньше житейских мелочей, повседневности будут вторгаться в этот союз. Союз двух духовно, душевно и брачно-связанных людей, не только работающих каждый на своём поприще, но и живущих раздельно, в товарищеском общении с остальными членами коллектива, общества.

Изоляция брачной пары, воссоздание форм брачного сожительства современности вряд ли будет осуществимо в обществе, где победоносно будет царить принцип коллективизма и где свой небывалый расцвет получит общественность в её творчестве и достижении.

Точные формы и содержание брачного союза в будущем предсказать мы не можем. Это было бы утопией, фантазией, не подкреплённой наукой. Но достоверно одно, что прежним формам брака и семьи в будущем строе места не будет.

Есть основание предполагать, что раз брак станет делом частным, удовлетворяющим разнообразным склонностям гораздо более утончённого и духовно более многогранного, чем сейчас, человека, он будет варьировать, видоизменять свои формы и своё содержание в зависимости от склонности брачующейся пары. Одни браки будут длительны, другие краткосрочны, преходящи. В основу одного брачного союза ляжет душевное сродство, в основу другого — страсть, влюблённость, даже преходящее физическое влечение, которое перестанет рассматриваться как греховное начало, так как оно так же, как и брак, основанный на духовном начале, может дать обществу главное — нового, здорового члена коллектива.

Но какие бы начала ни легли в основу будущего брачного союза, бесспорным остаётся одно: ревности, чувству целиком воспитанному и взлелеянному духом частной собственности, в брачных отношениях будущего не будет места. Ревность вытеснит чуткое понимание сложных и тонких, именно в области чувств связанных с любовными эмоциями, понимание души другого и бережно-товарищеское отношение к лицу, с которым пережиты интимные радости любовного общения.

С ростом душевных и духовных богатств человека, постепенно научающегося подчинять себе материальные силы через разумную форму коммунистического хозяйства, будет расти и запас большой любви, которая не исчерпывается брачным общением. Рост дружески-духовных уз между всеми членами коллектива коммунистического общества даёт новое содержание и брачным союзам в их разнообразных формах и проявлениях. На месте изолированной семьи современности создаётся великая, трудовая семья, крепкая узами не родства, а общностью задач и интересов.

В этой кипуче-деловитой и творческой семье брачный союз отойдёт в область интимно-частных переживаний. Семейно-брачную изолированность нашего переходного времени победит утверждённый и победоносный коллектив.

Примечания
  1. О происхождении семьи, частной собственности и государства. Прим. ред.↩

Задачи отделов по работе среди женщин

Кто опубликовал: | 14.03.2021

Всего два года прошло со времени созыва Ⅰ Всероссийского съезда работниц и крестьянок. Но за этот краткий промежуток времени партийное строительство окрепло и обогатилось ещё одной самостоятельно-творческой отраслью деятельности: вовлечением работниц и крестьянок в борьбу и строительство. Два года назад не было ещё ни определённого плана работы среди женщин, ни специального для этого аппарата. Работа велась случайно, кустарным способом.

Комиссии по агитации среди работниц существовали лишь в Москве с 1917 года, в Кинешме, в Самаре и некоторых других городах; в Петрограде с 1917 года работала секция работниц при партийном комитете. Всероссийский съезд положил основы планомерного вовлечения женских масс как в партийную жизнь, так и в строительство республики. Организационные принципы, намеченные съездом, легли в основу всей дальнейшей работы партии среди женского пролетариата города и деревни.

Два года назад перед партией ещё стояла задача взрыхлить почву, разбудить самосознание работниц и крестьянок, поставить перед ними практические цели, которые могли бы возбудить их самодеятельность. Эта задача более или менее выполнена.

Женские массы, особенно в городе, проявляют такую же сознательность, как и рабочие, не отставая от них и в смысле активности. В настоящий момент перед партией встаёт новая задача не столько расширять работу среди женского пролетари-1

Два года назад лучшим способом агитации среди женских масс являлись широкие беспартийные конференции, будившие мысль и намечавшие в общих чертах основные цели, стоящие перед работницей и крестьянкой. Сейчас конференции могут быть полезными там, где предстоит ещё взрыхление почвы, например, в деревне среди крестьянок (волостные и уездные конференции), в новозанятых Советской властью местностях, среди женщин Востока, где работа ещё только намечается.

Перед партией выдвигается новая задача: с одной стороны, подготовить руководителей работы среди женского пролетариата города и деревни, организаторов, инструкторов, агитаторов, с другой — укрепить коммунистическое сознание в уже разбуженных женских массах. Первая задача может и должна проводиться при посредстве организации специальных секций при каждой партийной школе или школе советского строительства. Второе может быть достигнуто тем, чтобы переходить на собраниях делегаток от общих тем к вполне конкретным, живым практическим вопросам строительства, проводя их в форме беседы или же в чтении заранее подготовленных, научно обоснованных лекций, укрепляющих и углубляющих коммунистическое миропонимание.

Два года назад в партии отсутствовали органы, отвечающие за работу среди женщин. В настоящий момент во всех губернских городах, в большинстве уездов Советской России существуют партийные отделы работниц.

Каковы же задачи этих отделов? Первая их задача — воспитывать работниц и крестьянок в духе коммунизма, вовлекать их в нашу партию. Вторая задача — втягивать женские массы в советское строительство. Девизом отделов работниц является принцип: агитация не только словом, но и делом. Через практику Советского строительства — к коммунизму! Третья задача отделов — ставить перед партией и выдвигать в области советского строительства такие вопросы, которые либо вытекают из особенностей женского пола (например, материнство, охрана женского труда, законодательство по вопросу аборта), либо связанные с особо неблагоприятным положением женщин, с фактической их закрепощённостью или неравенством, этими наследиями буржуазного прошлого (например, вопрос о проституции).

В своей работе отделы должны исходить из положения, что организация и движение работниц и рабочих — едины и нераздельны. Но за отделами должна быть сохранена самостоятельность в смысле привнесения в партию творческих задач и начинаний, ставящих себе целью действительное и полное раскрепощение женщины при одновременной защите её интересов, как представительницы того пола, от которого в главной степени зависит здоровье и жизненность будущих поколений. Отсюда не параллелизм с работой партии, а её дополнение. Эту мысль, это основное положение задач отделам необходимо строго усвоить. Многие товарищи до сих пор думают, что женотделы существуют только для того, чтобы в более популярной, более приспособленной для женских масс форме преподносить все те же задания, какие стоят перед партией в целом. Они считают, что женотделы являются только служебным аппаратом для проведения общих вопросов. Такое упрощённое и суженное понимание задач отделов изживается, по мере того как сама жизнь заставляет отделы вносить в различные области советского строительства самостоятельно-творческие начала, вытекающие из особенностей положения женщины. Достаточно напомнить те поправки и дополнения, какие женотделы вносили в работу Комтрудов, выдвигая принцип охраны женского труда и более целесообразного использования женских сил.

Чем больше творчества и инициативы в этих областях проявят отделы, тем в большем выигрыше будет коммунистическое движение в целом. Отделы должны научиться не только нести общую работу партии, но и обогащать партийную жизнь, внося в неё свою инициативу.

Мало таких начинаний, в которых не могло бы сказаться творчество отделов. Сейчас, например, перед всей трудовой Россией остро стоит вопрос о поднятии производительных сил страны и о возрождении промышленности. Задача отделов не только втянуть работниц в производство и в его организацию, но и позаботиться о том, чтобы рабочая сила женщины была использована целесообразно, чтобы не было ущерба для будущих поколений, чтобы вопрос об охране женского труда, о санитарных и гигиенических условиях работы был бы разрешён удовлетворительно. Промышленное возрождение Советской России, помощь в организации народного хозяйства на коммунистических началах приобретает сейчас первенствующее значение в жизни нашей республики. Работницы и крестьянки, на которых с особенной тяжестью ложатся неурядицы и страдания этого переходного периода от капитализма к коммунизму, особенно заинтересованы в том, чтобы сократить длительность этой эпохи. Естественно, что отделы должны поэтому сосредоточить в настоящее время своё главное внимание и всю свою энергию на вопросах производительного характера.

Вокруг этих задач должна главным образом вестись агитация и пропаганда. Вопросам организации производства, трудовой повинности, охраны труда, способов увеличения производительности труда и т. д. должно быть посвящено главное место и на «Страничках работниц». Одновременно должна быть усилена связь отделов с профсоюзами для вовлечения работниц в организацию производства и для усиления производительности труда во всех областях народного хозяйства. На обязанности отделов лежит также забота о том, чтобы дать женщинам возможность перейти на квалифицированный труд, для чего необходимо тесное сотрудничество отделов с Главпрофобром.

Но именно потому, что работницы и крестьянки насущно заинтересованы в том, чтобы поднять производительные силы страны целесообразной организацией и использованием труда каждого гражданина и гражданки Советской Республики, необходимо, чтобы отделы направили своё внимание на то, как поставить женщину в такие условия существования, при которых она может проявить максимум своей трудовой энергии. Отсюда вытекает ряд практических начинаний отделов. Чтобы женщина могла отдавать себя общественно полезному труду, надо разгрузить её от домашнего хозяйства и от пережитой системы единоличного потребления. Перед отделами встаёт вопрос о привлечении широких масс работниц к налаживанию производственного дела путём заготовок, правильного распределения, развития общественного питания не только в городе, но и в деревне, разрешение жилищного вопроса, организацией домов-коммун и т. д.

Использование женских сил для возрождения народного хозяйства немыслимо без одновременной защиты и широкой охраны материнства и младенчества. Задача обеспечения и охраны материнства приобретает значение первенствующей важности. Забота отделов поставить её перед советскими и партийными органами, добиться признания её ударного значения. Участие женщин на обоих фронтах — трудовом и красном — разбивает последние предрассудки, питавшие неравенство полов. Поэтому в число ближайших задач отделов входит также вовлечение женщин в военное дело через Всевобуч. Посылка работниц и крестьянок на специальные военные курсы (служба связи, хозяйственно-административные и т. д.) должна входить в сферу деятельности отделов.

Первенствующее значение приобретает в настоящее время работа среди крестьянок. В этой области отделами сделано крайне мало. Но подход к крестьянке возможен и её, быть может, скорее, чем крестьянина, удастся завоевать коммунистам, если умело доказать ей на опыте, что её раскрепощение всецело зависит от перехода единоличного хозяйства к общественному производству, к коллективному потреблению.

Мы вступаем сейчас в период усиленного строительства нашей жизни на новых началах. Перед отделами вырастают в соответствии с этим ещё три новые задачи. Первое — вовлечь в советское строительство женщин трудовой интеллигенции и конторского труда, завоевав наиболее революционную часть для коммунизма. Надо учесть перелом, какой происходит сейчас в интеллигенции по отношению к Советской власти, и понять, что равнодушие или враждебность советских работниц самым зловредным образом отражается на строительстве коммунизма. Отделы могут и должны умелым подходом и к этому слою женского населения пробудить их самостоятельность и заинтересовать в строительстве нового общества, увеличивая таким образом кадры полезных работников. Надо внушить и разъяснить этим женщинам, что только коммунизм освободит их от всех тех болезненных и будто бы неразрешимых проблем в области личной жизни, под тяжестью которых, уступая предрассудкам и устарелым традициям, до сих пор задыхаются женщины-интеллигентки.

Вторая новая задача отделов — помочь соответствующим партийным, советским и профессиональным органам поставить на должную высоту статистику, учёт женских трудовых сил, учёт числа организованных женщин как в партии, так и группирующихся вокруг отделов и состоящих в числе делегаток.

Третья [новая] задача — начать планомерную работу партии среди женщин Востока. В связи с этой задачей встаёт вопрос о созыве Ⅰ Всероссийского съезда женщин народностей Востока, назначенного на февраль.

Усилить связь отделов с международным рабочим движением также стоит на очереди. Надо и делиться своим опытом и помочь работницам буржуазно-капиталистических стран организовать свои силы для свержения капитализма и для завоевания власти пролетариатом. С этой целью Секретариат по работе среди женщин Коминтерна созывает съезд трудящихся женщин всего мира.

Если отделы сумеют выполнить намеченные здесь задачи, то они сделают громадное дело, полезное для всей партии и для целей мировой рабочей революции. Необходимо лишь, чтобы отделы ставили свою работу так, чтобы закреплять в женщинах твёрдое сознание, что не выполнение отдельных строительных задач, а лишь хозяйственная реорганизация общества на коммунистических началах окончательно и бесповоротно раскабалит женщину и спасёт её от всех невзгод и бед современного переходного времени. Остатки векового закрепощения женщины исчезнут лишь с победой коммунизма.

Примечания
  1. Здесь в источнике обрыв.— Маоизм.ру.↩

Крест материнства

Кто опубликовал: | 13.03.2021

Вопрос об обеспечении материнства и охране раннего детства относится к числу тех немногих задач социальной политики, которым удалось за последние годы заслужить повсеместно принципиальное признание. Нет страны, где задача страхования рожениц, преимущественно работниц, не входила бы в число мероприятий, намеченных правительственной властью. Нет ни одного культурного общества, где проблема материнства и способы борьбы со смертностью младенцев не подвергались бы горячим обсуждениям. Целая сеть разнообразнейших обществ и союзов, ставящих своею целью материальную и моральную поддержку матерей, попечение о неимущих родильницах, заботу о новорождённых, покрывает собой европейские страны. Начиная от консервативно-филантропического общества «Säuglingsschütz» в Германии, состоящего под высочайшим протекторатом, полунаучной и полублаготворительной ассоциации для борьбы с детской смертностью в Англии (National Associations for prevention of infant Mortality), обществ материнской взаимопомощи во Франции (Mutualite Maternelle), во главе которых стоят такие авторитеты медицинского мира, как гинеколог Пинар, и кончая «революционной» по своей задаче борьбой с отживающей моралью — интернациональной организацией «Internationale Vereinigung fur Mutterschutz und Sexualreform», десятки национальных и международных союзов и обществ ставят своей задачей отыскание мер и путей к разрешению или лишь облегчению назревшей проблемы материнства. К вопросу этому за все последние 5—10 лет упорно возвращаются на съездах представителей различных отраслей знания: гинекологов и медиков, социал-статистиков и социал-реформаторов, политиков и эвгенистов. В июне месяце заседавший в Петербурге ⅩⅡ Пироговский съезд врачей также счёл своим долгом остановиться на этой злободневной задаче и высказался за введение страхования материнства в России.

Со своей стороны, государственная и законодательная власти всё чаще и чаще возвращаются к вопросу обеспечения женщин-матерей. Страхование материнства, главным образом женщин рабочего класса, за все последние годы не сходило с очереди в парламентских дебатах почти всех европейских стран.

К вопросу этому неоднократно возвращались во время обсуждения нового закона о государственном страховании (сессии 1908—1911) в германском рейхстаге; он возбуждал не раз горячие прения во французской палате (сессии 1908—1912); его касались в английском парламенте при обсуждении билля о национальном страховании (сессии 1910—1911 и снова летом 1913 г.); он дебатировался в итальянском народном представительстве (1909—1910 гг.), в австрийском рейхстаге (1909—1913), в швейцарском Союзном совете (1909—1911), в норвежском стортинге (1909—1911), в шведском (1911—1912), финляндском (1909—1912), румынском и сербском народном представительстве, в третьей Государственной Думе; у нас в России при разработке закона о страховании на случаи болезни (1908—1912). В результате — введение государственного страхования рожениц в 8 государствах (Италии, Франции, Норвегии, Англии, Швейцарии, России, Румынии и Сербии) и расширение страховых законов, обеспечивающих матерей-работниц, в странах, ранее введших у себя эту отрасль социального страхования (Германия, Австрия, Венгрия, Люксембург).

Каковы, однако, те непосредственные причины, которые заставляют государственные власти самых различных стран, начиная от высококультурной Англии и кончая промышленно отсталыми Балканскими государствами, проявлять именно в последнее десятилетие такой повышенный интерес к вопросу обеспечения материнства и защите раннего детства? Что заставляет причислить это мероприятие, ещё недавно рассматривавшееся как утопический проект, к разряду государственных мер, обсуждаемых в парламенте, в кабинетах министров?

Повторяющееся во всех промышленно развитых странах замедление рождаемости при растущей норме смертности младенцев ведёт к абсолютной (напр., во Франции) или относительной убыли населения. Статистики, социал-политики и гигиенисты с цифрами и выхваченными из жизни фактами в руках показывают обществу, какая опасность грозит при неограниченном господстве капитала цвету нации, нарождающемуся поколению, вслед за самими носительницами будущего — матерями.

Богатство, сила, могущество нации зависят от непрерывного возвращения здорового, жизнеспособного населения, этого источника крепких рабочих рук и доброкачественных носителей национального оружия. Недаром во время первого Берлинского съезда по охране труда в 1890 году германский император бросил своё знаменитое изречение:

«Охрана рожениц тесно связана с вопросом оздоровления расы. Поэтому в таком существенном пункте денежный расчёт не должен играть роли».

Разумеется, «историческая фраза» осталась лишь словесной погремушкой. Тем не менее она явилась своего рода принципиальным признанием нового курса остальной политики, открыто избираемой властями, этапом в деле развития вопроса охраны материнства.

Замедление рождаемости в соединении с ненормально высокой детской смертностью чревато слишком грозными последствиями для каждого отдельного государства и для всего человечества в совокупности, чтобы позволить обществу равнодушно пройти мимо них. Представители капитала привыкали строить своё благополучие на постоянно обновляющейся армии безработных, конкурирующих на рабочем рынке и понижающих расценку труда, они с некоторым беспокойством задают вопрос о том, что станет с отечественной промышленностью, если прекратится приток свежего «избыточного» населения.

«Пока Германия выбрасывает ежегодно 400 000 мальчиков на трудовой рынок, благосостояние нашей нации обезличено»,— восклицал относительно недавно пастор-политик Фр. Науман. Но с тех пор как тревожные симптомы, наблюдавшиеся лишь у других наций, стали проявляться и в Германии, с тех пор как число «мальчиков» и «девочек», выбрасываемых на трудовой рынок, начало даже во славящейся своей многодетностью Германии заметно понижаться, германскому обществу ничего другого не осталось, как примкнуть к движению и поднять знамя защиты младенчества1. Ещё больше тревог порождает вопрос об убыли населения во Франции, толкая представителей буржуазного мира на путь ревностного апостольства государственного обеспечения материнства, независимо от его «законности», и заставляя представителей промышленности показывать пример в деле организации частной помощи матерям-работницам.

Со своей стороны, государственную власть озабочивает и другой, насущный для неё вопрос об утверждении своего военного могущества при задержке в приросте населения страны.

Более внимательное изучение этого явления показывает, что в основе его лежат глубокие экономические причины, коренящиеся в самом хозяйственном укладе нашего общества. Не подлежит сомнению, что в факте заметного понижения рождаемости огромную роль играет практическое неомальтузианство, особенно в странах с высоким развитием капиталистической системы хозяйства. Сознательное, волевое сокращение числа детей уже не ограничивается «двухдетной системой», введённой в употребление средними классами; брачные пары не только ограничивают число детей, но стремятся не произвести ни одного ребёнка на свет Божий. Несмотря на всяческие преследования со стороны закона, система эта перебрасывается из страны в страну, распространяясь во всех слоях населения, тайными ходами проникая и в дом буржуа, и в избу крестьянина, оседая прочно в среде более квалифицированной категории рабочих.

Что за этим кажущимся «субъективным» способом разрешения жизненной задачи для брачной пары скрывается определённый, закономерно действующий социально-экономический фактор, давно уже вскрыто статистиками и социологами. «Сознательно-волевые» действия супругов определяются в конечном счёте общеэкономическим благосостоянием страны, господствующей налоговой системой, уровнем заработной платы наёмных трудовых рук, законодательными постановлениями, охраняющими и обеспечивающими мать высотой культурных потребностей рабочего и крестьянского населения, даже квартирными условиями, не говоря уже о дороговизне или дешевизне жизни. Все эти причины определяют рост или уменьшение числа рождений в каждой из стран2.

Хотя брачный возраст и отодвигается, однако число браков, как это показывает статистика промышленных стран, ни абсолютно, ни относительно не понижается; и тем не менее рождаемость падает повсеместно, что указывает на несомненное отделение двух ранее совпадавших моментов: брачного сожительства и производства на свет новых граждан.

Однако неомальтузианство, или сознательное сокращение рождаемости, составляет лишь один и далеко не главный момент в совокупности явлений, влияющих на замедление прироста народонаселения. Значительно серьёзнее влияние другого фактора, вытекающего из общих производственных отношений современной системы хозяйства,— растущего участия женщин в промышленном труде. Это явление, распространяющееся вместе с расширением области крупнокапиталистического фабричного производства, влечёт за собой не только высокую норму детской смертности, непосредственно затрудняющую прирост населения, но и вызывает широкое распространение женских болезней — причину органического бесплодия женщин, выкидышей и мертворождений.

Те же самые экономические причины, которые косвенным образом руководят волей родителей, направляя их в сторону практического неомальтузианства, уже прямо и непосредственно влияют на убыль населения, усеивая культурные страны непомерно высоким числом детских могил. Те же явления, которые препятствуют в широких кругах населения зарождению новой жизни — начиная от высоты таможенных ставок и кончая налоговыми системами, та же перенаселённость квартир, та же низкая норма оплаты труда, влекущая за собой хроническое недоедание, подкашивают юную жизнь младенца, ещё не успевшего приспособиться к суровым условиям земного существования. Едва ли представляет утешение тот факт, что несознательная воля родителей ослабляет прирост населения, что миллионы уже затеплившихся жизней гибнут от ненормальных условий, нас окружающих.

Детская смертность в большинстве культурных стран настолько велика, что ежегодная потеря 130 тыс. младенцев в Англии, почти 400 тыс. в Германии, более миллиона в России превышает возможные потери этих государств при самых неудачных войнах. Бесцельно зарываемые в землю юные жизни будущих граждан являются громадным ущербом для страны. Он влечёт за собой поредение рядов национальных производителей, он уменьшает число граждан, плательщиков налогов, он сокращает количество потребителей внутреннего рынка, задерживая этим самым дальнейшее развитие производительных сил в стране, он заключает в себе непосредственную угрозу предержащей власти, ослабление военного могущества нации…

«Если бы Франция,— воскликнул сенатор Эмиль Рей при обсуждении во французском сенате закона об обеспечении материнства,— следовала примеру других стран (в смысле охраны младенцев и матерей), мы бы имели с 1870 года на 10 миллионов больше жителей, чем мы имеем сейчас, другими словами: мы имели бы ещё 10 миллионов плательщиков налогов и вы, господин министр финансов, могли бы внести в государственную роспись на один миллиард больше дохода. Тогда вам не пришлось бы изобретать способы нового обложения граждан»3.

