Скажем так: марксистская диалектика без отрицания отрицания менее фиксирована на «правомерном» движении — менее убеждена в определяющей роли необходимости. Она даёт больше власти непредсказуемым событиям и меньше — пророческому предсказанию. Она менее триумфальна и усматривает больше роли как у случайности, так и у воздействия творческих человеческих решений. Это диалектика заметно иного рода.

Вопрос того, насколько телеологична коммунистическая философия, на мой взгляд состоит в том, будет ли некое допущение типичных форм отрицания.

Иллюстрация к этому — заявление Энгельса в «Анти-Дюринге», что ячменное зерно имеет некоторую нормальную форму отрицания, а прочие формы отрицания ненормальны. Энгельс писал:

«Возьмём, например, ячменное зерно. Биллионы таких зёрен размалываются, развариваются, идут на приготовление пива, а затем потребляются. Но если такое ячменное зерно найдёт нормальные для себя условия, если оно попадёт на благоприятную почву, то, под влиянием теплоты и влажности, с ним произойдёт своеобразное изменение: оно прорастёт; зерно, как таковое, перестаёт существовать, подвергается отрицанию; на его место появляется выросшее из него растение — отрицание зерна. Каков же нормальный жизненный путь этого растения? Оно растёт, цветёт, оплодотворяется и, наконец, производит вновь ячменные зёрна, а как только последние созреют, стебель отмирает, подвергается в свою очередь отрицанию. Как результат этого отрицания отрицания мы здесь имеем снова первоначальное ячменное зерно, но не просто одно зерно, а в десять, двадцать, тридцать раз большее количество зёрен».⁴

В этом отрывке предполагается, что сварить ячменное зерно — это «ненормально», а когда оно прорастает (что на самом деле случается относительно редко) — это «нормально».

Вся схема отрицания отрицания основывается на предположении, что некоторые формы отрицания типичны (или «нормальны»), а прочие порождаются случайными или неожиданными внешними событиями и потому считаются нетипичными.

Можно подробнее обсудить, что в этом неправильного,— но (вообще) это утверждение нормативного мышления, которое мы отвергли во многих сферах (например, в спорах о том, какие виды секса «естественные» и «нормальные»).

И вернись мы к такому мышлению в своей философской работе — это было бы проблемой.

На самом деле, все исходы (включая прорастание) включают условные и случайные факторы и никакой процесс не имеет естественного исхода, как будто бы он (волшебным образом) был освобождён от внешних факторов.

В своей работе Мао обсуждает представление о синтезе, предполагающее разрешение конфликта по схеме, в которой синтез понимается как слияние, соединение или даже возникновение гармонии. Он же, напротив, выдвигает представление о синтезе, противопоставленное гегелевской схеме, представление, которое маоисты называют «один съедает другого» (или, как ещё выражаются переводчики, «один проглатывает другого»). Здесь Мао также оспаривает идею, что коммунизм сам по себе есть некая форма «великой гармонии», порывая с прежними положениями собственного движения (в Китае и по всему миру):

«В чём заключается метод синтеза? Неужели первобытное и рабовладельческие общества существуют параллельно? Параллельное существование имеет место, но лишь как частный случай. Если же брать в целом, первобытное общество должно быть уничтожено. Общественное развитие тоже происходит поэтапно, и первобытное общество прошло много этапов…

‹…› В общем, один проглатывает другого, один свергает другого, один класс гибнет, другой класс подымается. Конечно, процесс развития не идёт в чистом виде: в феодальном обществе ещё есть рабовладельческие порядки, но феодальный строй является главенствующим. Есть ещё сельскохозяйственные рабы и есть промышленные рабы, например ремесленники. И капиталистическое общество не такое уж чистое. В самом передовом капиталистическом обществе тоже есть элементы отсталости. К примеру, рабство в южных штатах США. Линкольн уничтожил рабство, но и сейчас есть негры-рабы, идёт очень острая борьба, в которой участвуют 20 миллионов человек. Это немалая цифра.

Одно уничтожает другое — возникает, развивается и гибнет. Это всеобщая закономерность. Если тебя не уничтожит кто-то другой, то ты погибнешь сам.

Почему умирают люди? Аристократы и те умирают. Таков закон природы. Лес живёт дольше, чем люди, но и он живёт каких-то несколько тысяч лет. Если бы не было смерти, что творилось бы! Если бы Конфуций и его современники могли дожить до нынешних дней, людям на земном шаре не хватило бы места. Я согласен с образом действий Чжуанцзы: если умерла жена, надо петь и бить в таз. Умер человек — надо устраивать праздничный митинг, праздновать победу законов диалектики, праздновать гибель отживших явлений. И социализм тоже погибнет, не может не погибнуть, без этого не будет коммунизма.

Коммунизм будет существовать по меньшей мере миллионы, а то и десятки миллионов лет. Я не верю, чтобы в нём не произошло качественных изменений, чтобы не выделились качественные стадии.