Все эти непосредственные, неблагоприятные и даже угрожающие результаты высокой смертности младенцев, при ослаблении рождаемости, не могут не тревожить общество и не толкать его на изыскание способов борьбы с этим явлением. Но несомненно, что самый крупный толчок в вопросе охраны детства и обеспечения материнства дан был государственной власти заботой о судьбах военного могущества нации4. Современное индивидуалистически настроенное общество не настолько предусмотрительно и заботливо, чтобы заглядывать в будущее и оценивать последствия сокращения рождаемости на моменты развития производительных сил или огорчаться поредением «национальных производителей», пока соседние государства в состоянии поставлять дешёвые рабочие руки.

Другое дело — вопрос о военном могуществе нации. Этот вопрос слишком непосредственно в настоящем, а не в будущем, затрагивает интересы страны и государственной власти. Вопрос о здоровом составе армии является основным моментом, привлекающим внимание государственной власти к вопросу страхования матерей и защиты детства, и заставляет правительства задумываться над «проблемой материнства»…5

В напряжённом соревновании между собой на суше и на море при утверждении своего военного господства современные державы нуждаются, каждая, в крепкой, здоровой, выносливой и непрерывно растущей в своей численности армии. Спрос на носителей национального оружия возрастает усиливающимся темпом; интерес государства требует сейчас, чтобы приток новых сил, возможных служителей Марса, ни в коем случае не замедлялся. Растущему спросу на пригодных к военной службе молодых людей должен отвечать нормально возрастающей прирост населения. Но в настоящее время при безрассудной растрате здоровья населения, эксплуатационной системой труда, при калечении матерей из-за отсутствия должной их охраны, при антигигиенических и антикультурных условиях существования огромной части населения предложение и спрос в военном деле не покрывают друг друга. Франция при остановке в приросте её населения дошла в этом смысле до предела, пользуясь при военном наборе 97 % юношей призывного возраста. Введённая теперь трёхлетняя служба есть своего рода результат создавшегося «критического» положения. Если другие государства ещё не дошли до предела Франции (Германия призывает 42—45 % своего мужского населения под военное знамя), всё же конфликт, создающийся между замедлением в росте населения и прогрессирующим спросом на военно-активных граждан, наблюдается в большей или меньшей степени и в других странах. Почти повсюду приходится представителям власти считаться с повторным явлением растущего числа неспособных к военной службе и для пополнения установленного контингента понижать требования при рекрутских наборах.

В Германии падение годности к военной службе мужской части населения выражается в следующих красноречивых цифрах6:

Года Процент годных из числа явившихся к набору
1902 56,75
1905 56,30
1907 54,90
1908 54,50
1909 53,60
1910 53,00

«Статистика учит нас,— пишет „Vorwärts“ (8-го мая 1913),— что из года в год у нас не только абсолютно, но и относительно растёт число, вследствие слабости и физических недостатков, непригодных к военной служба призывных, тогда как число годных к службе относительно падает».

Количество годных плюс могущих быть годными призывных понизилось за четыре года (с 1907 по 1910) с 70 до 67,8 %, число же относимых в ратники ополчения поднялось на 2,8 %. Это явление становится ещё нагляднее, если сравнить абсолютные числа за большой промежуток времени:

В 1901 году из числа 507 997 призывных было забраковано 141 403;
1910 558 597 179 293

«Это не пустяк,— восклицает „Vorwärts“,— если уже сейчас почти треть призывного населения оказывается физически слабосильной и непригодной для рекрутчины».

В своём труде «Militartauglichkeit und Grosstadteinfluss» гигиенист Альсберг приводит ряд убедительных фактов, доказывающих, что коэффициент пригодности к военной службе, под которым он подразумевает соотношение между численностью призывных и числом признанных годными для военной службы, понижается с каждым годом. Целый ряд известных гигиенистов вместе с военными авторитетами подтверждают, что повышение численности наличной военной силы возможно уже сейчас, только при понижении требований на набор.

В Англии, напр., минимальный рост для приёма под знамёна считался:7

В 1845 5 футов 6 дюймов8
1872 5 5
1883 5 3
1897 5 2

Официальная статистика Англии даёт следующую картину роста числа непригодных к военному делу по всей Англии из всего количества юношей, являющихся ежегодно к набору.

Наборы последнего десятилетия в Англии9:

Число освидетельствованных рекрутов
Годы

Число забракованных рекрутов
Абсолютное На 1000 освидет.
1901—10 649972 209838 322,84
1910 45671 14124 309,26
1911 48178 12403 257,44

Относительно благоприятный набор 1911 года объясняется большей «эластичностью» применённого критериума при освидетельствовании годности к военной службе, но и при этих пониженных требованиях браковка четверти юношей в расцвете сил и молодости указывает на всю серьёзность положения. Характерно, что, «недоразвитость» (малорослость, недостаточный вес и узкая грудь) составляет наибольший процент случаев непригодности. В 1911 году на 1000 освидетельствованных приходилось 43,60 «недоразвитых», в 1910 — 55,66, в 1909 — 74,94. Затем следуют: болезнь; сердца, слабость зрения, болезнь зубов, повреждение нижних конечностей и т. д.10

В промышленных округах Лидса, Йорка, Шефильда в период 1897—1901 годов 47,5 % представляющихся к набору оказались не удовлетворяющими даже современными пониженным требованиям. Из 11 000 лиц, представившихся в 1899 году в Манчестерском округе, только 1072 оказались годными к регулярной армии, 2107 — зачислены в ополчение и 9/10 совершенно забракованы.

Доктор Изачик говорит по поводу России, что понижение требований при приёме на военную службу вызывается высокой нормой смертности и заболеваемости населения особенно в промышленных округах, влекущей за собой растущую непригодность к военной службе. В Московском округе, сообщает он, в 1899 году уволено было 28,59 % призывных из-за неспособности к военной службе; в 1902 году количество это поднялось до 32,57 %.

Точно так же растёт, по утверждению специалистов военного дела, число увольняемых по случаю болезни рекрутов в период отбывания воинской повинности. В Германии за период 1894—95 годов по 1906(—7) год число увольнений поднялось с 15,2 на каждую тысячу наличных военных сил до 23,9 на тысячу. Во Франции, где вследствие медленного прироста населения выбор среди призывных особенно ограничен и требования при приёме значительно ниже, чем в Германии, заболеваемость солдат ещё значительнее. За тот же период 1902—1906 годов, когда на каждые 1000 солдат падало 610 случаев заболеваний в Германий, во Франции заболеваемость составляла 1825 на 1000 в год, что указывает, что одно и то же лицо болело по несколько раз в год. Чем медленнее прирост населения, чем слабее оно физически, тем неустойчивее и положение армии. А между тем дегенерация, физическое вырождение населения тесно связаны с пышным расцветом промышленности при существующей эксплуатации наёмных рабочих рук11.

Военно-медицинская статистика даёт на этот счёт весьма любопытные данные: наименьшее количество пригодных к военному делу поставляют промышленные округа, особенно фабрично-заводские города и местечки; наибольшее количество — округа; где преобладает крестьянское население, занятое земледелием. Аграрная Пруссия всё ещё поставляет 63,79 % ежегодного контингента, Бавария — 10,39 %, промышленная же Саксония, Баден, Вюртемберг — от 2,84 % до 6,60 %. Если принять за сто количество призывных, долженствующее падать на различные местности, и сравнить это должное количество с действительным количеством наличных военных сил, распределённых по происхождению из местности того или другого типа, то получим для Германии следующую картину:

Должное количество призванных Действительное число принятых на службу
Из деревень 100 114
Из мелких городов 100 86
Из местечек 100 91
Из городов средней величины 100 83
Из крупных городов 100 65

Набор по городам пополняется усилением повинности деревенских жителей.

По словам доктора Гундобина, до 70 % новобранцев, признаваемых непригодными к военной службе, составляют городские жители. Между пригодностью к военной службе и общими условиями существования населения наблюдается самая тесная связь. О плачевных результатах рекрутских наборов в промышленных округах свидетельствует статистика всех стран. Швейцарский фабричный инспектор кантона Гларуса, напр., приводит данные, указывающие, что «брак» у фабричных достигает 39 %, у призывных, принадлежащих к земледельческой части населения — 24 % и у ремесленников — 2312.

По подсчёту проф. Эрисмана, в России из рекрутов-земледельцев поступают в армию 71 %, из торговцев и лиц свободных профессий — 61 %, фабричных же и мастеровых — 59 %.

В Великобритании наименьший процент непригодных к военному делу дают колонии, наибольший — сама Англия и Уэльс с их преобладающим фабрично-заводским населением. В среднем за период с 1901 по 1910 год непригодность к военной службе распределялась следующим образом по различным частям Англии.

На 1000 призывных оказывались непригодными13:

В колониях 251,80
Ирландии 305,48
Шотландии 308,74
Англии и Уэльсе 27,41

Характерным моментом в определении пригодности населения к военной служба является то, что решающая роль в данном случае принадлежит не столько роду занятий, профессии самого призывного, сколько роду занятий его родителей.

Призыв 1906 года в Германии даёт следующую характерную картину: на каждые сто призывных оказались годными к набору, 118,50 сыновей земледельцев и 89,83 сыновей родителей, занятых в других отраслях народно-хозяйственной жизни. Из сыновей текстильных рабочих только 56,78 на 100 удовлетворяли требованиям, сыновья же горнорабочих дали ещё меньший процент призывных — всего 39,63. Эти данные отчётливо показывают, какое громадное значение на физическое здоровье молодого поколения оказывают общие социальные условия жизни и труда представителей различных категорий труда разных слоёв населения.

Ещё отчётливее выступает тесная связь между нормальные развитием юношества и экономическим благосостоянием родителей, если сравнивать между собой пригодность к военной службе сыновей «несамостоятельно трудящегося населения», т. е. наёмных рабочих, и «отпрысков» собственников капитала или земли. Тот же призыв 1906 года для Германии показывает, что на 1000 призывных приходилось:

  • 190,82 сыновей самостоятельных земледельцев,
  • 73,79 сыновей «несамостоятельного сельского населения» (батраков, арендаторов),
  • 138,93 сыновей самостоятельного городского населения,
  • 72,63 рабочих.

Подобными примерами изобилует военно-медицинская литература всех стран, но для целей данного исследования достаточно и этих беглых примеров, подтверждающих высказанное положение, что процент годности к военной службе прежде всего зависит от социально-экономического уровня благосостояния широких масс населения. Чем неудовлетворительнее условия жизни родителей, тем слабее жизнеспособность молодого поколения, тем ограниченнее выбор при наборе и тем затруднительнее составление растущей в своей численности армии из физически крепких и выносливых рекрутов.

Военные задачи, руководящие современной политикой держав, заставляют государственную власть особенно остро ощущать несоответствие между растущим спросом на пригодное для военной службы мужское население и тем ограниченным в количестве (вследствие замедления рождаемости) и неудовлетворительным по качеству человеческим материалом, какой ежегодно поставляется населением на славу отечества…

Повсеместно проявляющийся у представителей власти, начиная Францией и кончая её союзницей Россией, интерес к судьбе матерей и младенцев непосредственно вытекает из военно-государственных соображений, из опасения отстать в деле роста военных сил по сравнению, с конкурирующими на той же почве другими державами. В основе заботы правительственной власти о поощрении рождаемости, проведении законодательных мер по охране и обеспечению материнства и детства лежит неизменная забота власти об укреплении своего военного могущества.

Чтобы спасти ребёнка, надо охранять мать. Отсюда повсеместно наблюдающееся повышение интереса и общества, и государственной власти к вопросу страхования и охраны матерей. Проблема материнства признана, способы и меры к её разрешений включены в порядок дня социальной политики. Разработать эту проблему во всех её деталях, наметить последовательную цепь социальных мероприятий в целях обеспечения женщин возможностью выполнять её естественную функцию предстоит прежде всего рабочему классу, как той части населения, которая ближе всего заинтересована в наиболее совершенном разрешении проблемы материнства.

Примечания
  1. Д‑р Потгоф делает приблизительный подсчёт тех непроизводительных затрат, которые вызывает ежегодная гибель 350—400 тыс. младенцев в Германии. Считая, что роды и все необходимые приготовления для ребёнка обходятся семье в 150 марок — сумма взята нарочно ниже действительной, прибавляя затем 150 м. на похороны, гробик и т. д.— получается на каждого умершего младенца непроизводительный расход в 300 м.; помножив эти 300 м. на число смертных случаев младенцев в 1907 г., Потгоф приходит к выводу, что германская нация ежегодно зарывает в детские могилы 108 000 000 марок (см. речь деп. Давида в рейхстаге, май 1911 г.).↩
  2. Профессор Брентано отводит в вопросе прироста населения решающее место социально-экономической политике государства: чем обременительнее налоги, чем дороже жизнь, чем выше при этом культурные потребности населения, тем медленнее его прирост. Мюнхенское статистическое бюро приводит в прямую связь рождаемость с общей тенденцией вздорожания жизни: «Заметное уменьшение рождаемости — явление крайне прискорбное с точки зрения интересов народного хозяйства — зависит, однако, от замечающейся повсеместно тенденции к вздорожанию жизни, затрудняющему содержание, пропитание и воспитание нескольких детей в более широких кругах населения» (Mitteilung des Staat-Amtes der Stadt. München, Bd. ⅩⅩⅡ, §3).↩
  3. Journal of fidel du 4 Dec. 1912. Senat. Session extraordinaire de 1912.↩
  4. Насколько забота о матерях и младенцах вызывается общегосударственными соображениями, в частности чисто военными интересами, сказывается в том попечении, которое правящие сферы стали за последние годы оказывать младенцам. В 1908 году военный министр в Германии предписал военным обмундировочным мастерским в Спандау, близ Берлина, давать занятым в них матерям, кормящим младенцев, в общей сложности три часа в день на уход за детьми, не вычитая у работниц эти прогульные часы. В том же году германский министр внутренних дел обратился с специальным циркуляром к предпринимателям, предлагая им открывать ясли на фабриках, расположенные удобно и доступно для работающих матерей.↩
  5. На совещании членов Центрального управления для защиты младенцев в Пруссии один из представителей официальной власти заявил открыто, что борьба с детской смертностью является сейчас насущнейшей задачей. Потеря такого громадного количества младенцев уменьшает не только производительную силу страны, но и подрывает мощь государства. Сколько этих, слишком рано подкошенных других жизней могли бы стать со временем солдатами и увеличить ряды отечественной армии… (См.: Gleichheit. 1912. № 10).↩
  6. D‑r Alfons Fischer: Militartaiiglichkeit und Industriestaat, S. 2.↩
  7. J. Johnston. Wastage of child life. Ноябрь (2).↩
  8. Т. е. 168, 165, 160 и 157 см.— Маоизм.ру↩
  9. Не следует упускать из виду, что при отсутствии всеобщей воинской повинности к набору являются лишь те юноши, которые могут рассчитывать на принятие в армию, поэтому процент непригодных к военному делу в Англии значительно превосходит приведённые числа.↩
  10. Army. Report of the health of the army for the year 1911. Volume ⅬⅢ .↩
  11. При рекрутских наборах констатируется громадное внимание, какое оказывают на дальнейшее развитие организма условия существования младенца в первые месяцы жизни. Рекрутские наборы в Германии показывают, что лучший результат дают призывные, которых в младенчестве кормила сама мать. При искусственном вскармливании годным оказывается только 31 %, при естественном вскармливании в течение трёх месяцев — 39 %, при кормлении материнским молоком до 6 мес.— 42 %, при естественном вскармливании до 9 мес.— 45 %. Речь депутата рейхстага д‑ра Давида перед пленумом рейхстага (май 1911 г.).↩
  12. Ueber die Ernährung der Fabriksbevolkerung und ihre Mangel.↩
  13. Report of the health of the army (Синяя книга ⅬⅢ, стр. 5).↩

Великий борец за право и свободу женщины

Кто опубликовал: | 12.03.2021

Бывают моменты, бывают события, когда человеческое слово кажется особенно бледным, бессильным, несовершенным, бывает большая скорбь, которая не умещается в принятые нами словесные формы. Именно такое чувство родила в августе 1913 года весть о кончине Августа Бебеля.

Широкой волной прокатилась скорбь по рабочему миру, отозвалась в миллионах сердец. Но рядом со скорбью росло, подымалось и другое чувство — чувство гордой радости, что и это печальное событие превращается лишь в новый источник единения тех, из чьих рядов вышел сам Бебель, нитью, спаивающей ещё теснее представителей рабочего класса всех стран и народов. Смерть Бебеля являлась не только тяжёлой утратой для тех, кто стоял с ним под одним знаменем, его кончина — крупное политическое событие, на которое счёл своим долгом отозваться и весь буржуазный мир. Такой живой интерес в обществе и широкой прессе возбуждает обычно лишь смерть коронованной особы, популярного поэта, прославленного артиста.

Но Август Бебель не был ни королём, ни поэтом, ни артистом. Он был только сыном пролетария, сам рабочий-токарь и вождь тех, кого буржуазный мир привык презирать, ненавидя, ненавидеть, презирая.

Чем же объясняется это исключительное внимание к вождю рабочей партии со стороны его непримиримых идейных врагов? Едва ли кто станет отрицать, что в данном случае огромную роль сыграла сама кристально чистая, величаво-благородная личность Бебеля. Но вызвала ли бы эти чувства смерть того же самого Бебеля, обладателя тех же ценных человеческих качеств, если б это событие совершилось 50 лет тому назад?

То почтение, искреннее или лицемерное, какое обнаруживают идейные противники Бебеля, обнажая голову перед его свежей могилой,— это дань буржуазного мира не только личности Бебеля, это своего рода симптом, показатель роста силы и могущества того движения, которое он так любовно взращивал1.

Отдавая «последние почести» ушедшему вождю, буржуазный мир как бы признаёт открыто, что труды Бебеля не пропали даром, что с организованным рабочим движением приходится считаться «старому миру» как с серьёзной политической силой, как с противником, чья растущая мощь внушает опасливое почтение.

Но тем тяжелее для участников движения утрата того, кто вложил так много творчества для поднятия силы и значения рабочей партии…

Если смерть Бебеля является незаменимой потерей для всего рабочего класса, то для наиболее угнетённой и обездоленной его части — для женщины, для работницы — боль потери удваивается. Женщины, работницы потеряли в нём не только вождя, не только великого оратора, но и лишились бесстрашнейшего борца за идею всестороннего освобождения женщины. Бебель является истинным основателем женского социалистического движения, его теоретиком. Его книга «Женщина и социализм», это поистине «женское евангелие», послужила прочным фундаментом для того здания женского социалистического движения, которое на наших глазах растёт, крепнет и развивается.

Когда мы теперь перелистываем эту книгу, вышедшую 34 года тому назад (в 1879 г.), мысли и положения, в ней заключающиеся, кажутся нам такими общепризнанными, неоспоримыми, знакомыми, что мы с трудом можем отдать себе отчёт в её значении, в той громадной роли, какую она сыграла в истории женского вопроса, в той революции, какую она внесла в умы современников Бебеля.

Оценить заслуги этой великой книги мы можем, только сравнив хотя бы в беглых чертах, то, что есть сейчас, с тем, что было тогда.

Сейчас перед нами оформившаяся, крепкая, быстро возрастающая в своей численности организация женщин-социалистов, охватывающая не десятки, а сотни тысяч работниц. Женское социалистическое движение — это лишь необходимый, дополнительный кадр общей «красной армии». И едва ли найдётся сейчас социалист, который открыто посмеет усомниться в пользе и необходимости этого кадра. Стремление работниц добиться в совместной борьбе за освобождение класса восстановления женщины в её человеческих правах входит в число задач общего движения. Одновременно с этим всё отчётливее обозначаются два резко отличающихся друг от друга русла, по которым растекается женское движение: феминистско-буржуазное и пролетарско-социалистическое. В настоящее время нет и не может быть никакой опасности, что эти два потока сольются, что женское рабочее движение растворится в волнах феминизма, нанося и численный и моральный ущерб рабочему движению, внося в него раскол «по полу». По мере того как женщины вовлекаются всё в большем и большем числе в водоворот народнохозяйственной жизни, по мере того как представительницы противоположных социальных полюсов сталкиваются на почве борьбы взаимных интересов, иллюзии об общеженском деле, о «сестринских чувствах» рассеиваются, как пар… Классовое разграничение выступает всё ярче и отчётливее и в области борьбы женщин за их права и интересы.

Не то было в 70-х годах, когда Бебель писал свою книгу, тогда ещё скромную по размерам брошюру, которой суждено было вырасти в объёмистый том, выдержать 51 издание и быть переведённой на все культурные языки. В те сравнительно недавние времена женского социалистического движения вообще ещё не существовало. Женщины единицами, мелкими группами входили в рабочие организации, играя в них незаметную, пассивную роль. В 60-х годах работница Патерсон делает попытку стянуть, централизовать слабые, разрозненные женские профессиональные союзы в Англии. В Германии социалисты в конце 60-х и начале 70-х годов пробуют вызвать в жизнь первые организации работниц2.

Но попытки эти гибнут либо под ударами полицейских репрессий, либо замораживаются холодом равнодушия со стороны товарищей-мужчин, не умевших ещё в те дни учесть значение пробуждавшегося протеста среди женщин-работниц.

Однако не многим лучше обстояло дело в лагере женщин буржуазного класса. В те времена феминистское движение ещё не носило характера определённой общественной организации. Не было ни международных женских советов, ни национальных союзов избирательных прав, ни женских съездов, ни шумных демонстраций. Сама идея эмансипации женщины выражалась в форме идеалистического принципа, в осуществимость которого верили лишь отдельные личности, носители «великих традиций» изживающего себя либерализма. И только на чисто экономическом поприще, на рынке квалифицированного ручного и умственного труда женщины на практике собственными локтями прокладывали себе путь к манящему заработку, заслоняемому широкими плечами конкурентов-мужчин. Борьба шла разрозненная, индивидуалистическая; каждая боролась за себя, отвоёвывая у судьбы свой новый, не «женский» жребий, но так как на каждом шагу женщинам приходилось наталкиваться на сопротивление конкурентов-мужчин, то именно в них, в представителях другого пола, усматривали женщины весь «корень зла». Отсюда было наивное «мужененавистничество» феминисток, выдыхающееся сейчас и из буржуазного движения. Если феминизм в 70-х годах как известное умонастроение уже успел пустить более прочные корни в Англии и Америке; если имена Найтингель, Жозефины Бётлер, мистрис Фрей характеризовали собою целые новые области социальной деятельности женщин, а группка, поддерживающая Д. С. Милля, решалась поднимать знамя политического равноправия женщин, то в Германии, где тогда жил и действовал Бебель, женское буржуазное движение едва намечалось.