Не верю, ибо количество переходит в качество, качество переходит в количество. Чтобы миллионы лет могло сохраняться неизменным абсолютно одно и то же качество — в это я не верю, в соответствии с законами диалектики этого нельзя себе представить. Миллион лет действует один и тот же принцип: „от каждого по способностям, каждому по потребностям“, одни и те же законы политэкономии. Вы этому верите? Вы об этом думали? Если бы это было так, то и экономисты больше были бы не нужны, всё равно одного учебника будет достаточно, тогда и диалектика умрёт».

Меня спрашивали, не стоит ли подойти к нынешней дискуссии о диалектике с обсуждением истории коммунистических дебатов. Думаю, это хороший вопрос.

Во-первых, я хочу указать, что Бадили отстаивает «отрицание отрицания», не описывая его ни в каких подробностях. То есть, он именно ссылается на прежнее марксисткое понимание (отрицания отрицания), полагаясь на наше расследование этого прежнего понимания для конкретизации его значения. Почему бы нам к нему и не обратиться? Как вообще можно не обратиться?

Во-вторых, Бадили намеренно отвергает взгляды Мао на «отрицание отрицания», обращаясь по этому (и другим) вопросу к домаоистским ортодоксиям. Стоит ли это отметить? И возможно ли нам сегодня понять значение такого обращения без пересмотра того, с чего это начиналось?

Бадили призывает нас заняться диалектикой, говоря, что она важна для организации. Это верно. Но та особенная диалектика, которую он предлагает (на самом деле, воскрешает),— исторически выдвигалась особенными тенденциями в коммунистическом движении.

Не стоит ли задаться вопросом о значении принятия этой особенной версии диалектики (а не весьма отличающейся, за которую боролся Мао)? Не особенно ли это важно потому, что большинство читателей не в курсе этой истории и споров насчёт предлагаемой им версии диалектики?

Тодди⁵ пишет:

«Я не понимаю, как эти идеи обязательно исключают друг друга вне истории окружавших их дебатов партий и сект. Вот вы говорите, что эти вещи есть часть некой „пачки“ или „связаны“ с чем-то; то есть даже если Бадили не говорил так и не применял их таким образом, воскресает вся дискуссия вокруг некоторых представлений».

Действительно, когда кто-то продвигает некую концепцию, мы можем захотеть вернуться к спорам вокруг этой концепции. Разве это неправильно?

Я за переосознание коммунистической теории. Я не против понимания старых споров. Напротив — думаю, молодым коммунистам (и молодым коммунистическим движениям) нужно освоить и усвоить уроки прежних споров.

Против чего я возражаю,— это против механического предположения, что старые линии демаркации применимы сегодня — или что мы можем разработать свои современные линии демаркации главным образом через изучение давних событий.

Например, всякому революционному движению придётся столкнуться с политическими программами, нацеливающимися на капитализм с тонкой «социалистической» облицовкой. Всегда будет конфликт между революционными коммунистами и теми социалистами, которые хотят какого-то постепенного перехода к государству всеобщего благосостояния. Но эта линия демаркации не выльется в ту же форму, как для прежнего поколения,— т. е. в горячих дебатах о классовой природе Чехословакии в 1968 году или о дате реставрации капитализма в СССР. Но (неизбежно) будут линии демаркации между революционной политикой и политикой всеобщего благосостояния — и будет иметь смысл учиться на прежних дебатах по этим вопросам.

Как мы можем понять коммунистическую диалектику, не понимая критики Мао в адрес философии Сталина? Думаю, что никак. Но, опять же, это не значит, что мы должны превратить слова Мао в какое-то законченное ортодоксальное учение. Есть великое множество вопросов, которыми Мао не занимался, и мы должны по меньшей мере задаваться вопросом о само́м контексте, в котором он действовал.

Бадили хочет воскресить и продвинуть «отрицание отрицания» — я думаю, это неверное направление для нового революционного движения в области философии.

Бадили хочет отменить весьма вызывающий вердикт Мао относительно отрицания отрицания. Я думаю, это значит, что нам следует изучить мысли Мао по этому вопросу.

Можем ли мы выполнить переоценку марксистских представлений? Думаю, да. Можем ли мы полностью переосмыслить коммунистические идеи «вне истории окружавших их дебатов партий и сект»? Зачем бы это? Если только мы не полагаем, что должны вновь изобретать колесо во всех сферах.

Думаю, мы стоим на плечах тех дебатов и должны уяснить, что было лучшим в тех прошлых достижениях (не действовать так, словно то, что было «минут пятнадцать назад», сейчас уже бесполезно).

С тех пор, как диалектика была принята Марксом и Энгельсом как коммунистическая теория, вокруг неё было множество споров (как вы можете себе представить). Полагаю, Бадили ссылается на хорошо известную схему тезис — антитезис — синтез, когда пишет:

«Отрицание отрицания. Иногда это называют идеей синтеза, тезиса и антитезиса».

Тут Бадили продвигает две схемы, происходящие от гегелевской философии и связанные с предположениями неизбежности и телеологией, которые, думаю, нужно отбросить как устаревшие.