Но чем расплывчатее и неопределённее были его контуры, тем легче было Луизе Отто Петерс и Августе Шмидт провозглашать единство общеженского дела и взывать к объединению всех женщин, без различия слоёв и классов.

Окружённые злобно шипящими на них представителями консервативной мысли, осыпаемые клеветой и оскорблениями, первые женщины-борцы за «женское дело», за «общеженские интересы» видели один исход — сплотиться, стянуть свои ряды, восстать как угнетённая, единая «женская нация»… И просыпающиеся женщины всех слоёв населения, естественно, тянулись к тому знамени, на котором стояли наиболее для них близкие и дорогие лозунги. Получалось сложное и запутанное положение. С одной стороны, необходимо было для представителей демократии взять под свою защиту эмансипационные стремления женщин, с другой — выходило так, будто рабочий класс, поддерживая интересы женщин чуждых ему слоёв, изменял своей ещё и без того неустойчивой классовой позиции. Книга Бебеля вывела социал-демократию из этого лабиринта социальных взаимоотношений, показала тот путь, по которому, не вредя массовому делу и всё же служа идее женской эмансипации, может спокойно шествовать рабочий класс.

Раньше чем напомнить основные положения книги Бебеля, полезно восстановить в памяти, каково было в те времена отношение организованной части рабочих к вопросу женского равноправия и освобождения.

Признавая в теории принцип равноправия женщины как неотъемлемую часть общедемократического идеала, большинство социалистов относило осуществление этого принципа в неизмеримую даль грядущего. О политическом равноправии не было и речи, но и самому существенному вопросу женского труда — участию женщины в промышленности — у социалистов ещё в 60-х и 70-х годах существовало крайне спутанное представление. На целом ряде съездов рабочих организаций того времени — на съездах Интернационала, на съезде всеобщего германского союза рабочих обществ, обществ Самообразования и т. д.— рабочими принимались постановления, в которых выражалось требование полного исключения женщин из промышленности, запрещения им профессионального труда3.

Напрасно Маркс в своей полемике с Куллери на первом съезде Интернационала доказывал всю реакционность подобной меры, точка зрения эта нелегко изживала себя в широких кругах. Даже на охрану женского труда законодательным путём социалисты смотрели в то время как на переходную ступень к полному воспрещению промышленного труда женщинам. Мотивируя в рейхстаге законопроект, регламентирующий женский труд, Моттелер ещё в 1878 году говорил:

«Мы принципиальные противники профессионального труда женщин за пределами той сферы деятельности, которая отведена женщине самой природой. Мы желаем, чтобы женщина возвращена была своему истинному назначению и потому требуем её освобождения от физического и морального гнёта капиталистической эксплуатации»4.

Такая точка зрения со стороны представителей социал-демократии сейчас была бы невозможна. Но в те времена она вытекала непосредственно из тех тяжёлых, гнетущих условий жизни, какие создавались ростом женского фабричного труда. Этот труд отнимал у рабочего последнее прибежище, лишал его последнего утешения — семейных радостей. Труд женщины вне дома тушил домашний очаг, уносил из него последние искры уюта и отдохновения, калечил детей, убивал младенца в утробе матери, ставил и изнурял женщину… Вся тяжесть этого нового явления обрушивалась как последнее, непосильное бедствие на рабочее население, заставляя судорожно цепляться за остатки былых, привычных семейных форм. Надо было изжить всю горечь разрушения былого идеала семьи, чтобы примириться с фактом ухода женщины на работу вне дома и усмотреть в этом факте тяжёлую, проклятую, но неизбежную ступень к лучшему будущему…

Не меньшая неясность царила у социалистов и по вопросу о равноправии женщины как гражданки. Ещё на объединённом Готском съезде в 1875 году при выработке пункта, определяющего политические требования партии, вопрос о включении сюда и женщин вызвал горячие дебаты. Гассельман старался доказать, что следует отличать в вопросе женского равноправия двоякого рода требования: то, что годится для будущего, и то, что приемлемо для настоящего.

«Что касается избирательного права для женщин, то следует, прежде всего, уметь различать, что соответствует современным условиям и что годится для будущего. Разумеется, лишение половины рода человеческого общественных прав — крупная несправедливость, которую социальный мир должен будет устранить. Но сегодня ещё женщина в общем сильно отстала от мужчины, что объясняется отчасти и худшим воспитанием, какое она получает».

Следовательно, по мнению Гассельмана, дать ей политическое равноправие ещё несвоевременно.

Бебель тогда же восстал против этой ошибочной точки зрения и внёс на съезд предложение поставить в программу требование о распространении избирательного права на лиц обоего пола. Предложение Бебеля не прошло, но ему сделана была всё же уступка, и на место прежней редакции, говорившей лишь о лицах мужского пола, Готская программа поставила слова «каждого гражданина», позволяющие подразумевать и женщину5.

В такой ещё смутной идейной атмосфере родилась и книга Бебеля.

Теоретику вопроса, социалисту предстояла трудная задача: с одной стороны, надо было взять под защиту рабочей демократии принцип освобождения женщины от всяческого её порабощения, показать её право при создавшихся социально-экономических отношениях на восстановление её равноправия, с другой стороны, надо было внести ясность в само женское движение и разбить вредную для рабочего класса иллюзию об общеженском деле, стоящим якобы над классовыми интересами. Книга Бебеля сумела разрешить эту двойную задачу.

Его первая забота была: выяснить и установить неразрывную связь, какая существует между женским и общесоциальным движением наших дней. Пользуясь положениями Энгельса и Маркса, он установил тесную зависимость между производственными отношениями на различных ступенях хозяйства и социальным положением женщины в обществе. Но Бебель не остановился лишь на прошлом, он умел связать с ним будущее; в живых красках, исходя из прошлого, набросал он тенденцию дальнейшего развития женского вопроса и судеб женского движения.

Являясь сторонником Бахофенской теории материнского права, он бросил злобно ощетинившемуся буржуазному обществу, рычавшему на женщин за их попытки сбросить надетое на них ярмо бесправия, что это бесправие вовсе не есть раз навсегда Богом установленный порядок вещей; что долгие тысячелетия царили иные отношения, когда главенство в тогдашнем социальном коллективе — роду — принадлежало женщине-матери; что бесправие женщины есть лишь преходящая историческая категория6. Это были важные положения, колебавшие устои современного женского порабощения. Опираясь на материалистическое понимание истории, Бебель старался показать своей книгой, что положение женщины изменяется в зависимости от той роли, какая выпадает ей на долю в социальном коллективе. Там, где женщина участвует в производстве не для непосредственного потребления, а для воспроизводства или обмена, положение её иное, труд её получает большую оценку, чем там, где она занята только созданием предметов непосредственного потребления, где труд её ограничен домашним хозяйством. Сейчас женский труд начинает играть серьёзную и значительную роль в народном хозяйстве — отсюда и право женщин потребовать восстановления своих утраченных свобод. Но утверждая право женщин на восстание и на борьбу за своё освобождение, Бебель всей своей книгой подчёркивает, что это освобождение не может совершиться в рамках современного общественно трудового. Освобождение женщины возможно только в социализме и только через социализм.

Раз угнетение женщины вошло в жизнь вместе с утверждением частной собственности, установлением менового хозяйства и введением системы производства, основанной на эксплуатации чужого труда, оно может исчезнуть тоже только с устранением этих трёх основных явлений. Никакое внешнее, формальное уравнение женщины в правах с мужчиной, ни политическое, ни профессионально-трудовое не спасёт женщину от социального и экономического рабства, если старый мир останется на своём месте. Отсюда тождество конечной цели женского и рабочего движения, если первое действительно хочет преследовать задачу всестороннего освобождения женщины.

«Женское движение,— говорит Бебель,— есть лишь часть общесоциального движения наших дней; разрешение женского вопроса возможно только с разрешением всего социального вопроса»7.

Это одно из основных положений, определивших отношение социал-демократов к борьбе женщин за свою эмансипацию. Этим положением Бебель разбивал иллюзии феминисток, рассчитывавших отвоевать себе равные права и привилегии с мужчинами, не нарушая основ современного классового общества.

Но рядом с этим общим положением Бебель выставлял и другое. Бебель был первый, кто указал на двойственный характер бесправия и угнетения женщины.

«Женская половина рода человеческого, в общей массе своей, страдает под двойные гнётом: с одной стороны, её угнетает социальная зависимость от мужской половины человеческого рода — эта зависимость, правда, смягчается и ослабляется при помощи внешнего, формального уравнения женщин в правах с мужчинами, но окончательно она этим не устраняется; с другой стороны, от экономической эксплуатации и зависимости, в которой находится каждая женщина вообще, женщина рабочего класса в особенности и которая уравнивает её положение с положением мужской части пролетариата»8.

Этот двойственный характер зависимости и угнетения, в котором находится женщина, особенно женщина-работница, создаёт и двойственную задачу женского рабочего движения:

  1. борьбу за освобождение себя наравне с товарищами по классу как представительницы бесправного и эксплуатируемого класса,
  2. борьбу за освобождение себя как представительницы пола от специфического социального, лежащего на ней.

Эта двойственная задача легла в основу женского социалистического движения и могла вместить задачу освобождения женщины в общую социалистическую программу без того, чтобы партия покинула отчётливую классовую позицию. Всей книгой своей предостерегая женщин от увлечения феминизмом буржуазного типа, указывая повторно, исторически и с помощью фактического материала, взятого из современности, что корень бесправия и угнетения женщины лежит в экономике, в существующих производственных отношениях, Бебель постоянно напоминал, что положение женщины даже в рамках собственного класса неодинаково с положением мужчины этого же класса. Как ни много общего в положении женщины и рабочего, у женщины есть одно печальное преимущество: она первое человеческое существо, которое познало рабство. Женщина стала рабою тогда, когда ещё не существовало самого института рабства. Отсюда — те специальные задачи, которые выдвигает женское социалистическое движение, напоминая о своих нуждах товарищам по классу, вовлекая партию в борьбу и за женские интересы.

Книга Бебеля сыграла великую роль, не поддающуюся сейчас всей глубине оценки, в смысле установления основных принципов социал-демократии по отношению к женскому вопросу.

Но и в отдельных частях этого вопроса книга Бебеля оказала громадное воспитательное значение, особенно в области очищения половой морали от буржуазного налёта. Кто, как не Бебель, поднял и поддержал знамя, на котором стояло требование освобождения женщины, как представительницы пола?

«Но не может быть полного освобождения человечества без установления остальной независимости и равноправия полов во всех отношениях»9.

Всё лицемерие современной морали, всё ханжество, всё двуличие нашего общества беспощадно вскрывал Бебель своей книгой. Он показал, что брак и проституция являются лишь двумя сторонами одной и той же медали, а страницы, посвящённые вопросу о торге женским телом, долго ещё будут служить источником, обличающим двуличие и ханжество нашей эпохи. Показав, что такое современный нерасторжимый брак, основанный главным образом «на расчёте» или «рассудке», Бебель бесстрашно заявил себя сторонником ниспровержения «двойной морали» и свободного союза, основанного на влечении сердца. Кто, как не Бебель, бросил лицемерной добродетели нашего общества сильное, смелое утверждение:

«Удовлетворение половой потребности такое же частное, личное дело, как и удовлетворение каждой другой естественной потребности человеческого организма»10.

Лишь бы это не приносило вреда себе и другому, в остальных случаях половая и сердечная жизнь никого не касается11.

Кто, как не Бебель, решился отстаивать право женщины на удовлетворение её половых потребностей; кто, как не он, указал на чудовищную ненормальность современного положения вещей, при котором сотни тысяч здоровых, сильных девушек, лишённые возможности вступать в брак и соблюдающие свою невинность, кончают истерией, сумасшедшим домом? Или поддаются «соблазну» и тогда безжалостно выталкиваются обществом в ряды отверженных?.. Кто, как не Бебель, наметил общие контуры новой, зарождающейся в рабочем классе половой морали, основанной на равенстве полов и товарищеской солидарности? Кто, как не он, показал, что мы уже бессознательно пользуемся этим новым критерием морали, но пока применяем его лишь к «великим душам» мужчин и женщин.

«Но почему это должно относиться только к великим душам,— спрашивает Бебель,— почему не применять ту же мерку и к „не великим душам“? Отчего смелость в сердечных делах со стороны Жорж Санд или Гёте приводят нас в восхищение, а такие же поступки со стороны „маленького человека“ нас возмущают? Сейчас совокупность условий не позволяет проводить в жизнь свободу чувства для огромной массы населения, но поставьте всё общество в те условия, в которых сейчас находятся „избранные“, и нет оснований, почему бы всему обществу не пользоваться той же свободой»12.

Страницы книги Бебеля, посвящённые вопросу полового освобождения женщины, проникнутые беспощадным сарказмом по отношению к практикующейся современным обществом «двойной морали»,— самые красочные по силе изложения и красоте мысли. Ради одних этих страниц следовало бы не только работницам, но и женщинам других классов и слоёв населения воздвигнуть в сердцах вечный памятник Бебелю.

Август Бебель является защитником женщины не только в области теории; он проводил свои убеждения и в жизненную практику. От него первого, как мы указали выше, исходила инициатива на Готском объединительном съезде включить в партийную программу требование политической правоспособности женщины. Бебель был первым, кто в Германии созвал женское политическое собрание в Лейпциге в 1876 году. Собрание было посвящено вопросу «Положение женщины в современном государстве и её отношение к социализму» и должно было послужить привлечению женщин к предстоящей тогда избирательной кампании. Бебель в своих мемуарах (стр. 381) сам рассказывает, что собрание имело громадный успех: зал оказался переполнен, и женщины своим интересом к поставленному вопросу показали, что и они просыпаются к общественной жизни.

Бебель был также первым, кто в 1895—1896 годах внёс в рейхстаг предложение о распространении на женщин избирательных прав. Здесь нет возможности перечислить случаи, когда голос Бебеля возвышался с трибуны для защиты трудовых, политических или иных интересов женщин. Это значило бы повторить всю историю социально-политических выступлений германской и международной социал-демократии. Нельзя не указать, однако, на то, что Бебель являлся всегда сторонником широкой охраны женского труда в обеспечении материнства. На известном съезде по охране труда в Цюрихе в 1897 году позиция, занятая Бебелем в полемике с Картон-Виаром, положила конец старым, отжившим иллюзиям, будто бороться с тяжёлыми последствиями женского труда можно только путём исключения женщин из промышленности, и послужила руководящей нитью при разработке социалистических требований в области охраны женского труда на съезде в Ганновере 1899 года.

О том, как тепло отзывался Бебель на каждую попытку женщин вступить на путь борьбы, русские работницы имеют живой пример: у каждого в памяти его душевные строки, присланные к первому «Женскому Дню» в России.

В Бебеле женщины, особенно женщины рабочего класса, потеряли не только великого учителя, но и отважного борца за их освобождение, неизменного защитника их интересов, верного друга…

Примечания
  1. Бебель не любил, чтобы возвеличивали его личность или его заслугу. Вскоре после смерти Зингера мне пришлось слышать от него объяснения, как создавались такие крупные фигуры «стариков», какими являлись Либкнехт, Зингер, Ауэр, сам Бебель. Такие личности могли складываться, по мнению Бебеля, только в начале движения, пока партия была слаба и малочисленна; в те времена поле для деятельности было необозримо и налицо имелись все условия для развития дремлющих в человеке способностей. Тогда ещё не было практикующегося сейчас в партии разделения труда, специализации по функциям; каждому деятельному члену надо было быть и теоретиком, и практиком, и политиком, и организатором. «В те дни,— говорил Бебель,— нам приходилось каждому быть „ein Madchen für alles“» (мастером на все руки) (немецкое выражение, букв. «девица для всего» — Маоизм.ру). И всё-таки не одни благоприятные условия создали Бебеля. Значение имел и великолепный, благородный человеческий материал.↩
  2. L. Ihrer. Die Organisation der Arbeiterinnen Deutschlands.↩
  3. См.: Rose Otto, Ueber Fabrikarbeit verheirateter Frauen. Stuttgart, 1919. Kapitel 4; Коллонтай А. Социальные основы женского вопроса. Глава «Брак и семейная проблема», 1909.↩
  4. Stenographische Berichte des Reichstags, 8 Mai 1878.↩
  5. Die ersten deutschen Sozialistenkongresse. Frankfurt, 1916.↩
  6. Любопытно, что одной из главных противниц Бебеля по вопросу о материнском праве является женщина — Марианна Вебер. В солидном труде, очень почитаемом германским миром официальной учёности «Mutterschaft und Ehe» Марианна Вебер утверждает, что материнское право никогда не было общераспространённым явлением и не является обязательной исторической ступенью, предшествовавшей патриархату. Материнское право существовало только при совершенно исключительных обстоятельствах у отдельных племён землепашцев, на относительно низкой ступени земледельческой культуры племён, не окружённых воинственными народами, и т. д. Ряд соображений, приводимых М. Вебер в доказательство того, что материнское право нельзя обобщать без оговорок, а ещё больше — обилие нового, накопившегося со времён Бахофена социологического материала, заставляют признать правильность положения, что материнское право соответствовало лишь вполне определённой организации хозяйства и что далеко не все народы прошли обязательно через эту ступень. В своём последнем, исправленном, 50-м издании Бебель внёс в этом направлении некоторые поправки, смягчающие категоричность его прежних утверждений. Тем не менее никакие возражения Марианны Вебер и других академиков-учёных не колеблют основного положения Бебеля о неоспоримой связи, существующей между положением женщины в обществе и её ролью в народном хозяйстве.↩
  7. Bebel А. Die Frau und der Sozialismus. 50 Auflage. Stuttgart, 1910.↩
  8. Ibid. S. 6.↩
  9. Ibid.↩
  10. Ibid. S. 475.↩
  11. «Как я ем, что я пью, как я сплю и как я одеваюсь — моё личное дело, точно так же моим личным делом остаются и мои сношения с лицом другого пола» (Ibid. S. 477).↩
  12. Ibid.↩

К истории движения работниц в России

Кто опубликовал: | 10.03.2021

Когда, с какого времени следует считать начало женского рабочего движения в России? По существу своему движение работниц неразрывно связано с общерабочим движением, одно от другого неотделимо. Работница, как член пролетарского класса, как продавец рабочей силы, восставала каждый раз, когда и рабочий вступался за свои попранные человеческие права, участвовала наравне и вместе с рабочими, во всех рабочих восстаниях, во всех ненавистных царизму «фабричных бунтах».

Поэтому начало движения работниц в России совпадает с первыми проблесками пробуждения классового самосознания русского пролетариата, с его первыми попытками путём дружного натиска, стачек, забастовок добиться более сносных, менее унизительных и голодных условии существования.

Работница являлась активной участницей рабочих бунтов на Кренгольмской мануфактуре в 1872 г., на суконной фабрике Лазарева в Москве в 1874 г., она участвует в стачке 1878 г. на Новой Бумагопрядильне в Петрограде, она во главе стачки ткачей и ткачих в знаменитом выступлении рабочих в Орехово-Зуеве, сопровождавшемся разгромом фабричных здании и вынудившем царское правительство поторопиться с изданием 3 июня 1885 г. закона, воспрещавшего ночной труд женщин и подростков.

Характерно, что стихийная волна рабочих забастовок, всколыхнувшая пролетарскую Россию в 70-х и начале 80-х годов, охватывала главным образом текстильную промышленность, в которой всегда преобладают дешёвые женские рабочие руки. Волнения 70-х и начала 80-х годов возникали на чисто экономической почве, порождаемые безработицей и упорным кризисом в хлопчатобумажной промышленности. Но разве не примечательно, что забитая, бесправная, закабалённая непосильным трудом, политически неподготовленная «фабричная», на которую с презрением сверху вниз поглядывала даже женская половина городского мещанства, от которой сторонились крепко державшиеся за старые обычаи крестьянки, именно она оказывалась в передовых рядах борцов за права рабочего класса, за освобождение женщин? Жизнь и тяжёлые условия толкали фабричную работницу на открытое выступление против власти хозяев и кабалы капитала. Но, борясь за права и интересы своего класса, работницы бессознательно прокладывали путь и для освобождения женщины от специальных пут, до сих пор ещё тяготеющих над ней и создающих неравенство в положении и условиях жизни рабочих и работниц даже в рамках единого пролетарского класса.

В период новых, нараставших рабочих волнений, в середине и конце 90-х годов, работницы снова являются неизменными активными участницами рабочих восстаний. «Апрельский бунт» на Ярославской мануфактуре в 1895 г. проходит при помощи живого воздействия ткачих. Работницы не отступают от товарищей во время частных экономических забастовок 1894—1895 гг. в Петербурге. Когда же вспыхивает историческая стачка текстильщиков летом 1896 г. в Петербурге, ткачихи вместе с ткачами отважно и единодушно покидают мастерские. Что из того, что дома матерей-работниц ждут голодные ребятишки? Что из того, что стачка грозит многим расчётом, высылкой, тюрьмой? Общее классовое дело выше, важнее, священнее материнских чувств, заботы о семье, о своём личном и семейном благополучии!

Женщина-пролетарка, забитая, робкая, бесправная, в момент волнений и стачек вдруг вырастает, выпрямляется и превращается в равного борца и товарища. Это превращение делается бессознательно, стихийно, но оно важно, оно значительно. Это тот путь, по которому рабочее движение ведёт женщину-работницу к её раскрепощению не только, как продавца рабочей силы, но и как женщину, жену, мать и хозяйку.

В конце 90-х годов и начале ⅩⅩ столетия происходит ряд волнений и забастовок на фабриках, где заняты преимущественно женщины: на табачных фабриках (Шаншал), на ниточных, мануфактурных (Максвелл) в Петрограде и т. д. Классовое рабочее движение в России крепнет, организуется, оформляется. Вместе с ним растёт и сила классового сопротивления среди женского пролетариата.

Но до великого года первой российской революции движение носило преимущественно экономический характер. Политические лозунги приходилось прятать, преподносить в прикрытом виде. Здоровый классовый инстинкт толкает работниц на поддержку забастовок, нередко женщины сами организуют и проводят «фабричные бунты», но едва спала волна острой стачечной борьбы, едва встали рабочие снова на работу, победителями или побеждёнными, как женщины опять живут разрозненно, ещё не сознавая необходимости тесной организации, постоянного товарищеского общения. В нелегальных партийных организациях работница в те годы была ещё только как исключение. Широкие задачи социалистической рабочей партии ещё не захватывали пролетарку, она оставалась равнодушна к общеполитическим лозунгам. Слишком темна и беспросветна была жизнь шести миллионов пролетарок в начале ⅩⅩ века в России, слишком голодно, полно лишений и унижений их существование. Двенадцатичасовой, в лучшем случае одиннадцатичасовой рабочий день, голодный заработок в 12—15 рублей в месяц, жизнь в перенаселённой казарме, отсутствие какой бы то ни было помощи со стороны государства или общества в момент болезни, родов, безработицы, невозможность организовать самопомощь, так как царское правительство зверски преследовало всякие попытки рабочих к организации,— такова была обстановка, которая окружала работниц. И плечи женщины гнулись под тяжестью непосильного гнёта, а душа её, запуганная призраком нищеты и голода, отказывалась верить в светлое будущее и возможность борьбы за свержение ига царизма и гнёта капитала.

Ещё в начале ⅩⅩ века работница сторонилась политики и революционной борьбы. Правда, социалистическое движение России гордится обилием обаятельных и героических женских образов, которые своей активной работой и самоотвержением укрепляли подпольное движение и подготовляли почву для революционного взрыва последующих годов. Но, начиная от первых социалисток 70-х годов, полных обаяния и духовной красоты, вроде Софии Бардиной или сестёр Лешерн, и кончая чеканно-сильной, волевой натурой Перовской, все эти женщины не были представительницами работниц-пролетарок. В большинстве случаев это были те девушки, которых воспел Тургенев в своём стихотворении в прозе «Порог». Девушки богатого, дворянского круга, которые уходили из родительского дома, порывали со своим благополучным прошлым и «шли в народ» с революционной пропагандой с борьбой с социальной несправедливостью, старавшиеся искупить «грехи отцов». Даже много позднее, в 90-х годах и начале ⅩⅩ века, когда марксизм успел уже пустить глубокие корни в русском рабочем движении, и тогда ещё работницы-пролетарки участвовали в движении лишь как единицы. Активными членами подпольных организации тех годов были не работницы, а интеллигентки: курсистки, учительницы, фельдшерицы, писательницы. Редко удавалось заполучить тогда на нелегальное собрание «фабричную девушку». Не посещали работницы также вечерних воскресных классов за заставами Петрограда, которые давали единственную в своё время «легальную возможность» под видом различных наук, начиная от благонадёжной географии и, кончая арифметикой, пропагандировать среди более широких рабочих масс идеи марксизма, научного социализма. Работницы всё ещё сторонились жизни, избегали борьбы, всё ещё верили, что их удел — печной горшок, корыто да люлька.

Первая революция 1905 г.

Картина резко меняется с того момента, как красный призрак революции впервые осенил Россию своими пламенеющими крыльями. Революционный 1905 г. глубоко всколыхнул рабочие массы; впервые русский рабочий почуял свою силу, впервые понял, что на плечах его держится и всё народное благосостояние. Проснулась тогда же и русская пролетарская женщина-работница, неизменный сотрудник во всех политических выступлениях пролетариата в революционные 1905—1906 гг. Она — везде и всюду. Если бы мы захотели передать факты массового участия женщин в движении тех дней, перечислить активные проявления протеста и борьбы работниц, напомнить о всех самоотверженных поступках женщин пролетариата, об их преданности идеалам социализма, нам пришлось бы картина за картиной восстанавливать историю русской революции 1905 г.

Многим ещё памятны эти годы, полные романтики. Как живые встают в памяти образы «ещё серой», но уже пробуждающейся к жизни работницы, с пытливым, полным надежды взором, обращённым на ораторов в скученных собраниях, наэлектризованных зажигающим душу энтузиазмом. Сосредоточенные, торжественные бесповоротной решимостью, мелькают женские лица в плотно сомкнутых рядах рабочего шествия и в памятное воскресенье 9-го января. Необычайно яркое для Петербурга солнце освещает это сосредоточенное торжественно-молчаливое шествие, играет на женских лицах, которых так много в толпе. Расплата за наивные иллюзии и детскую доверчивость постигает женщин; среди массовых январских жертв работница, подросток, работница-жена — заурядное явление. Перебрасываемый из мастерской в мастерскую лозунг — «Всеобщая забастовка» — подхватывается этими, вчера ещё несознательными, женщинами и местами заставляет их первыми бросать работу.

В провинции работницы не отстают от своих столичных товарок. Изнурённые работой, тяжёлым голодным существованием, женщины покидают в октябрьские дни свои станки и во имя общего дела стойко лишают своих малюток последнего куска хлеба… Простыми, за душу хватающими словами взывает оратор-работница к товарищам-мужчинам, предлагая бросить работу; она поддерживает бодрость бастующих, вдыхая энергию в колеблющихся… Работница неутомимо боролась, отважно протестовала, мужественно жертвовала собой за общее дело, но чем активнее становилась она, тем быстрее совершался процесс и её умственного пробуждения. Работница начинает отдавать себе отчёт в окружающем, в несправедливостях, связанных с капиталистическим строем; она начинает болезненнее и острее ощущать всю горечь своих страданий и бед. Рядом с общепролетарскими требованиями всё яснее и отчётливее звучат голоса женщин рабочего класса, напоминающих о запросах и потребностях работниц. Уже во время выборов в комиссию Шидловского, март 1905 г., недопущение женщины в число делегатов от рабочих вызвало ропот и недовольство среди женщин; только что перенесённые общие страдания и жертвы практически сблизили, уравняли женщину и мужчину рабочего класса. Казалось, особенно несправедливо в эти минуты подчёркивать женщине-борцу и гражданке её вековое бесправие. Когда избранная в число семи делегатов от Сампсониевской мануфактуры, женщина была признана комиссией Шидловского неправомочной, взволнованные работницы, представительницы нескольких мануфактур, решили подать в комиссию Шидловского следующее своё заявление-протест:

«Депутатки от женщин-работниц не допускаются в комиссию под вашим председательством. Такое решение представляется несправедливым. На фабриках и мануфактурах Петербурга работницы преобладают. В прядильнях и ткацких мастерских число женщин с каждым годом увеличивается, потому что мужчины переходят на заводы, где заработки выше. Мы, женщины-работницы, несём более тяжёлое бремя труда. Пользуясь нашей беспомощностью и бесправностью, нас больше притесняют наши же товарищи и нам меньше платят. Когда было объявлено о вашей комиссии, наши, сердца забились надеждою; наконец, наступает время,— думали мы,— когда петербургская работница может громко, на всю Россию и от имени всех своих сестёр-работниц, заявить о тех притеснениях, обидах и оскорблениях, которых не может знать ни один работник-мужчина. И вот, когда мы уже выбрали депутаток, нам объявили, что депутатами могут быть только мужчины. Но мы надеемся, что это решение не окончательно. Ведь указ государя не выделяет женщин-работниц из всего рабочего класса».

Лишение работниц представительства, отстранение их от политической жизни казались вопиющей несправедливостью для всей той части женского населения, которая на своих плечах несла тяготу освободительной борьбы. Работницы неоднократно являлись на предвыборные собрания во время избирательной кампании в первую и вторую Думу и шумными протестами заявляли своё неодобрение закону, лишавшему их голоса в столь важном деле, как избрание представителя в русский парламент. Бывали случаи, например в Москве, когда работницы являлись на собрание выборщиков, срывали собрание и протестовали против производства выборов.

Что работница перестала относиться безразлично к своему бесправному положению, свидетельствует и то, что из 40 000 подписей, собранных под петициями, обращёнными в Первую и Вторую Государственную думу с требованием распространения избирательных прав и на женщин, огромное большинство подписей принадлежало работницам. Сбор подписей, организованный Союзом равноправности женщин и другими женскими буржуазными организациями, производился по фабрикам и заводам. То, что работницы охотно давали свою подпись под начинанием буржуазных женщин, свидетельствует также и о том, что пробуждение политической сознательности работниц делало лишь первый робкий шаг, останавливаясь на полпути. Работницы начинали ощущать свою обойдённость и своё политическое бесправие, как представительницы пола, но ещё не умели связать этого факта с общей борьбой своего собственного класса, не умели нащупать правильный путь, ведущий пролетарскую женщину к её полному и всестороннему освобождению. Работница ещё наивно пожимала протянутую буржуазными феминистками руку. Равноправки забегали к работницам, стараясь перетянуть их на свою сторону, закрепить работниц за собою, организовать в общеженские и якобы внеклассовые, а, по существу, всецело буржуазные союзы. Но здоровый классовый инстинкт и глубокое недоверие к «барыням», спасая работниц, от увлечения феминизмом, удержал их от длительного и прочного братания с буржуазными равноправками.

1905—1906 годы были годами, особенно изобиловавшими женскими митингами. Работницы их охотно посещали. Работницы внимательно прислушивались к голосу буржуазных равноправок, но то, что те предлагали работницам, не отвечало назревшим запросам рабынь капитала, не находило в их душе живого отклика. Женщины рабочего класса изнемогали под гнётом невыносимых условий труда, голода, необеспеченности семьи; их ближайшие требования были: более короткий рабочий день, более высокая оплата труда, более человеческое обращение со стороны фабричной и заводской администрации, поменьше полицейского ока, побольше свободы для самодеятельности. Все эти требования были чужды буржуазному феминизму. Равноправки шли к работницам с узко-женскими делами и пожеланиями. Равноправки не понимали и не могли понять классового характера зарождающегося женского рабочего движения. Особенно огорчала равноправок прислуга. По инициативе буржуазных феминисток созваны были первые митинги прислуги в Петербурге и Москве в 1905 г. Прислуга отозвалась охотно на призыв «организуйтесь» и явилась в огромном количестве на первые же собрания. Но, когда Союз равноправности женщин сделал попытку организовать прислугу на свой лад, т. е. попробовал устроить идиллический мешаный союз из барынь-нанимательниц и домашних служащих, прислуга отвернулась от равноправок и, к огорчению буржуазных дам, стала «спешно уходить в свою классовую партию, организуя свои особые профессиональные союзы». Таково положение дел в Москве, Владимире, Пензе, Харькове и ряде других городов. Та же участь постигла попытки и другой ещё более правой политической женской организации, «Женской прогрессивной партии», старавшейся организовать домашних служащих под бдительным оком хозяек. Движение прислуги перерастало рамки, которые предначертали для него феминистки. Загляните в газеты 1905 г. и вы убедитесь, что они пестрят сообщениями об открытых выступлениях служанок даже в далёких медвежьих уголках России. Выступления эти выражались либо в виде дружно проводимых забастовок, либо в форме уличных демонстраций. Бастовали кухарки, прачки, горничные, бастовали по профессиям, бастовали, объединяясь под общим наименованием «прислуга». Протест домашних служащих, как зараза, переносился с места на место. Требования прислуги обычно сводились к 8-часовому рабочему дню, к установлению минимума жалованья, к предоставлению прислуге более сносных жилищных условий (отдельной комнаты), вежливого обращения со стороны хозяев и т. д.

Политическое пробуждение женщины не ограничивалось, впрочем, одной городской беднотой. Впервые в России настойчиво, упорно и решительно стала напоминать о себе и русская крестьянка. Конец 1904 г. и весь 1905 г.— это период непрекращающихся «бабьих бунтов». Толчком послужила японская война. Все ужасы и тяготы, все социальное и экономическое зло, связанное с этой злосчастной войной, тяжким бременем ложились на плечи крестьянки, жены и матери. Призыв запасных взваливал на её и без того обременённые плечи двойную работу, двойные заботы, заставлял её, несамостоятельную, страшившуюся всего, что выходило из круга её домашних интересов, неожиданно сталкиваться лицом к лицу с неведомыми до того враждебными силами, осязательно чувствовать все унижения бесправия, изведать до дна всю горечь незаслуженных обид. Серые, забитые крестьянки, впервые покидая насиженные гнезда, спешили в город, чтобы там, обивая пороги правительственных учреждений, добиваться вестей от мужа, сына, отца, хлопотать о пособии, отстаивать свои интересы… Всё бесправие крестьянской доли, вся ложь и несправедливость существующего общественного уклада, воочию, в живом, безобразном виде, предстали пред изумлённой крестьянской бабой… Из города она возвращалась отрезвлённой и закалённой, затаив в душе бесконечный запас горечи, ненависти, злобы… Летом 1905 г. на юге вспыхнул ряд «бабьих бунтов». С гневом, с изумительной для женщины смелостью громят крестьянки воинские и полицейские управления, отбивают запасных. Вооружаясь граблями, вилами, мётлами, крестьянки изгоняют из деревень и сёл отряды стражников. По-своему протестуют они против непосильного бремени войны. Их, разумеется, арестовывают, судят, приговаривают к жестоким наказаниям. Но «бабьи бунты» не стихают. И в этом протесте защита общекрестьянских и «бабьих» интересов так тесно сливаются между собою, что отделять одно от другого, отнести «бабьи бунты» в рубрику «феминистского» движения — нет никаких оснований.

За «политическими» выступлениями крестьянок следует ряд «бабьих бунтов» на почве экономической. Это — эра повсеместных крестьянских волнений и сельскохозяйственных забастовок. «Бабы» зачастую являлись в этих волнениях зачинщицами и подбивали к ним мужчин. Бывали случаи, когда, не добившись сочувствия мужиков, крестьянки одни шли в помещичьи усадьбы со своими требованиями и ультиматумами. Вооружившись чем попало, выходили они впереди мужиков навстречу карательным отрядам. Забитая, веками угнетённая, «баба» неожиданно оказалась одним из непременных действующих лиц разыгравшейся политической драмы. В течение всего революционного периода, в тесном, неразрывном единении с мужчиной, стояла она бессменно на страже общекрестьянских интересов, с удивительным внутренним тактом напоминая о своих специально «бабьих» нуждах только тогда, когда это не грозило повредить общекрестьянскому делу.

Это не значило, будто крестьянки оставались равнодушны к своим женским запросам, будто они их игнорировали. Наоборот, массовое выступление крестьянок на общеполитическую арену, массовое их участие в общей борьбе укрепляли и развивали женское самосознание. Уже в ноябре 1905 г. крестьянки Воронежской губернии отправляют двух своих делегаток на крестьянский съезд с приговором от женского схода требовать «политических прав» и «волн» для женщин наравне с мужчинами1.

Женское крестьянское население Кавказа особенно отчётливо отстаивало свои права. Гурийские крестьянки на сельских сходах в Кутаисской губернии выносили постановления, требуя уравнения их в политических правах с мужчинами. На совещании сельских и городских деятелей, происходившем в Тифлисской губернии по вопросу о введении земского положения в Закавказье, в число депутатов от местного населения были и женщины-грузинки, настойчиво напоминавшие о своих женских правах. Разумеется, наряду с требованием политического равноправия, крестьянки повсеместно поднимали голос и в защиту своих экономических интересов; вопрос о «наделах», о земле волновал в той же мере крестьянку, как и крестьянина. Местами крестьянки, горячо поддерживавшие идею отчуждения частновладельческих земель, охладевали к этому мероприятию, когда возникало сомнение, распределять ли наделы и на «женскую душу». «Если землю отнимут у помещиков и отдадут её одним мужчинам,— озабоченно толковали бабы,— то нам, бабам, будет совсем кабала. Теперь мы хоть в экономии свои копейки зарабатываем, а там придётся работать всё на мужиков». Но опасения крестьянок были совершенно неосновательны; простой экономический расчёт заставлял крестьянство стоять за наделение землёй и «бабьих душ». Аграрные интересы мужской и женской части крестьянского населения так тесно сплетены между собою, что, борясь за уничтожение существующих кабальных земельных отношений для себя, крестьяне, естественно, отстаивали и экономические интересы своих «баб».

Но, с другой стороны, борясь за экономические и политические интересы крестьянства в целом, крестьянка научилась бороться одновременно и за свои специальные женские нужды и запросы. То же применимо и к работницам; своим бессменным участием в общеосвободительном движении она ещё больше, чем крестьянка, подготовляла общественное мнение к признанию принципа равноправия женщины. Идее гражданского равноправия женщины, ныне осуществлённой в Советской России, проложен был путь не героическими усилиями отдельных женщин, сильных личностей, не борьбой буржуазных феминисток, а стихийным натиском широких масс работниц и крестьянок, пробуждённых к жизни громовыми раскатами первой российской революции 1905 года.

Когда-то, в 1909 г., в своей книге «Социальные основы женского вопроса», полемизируя с буржуазными феминистками, против которых целиком направлена моя книга, я писала:

«Если крестьянская женщина и добьётся в ближайшем будущем улучшения своего положения в бытовом, экономическом и правовом смысле, то, разумеется, лишь благодаря дружным, сплочённым усилиям крестьянской демократии, направленным к осуществлению тех общекрестьянских требований, какие, в той или иной форме, не переставая звучат в крестьянской среде. Усилия феминисток „прочищать дорогу женщинам“ тут не причём… Если крестьянка избавится от существующих кабальных земельных отношений, она получит больше, чем в состоянии дать ей все феминистские организации, вместе взятые».

То, что писалось десять лет тому назад, теперь оправдалось в полной мере. Великая Октябрьская революция не только осуществила основное, назревшее требование крестьянства обоего пола, передать землю в руки самих «землеробов», но и подняла крестьянку до почётного звания свободной, равноправной во всех отношениях гражданки, закабалённой пока ещё лишь устарелыми формами хозяйства и неизжитыми традициями и нравами семенного уклада.

То, о чём только начинала грезить работница и крестьянка в дни первой русской революции 1905 г., то провёл в жизнь великий переворот октябрьских дней 1917 г.

Женщина добилась политического равноправия в России. Но этому завоеванию она обязана не сотрудничеству с буржуазными равноправками, а слитной, нераздельной с товарищами-рабочими борьбе в рядах собственного рабочего класса.

Примечания
  1. Достаточно вспомнить исторические письма-наказы крестьянок Воронежской и Тверской губерний, обращённые в первую Государственную думу, или телеграмму крестьянок села Ногаткино, посланную депутату Аладышу: «В великий момент борьбы права с силой мы, крестьянки села Ногаткина, приветствуем избранников народа, выразивших недоверие правительству требованием отставки министерства. Мы надеемся, что представители, поддержанные народом, дадут ему землю и волю, отворят двери тюрем борцам за свободу и счастью народа и добьются гражданских и политических прав как для себя, так и для нас, бесправных и обездоленных, даже в своей семье, русских женщин. Помните, что женщина-раба не может быть матерью свободною гражданина» (Уполномоченная от 75-ти ногаткинских женщин).↩

Доклад о работе среди женщин на Ⅷ съезде РКП(б)

Кто опубликовал: | 09.03.2021

Товарищи! Схема нашей организации была бы неполна, если бы мы не рассмотрели ещё одного вопроса, вопроса о том, как нам включить в число товарищей, борющихся за коммунизм и строящих нашу Советскую республику, весь тот громадный кадр работниц и крестьянок, который сейчас в Советской России играет огромную роль в нашем хозяйстве. Конечно, мне не придётся доказывать вам важность включения женщины-работницы и крестьянки в нашу борьбу и строительство. Весь вопрос заключается не в том, надо ли это или не надо, а в том, как это осуществить.

Долгое время наша партия сама искала пути, как подойти к работницам, как привлечь их к строительству новой Советской России. Мы рассчитывали на то, что раз двери нашей партии широко открыты перед женским пролетариатом, раз мы ведём общую агитацию за коммунизм, естественно, что работницы услышат наш голос и, поняв, что такое коммунизм, начнут притекать в наши ряды. Но сама жизнь ставит этому определённые преграды. Не нужно забывать, что до сих пор, даже в нашей Советской России, хотя работница, женщина трудового класса, уравнена в правах с товарищами мужчинами, она закрепощена домашним бытом, она закабалена непроизводительным домашним хозяйством, которое до сих пор лежит на её плечах. Домашнее хозяйство отнимает у неё время, отнимает силы, мешает ей отдаться непосредственному активному участию в борьбе за коммунизм и строительной работе. Приходится считаться с женщинами-работницами, как с наиболее отсталым кадром рабочего класса, и потому нужно найти способ, как к ним подойти. Только тогда, когда наша партия выработает наконец определённый план работы среди женского пролетариата, можем мы быть уверены, что разобьём последний оплот для контрреволюционной агитации, победим тьму, царящую среди работниц и крестьянок. Такую специальную работу среди женщин мы отстаиваем не для того, чтобы отделить товарищей мужчин от работниц, но чтобы влить эти новые кадры в нашу общую пролетарскую семью, борющуюся за коммунистические начала. Мы в течение последних лет разрабатывали план этой работы и, наконец, на нашем Всероссийском съезде пришли к определённому организационному плану, который затем в циркулярах ЦК был одобрен и разослан по партийным организациям.

План этот таков. Прежде всего при каждом партийном комитете, городском, районном или уездном, образуются комиссии по агитации и пропаганде среди работниц. Это не значит, что в эту комиссию войдут только одни работницы. Если нет налицо активных работниц-коммунисток, вы вовлекаете туда товарищей рабочих. Нужно, чтобы товарищи рабочие работали в этой области именно для сближения с работницами, нужно, чтобы эти товарищи понимали и знали, при каких трудностях приходится работницам пробивать свой путь, идя рука об руку к общей цели освобождения пролетариата. Поэтому в комиссию могут войти либо работницы, либо рабочие, это безразлично. Перед каждым из них должна быть лишь определённая задача: ведение агитации и пропаганды среди работниц и среди крестьянок. Не буду останавливаться на том, как должны они исполнять эту работу в смысле партийном. Естественно, что тут нужны митинги, издание листовок, собрания работниц, курсы, т. е. обыкновенная партийная работа. Это одна из задач.

Но у комиссий есть и другая задача. Мы должны подойти к работнице с точки зрения раскрепощения её от современных тёмных условий жизни, от той закабалённости в семье и в хозяйстве, в которой она находится. Нам нужно повести борьбу с этими угнетающими женщину условиями, раскрепостить её как хозяйку, как мать. И здесь самый лучший подход к женщине —это агитация не только словами, но и делом.

Кроме общепартийной работы у комиссий работниц поэтому встаёт ещё одна задача: агитация делом. Для этого партийные комиссии организуют группы работниц, ещё не коммунисток. Эти специальные группы комиссия связывает с соответствующими отделами рабочих Советов. Не буду останавливаться на форме организации этих групп, на деталях этой работы, потому что это имеется в наших циркулярах и инструкциях. Намечаю лишь общую линию: образуются группы работниц, среди которых могут быть ещё и некоммунистки, и эти группы состоят при соответствующих отделах социального обеспечения, просвещения, здравоохранения, труда, питания. Всего пока мы намечаем 5 отделов. Мы говорим работницам и крестьянкам: «Наша жизнь сейчас темна и тяжела, будем учиться, как помочь самим себе, как избавиться от многовековой кабалы и закрепощённости женщины хозяйством и семьёй. Идите к нам, и мы научим вас, как строить новую светлую жизнь на коммунистических началах. В первую голову нам нужны ясли. Мы свяжем вас через ваши группы с соответствующими отделами Советов. Вы станете помогать Комиссариату социального обеспечения строить ясли, дома материнства и т. д.». С другой стороны, отделы социального обеспечения, народного просвещения и др. при посредстве таких групп получают отборные силы женского пролетариата. В этих группах работниц и крестьянок партийные комиссии работниц делают доклады, воспитывая работников и приучая их помогать работе Советов. Таким образом, мы подновляем кадры работников для советского строительства. Это важно для нас, потому что вы знаете, какой сейчас недостаток в сознательных и преданных рабочих силах.

Кого мы должны сейчас выдвигать на работу? Достаточно здесь говорили все товарищи, что работников нам надо выдвигать из низов, из рабочего класса. Именно рабочие и работницы сами должны замещать советские должности. Мы знаем, что среди так называемых «советских барышень», которые сидят в различных комиссариатах, имеется много, очень много мелкобуржуазного, чуждого нам элемента. Нам надо других работников — идейных. Откуда мы их возьмём? Из работниц, из крестьянок, из пролетарок. Часто бывает, что мы ставим во главе какого-нибудь учреждения специалистку,— возьмём детские колонии, ясли. Она знает своё дело, но дух у неё чужой. У неё не хватает здорового классового инстинкта. Мы возьмём эту специалистку как руководительницу по определённой отрасли, но во главе учреждения должна быть работница. Классовый инстинкт поможет ей правильно наметить путь работы. Нам надо этих работниц, рассыпанных по всей России, собрать воедино, сплотить и воспитать в известном направлении.

В момент, когда товарищи мужчины отвлечены на фронт, кто может заменить их в тылу, как не работница? Сама жизнь выдвигает на первый план вопрос о привлечении женщин к строительству нового общества. Если мы хотим справиться со всеми трудностями, какие нас окружают, нам необходимо, чтобы партия напрягла все свои силы для того, чтобы воспитать из работниц активных коммунисток и практических работников в строительной работе Советов.

Многие из наших товарищей не знают, как подвинулась работа вовлечения женщин в наши ряды за последний год. Может быть, ни в одной другой области наша партия не может похвастаться такими успехами, как именно в данной области. Только в ноябре был созван Ⅰ Всероссийский съезд работниц. За 4 месяца мы успели установить связь почти со всеми губернскими организациями, где образованы партийные комиссии работниц, мы имеем живой обмен мнениями в целом ряде городов. В комиссию работниц при ЦК летят письма, запросы из глухих сел и деревень. Работницы и крестьянки просыпаются, жадно берутся за практическую работу, которая облегчает их положение как матерей, как работниц, как хозяек.

Мы сейчас уже, товарищи, имеем первый выпуск красных агитаторов-женщин. 85 работниц прошли в течение 6 недель специальные курсы. Эти курсы мы приурочили к социальному обеспечению. Мы все время помним, что агитировать среди работниц можно плодотворно только тогда, если мы будем агитировать и словом и делом. Поэтому мы связали эти курсы с отделом охраны материнства и младенчества. Что особенно важно: многие из работниц и крестьянок приехали к нам на курсы некоммунистками, но, когда они разъезжались, они покидали нас коммунистками в полном смысле слова, готовые не только вступить в партию, но и страстно защищать её задачи и великие цели. Уже в последние недели наши курсантки целыми группами ходили на собрания, и, где только меньшевики выступают, там наша группа мобилизует свои силы, чтобы бороться против меньшевиков. Те самые работницы, которые приехали к нам политически не оформившиеся, малосознательные, к концу работы были уже убеждёнными поборницами наших принципов. Я не хочу задерживать вашего внимания той работой, которая проделана нами в области организации работниц. Это как будто бы частности. Но я повторяю, нет, это не частность. Это часть общей, слитной большой партийной работы.

Я хочу указать ещё на одно. Товарищи, у нас есть своя газета, которую следовало бы выписывать на местах и распространять среди работниц. В Москве при «Коммунаре» два раза в неделю издаётся специальная страничка, посвящённая агитации и пропаганде среди работниц. Есть свои органы работниц и в провинции. И в Петрограде в «Красной газете» издаётся также своя страничка работниц. Сейчас, кроме того, у нас намечаются разъездные агитаторы для того, чтобы поставить дело на местах. Вот тот план работы, которому мы следуем.

Не забудьте, товарищи, что революция сейчас глубоко коснулась устоев семьи. Нам необходимо воспитать в самом деле нового человека. Но кто же воспитает этого нового человека-борца с чувствами солидарности, с чувствами глубокой ответственности своей перед коллективом, как не сознательная работница, которая сама является участницей борьбы этого коллектива и знает, что такое общественная ответственность? Нам необходимо сейчас идти на помощь уничтожающемуся на наших глазах непроизводительному домашнему хозяйству, заменяя его сетью потребительских коммунистических учреждений. Не бойтесь, будто мы насильно разрушаем дом и семью, не думайте, что женщина так крепко держится за свои ложки, плошки и горшки. Наоборот, когда мы идём с агитацией на фабрики и заводы и говорим: «Стройте общественные столовые и общественные прачечные»,— женщины не дают нам прохода и требуют, чтобы мы немедленно осуществили намеченный план. Если мы разъясняем значение социалистического воспитания, говоря, что такое детские колонии, трудовые коммуны, матери спешат к нам с детьми, несут их к нам в таком количестве, что мы не знаем, куда их поместить. У нас пока ещё не хватает сил построить все те учреждения, что намечаются самой жизнью, в которых чувствуется острая потребность при современном положении вещей. Надо идти навстречу этому стремлению работниц и крестьянок, к своему полному раскрепощению. Работница должна перестать быть хозяйкой на дому, выполняющей непроизводительный домашний труд, она должна внести свою лепту в общенародное хозяйство.

Работница должна помочь нам строить и воспитание на новых социалистических началах. Задача партии с помощью нашего организационного плана научить женщину этой важной работе.

Товарищи, на нашем Всероссийском съезде работниц товарищ Ленин сказал, что наша революция укрепится и упрочится только тогда, когда она будет опираться и на женщин рабочего класса.

Сейчас мы можем сказать, что первый шаг сделан. Теперь остаётся сделать следующий: посредством планомерной работы среди работниц помочь слиянию сил пролетариата — мужского и женского, чтобы совместными усилиями добиться общей великой цели завоевания и построения нового коммунистического общества.

Мы предлагаем вам, товарищи, следующую резолюцию:

«Признавая настоятельную необходимость укрепить наши силы привлечением работниц и крестьянок к борьбе за коммунизм и к советскому строительству, Ⅷ съезд партии предлагает всем партийным комитетам содействовать осуществлению этой работы на практике».

Новая женщина

Кто опубликовал: | 09.03.2021

Ⅰ

Кто такая новая женщина? Существует ли она? Не есть ли это плод творческой фантазии новейших беллетристов, ищущих сенсационных новинок?

Оглянитесь кругом, присмотритесь, задумайтесь, и вы убедитесь: новая женщина — она есть, она существует. Вы её уже знаете, вы уже привыкли встречаться с нею в жизни на всех ступенях социальной лестницы — от работницы до служительницы науки, от скромной конторщицы до яркой представительницы свободного искусства. И что всего поразительнее: вы гораздо чаще наталкиваетесь на новую женщину в жизни и только за последние годы начинаете всё чаще и чаще узнавать её облик в героинях изящной литературы. Жизнь десятилетиями тяжёлым молотом жизненной необходимости выковала женщину с новым психологическим складом, с новыми запросами, с новыми эмоциями, а литература всё ещё рисовала женщину былого, воспроизводила отживающий, ускользающий в прошлое тип. Какие яркие образы нарождающейся женщины-человека давала русская действительность в 70—80‑х годах. Но писатели шли мимо них, они их не чувствовали, не слышали, не схватывали, не отличали… Своей мягкой кистью чуть коснулся их Тургенев, но и у него эти образы тусклые, беднее действительности. Только в своей поэме — стихотворении в прозе,— посвящённой русской девушке, обнажил Тургенев голову перед трогательным образом той, которая посмела переступить заветный порог…

За подвижницами, имена которых запечатлены на страницах истории, следовала длинная вереница «безымянных»… Они гибли, как пчелы в потревоженном улье… Их трупами усеяна скалистая дорога в заветное, желанное, жданное будущее… Число их росло, умножалось с каждым годом. Но беллетристы, писатели продолжали шагать мимо них с тугой повязкой на глазах. Как будто изощрённый на привычных женских образах взор писателя не в силах был вобрать, усвоить и запечатлеть это новое. Беллетристика, совершенствовавшаяся, развивавшаяся, искавшая новых путей, новых красок и слов, продолжала упорно выводить обманутых, покинутых, страдающих слабых созданий, мстительных жён, очаровательных хищниц, безвольных «непонятых натур», чистых, бесцветных, милых девушек…

Флобер писал «Madame Bovary» в то время, когда рядом с ним, в плоти и крови, жила, страдала и утверждала своё человеческое и женское «я» такая яркая провозвестница нарождавшегося нового женского типа, какой являлась Жорж Санд1.

Толстой разбирался в эмоциональной, суженной вековым порабощением женщины психике Анны Карениной, любовался милой, безвредной Китти, играл темпераментной натурой самочки Наташи Ростовой в то время, когда безжалостная действительность туго скручивала руки всё растущему, всё увеличивающемуся числу женщин-людей. Даже самые крупные таланты девятнадцатого века не ощутили надобности заменить чарующую женственность своих героинь свойствами, отмечавшими грядущую новую женщину. И только литература последних десяти-пятнадцати лет, только новейшие писатели и особенно писательницы уже не могли обойти нарождающийся, выявляющийся тип, не могли не запечатлеть их на страницах своих новых творений.

Теперь этот тип становится уже не сенсационной новинкой, теперь вы встретите его не только в «передовом» романе à thèse2, разрешающем одну из современных многосложных проблем, но и в скромном, беспретенциозном бытовом рассказе.

Само собой разумеется, что тип «новой женщины» варьирует от страны к стране, что принадлежность к тому или иному социальному слою кладёт на него свой особый отпечаток, что психологической облик героини, её устремления, жизненные задачи могут значительно разниться между собою. Но как ни разнообразны эти новые героини, мы узнаем в них что-то общее, «видовое», что сейчас же позволяет нам отмежевать их от женщины прошлого. Те по-иному воспринимали мир, те по-иному реагировали, отзывались на жизнь. Не надо обладать ни особыми историческими, ни литературными познаниями, чтобы распознать лицо новой женщины в густой толпе обступивших её женщин прошлого. В чём это новое, в чём разница, мы не всегда отдаём себе отчёт. Ясно одно: где-то в подсознательной области у нас уже создался свой критерий, с помощью которого мы классифицируем, определяем женские типы.

Кто же такие эти новые женщины? Это не «чистые», милые девушки, роман которых обрывался с благополучным замужеством, это и не жены, страдающие от измены мужа или сами повинные в адюльтере, это и не старые девы, оплакивающие неудачную любовь своей юности, это и не «жрицы любви», жертвы печальных условий жизни или собственной «порочной» натуры. Нет, это какой-то «новый», «пятый» тип героинь, незнакомый ранее, героинь с самостоятельными запросами на жизнь, героинь, утверждающих свою личность, героинь, протестующих против всестороннего порабощения женщины в государстве, в семье, в обществе, героинь, борющихся за свои права, как представительницы пола. «Холостые женщины» — так всё чаще и чаще определяют этот тип. «Die Junggesellinnen»…

Основным женским типом близкого прошлого была «жена», женщина-резонатор, придаток мужчины, его дополнение. Холостая женщина менее всего «резонатор», она перестала быть простым отражением мужчины. Холостая женщина обладает самоценным внутренним миром, живёт интересами общечеловека, она внешне независима и внутренне самостоятельна… Двадцать лет тому назад такое определение ничего бы не говорило ни уму, ни сердцу. Девица, мать, просто «синий чулок», любовница или светская львица
à la Элен Куракина — всё это были понятия ясные, ходкие; но холостая женщина — ей не было места ни в литературе, ни в жизни. Когда в истории попадались женщины с чертами, напоминающими современную героиню, эти случайные отклонения от нормы рассматривались как психологический феномен.

Но жизнь не стоит на месте, а колесо истории, вращающееся во всё ускоряющемся темпе, заставляет уже людей одного и того же поколения вмещать новые понятия, обогащать свой лексикон новыми определениями. Новая, холостая женщина, о которой наши бабушки и даже наши матушки не имели представления, существует, она реальное, жизненное явление.

Новые, холостые женщины — это миллионы закутанных в серые одежды фигур, что нескончаемой вереницей тянутся из рабочих кварталов на заводы и фабрики, к станциям круговых дорог и трамваев, в тот предрассветный час, когда утренние зори ещё борются с ночною тьмою… Холостые женщины — это те десятки тысяч молодых или уже увядающих девушек, что в больших городах ютятся в своих одиноких комнатах-клетушках, увеличивая собою статистику «односемейных» хозяйств. Это те самые девушки, женщины, что ведут непрерывную, глухую борьбу за жизнь, что просиживают дни за конторским столом, что стучат на телеграфных аппаратах, что стоят за магазинным прилавком. Холостые женщины — это девушки со свежей душой и головой, полной смелых мечтаний и планов, которые стучатся в храмы наук и искусства, которые деловитой, мужской походкой обивают тротуары в поисках грошового урока, случайной переписки… Холостую женщину вы увидите сидящую за письменным столом, заканчивающую опыт в лаборатории, роющуюся в архивных материалах, спешащую на больничную практику, готовящую речь для политического выступления.

Как не похожи эти образы на героинь недавнего прошлого, на обаятельных, трогательных женщин Тургенева, Чехова, на героинь Золя, Мопассана, на безлично добродетельные женские типы литературы немецкой и английской даже 80‑х и начала 90‑х годов! Жизнь творит новых женщин — литература их отражает.

Длинной пёстрой лентой разворачивается перед нами недавно начавшееся шествие героинь нового женского облика. Впереди, расчищая густые, колючие заросли терновника современной, действительности, идёт своей спокойной, гордой, решительной поступью работница Матильда3. Терновник жизни до крови ранит руки, ноги её, терзает ей грудь… Но не дрогнет уже это окаменевшее, закалившееся в горе и муках лицо, лишь глубже врезаются горькие складки у рта, лишь холоднее блеск её непреклонно гордого взора. Новое горе, искра радости — редкая залётная гостья в рабочей среде — проходят мимо, не задевая её… Матильда стоит на горе, гордая, непоколебимая, непреклонная, закутанная в серую шаль… Статуя печали. Но глаза её устремлены в неведомое — она видит «будущее», она верит в него… Закалённая в ранних схватках с жизнью, пришла Матильда в город. Свежесть, юность, здоровье били в ней ключом. Постучалась у фабричных ворот и вошла в мастерскую. Кирпичное чудовище поглотило ещё одну жертву. Но Матильда не боится жизни. Уверенно и гордо переступает она через капканы, что, издеваясь над одиноко бредущей девушкой, ставит ей судьба. Житейская грязь и пошлость не прилипают к её опрятным одеждам. Матильда непоколебимо, в наивном неведении несёт через жизнь своё ясное, чистое человеческое «я». Она только «одинокая, бедная фабричная девушка», но она горда тем, что она такая, как она «есть», она горда своей внутренней силой, тем, что она сама по себе. Первая нежная, ясная, как сама молодость, привязанность, первая радость материнства… Первое ощущение любовной зависимости, робкий «бунт» за былую свободу… Потом волна новой, горячей, как лето, страсти… Страдания, муки любви, томление, боль, разочарование, и снова материнство, и снова одиночество… Но не покинутая, «погибшая» девушка, не жалкое, придавленное созданье стоит перед нами, нет, гордая, одинокая, замкнувшаяся в себе мать-человек. Растёт, крепнет личность Матильды, и каждая новая боль, каждая новая страница жизни лишь отчётливее выявляют в ней её сильное, непоколебимое «я».

Рядом с Матильдой, мягко ступая своими загорелыми, потрескавшимися от жары и непогоды босыми ногами, бредёт рязанская уроженка Татьяна4. Ходит с такими же бесприютными, как она сама, бездомными… «Кусок меди в куче обломков старого, изъеденного ржавчиной железа»… Сегодня занята в Майкопе в период косовицы, завтра бредёт на Дон с партией случайных товарищей… Где почуют заработок, туда и тянутся люди.

С ними и Татьяна. Свободная, как ветер, одинокая, как ковыль степной. Никому не дорогая. Некому постоять за неё. С глазу на глаз, грудь с грудью ведёт она непрерывную, неустанную борьбу с судьбою… Треплет, не жалеет её судьба, не ласкова она, сурова к холостым женщинам подобно Татьяне или Матильде… Но не гнётся Татьяна под ударами бича жизни, долго не гнётся, носит в душе своей мечту затаённую, снится ей земляное, незатейливо-ясное, как безветренный летний день, будущее… Ходит по свету и ищет своего счастья. А оно, точно издеваясь над Татьяной, уплывает всё дальше и дальше… И только крохи мимолётных, земных радостей подбирает жадная до жизни, вся насторожённая, вдумчиво-ласковая Татьяна-рязанская.

Растрогал душу её проходящий, заплакала, загорелась и отдалась ему просто, правдиво, как отдаются, вырывая у жизни свои маленькие земные радости, одинокие, «холостые» поневоле женщины, кочевницы-работницы. Но жизни своей с проходящим связать не захотела: «Не годится это мне… не согласна! Кабы ты крестьянин был, а так что толку? Одним часом жизни не меряют, а годами»…

И ушла, тихо улыбнувшись ему на прощанье, ушла искать своего задуманного счастья-мечту, ушла, унося с собою душу свою, будто одна она на земле и будто всё надобно ей одной устроить по-новому…

Идут Матильда и Татьяна, раздирают терновники жизни, прочищают руками и грудью своею новую дорогу к желанному будущему… А за ними толпятся, спешат вступить на новопроложенный путь новые женщины других социальных слоёв… И их цепляют, ранят оставшиеся ветки колючего терновника, и их ноги, непривычные к хождению по острым камням, покрыты запёкшимися ранами и по их следам бегут красные струйки крови… Но остановиться нельзя: тесной, непрерывной вереницей прибывают всё новые и новые на проложенный путь, и всё шире становится дорога… Горе ослабевшей!.. Горе обессилевшей!.. Горе оглянувшейся назад; в уходящую даль прошлого!.. Её столкнут с дороги тесные ряды спешащих вперёд… И с поникшей головою, в сторонке от новой дороги, побредёт ослабевшая, оглянувшаяся на серый замок прошлого рабства… В густой толпе идущих по новому пути женских образов мы узнаем героинь всех национальностей, всех общественных слоёв. Впереди вырисовывается красочная фигура артистки Магды5, этой гордой своим искусством, своим достижением девушки-женщины, с её дерзновенным для женщины девизом: «Я — это я, и только через себя я стала такая, какая я есть». Магда переступила через традиции бюргерского дома провинциального города, она бросила перчатку в лицо буржуазной морали. Но гордо стоит она, «согрешившая», в доме родительском, у себя на «родине». Магда знает цену своей личности и непреклонно защищает своё право быть такой, как она есть: «Перерасти свой грех — это ценнее той чистоты, что вы здесь проповедуете».

Решительно вступает на новую дорогу смелая, умная, яркая девушка Ольга6. Она вырвалась из старозаветной еврейской семьи и, преодолев ряд жизненных препятствий, попала в водоворот жизни большого европейского города. Её приобщают к избранному кружку интеллектуальных «сливок общества», пёстро разворачивается перед ней жизнь культурно-капиталистического центра… Борьба за жизнь, борьба с интеллигентской безработицей, борьба за утверждение себя, как человека и как женщины. Ольга живёт так, как живут тысячи девушек-интеллигенток в большом культурном городе,— одинокой, трудовой жизнью. Ольга не боится жизни и смело требует у судьбы своей доли личного счастья. Тот, кого любит Ольга, и близок и далёк от неё. Их жизненные пути временно скрещиваются. Основать общую жизнь — это не в интересах обоих. Любовь — лишь полоса в их богатой переживаниями жизни. Страсть тухнет, гаснет, отмирает и любовь. Они расходятся. И опять перед нами не слабая, жалкая, покинутая девушка, но человек, испивший из чаши, в которой вино было смешано с оцетом7. Ольга сильнее своего избранника. В минуту несчастья, даже любовного горя, он бежит к Ольге, как единственно верному другу… В сложной, богатой переживаниями и борьбой жизни Ольги любовный роман — лишь привходящий «эпизод»…

В толпе новых женщин, величаво подняв свою красивую голову, уверенно ступает женщина-врач Лансевеле8, типичная холостая женщина. Её жизнь — наука и врачебная практика. Её храм и дом одновременно — клинические залы. Среди коллег-мужчин она завоевала признание и почтение; мягко, но упорно отклоняет она всякие матримониальные попытки с их стороны. Для любимого дела, без которого она не могла бы жить и дышать, ей нужна её свобода, её одиночество. Строгие одежды, размеренная жизнь по часам, борьба за практику, торжество самолюбия при победе над диагнозом коллеги… На читателя уже веет холодом от образа «эмансипированной женщины». Но как бы в случайно подсмотренной сцене он вдруг случайно узнает докторшу совсем с другой стороны. Каникулы и она со своим «другом», тоже врачом, отдыхает на лоне природы. Здесь она женщина, здесь царит её женское «я». Воздушные, светлые одежды, радостный смех… Она не скрывает своей «связи» и если не живёт со своим другом в Париже, то только потому, что так им, коллегам, «удобнее»…

Перегоняя величавую докторшу, несётся, спешит горячая Тереза9, вся огонь, вся стремление. Она — австрийская социалистка, пламенная агитаторша. Побывала в тюрьме. С головой ушла в партийную работу. Но когда волна страсти захлёстывает и её, она не отрекается от блеснувшей улыбки жизни, она лицемерно не кутается в полинялую мантию женской добродетели, нет, она протягивает руку своему избраннику и уезжает на несколько недель испить из кубка любовной радости и убедиться, насколько он глубок. Когда же кубок, оказывается плоским, она отбрасывает его без сожаления и горечи. И снова за работу… Для Терезы, как и для большинства её товарищей-мужчин, любовь — лишь этап, лишь временная остановка на жизненном пути. Цель жизни, её содержание — партия, идея, агитация, работа…

С рассудительным спокойствием избирает себе новую дорогу другая новая женщина — Агнесса Петровна10, одна из первых русских героинь типа «холостых». Она — писательница и секретарь редакции, она «прежде всего человек дела». Когда Агнесса работает, когда ею овладевает какая-нибудь мысль, идея, для неё тогда ничто и никто не существует. «Этим я делиться не умею, и тогда я хочу свободы и свободу свою не отдам ни за какую любовь». Но когда Агнесса возвращается из редакции и меняет своё рабочее платье на шёлковый капот11, ей приятно сознавать себя «просто женщиной» и на мужчине проверять своё обаяние. В любви она ищет не содержания и не цели жизни, а лишь того, что обычно ищут мужчины: «отдыха, поэзии, света», но власти над собой, над своим «я» даже со стороны любимого мужчины она органически не признаёт.

«Принадлежать мужчине как вещь, отдать ему свою волю, своё сердце, посвятить весь ум и все силы на то, чтобы ему одному было хорошо, сделать это с полным сознанием, с радостью,— тогда женщина может быть счастлива. Но почему это именно одному?.. Если надо забыть себя, так я это сделаю скорее не для того, чтобы у него одного был хороший обед и спокойный сон, а для десятков других, несчастных»…

И когда Мятлев делает попытки посягать на свободу Агнессы, когда он ставит свою любовь между нею и её делом, её писанием, Агнесса считает их договор нарушенным и союз расторгнутым…

Не спеша, с оттенком неуверенности, следует за Агнессой менее законченный образ холостой женщины — Веры Никодимовны12. Вера Никодимовна — курсистка последнего поколения, с налётом модернизма. У неё есть «прошлое», и это прошлое, кончившееся «ужасной, ужасной пошлостью», оставило тёмный след на душе. Не одна «физиология» толкнула рассудочную и скорее холодную Веру в объятия мужчины… «Никто не знает, как мало виновата в этом чувственность, как далеко это от распущенности»,— признаётся она своей молоденькой приятельнице. Что-то другое стояло за этим. Что именно? Жажда материнства?

Быть может, искание близкой, понятливой души — этой опасной удочки, на которую попадаются даже трезво-рассудочные холостые женщины… С тех пор Вера Никодимовна окружена ищущими её мужчинами. Но, сторонясь сближения с ними, она по атавистической привычке, унаследованной от бабушек, дразнит их надеждами; быть «обворожительной» стало её специальностью. Но в противоположность бабушкам за свободу свою она держится крепко, и за пределами гостинного флирта Вера Никодимовна — работающая, думающая женщина-человек…

С грустной улыбкой проплывает мягкий образ чахоточной Мери13, за ней, постукивая своими поношенными башмаками, спешит на заработки маленькая, смелая подвижница Таня14. Им вслед несётся гаденький смех духовно-бедной, пошлой Аннет15, своего рода пародии на холостую женщину. Наивно-грубовато пробивается по новому пути героиня Санжар — Анна16. Взявшись за руки, идут «районщицы»: Мирра, Лидия, Нелли17. У каждой есть что-то своё, святое, не женское только. Даже у будто бы пустенькой Лидии — её тщеславие, её карьеризм… Но когда налетает любовь, когда женское естество предъявляет свои права, тогда все эти девушки без былого сентиментального ужаса перед собою переступают запретный для девушки порог… А там опять закручивает их многострунная жизнь, в которой любовь — лишь привходящая мелодия…

Лаская глаз своим душевным изяществом, будто вся сотканная из мягких, акварельных тонов, скользит, избегая острых камней, артистка театра варьете — Рене18. С разбитыми иллюзиями, с израненным сердцем ушла она от мужа, бросила перчатку свету, к которому принадлежала когда-то. Её жизнь теперь — в искусстве, в творимых его мимических танцах и сценках без слов. Кочующая, утомительная, трудовая жизнь… Она не ищет, а бежит от приключений: слишком изранено, исколото сердце. Свобода, независимость и одиночество — венец её личных желаний. Но когда Рене после долгого трудового дня садится к камину в своей одинокой квартире, она ощущает, как безглазая тоска одиночества вползает в комнату и становится за её креслом.

«Я привыкла жить одна — заносит она в свой дневник,— но сегодня я себя чувствую такой одинокой… Разве я не самостоятельная, не свободная?.. И… ужасно одинокая»… Не звучит ли в этой жалобе женщина прошлого, привыкшая слышать вокруг себя знакомые, любимые голоса, ощущать чью-то привычную ласку?

И Рене, когда встречает на пути своём настойчивую любовь-привязанность, позволяет налетевшей волне и её подхватить. Но страсть не ослепляет, не туманит привычного к анализу мозга.

«Се ne sont que mes sens qui sont attaques,— констатирует она с грустным сожалением,— point d’autres delires que celui de mes sens»19. Рене трезвеет. Новая любовь не даёт того, что искала Рене.

В объятиях любимого она по-прежнему одинока, и «la Vagabonde» бежит, бежит от своей любви, бежит потому, что эта любовь так далека от её утончённых запросов любви.

Прощальное письмо Рене к покидаемому другу — это документ современной, требовательной, взыскательной к жизни женской души…

За ней проходит героиня Бенетта20, писательница, девушка-женщина. Порыв экстаза, преклонения бросил её в объятия большого музыканта, но пережитое только помогает ей найти и утвердить себя, выявить свой талант писательницы и трезвее, вдумчивее, сознательнее отнестись к жизни. Когда же налетает новая любовь, она уже не бежит от неё в ужасе, как бы делали героини былых английских романов, считая себя недостойными — падшими, но с улыбкой идёт ей навстречу.

Стремительно рвётся вперёд беспокойная, темпераментная Мая21, с её иронической складкой ума. Все события её жизни — лишь этапы для отыскания самой себя, для утверждения себя-личности: борьба с семьёй за самостоятельность, разрыв с первым мужем, кратковременный роман с ориентальным героем, вторичный брак, полный изощрённых психологических сложностей, внутренней борьбы в душе самой Май между «старой» и «новой» женщиной, живущей в ней; опять разрыв, опять искание, пока Мая не встречает, наконец, человека, который умеет отнестись с уважением к её «голосу» — этому символу личности, признать его ценность и образовать тот внутренне свободный любовный союз, о котором Мая всю жизнь томится.

Жизнь Май полна психологических сложностей, переживаний; но то, что давно бы сломило женщину прошлого (измена любимого человека, разрыв с двумя мужьями), то служит лишь «уроком» для Май, позволяя ей полнее осмыслить себя. Она следует бессознательно совету Гёте — каждый день начинать жизнь сначала, как будто только сегодня она началась… «Моя сильная, смелая воля, которую ничто не могло сломить, спасала меня. Моя бессознательная воля сохранить самое себя. Как рука ангела-хранителя, вела она меня через жизнь»,— говорит сама Мая.

И всё-таки в Мае ещё очень много пережитков прошлого. Новая, самостоятельная, внутренне свободная женщина постоянно борется с атавистической «тенью мужа», его резонатором. Как знакомо её наивное, добросовестное старание «подделываться» даже внутренне под вкус того мужчины, которого она любит, «исправить» себя соответственно идеалу, который рисует себе её избранник. Будто сама по себе она ценности не имеет, будто её личность измеряется лишь отношением к ней мужчины. Это та атавистическая в женщинах черта, которая заставляла даже такую великолепную, такую яркую, такую обаятельную индивидуальность, как Жорж Санд, то вместе с пылким Мюссе отрекаться от земли, то в угоду трезвого политика Мишеля из Буржа кутаться в политическую тогу и пытаться отречься от витания в надзвёздном мире художественного творчества… Но сильная индивидуальность женственной Жорж Санд сама ставила границы таким экспериментам. Наступал момент, когда Жорж Санд ощущала, что начинает терять себя, что в приспособлении своём женщина, Аврора Дюдеван, погубит, съест, затопчет смелого, мятежного, стремительного мечтателя, поэта Жоржа Санд. Тогда она неожиданно выпрямлялась во весь рост своей сильной, яркой личности, и чуждые ей душевные порывы спадали сами собою. В таких случаях Жорж Санд рвала прежнюю связь беспощадно. И если такое решение назревало в её душе — ничто уже не могло её удержать, никакая власть, даже собственная страсть не могла сломить волю этого большого человека с чарующей, чутко-отзывчивой женской душою… Когда Аврора Дюдеван темной осенью скачет из своего имения Ногана на мимолётное, прощальное свидание с Мишелем из Буржа, хотя решение уже созрело и принято — порвать с ним, вы не боитесь за Ж. Санд, вы чувствуете, что это свидание не в силах изменить её решение, что это лишь последняя дань гаснущей страсти, которую Жорж Санд кидает плачущей Авроре… Этап перейдён, переживанию поставлена точка.

Мая Мейзель-Хесс, разумеется, мельче, слабее Жорж Санд, но и для неё есть предел приспособления к возлюбленному, и её атавистическая склонность отказаться от себя, стушеваться, раствориться в любви наталкивается на уже развитую, определившуюся в ней человеческую личность. И Мая в нужную минуту тоже выпрямляется и уходит, спасая себя, «свой голос»…

Как трудно современной женщине сбрасывать с себя эту воспитанную веками, сотнями веков способность в женщине ассимилироваться с человеком, которого судьба выбрала ей в властелины, как трудно ей убедиться, что и для женщины грехом должно считаться отречение от самой себя, даже в угоду любимому, даже в силу любви…

Возле Май твёрдо ступает холодно-рассудочная, честолюбивая Ута22. Ута — артистка; вся её жизнь — это сплошное выявление и украшение своего «я», которое она сама ценит превыше всего в мире. Как будто самое искусство дорого ей лишь как способ полнее и всестороннее развить и проявить свою сильную индивидуальность. Это — естественная реакция против векового самоунижения женщины, её покорного отречения от права быть самоценной личностью.

Сильное, яркое честолюбие, холодный ум, громадный эгоизм и яркий сценический талант перевешивают и загоняют в тёмный угол Уту-женщину. Равнодушно проходит она мимо личного счастья, мимо беспредельной привязанности Клодта. Его любовью она дорожит, любуясь в ней на своё отражение, как в зеркале. Когда Клодт на её глазах, толкаемый отчаянием, измученный холодным равнодушием Уты, изменяет ей, Ута плачет, но в ней оскорблена не женщина, а артистка, стоящая у всех на виду, поклонник которой посмел уйти к её сопернице, к ненавистной Фрончини. Рыдает в ней не любовь оскорблённая, а задетое самолюбие. Ута до конца романа остаётся верной себе — она несёт через жизнь свой душевный холод и преклонение перед собственным «я»… Но не потому ли, что в Уте отсутствует тот «священный огонь», который и из маловышколенных артистов делает «великих», может, легкомысленная, темпераментная самочка Фрончини побеждает умную, тонкую, даже «великую» в своём разработанном искусстве, бестемпераментную Уту?

В толпе мелькает балованная жизнью художница Таня23. Таня — замужняя женщина, и тем не менее её нельзя не отнести к типу «холостых» женщин, как нельзя не отнести сюда и Маю, три раза заключавшую формальный брак. Таков их внутренний облик. Разве даже живя под одной кровлей со своим гражданским мужем «Зигфридом», Таня не остаётся по-прежнему свободной, самостоятельной, человеком — «сама по себе»? Она морщится, когда её муж, представляя её друзьям, как жену, не называет её по собственному имени. Каждый из них живёт в своём мире; она — искусством, он — своей профессурой, наукой. Это пара хороших друзей-товарищей, связанных душевными узами, но как добрые друзья, не стесняющие свободу друг друга.

В эту ясную атмосферу врывается слепая физиологическая страсть Тани к красивому самцу Старку. В Старке Таня любит, разумеется, не его духовный облик, не его «душу», а das ewig Mannliche, что потянуло её к нему с первой встречи. Мимо его духовного облика она скользит так, как до сих пор мужчины скользили мимо души даже страстно любимой женщины и беспомощно разводили руками, когда «обожаемая» Аня, Маня или Лиза в слезах бросали им привычный упрёк: «Но душу-то, душу-то ты не даёшь свою»… Отношение Тани к Старку вообще носит на себе печать чего-то мужского. Чувствуется, что как личность она и ярче, и сильнее, и богаче его. Таня слишком человек, слишком мало самка, чтобы голая страсть могла удовлетворить её; она сама сознает, что страсть к Старку не обогащает, а беднит её душу, сушит её. Характерно, что Таня меньше страдает от сознания своей измены мужу, сколько в минуты отрезвления от любовных чар мучится несовместимостью такой любви с планомерной, усидчивой работой, составляющей суть жизни Тани. Страсть съедает силы, время Тани, мешает свободной работе творчества… Таня начинает терять себя и то, что для неё самое ценное в жизни. И Таня уходит, Таня возвращается к мужу, но не потому, что так велит «долг», и не из жалости к нему, а из любви к самой себе, спасая себя, свою личность24. Со Старком она может потерять себя. Она уходит, унося под сердцем ребёнка Старка… Уходит, когда страсть ещё не угасла… Где героини романов доброго старого времени, которые бы имели мужество, смелость поступить, как Таня?

Таня делает тот выбор, какой в своё время сделала одна из первых новых по психологии женщин Ибсена — Эллида. Когда человек с моря требует, чтобы Эллида последовала за ним, а муж предоставляет ей полную свободу выбора — Эллида остаётся с мужем. Она осталась, сознавая, что этим она сохраняет свою внутреннюю свободу, тогда как, уйдя с человеком из-за моря, она её утратит. Эллида осознала, что ей угрожает самый страшный для женщины плен — плен страсти, власть того, кто держит её женское сердце в своих руках…

Скромно пробирается душевно стойкая, духовно-сильная Иозефа25, своими руками помогая обламывать торчащие ещё по краям дороги колючие кусты житейского терновника. Она утаптывает дорогу к экономической самостоятельности женщин буржуазной среды, она указывает путь к свободным профессиям… Неуверенной стопой нащупывает путь чуткая, насторожённая Криста Рулянд26, этот чарующий духовный облик просыпающейся женщины, большими, широко раскрытыми глазами вопрошающей мир, ищущей «новой правды», женщина, впервые научающаяся познавать самое себя. Её девиз: «Я — это я, ты – это ты, единое мы только в любви».

Затаив трагедию своей души, свою ей самой непонятную, жуткую, непривычную «мировую скорбь», пробирается робко, по краешку дороги, с ещё закрытыми для «новой правды» глазами героиня Юшкевича — Елена27. Она — не холостая и даже не вполне новая женщина: в сложный узел сплелись в её психологии чёрточки нового и старого типа. Вечно женское в ней ярко и сильно, но дух её — её человеческое «я» — полон сурового вопроса, мягкая, женская душа, податливая, любящая, полна женских противоречий и даже рабской лжи, а мятежный, непримиримо ищущий, вопрошающий дух делает из Елены образ нового склада. В мягких тонах описал её Юшкевич и так бережно, так любовно касался этого образа, будто боялся словом одним разбить эту хрупкую женскую душу, погибшую от трагедии духа.

В толпе новых женщин мы различаем Ренату Фукс28, эту «бунтующую душу», сумевшую сохранить свою душевную чистоту, прейдя через стыд и грязь. На лице её застыло величавое спокойствие, на девичьих руках её лежит младенец, будущий «новый человек»… Рядом с ней гордо ведёт за руку свою дочь героиня Грэнт Аллена29, дитя любви, дитя «демонстративно» неоформленного союза… Деловито размахивая руками, бежит в свою лабораторию химичка Мария30, с ясной улыбкой и найденной в жизни гармонией… Высоко над головой несёт среди облепляющей её грязи житейской проститутка Милада31 свою «священную миссию»… Надев на себя личину «кокетливой самочки», сознательно переступает через собственную страсть эсеровка Анна Семеновна32… Иронизируя над предрассудками света, лёгкой походкой, не задевая своими воздушными одеждами терниев жизни, скользит эмансипированная английская студентка Фанни33… Мелькает знакомое лицо другой студентки далёкого севера — Анны Map…34 Пытаются вступить на новый путь отдельные героини Бьернсена, Ионаса Ли («Дочери Коменданта»), Яковсена, Лефлер. Тревожно останавливаясь, будто прислушиваясь к голосу женщины прошлого у себя в душе, нехотя вступает на новый путь Дженни35 норвежской писательницы Ундзет. Как и Таня Нагродской, она убегает от отца своего будущего ребёнка, чтобы материнство не скрепило ещё сильнее уз, начавших её тяготить… Всё смелее идёт она теперь по новому пути; но голос прежней женщины напоминает о прошлом, будит забытые эмоции, понятия, представления… Дженни останавливается, Дженни оглядывается назад и падает мёртвая.

А мимо проплывают всё новые и новые образы женщин, просыпающихся, «бунтующих», ищущих…

Мягкий, чарующий силуэт Франсуазы Удон36 с её любовью-дружбой к Кристофу, с её страстью к другому, с её огненным темпераментом, ненасытным честолюбием артистки, железной волей и чуткой, деликатной душой… Рядом с нею неприкрашенный, жизненный тип работящей, уравновешенной Сесиль37, не сознающей, что в её покойном «достижении» сокрыта «новая правда»… Суфражистка Юлия Франс38, беглянка из России Мария Антин39, еврейская девушка, пробившая себе путь к американскому гражданству, к обеспеченному положению, отдельные героини Рикарды Хук40, Габриель Рейчер, Сары Гранд, Гемфри Уорд, Крандиевской, симптоматического Боборыкина, салонного Марселя Прево41…

Много их, не перечислить всех в этом беглом очерке. Но именно то, что этих новых женщин так много, что с каждым днём прибывают всё новые и новые, что эти образы уже в опошленном виде попадаются даже в лубочных писаниях Вербицкой,— это показатель, что жизнь неустанно творит и созидает новый женский тип.

Что-то чужое, порой отталкивающее нас своею непривычностью, несёт с собою новая женщина. Мы приглядываемся к ней, ищем знакомых, милых черт, какими обладали наши матери, бабушки. Но перед нами встаёт, заслоняя прошлое, целый мир новых эмоций, переживаний, запросов. Мы недоумеваем, мы почти разочарованы… Где былая милая женская покорность и мягкость? Где привычное уменье женщин «приспособиться» в браке, стушеваться даже перед ничтожным мужчиной, уступить ему первенство в жизни?

Перед нами женщина-личность, перед нами самоценный человек со своим собственным внутренним миром, перед нами индивидуальность, утверждающая себя, женщина, срывающая ржавые оковы своего пола…

Ⅱ

Каковы, однако, те свойства характера, те новые эмоции, те чёрточки в психологии женщин, которые позволяют нам отнести их по внутреннему облику к разряду новых женщин, холостых?

Эмоциональность была одним из типичных свойств женщины прошлого, эмоциональность служила одновременно и украшением, и недостатком женщины. Современная действительность, вовлекая женщину в активную борьбу за существование, требует от неё уменья побеждать свои эмоции, уменья переступать не только через многочисленные препятствия социального характера но и волею укрощать свой немощный, легко, по-женски, ослабевающий дух. Чтобы отстоять у жизни свои новозавоёвываемые права, женщине приходится совершать над собой гораздо большую воспитательную работу, чем мужчине. Чёрные думы, заботы гнетут Иозефу в романе И. Фраппан: «труд», слабые плечи её гнутся под непривычной ношей жизни. Ей хочется разрыдаться, разжалобиться над собою, как это делали прежние женщины, отдаться своему горю. Но работа — установленная, размеренная по часам работа в клинике — не ждёт. Её нельзя по произволению отсрочить, отодвинуть, подобно уборке дома или штопанью детского платья… Иозефе приходится сделать привычное для мужчины и незнакомое для женщин прошлого усилие над собою, запрятать под замок своё личное, и в урочный час — она в клинике…

У Матильды умирает ребёнок — её радость, всё, что осталось ей от её знойной, как лето, любви… Но станок крепко приковывает Матильду к фабричной мастерской, и её привычные пальцы работают, не обрывая ниток…

Современная действительность беспощадно требует от каждой женщины, имеющей промысел, профессию, работу вне дома, той доли внутренней самодисциплины, того уменья волей побороть эмоции, какая лишь в виде исключения встречалась у женщины прошлого.

Ревность, подозрительность, нелепая «бабья» месть, разве же это не типичные свойства женщины прошлого? Ревность — эмоция, которая лежала в основе почти всех трагедий женской души. Разумеется, ревность является трагедией и мужской души, но для своего Отелло Шекспир избрал не самодисциплинированного, культурного англичанина, не интеллектуально-утончённого венецианца, а эмоционального мавра…42

Эмоциональность женщины заставляла её доводить свою ненависть соперницы до уродливейших форм, заставляла выступать на поверхность самые жалкие, «рабьи» свойства женщины. Если героиня и не всегда обливала серной кислотой свою соперницу, то уже наверное обжигала её ядом своей клеветы.

Новые женщины — не собственницы в своих переживаниях. Требуя уважения свободы чувства для себя, они научаются допускать эту свободу и для другого. Характерно повторяющееся в целом ряде современных романов отношение героинь к своим соперницам. Вместо серной кислоты и клеветнических нападок мы встречаем бережно-чуткое отношение к другой женщине, сопернице. Мая и первая жена её избранника в «Die Stimme» не только не ненавидят одна другую, но находят общий язык и во многом оказываются ближе друг к другу, чем тот, кто владеет сердцами обеих. Мая плачет над теми оскорблениями, которые «он» наносит душе её соперницы. И будто личную обиду испытывает она, узнав, как страдала её соперница, когда их общий «он» брал её как «законную», ему принадлежащую вещь, без согревающей ласки, без призывных поцелуев… Мая оскорблена за «женщину», Мая умеет чувствовать не узко-индивидуально, в Мае уже появляется незнакомая былым женщинам эмоция: эмоция коллективности, товарищества…

А разве не характерно отношение той же Май к ненужной, нелепой измене её второго мужа? Она застаёт своего супруга en flagrant délit43, но Мая не падает без чувств и не поднимает скандала… Она убегает, и убегает к кроваткам детей его первой жены… Эти спящие детские головки омывают её скорбь от грязи… Она возвращается в свою одинокую квартиру.

Её знобит. Мая разводит огонь, кутается в шаль и заставляет себя взяться за чтение интересующей её книги… Так она скорее уйдёт от себя самой, так она найдёт нужное равновесие…

Ирина в романе Кредо («В тумане») не только мирится с былой привязанностью Виктора, она требует от него бережного отношения к душе её соперницы… Зато Виктор, узнав о прошлом Ирины, вопрошает тоном оскорблённого самца: «Который я по счёту? Я хочу знать… Много их было?..». Виктор — передовой человек, писатель, но и в нём «зверь» сильнее, чем в пустенькой Ирине, весь облик которой представляет интерес только потому, что и она протягивает руки к новой правде жизни.

В новой женщине «ревнивую самку» всё чаще и чаще побеждает «женщина-человек».

Другой типичной чертой современной женщины является её повышенная требовательность к мужчине, черта, на которую часто указывает в своих писаниях и Эллен Кей. Женщина прошлого была веками приучена к небрежному отношению к себе, к её маленькому, бедному духовному миру, со стороны её властелина и бога. Она мирилась и со снисходительными улыбками мужчины над её женскими слабостями и горестями, с невниманием к тому, что она думает, что переживает. Разве не удивляются и теперь мужчины, когда узнают, что лишь редко они умеют прислушаться к женщине даже в минуты интимнейших переживаний?.. Такое поверхностно-небрежное отношение к женскому «я» бывало и раньше причиной семейных трагедий.

Опытные Дон-Жуаны умели взять не только тело женщины, но и завладевали её душой, зачастую лицемерно разыгрывая с нею комедию «понимания», бережно-любовного отношения к её незначительному «я», мимо которого более искренний муж проходил небрежно, равнодушно. Но Дон-Жуаны приходили и уходили, а законный властелин оставался, и женщина, веками приспособляясь к жизни, умеряла свои собственные запросы и требования, сводила своё понятие о счастье на удовлетворение внешнего, вещественно-осязаемого…

«Он» дарил кольца и серьги, «он» носил цветы и конфеты. Значит — любил!.. А если бывал деспотичен и груб, если налагал ряд запретов и требований — на то было его право, право властителя сердца!..

Современная женщина становится требовательной, она желает и ищет бережного отношения к своей личности, к своей душе. Она требует уважения к своему «я». Деспотизма она не выносит. Когда ориентальный возлюбленный Май запрещает ей петь в концертах, а узнав о нарушении этого запрета, решается «в наказание» не писать ей целых две недели, он убивает в ней чувство к себе. «Наказывать» её? Свободно отдавшую ему своё сердце?

В этом отстаивании своей внутренней свободы есть что-то напоминающее женщин древних саг, женщин эпохи родового быта. «Твоя воля исполнена. Но во мне ты потерял жену»,— бросает мужу-королю Розамунда, когда он заставляет её выпить из черепа её убитого им отца. И в устах Розамунды — это не пустая угроза: она убивает мужа, которого до того страстно любила.

Современная женщина может простить многое из того, с чем всего труднее помирилась бы женщина прошлого: неумение мужчины доставить ей материальное обеспечение, небрежность внешнюю к себе, даже измену, но никогда не забудет, не примирится она с небрежным отношением к её духовному «я», к её душе. Если её друг «не слышит» её, отношения теряют для новой женщины половину ценности.

Когда возлюбленный Кристы Рулянд на её вопрос, как он смотрит на женщину, сначала отшучивается, а затем высказывает банально-ходячие взгляды, Криста чувствует невольное отчуждение. Как мог он, тот, кто купил её душу своим внимательным отношением к ней, к её духовному «я», оказаться «настолько глух», чтобы не понять, как важно было ей услышать от него другое? Не прощает Франку Криста, как не прощает этого и всякая новая женщина, той перемены, какая совершается в психологии мужчины, добившегося обладания: ту самую женщину, которую мужчина полюбил за её смелый полет, за её самобытность духа, он стремится закрепить за собою, потушить в ней «священный огонь» искания, дорожа ею, низводить её на степень предмета его радости, его наслаждения. С удивлением замечает Криста Рулянд, как тот самый Франк, который пытался втянуть её в сферу своих духовных интересов, который мечтал о совместной агитационной поездке, начинает жить отдельно от неё, своим особым интеллектуальным миром. О совместной поездке, разумеется, больше нет и речи. Но даже и в те минуты, когда Криста жадно следит за работой его мысли, он, Франк, ощущает в ней лишь женщину, тем более пленительную, чем тоньше и духовнее весь её облик. Будто своей духовностью, своим умением витать с ним в надземных сферах мысли Криста только обостряет его чувственный порыв к ней. Точно «обокраденная», отходит Криста от него. Новая женщина простит обиду, нанесённую «самке», но не забудет даже простого невнимания к себе, как к личности… Это та же требовательность к духовному облику избранника, о которой говорит и Вера Никодимовна. У женщин, по мнению Веры, ум, даже «доброкачественный», играет второстепенную роль.

«Главное же в ней нравственное начало. И вот, когда мы учимся и читаем, то оно и развивается, это нравственное начало, изощряется, утончается. И мы становимся необыкновенно чутки нравственно и требовательны. А у мужчин это нравственное начало застаивается и слабо движется вперёд. Вот мы и несчастны… Мужчины часто недоумевают, что нас отталкивает от них?»

Потребность женщины, чтобы мужчина любил в ней не столько её безлично-женское, сколько ценил бы в ней то, что составляет духовное содержание её индивидуального «я», естественно, выросла на почве познания себя, как личности. «Я проклинаю моё тело женщины, из-за него вы не замечаете, что у меня есть и другое, более ценное»,— всей своей книгой выкрикивает Надежда Санжар («Записки Анны»). И этот протест в той или иной форме повторяют героини всех национальностей. Даже несложная душа горьковской Татьяны уже протестует против отношения к себе как к простому орудию наслаждения.

«Он бы одолел… А я не хочу, я не могу так, без сердца, словно кошка… Экие вы все какие… несуразные…».

Чем ярче личность женщины, чем отчётливее чувствует она себя «человеком», тем острее воспринимает она обиду со стороны мужчины, который своей веками притуплённой психологией не умеет разглядеть за желанной женщиной пробуждающегося человека, личность.

Эта повышенная требовательность к мужчинам заставляет многих героинь современных романов переходить от увлечения к увлечению, от любви к любви, в томительных поисках своего недостижимого идеала: гармонии страсти и душевной близости, совмещения любви со свободой, соединения товарищества с обоюдной независимостью.

«Ничто так страстно не желаю я,— восклицает беспокойная, ищущая Мая,— как найти человека, от которого я не пожелала бы уйти, от которого я не захотела бы уехать».

А «la Vagabonde» порывает со своим другом только потому, что в ней живёт неутомимый идеал более полного и совершенного любовного общения. Современная действительность обманывает всех этих наивных искательниц гармонической, полной любви. Они беспощадно рвут любовные узы, они уходят, чтобы найти мечту свою… И забывают при этом, что то, чего они сейчас ищут, осуществимо только раз в далёком будущем, для людей с обновлённый строем души, людей, органически усвоивших представление о том, что и в любовном союзе товариществу и свободе должно быть отведено первое место.

Прежняя женщина совершенно не умела ценить личной самостоятельности. Да и что могла она с ней начать? Что может быть более жалкого, беспомощного, чем брошенная жена или любовница, если это женщина прежнего типа? С уходом или смертью мужчины женщина теряла не только материальное обеспечение, но и рушилась её единственная моральная опора. Неприспособленная стоять одна лицом к лицу с жизнью, женщина прошлого боялась одиночества и готова была при первой возможности отречься от ненужной, постылой самостоятельности.

Современная, новая женщина не только не боится самостоятельности, но и научается ею дорожить по мере того, как интересы её всё шире и шире выходят за пределы семьи, дома, любви. Для Веры Никодимовны ничего не может быть ужаснее материальной зависимости от мужчины. «Вот если б я зависела от мужчины и должна была бы выбрать из них такого, который был бы моим мужем и содержал бы меня, я была бы несчастна…» — говорит она подруге. Иметь «мужа», собственника и властелина её души — эта мысль страшит Веру, как только тюрьма может страшить узника, вырвавшегося наконец на свободу…

«На это рабство я никогда не пошла бы… Однажды было нечто подобное…

— Разве вы замужем?

— Нет, не замужем… Но был роман и страсть…».

Современная женщина ощущает в браке свою скованность даже тогда, когда отсутствуют внешние, формальные скрепы. Психология «старого» человека, живущая в нас, создаёт узы моральные, которые по крепости своей не уступят и внешним цепям…

Но тем упорнее бегут новые героини от всего, что и внешне закрепляет их за властелинами сердца. Материальная зависимость от мужчины, полная беспомощность в мире, без надёжной опоры мужской руки, заставляла женщин прошлого типа заботиться прежде всего о конкретизировании своих отношений с мужчиной, о закреплении любовных уз. Только тогда она чувствовала себя в безопасности. Современная женщина, принуждённая самостоятельно нести материальную тяготу жизни, относится к форме либо отрицательно, либо равнодушно. Она даже не спешит давать определения своим любовным отношениям. На вопрос подруги, каково отношение Рене (la Vagabonde) к её возлюбленному, что это: гражданский ли брак? любовная ли преходящая связь? — Рене только плечами пожимает:

«Мы… мы просто изучаем друг друга,— бросает Рене подруге.— А будущее? О, Марго! Я не люблю будущего!»

Матильда вовсе не спешит закрепить за собою Залека, несмотря на то, что имеет от него ребёнка, как не спешит она скрепить и оформить своей связи с писцом, с Домиником. И если бы Эрнест не уехал, Матильда, несмотря на всю знойность своего чувства к нему, вероятно, довольствовалась бы свободной их связью и не стала бы бороться за права формального обладания Эрнестом. Брак с Симонейтом подсказало ей, стареющей женщине, благоразумие, как подсказывает оно женитьбу стареющему холостяку. Не спешит связать свою судьбу и горьковская Татьяна с нравящимся ей мужчиной. Заботливо, вдумчиво выбирает себе Татьяна подходящего мужа, ищет по свету свой идеал. Но права на себя не даёт даже тем, кому дарит свои добровольные ласки: «Одним часом жизнь не меряют, а годами»…

Самостоятельность и личная свобода нужны женщине, которая служит призванию, любимому делу, идее. Роза в «Vita Somnium Breve»44 не посягает на свободу своего возлюбленного, Михаила: она оставляет его семье, законной жене, она годами мирится с краткими, солнечными встречами со своим другом-избранником… Но не потому ли живёт в ней это «трогательное самоотречение», что содержание жизни Розы составляет не любовь её, а её искусство, её картины?

«Я одна,— думает Роза,— и всё же я не одна со своими картинами, мыслями, творчеством».

До сих пор основное содержание жизни большинства героинь сводилось к любовным переживаниям. Любовь окрашивала собою даже жизнь, изобилующую материальными лишениями, и наоборот, отсутствие любви делало жизнь женщины бескрасочной, бессодержательной, бедной; ни внешние блага, ни почёт, ни даже радости материнства не могли заменить для героини утрату любовного счастья45.

Если сердце было пусто — и жизнь оказывалась пустой… Этим женщины прошлого резко отличались от мужчины. У мужчины рядом с жизнью сердца всегда шла своя деловая жизнь, и в то время как героиня томилась в ожидании «его», «он», мужчина, где-то в неведомом, непонятном ей мире вёл свою борьбу с судьбою. Сколько психологических драм возникало на той почве, что страстно ожидаемый «он», вернувшись после деловой отлучки, со службы, с работы, вместо того чтобы заняться всецело «ею», вытаскивал бумаги из портфеля, спешил проглотить обед, чтобы бежать на собрание, в комиссию или, наконец, просто жадно хватался за интересующее его чтение… Женщина глядела на него полная недоумения, с упрёком в душе. Могла же она отложить свою недошитую блузу, могла же она ради него бросить неприбранной кухню, сумела же она «уложить детей», чтобы только остаться, наконец, вдвоём, забыть о делах, о работе, политике, службе… Женщины всех слоёв населения страдали от этого непонимания — мужчины с его интересами, лежащими в чуждом им мире, далеко за пределами домашнего гнезда. Это непонимание мужской психологии встречалось и у жены профессора, и у чиновницы, и у жены рабочего или приказчика…

Обиженный возглас жены: «Ты опять уходишь на своё противное заседание!» — нередко провожает ещё и сейчас мужа, будь он рабочий или биржевой делец…

Но по мере того как женщина всё чаще и чаще вовлекается в круговорот социальной жизни, как и она является действующей пружинкой в механизме народного хозяйства, горизонт её раздвигается, стенки её дома, заменявшего для неё мир, падают, и она сама бессознательно впитывает, усваивает ранее совершенно чуждые и непонятные ей интересы.

Любовь перестаёт составлять содержание её жизни, любви начинает отводиться то подчинённое место, какое она играет у большинства мужчин. Разумеется, и у новой женщины бывают полосы в жизни, когда любовь, когда страсть заполняет её душу, ум, сердце и волю, когда все остальные жизненные интересы меркнут и отступают на задний план. В такие минуты современная женщина может переживать острые драмы, может радоваться или страдать не меньше женщин прошлого. Но влюбление, страсть, любовь — это лишь полосы жизни. Истинное содержание её составляет то «святое», чему служит новая женщина: социальная идея, наука, призвание, творчество… И это своё дело, своя цель для неё, для новой женщины, зачастую важнее, драгоценнее, священнее всех радостей сердца, всех наслаждений страсти…

Отсюда и то новое отношение к работе, которого не встретишь у героинь доброго старого времени. Героиня Бенетта только что пережила первое радостно-страстное объяснение с любимым ею человеком. Но когда он предлагает прийти к ней завтра, с утра, она, влюблённая, счастливая, всё же почти испуганно его останавливает:

«— Не приходите раньше завтрака…

— Не раньше завтрака? Отчего же?

Он был удивлён. Но в течение пяти лет я привыкла быть сама себе госпожой. У меня сложились мои вкусы, привычки, наладился мой особый порядок жизни. Раньше завтрака я никогда никого не принимаю. А завтра, именно завтра, мне предстоит так много работы. Неужели этот человек явится как завоеватель и расстроит моё утро? Во мне начало подниматься глухое опасение за мою свободу, за мою самостоятельность…».

Разве же это не новая чёрточка в психологии влюблённой женщины? Женщина, добровольно отодвигающая желанное свидание, сулящее ей радость, только потому, что по утрам она привыкла писать, только потому, что ей жалко этих потерянных, украденных у работы часов… Часы, отданные возлюбленному, любви, разве они могли быть потерянными для женщины прошлого?.. Таня, в романе Нагродской, переживающая медовый месяц со Старком, томится сознанием своей праздности. Полотна с недоконченными картинами с укором глядят на неё…

«Сегодня выговорила себе день и упрошу Старка не приходить»,— решает она. Но Старк (в прежних романах эта роль выпала бы на долю героини) возмущается и протестует:

«Целый день без тебя,— капризно-детским тоном говорит он.— Я ведь не мешаю тебе, я сижу смирно… Я начинаю ненавидеть твоё искусство,— говорит он дальше,— это слишком сильный соперник».

На этот раз Таня опять сдаётся, но её грызёт сознание о запущенной работе, об ожидающих её натурщиках, о профессоре, к которому ей надо идти… Нет полноты и безмятежности в её любовных радостях, когда из-за них страдает работа…

«Сегодня я работаю,— записывает Таня торжествующе.— Работаю запоем! Работаю с наслаждением, почти не отрываюсь, с раннего утра».

Запись этого дня ведётся в ясном, приподнятом тоне. Вы ощущаете, что человек сбросил на время чары туманящей страсти и нашёл самого себя. За работой, с палитрой в руке, Таня очнулась от дрёмы и вдруг увидела, что вне её и Старка, вне их пряной атмосферы доходящей до экстаза страсти существует ещё целый мир, полный красок, радостей, красот и страданий… Она вдруг вспомнила о своём друг Вебере, увидела всю его заброшенность… Так чувствует человек, вернувшийся «домой» после долгого странствия… Найдите героиню былого типа, которая, несколько по-мужски, вздыхала бы с облегчением, уходя от угара страсти, возвращаясь к заброшенному делу, ощущая снова ценность своего самостоятельного бытия, как личности?

Агнесса Петровна («Одна из них») путешествует с избранником своего сердца Мятлевым по Италии, качается в гондолах на мягких волнах Венецианских лагун. Звезды, ночь, гондолы, любовь… И вдруг неожиданный вопрос Агнессы:

«Ты долго мог бы так жить?..

— Вечность!..— ответил он.

Она вздрогнула. Перед ней встала вся жизнь, полная только поцелуев, шёпота волн и гармонии… и ей стало жутко…».

«К чему же тогда жить?.. Ведь я такая же женщина, как и все,— продолжает размышлять про себя Агнесса.— Я молода, я даже недурна,— отчего же я никак не могу примениться к той мысли, что любовь — всё для женщины?.. Но одна мысль о том, чтобы отдать вечность вот такому времяпрепровождению, меня с ума сводит».

И та же Агнесса по возвращении в Петербург ревниво оберегает свою работу, своё писание от тирании любви. Вечер, они вдвоём. И вдруг Агнесса оживляется, встаёт, «глаза её разгораются и особенно нежно обняла его, вся прильнула к нему по-детски, кошечкой, как бывало»… Разумеется, Мятлев готов растаять… Но Агнесса, наклонясь к его уху, шепчет совсем нежданное признание:

«Милый, дорогой! Ступай домой, я должна сесть писать, а то мысли уйдут»…

Сияние глаз относилось, очевидно, не к нему, а к тем мыслям, что родились в хорошенькой головке Агнессы Петровны…

Для женщины прошлого высшим горем являлась измена или потеря любимого человека; для современной героини — потеря самой себя, отказ от своего «я», в угоду любимому, ради сохранения любовного счастья. Новая женщина восстаёт уже не только против внешних цепей, она протестует против самого «плена любовного», она боится тех оков, которые любовь, при нашей современной искалеченной психологии, налагает на любящих. Привыкшая растворяться вся, без остатка, в волнах любви, женщина, даже новая, всегда трусливо встречает любовь, опасаясь, как бы сила чувства не разбудила в ней дремлющие атавистические наклонности «резонатора»-мужчины, не заставила отречься от себя самой, отойти от «дела», отказаться от призвания, жизненной задачи.

Если тебя баловала судьба,
Если тебе её ласки приелись,
Если обиды тебе захотелось,
Ты — полюби.

Если не мил тебе гордый покой,
Если тебе незнакомы страдания —
Острые, жгучие дети лобзания,—
Ты — полюби.

Если свободой пресытилась ты,
Если тебе опостылели крылья,
Если ты хочешь цепей и насилья,
Ты — полюби46.

Это борьба уже не за право «любви», это протест против «морального плена» даже внешне свободного чувства. Это «бунт» женщин современной переходной эпохи, ещё не научившихся совмещать внутреннюю свободу и независимость с всепоглощающей властью любви47…

Если женщина прошлого, отходя от любви, погружалась в беспросветную серость своего серенького, бедного содержанием существования, то новая женщина, избавляясь от плена любовного, удивлённо и радостно выпрямляется.

«Плен мысли кончен,— ликует героиня Кредо, убедившись, что хмель страсти миновал, нет больше страданий, нет волнения, нет страха: она свободна, и сердце её не страдает, так как Виктор, тот, которого она любила, исчез как-то внезапно из её души»…

И Ирина радуется, что «ощутила в себе силы и энергию, которые умалялись у неё всегда, когда она стремилась черпать капитал из недр чужой души; такая подавленность собственных сил втайне всегда унижала её и потому момент пробуждения этих сил давал ей радость»…

Освободиться от плена чужой мысли, освободиться от боли, от страданий, этих «острых и жгучих детей лобзанья», быть снова «самой собой» — найти себя!.. Какое ликование для женщины-личности и какая непонятная, незнакомая эмоция радости для героинь прошлого!

Должен был совершиться значительный переворот в душевном облике женщины, сильно должна была усложниться её умственная жизнь, в её душе должен был накопиться богатый капитал самостоятельных ценностей, чтобы позволить женщине не обанкротиться в ту минуту, когда мужчина отнимал у неё вносимую им долю. Но именно потому, что жизнь современной, новой женщины не исчерпывается любовью, что в её душе живёт запас запросов и интересов, делающих из неё «человека», приучаемся мы применять при оценке моральной личности женщины новый критерий. Много веков достоинства героинь измерялись не их общечеловеческими качествами, не их умственным складом, не их душевными свойствами, а исключительно тем запасом женских добродетелей, каких требовала от них буржуазно-собственническая мораль. «Сексуальная чистота», половая добродетель определяли моральный облик женщины. Женщине, погрешившей против кодекса половой нравственности, не было пощады. И романисты тщательно оберегали своих любимых героинь от падения, а нелюбимым позволяли «грешить» как грешили герои-мужчины, не утрачивавшие, однако, от этого своей моральной ценности.

Героини современных романов, новые «холостые» женщины, переступают зачастую через запреты ходячего кодекса половой добродетели, однако ни автор, ни читатель не рассматривают этих героинь как «порочные типы». Мы любуемся на смелую Магду Зудермана, несмотря на то, что эта девушка совершила ряд «грехопадений». Нас трогает человеческий образ гауптмановской Матильды, хотя перед нами проходит ряд её незаконных связей и хотя она рожает детей от разных избранников сердца48. Даже винниченковская Дара49 не теряет ценности, как человек, от её ненужного поступка с «покупной любовью».

Разве не поступают также большинство мужчин, которых мы, однако, продолжаем «уважать»?

Незаметно для нас самих в нашей психологии уже совершился сдвиг в сторону новой, формирующейся морали, и то, что являлось бы непоправимым «клеймом» для девушки или женщины 50 лет тому назад, мы рассматриваем теперь как явление, не нуждающееся даже в оправдании и прощении. В своё время Жорж Санд приходилось ломать копья за право женщины уйти от законного мужа к свободно избранному любовнику. В фарисейской Англии Трэнт Аллену ещё недавно пришлось брать под свою защиту девушку-мать. Но по мере того как женщина становится на свои ноги, как она перестаёт зависеть от отца или мужа, как она бок о бок с мужчиной участвует в социальной борьбе, старый критерий становится непригодным.

Постепенное накопление в женщине общечеловеческих моральных свойств и переживаний приучает нас ценить в ней не представительницу пола, а человека, личность, и былая оценка женщины как самки, гарантирующей супругу законный приплод, сама собою отмирает.

Сначала жизнь приучала нас применять эту мерку только к «великим душам», прощая «свободным художницам», талантам, артисткам, писательницам их проступки против общепринятого кодекса половой морали.

«Но почему такие требования могут выставлять только „великие души“? — спрашивает вполне справедливо Бебель.— Почему того же не могут требовать для себя и другие, „невеликие души“? Если Гёте и Жорж Санд — возьмём только их, хотя многие поступают так же, как они — смели жить, следуя влечению сердца, если любовные переживания Гёте заполняют собою целые тома, с благоговейным восторгом проглатываемые его почитателями и почитательницами, то почему же осуждать в других то, что у Гёте или Жорж Санд вызывает в нас лишь восторг и восхищение?»50.

Мы уже сами теперь готовы смеяться над лицемерами, которые не пожелали бы пожать руку Сары Бернар за её «безнравственность» или, возмущённые Магдой, покинули бы спектакль. А когда дело идёт о «невеликих душах», мы часто колеблемся в выборе критерия личности и не знаем порою, как отнестись к героиням типа свободной, холостой женщины? Но если б мы в самом деле вздумали применить к этим героиням моральную мерку былых годов, нам пришлось бы отвернуться от наиболее красивых, человечных женских образов современной литературы.

В то время как женщины прошлого, воспитанные в почитании непорочности мадонны, всячески блюли свою чистоту и скрывали, прятали свои эмоции, выдававшие их естественные потребности плоти, характерной чертой новой женщины является утверждение себя не только как личности, но и как представительницы пола. Бунт женщины против однобокости сексуальной морали — одна из наиболее ярких черт современной героини.

Это и понятно. Именно у женщины, носительницы будущего, матери, физиология, в противоположность лицемерно навязываемым ей взглядам, играет несравненно большую роль в жизни, чем у мужчины. Свобода чувства, свобода выбора возлюбленного, возможного отца «её» ребёнка, борьба с фетишем «двойной морали» — такова программа, которую молчаливо проводят в жизнь современные героини — от Ренаты Фукс до Матильды Гауптмана. Типичной чертой женщины прошлого было отречение от власти плоти, ношение «маски непорочности» даже в супружестве. Новая женщина не отрекается от своего «женского естества», она не бежит от жизни и не отстраняет от себя те «земные» радости, какие дарит скупая на улыбки действительность. Современные героини становятся матерями, не будучи замужем, уходят от мужа, любовника, их жизнь может быть богатой любовными перипетиями, и всё-таки ни они сами, ни автор, ни современный читатель не сочтут их за «погибшие создания»! В свободных, нелицемерных любовных переживаниях Матильды, Ольги, Май, сокрыта своя этика, быть может более совершенная, чем пассивная добродетель пушкинской Татьяны, чем трусливая мораль тургеневской Лизы…

Такова новая женщина. Самодисциплина вместо эмоциональности, уменье дорожить своей свободой и независимостью вместо покорности и безличности; утверждение своей индивидуальности вместо наивного старания вобрать и отразить чужой облик «любимого», предъявление своих прав на «земные» радости вместо лицемерного ношения маски непорочности, наконец, отведение любовным переживаниям подчинённого места в жизни. Перед нами не самка и тень мужчины, перед нами — личность, «Человек-Женщина».

Ⅲ

Но кто же такие эти холостые новые женщины? Как создала их жизнь?

Холостая новая женщина — дитя крупнокапиталистической системы хозяйства. Холостая женщина, не как редкое случайное явление, а как явление массовое, будничное, закономерно повторяющееся, родилась вместе с адским грохотом фабричных машин и призывным гудком заводских мастерских. Та колоссальная ломка в условиях хозяйственной деятельности, какая совершается даже на нашей памяти под влиянием новых и новых побед крупно капиталистического производства, заставляет и женщин в борьбе за существование приспособляться к условиям окружающей действительности. Основной тип женщин находится в тесной зависимости от той исторической ступени развития хозяйства, которую переживает человечество. С изменением условий хозяйства, с эволюцией производственных отношений, изменяется и внутренний облик женщины. Новая женщина могла появиться как тип только с ростом числа наёмных женских трудовых сил.

Полстолетия тому назад на участие женщины в народно-хозяйственной жизни смотрели, как на уклонение от нормы, как на нарушение естественного порядка вещей. Даже радикально настроенные умы, даже социалисты искали способов, чтобы вернуть женщину в дом… Сейчас одни лишь заскорузлые в предрассудках и тупом невежестве реакционеры ещё повторяют эти давно превзойдённые и отброшенные положения.

Полстолетия тому назад культурные страны насчитывали в рядах своего самостоятельного населения всего десятки, самое большее сотни тысяч женщин. В настоящее время прирост самодеятельного женского населения опережает рост мужского. Не сотнями тысяч, а миллионами женских трудовых сил располагают сейчас культурные народы. Миллионы женщин наравне с мужчинами толкутся на рабочем рынке, тысячи женщин ведут торговые дела, сотни тысяч имеют профессию, служат науке, искусству. В Европе и Северной Америке до 60 миллионов женщин относятся статистикой к числу самодеятельных. Грандиозное шествие женской самодеятельной армии, какого ещё не видела история!.. И в этой армии более 50 % незамужних, т. е. таких, которые в борьбе за существование вполне предоставлены своим собственным силам, которые не могут по старой привычке женщин прятаться за спину «кормильца»…

Производственные отношения, в течение долгих веков закрепощавшие женщину за домом, за мужчиной-кормильцем, неожиданно срывают, с неё ржавые, оковы и, толкая её, слабую, неподготовленную на открытый тернистый путь, затягивают, её в новую петлю — экономической зависимости от капитала. Под угрозой бесприютности, лишений, голода принуждена женщина научиться стоять одна, без поддержки отца или мужа. Женщине приходится наскоро приспособляться к изменившимся условиям своего существования, наспех производить переоценку моральных и житейских «истин», какими снабдили её бабушки доброго старого времени. С удивлением познаёт она всю непригодность того морального багажа, какой дали ей на жизненный путь. Веками воспитанные в ней женские добродетели — пассивность, покорность, податливость, мягкость — оказываются совершенно лишними, непригодными, вредными. Суровая действительность требует от самодеятельных женщин иных свойств; активности, стойкости, решительности, суровости, т. е. тех «добродетелей», которые до сих пор считались принадлежностью только мужчины. Лишённая привычной опеки семьи, выброшенная из родного гнезда на поле житейской и классовой битвы, женщина, принуждена на ходу, среди обступивших её непонятно суровых требований г‑жи Жизни, перевооружаться, бронировать себя теми психическими свойствами, какими обладает её лучше вооружённый для жизненной битвы товарищ-мужчина. В этом спешном приспособлении к новым условиям существования женщина зачастую без критики схватывает и заимствует мужские «правды», которые при ближайшем рассмотрении оказываются «правдами» только буржуазного класса51.

Современная капиталистическая действительность вообще как бы стремится выковать из женщины тип, по своему духовному складу стоящий несравненно ближе к мужчине, чем женщина прошлого. Это сближение является естественным и неизбежным следствием вовлечения женщин в круговорот народного хозяйства и общественной жизни. Капиталистический мир щадит лишь тех женщин, которые успевают сбросить с себя женские добродетели и усвоить философию борца за существование, присущую мужчинам. «Неприспособленным», т. е. женщинам прежнего типа, нет места в рядах самодеятельных. Потому-то и наблюдается своего рода «естественный отбор» среди женщин различных слоёв населения: в разряд самодеятельных всё ещё попадают более сильные, более стойкие и самодисциплинированные натуры. Слабые, внутренне пассивные жмутся к семейному очагу, а если необеспеченность вырывает их из недр семьи, чтобы бросить в водоворот жизни, они безвольно отдаются мутной волне «легальной» или «нелегальной» проституции — вступают в брак по расчёту или идут на улицу… Самодеятельный — это передовой отряд женщин, в котором встречаются представительницы различных социальных слоёв. Но громадное большинство в этом отряде составляют не изящные докторши Лансевеле, не гордые своей материальной независимостью Веры Никодимовны, а миллионы закутанных в серые шали Матильд, миллионы босоногих Татьян-рязанских, гонимых нуждою на новую тернистую тропу.

Жестоко ошибаются те, кто верит ещё, будто новая холостая женщина есть плод героических усилий сильных, осознавших себя индивидуальностей. Не индивидуальная воля, не пример смелой Магды или решительной Ренаты создали новую женщину. Перевоспитание психики женщины, её внутреннего, душевного и духовного строя совершается прежде всего и главным образом в социальных низах, там, где под бичом голода идёт приспособление рабочей женщины к резко изменившимся условиям её существования. Они, эти Матильды и Татьяны, не решают никаких проблем, они всеми силами цепляются за прошлое и, только склонясь перед велением бога истории — производительными силами, нехотя вступают на новую дорогу. Бредут с тоскою, с проклятиями, лелея мечту о доме, о приветливом пылающем очаге, о тихих, незатейливых семейных радостях. Кабы свернуть с дороги, кабы вернуться в прошлое!.. Но плотно сомкнулись ряды товарок, и всё дальше от прошлого уносит их женский поток. Приходится приспособиться к душной тесноте, вооружиться для борьбы за своё место, за своё право в жизни. Под властью кирпичного чудовища зарождается и крепнет в женщине рабочего класса сознание своей самостоятельной личности, растёт вера в свои силы… Постепенно, неотвратимо и стихийно идёт процесс накопления новых моральных и духовных свойств в рабочей женщине, необходимых ей, как представительнице определённого класса. И что самое существенное, этот процесс перевоспитания внутреннего облика женщины задевает не единицы только, а массы, широкие, необозримые крути. Единичная воля тонет, исчезает в коллективном усилии миллионов женщин рабочего класса приспособиться к новым условиям жизни. Капитализм и здесь работает на широкую ногу: отрывая сотни тысяч женщин от дома, от люльки, он превращает покорных, пассивных семьянинок, послушных слуг мужа и домашнего скарба в целую внушительную армию борцов за свои и общие права, за свои и общие интересы; он будит протест, он воспитывает волю… Личность женщины закаляется, растёт…

Но горе той работнице, которая поверит в непобедимую силу одиноко стоящей личности! Колесница капитала равнодушно раздавит её. Заставить эту колесницу свернуть с дороги могут только плотно сомкнутые ряды восставших… И рядом с осознанием своей личности, своего права зарождается и прививается новой рабочей женщине чувство коллективности, чувство товарищества. Эмоция, которая лишь слабо развивается у новой женщины других социальных слоёв,— это та основная эмоция, та сфера чувств и мыслей, которая проводит резкую грань между самодеятельными, между холостыми женщинами двух основных общественных классов. Несмотря на то, что качественное отличие от женщин прошлого роднит женщин различных социальных слоёв, несмотря на то, что вступление в кадры самодеятельных перевоспитывает в одном и том же направлении внутренний облик женщины (развивая её самостоятельность, укрепляя личность, расширяя душевный мир её), сфера мыслей и чувств, вытекающая из классового мироощущения и миропонимания, все дальше и дальше уводит друг от друга новых женщин различных социальных ступеней. Среди самодеятельных классовый антагонизм ощущается несравненно отчётливее, чем среди женщин прежнего типа, лишь понаслышке знавших о неотвратимости социальной борьбы. Для самодеятельной, переступившей за порог своего дома, испытавшей на себе всю силу социальных противоречий, принуждённой участвовать активно в борьбе классов, ясная, отчётливая классовая идеология приобретает значение оружия в борьбе за существование. Капиталистическая действительность проводит резкую разграничительную линию между Татьяной Горького и Татьяной Нагродской, она заставляет хозяйку мастерской по своей идеологии стоять значительно дальше от работницы, чем жену-«хозяйку» от «доброй соседки» — жены рабочего, она обостряет ощущение социального антагонизма между самодеятельными… Общим между этой категорией женщин — новых по типу — остаётся лишь одно: их качественное отличие от женщины прошлого, те специфические свойства, которые характеризуют самостоятельную, холостую женщину. И те, и другие переживают период «бунта», и те, и другие борются за утверждение своей личности, одни сознательно, «по принципу», другие — стихийно, коллективно, под гнётом неизбежности.

Но в то время как у женщины рабочего класса борьба за утверждение своего права, отстаивание своей личности совпадают с интересами класса, женщины других социальных слоёв наталкиваются на неожиданное препятствие: идеологию своего класса, враждебную перевоспитанию типа женщины. В буржуазной среде «женский бунт» носит гораздо более острый характер, выливается в более рельефную форму и самые душевные драмы новой женщины здесь ярче, красочнее, сложнее52. В рабочей среде нет и не может быть остроты коллизий между складывающейся психологией новой женщины и идеологией класса: и то и другое находится в процессе своего формирования, im Werden53. Новый тип женщины, внутренне самостоятельной, независимой, свободной, отвечает той морали, какую вырабатывает в интересах своего класса рабочая среда. Рабочему классу для выполнения своей социальной миссии нужна не слуга мужа, не безличная семьянинка, обладающая пассивными женскими добродетелями, а восставшая против всякого порабощения «бунтующая» личность, активный, сознательный и равноправный член коллектива, класса…

Психология новой, самодеятельной холостой по типу женщины отражается на облике её отсталой современницы; черты, вырабатываемые жизнью у женщин самодеятельных, становятся постепенно достоянием и остальных. Что из того, что самодеятельные всё ещё в меньшинстве, что на каждую из них приходится две, даже три женщины былого типа? Самодеятельные женщины дают тон жизни, определяют характерный для данной эпохи образ женщины.

Своей переоценкой моральных и половых норм новые женщины колеблют незыблемость устоев в душе и тех женщин, которые ещё не вступили на новый, тернистый путь… Догматы, державшие женщину в плену у собственного мировоззрения, теряют свою власть над её душою… Анельки Сенкевича тают на наших глазах.

Влияние самодеятельных женщин распространяется далеко за пределы их собственного существования. Они отравляют своей критикой умы современниц, они разбивают старые идолы, они поднимают знамя восстания против тех «правд», какими поколениями жили женщины. Освобождая себя, новые, самодеятельные холостые женщины выпускают на свободу веками закованный дух своих пассивно отсталых сестёр-современниц.

Новая женщина вошла в литературу, но ещё далеко не вытеснила героинь прежнего душевного склада, как не вытеснила женщина-человек прежнюю женщину-жену, резонатор. Тем не менее мы замечаем, что у героинь прежнего типа всё чаще и чаще встречаются свойства и психологические чёрточки, которые вносит в жизнь новая, холостая женщина. Художники слова, вовсе не собираясь давать нам «новый тип», невольно снабжают своих героинь эмоциями и чертами, какие совершенно несвойственны были героиням предыдущего литературного периода54.

Всего богаче современная литература образами женщин переходного типа, героинями с чертами одновременно и старой и новой женщины. Впрочем, и у сложившихся уже женщин холостого типа идёт ещё трудный процесс претворения новых начал, глушимых традициями и эмоциями прошлого. Власть веков ещё сильна над душою даже новой, даже холостой женщины. Атавистические чувства перебивают и ослабляют новые переживания, отжившие понятия держат в цепких когтях своих рвущийся на свободу дух женщины. Старое и новое находится в душе женщины в постоянной вражде. Современным героиням приходится поэтому вести борьбу на два фронта: с внешним миром и с глубоко сидящими в них самих склонностями их прародительниц.

«Новые мысли уже родились в нас,— говорит Гедвиг Дом,— а старые ещё не отмерли, в нас ещё крепко сидят пережитки прошлых поколений, хотя мы и обладаем уже интеллектом новой женщины, её волевыми стремлениями».

Перевоспитание психики женщины применительно к новым условиям её экономического и социального существования даётся не без глубокой, драматической ломки. Каждый шаг в этом направлении порождает коллизии, совершенно незнакомые героиням прошлого. И эти-то конфликты, разыгрывающиеся в душе женщины, начинают постепенно привлекать к себе взор беллетристов, начинают являться источником художественного вдохновения. Женщина из объекта трагедии мужской души превращается постепенно в субъект самостоятельной трагедии…

Примечания
  1. В своё время Катерина Крестовского (псевдоним) считалась типом прогрессивным; но когда мы теперь перелистываем «Большую Медведицу», мы убеждаемся, что бунт Катерины — это не столько борьба за своё право, сколько протест самобытной, непокорной натуры. Нет уверенности, что при благоприятном исходе романа Катерина всё-таки пойдёт «учить народ»: для неё служение народу — не непреоборимая внутренняя потребность, а скорее «искупительная жертва» пробудившейся дворянской совести. Отец ушёл в монастырь, дочь пошла в народ… Что касается Верочки Чернышевского в «Что делать?», то схематичность, надуманность этого образа не позволяла видеть в нём литературный, а тем более жизненный тип. Верочка — не «сущее», а лишь «должное».↩
  2. Roman à thèse (фр.) — французский литературоведческий термин, обозначающий романы, в которых политический, философский, научный или религиозный посыл преобладает над сюжетом. К родоначальницам жанра причисляют Дидро и Вольтера, более поздние представители — Жорж Санд и Виктор Гюго.— Маоизм.ру.↩
  3. «Matilde» — Karl Hauptmann.↩
  4. «Записки прохожего», М. Горький.↩
  5. «Heimat» — H. Sudermann.↩
  6. «Die Intellektuellen» — G. Meisel-Hess.↩
  7. Оцет — старославянское слово, означающее уксус.— Маоизм.ру.↩
  8. «Princesses des Sciences» — G. Yvert.↩
  9. «Weg ins Freie» — Schnitzler.↩
  10. «Одна из них» — Т. Щепкиной-Куперник.↩
  11. Капот может означать много что. В данном случае речь, очевидно, не о шляпке, а о свободном женском платье с рукавами, на сквозной застежке, либо домашнем женском платье, разновидности домашнего халата, пеньюара.— Маоизм.ру.↩
  12. «В тумане» — Потапенко (Современный мир. 1912).↩
  13. «На весах жизни» — Винченко.↩
  14. Там же.↩
  15. Там же.↩
  16. «Записки Анны» — Н. Санжар.↩
  17. «На ущербе» — Григорьев.↩
  18. «La Vagabonde» — С. Willy.↩
  19. «Затмение, которое на меня нашло, было лишь взрывом чувственности» (Сидони-Габриель Колетт. Странница.— М., АСТ, «Орлов и сын», 1994.).— Маоизм.ру.↩
  20. «Святая любовь» — Венетта.↩
  21. «Die Stürme» — G. Meisel-Hess.↩
  22. «Jagd nach Liebe» — Heinrich Mann.↩
  23. «Гнев Диониса» — Нагродская.↩
  24. На этом месте, собственно, следовало бы автору поставить точку. Весь дальнейший роман со Старком «придуман», и в покорившейся обстоятельствам Тане, Тане, отрёкшейся от своего искусства и обратившейся в орудие наслаждения для чуждого ей Старка, мы не узнаем былой, смелой, цельной личности, Тани-человека. Жалко, что автор так оклеветал свою Таню.↩
  25. «Die Arbeit» — Ilse Frappan.↩
  26. «Christa Ruhland» — Hedwig Dohm.↩
  27. «Вышла из круга» — Юшкевич.↩
  28. «Renata Fuchs» — Wassermann.↩
  29. «The women, who did» — Grant Allen.↩
  30. «Krista Ruhland» — Hedwig Dohm.↩
  31. «Der heilige Scarabens» — E. Jerusalem.↩
  32. «Борьба» — Руновой.↩
  33. «Fanny is first play» — Bernard Schaw.↩
  34. «Одинокие» — Г. Гауптманн.↩
  35. «Jenny» — Sigrid Undset. Роман, вышедший в 1912 г., наделал громадный шум в Скандинавии.↩
  36. «Jean Christophe» — Romain Roland.↩
  37. To же, в том же «Les amis».↩
  38. «Julia France and her Time» — G. Atherton.↩
  39. «The promised Land» — Mary Antin.↩
  40. Роза из «Vita somnium Breve».↩
  41. Большинство из перечисленных произведений принадлежат перу женщин, из них многие не представляют настоящей художественной ценности. Но для намеченной цели эти даже малоталантливые сами по себе вещи дают несравненно больше, чем цельные художественные творения беллетристов-мужчин. Большинство романов и повестей, написанных женщинами, заключают в себе немалые доли автобиографизма, что для нас имеет наибольший интерес. Чем безыскусственнее отражена неприкрашенная правда жизни, чем полнее и правдивее изображена психология современной женщины, её боли, искания, запросы, противоречия, сложности и устремления, тем богаче материал, который служит для изучения слагающегося духовного образа новой женщины. С тех пор как писательницы перестают слепо подражать мужским образам, не боясь вскрывать тайники женской души, бывшие до сих пор сокрытыми даже для величайших художников слова, с тех пор как писательницы заговорили «своим языком», о своём, «женском», их произведения, даже если в них и отсутствует порою внешняя красота художественного творчества, имеют свою особую ценность и своё особое значение. Они помогают нам, наконец, познать «женщину», и именно женщину нового, складывающегося, формирующегося типа.↩
  42. Маурицио Отелло, прототип героя пьесы, был как раз венецианцем.— Маоизм.ру.↩
  43. На месте преступления.— Маоизм.ру.↩
  44. Ricarda Huch.↩
  45. Характерно, что даже материнство почти всегда рассматривалось как суррогат счастья для женщины: не повезло в браке, отреклась от грешной связи на стороне, овдовела, остаётся последнее «прибежище» — материнские заботы и радости. Материнство редко рассматривалось как самоцель, и только уже под старость у женщины просыпались атавистические чувства «рода» и «чести семьи», обращаясь для неё в смысл жизни, в «идола», которому она поклонялась сама, деспотически требуя того же и от остальных членов семьи.↩
  46. Чебышевой-Дмитриевой.↩
  47. «Бунт» является одним из типичных свойств героинь новой литературы. Бунт против социально-экономической деятельности, бунт за утверждение своего «я», бунт против предписаний сексуальной морали, бунт против плена — любовного. Бунт играет такую крупную роль в психологии новой женщины, что к нему придётся вернуться в специальной статье.↩
  48. Любовные переживания Матильды ничуть не мешают нам уважать эту чистую, цельную личность. Но вместе с самой Матильдою мы проникаемся брезгливой жалостью к её сестре Марте, работнице, как и она, приносящей домой деньги после любовного свидания. Целая пропасть отделяет свободу Матильды от продажности Марты.↩
  49. «Честность с собою».↩
  50. «Женщина и социализм» — А. Бебель.↩
  51. Взять хотя бы упрощённую нравственность мужчины в отношении между полами, которая в основу своего мировоззрения кладёт проституцию как явление естественное, неустранимое. Передовая, внутренне свободная героиня романа Винниченко «Честность с собою» Дара без критики, наивно заимствует эту буржуазную мужскую «правду». Во имя «высшей цели», желая проверить глубину, духовность, отрешённость от простого волнения крови её чувства к Мирону, Дара покупает себе мужчину… Ошибочная мужская классовая «правда» принимается здесь освобождающейся женщиной за высшую истину…↩
  52. Может быть, этим объясняется то, что современные романисты выбирают для своих новых героинь почти всегда представительниц буржуазной среды. Героинь рабочего класса крайне мало. А между тем какой благодарный материал могли бы найти беллетристы, если б решились спуститься в те слои, где современная суровая действительность творит не единицами, а массами тип женщины с новым душевным складом, новыми запросами, новыми переживаниями.↩
  53. Т. е. в становлении.— Маоизм.ру.↩
  54. Отдельные психологические чёрточки, присущие новой женщине, всего чаще встречаются среди русских писателей у Горького. Его чуткая, раскрытая для грядущей правды душа художника легче других схватывает явления, ускользающие от взоров писателей, крепче связанных с современной действительностью. Для Андреева женщина всё ещё остаётся «Женой-Человека», его «оруженосцем»; и только «Катерина Ивановна» является попыткою дать нечто новое. Женщины Соллогуба — носительницы «тёмного», плотского начала, и даже его духовная Лиллит («Заложники Жизни») — не личность сама по себе, а лишь духовное начало мужчины, его вдохновение, творчество. Что касается Арцыбашева с его радикализмом в области половой морали, то и он до сих пор даёт нам женские образы, проникнутые психологией прошлого.↩