Мао противостоял идее «отрицания отрицания»⁶ (как и тенденции выдвигать «переход количества в качество» таким образом, который служит градуализму). Думаю, мы должны не отвергать это суждение Мао, а принимать его как родное для нас усилие подорвать реформистское мышление в коммунизме.

Откровенно говоря, меня поражало, когда я видел, кто выдвигает эту конкретную схему «тезис — антитезис — синтез». В моей политической жизни я в основном сталкивался с ней, когда некоммунисты (и антикоммунисты) «учили» студентов, «во что верят коммунисты». А мы, коммунисты (по моему опыту), всегда сразу говорили, что это фальсификация, это попытка навязать максистам сырую версию гегелевской диалектики — не беспокоясь о том, что мы, марксисты, в действительности говорили. Эта «триада» выдвигалась в философских курсах колледжей, рисовавших марксизм как нечто безжизненное и схематичное, и скорее сознательно отрицавших и отвергавших вклад в коммунистическое мышление современных марксистов (особенно Мао и маоистов).

Разногласия насчёт тезиса — антитезиса — синтеза возникают среди маоистов относительно всей этой концепции: как выглядит развитие противоположностей, как выглядит разрешение их противоречия и, странно изолированным образом, что представляет собой их функционирование.

Маоисты (во времена Мао) в своей философской борьбе настаивали, что конфликты и противоречия обычно не разрешаются (смягчаются) через слияние. И что это не задача коммунистов постоянно искать «золотую середину». Иначе говоря, они возражают представлению, что конфликты противоположностей должны разрешаться каким-то их смешиванием в синтезе,— а описывают разрешение противоречия как «один съедает другого».⁷

Теория «двух в одно» в Китае связывается с ранними нереволюционными формами диалектики (основывается на них, отсылает к ним),— которые выбирали своей целью великую гармонию. Это представление о разрешении имело великое влияние как среди китайских националистов, так и коммунистов, на ранних этапах их революции. И только позже, в определённый момент развития социалистической революции, Мао стал всё более явно критиковать представление, что коммунизм — это своего рода великая гармония, наступающая после классового конфликта.

Теория «соединения двух в одно» это не просто «некоторые вещи сливаются и соединяются». Это активный призыв к «соединению» — т. е., спор идёт о том, как субъективный фактор (т. е. сознательно действующие люди) должен обращаться с противоречием. Один из источников, показывающих как этот вопрос ставился во время Великой пролетарской культурной революции,— это сочинение «Теория „соединения двух в одно“ — реакционная философия реставрации капитализма». Эта теория (принятая на вооружение и продвигавшаяся китайскими каппутистами в 1950-х и 1960-х) ныне превратилась (в руках этих, увы, победителей) в непрестанные кампании новых постмаоистских правителей Китая за гармонию и «гармоничное общество»⁸ (при капиталистическом общественном порядке, пронизанном угнетением и сопротивлением). Из теории для смягчения классового конфликта при социализме она стала системой для смягчения классового конфликта при капитализме.

Противоположности не возникают как «реакция» на исходный тезис. Эта схема часто связывается с идеей, что противоречие возникает, когда тезис производит реакцию (свой антитезис) на определённой стадии развития, противостоящей ви́дению полюсов противоречия в постоянном соперничестве — с начала процесса (и некоторым образом даже прежде).

Развился ли пролетариат как реакция на промышленную буржуазию? Как антитезис? Или они родились вместе в том процессе, что зовётся капитализмом, когда он возник из предшествующего процесса, и как его классы, возникшие из предшествующих классов?

Эта критика схемы «тезис — антитезис — синтез» включает ряд моментов.

Во-первых, является ли разрешение противоречия слиянием противоположностей в синтезированное единство?

Этот конфликт вокруг синтеза возник в борьбе линии Сталина с Бухариным по вопросу, организовывать ли новые кампании классовой борьбы. Этот спор был связан с философским аргументом, чтопротиворечие возникает только в какой-то момент процесса. Он всплывал и в других местах, например, в метафоре Троцкого о «равнодействующей»⁹. И тот же конфликт проявляется в острой борьбе в Китае по вопросу, следует ли «укреплять новую демократию» или продвигать социалистическую революцию¹⁰ — должна ли классовая борьба в Китае скончаться естественным путём, улечься, или же она будет прорываться всё новыми способами для разрешения новых и обостряющихся противоречий?

Во-вторых, эта модель весьма схематична и привязана к понятию типичного движения. Сама структура тезис — антитезис — синтез включает изолированные единичные противоречия таким метафизическим образом, какой невозможен в реальности. Эта схема воспитывает в людях взгляды, упускающие непредсказуемость. Здесь не хватает как места для случайности, так и структуры для комплекса прочих противоречий (включая внешние). Иначе говоря, эта схема (по понятным причинам) тесно связана с понятиями типичного или неизбежного движения — как если бы определённые противоречия «типично» разрешались конкретным образом.

Один из способов, которым это проявляется в публичной дискуссии: люди, которые видят перемены в терминах «тезис, антитезис, синтез», иногда говорят о «диалектике истории»¹¹ (единичной) как если бы наши человеческие события были частью одного огромного разворачивания некоего единого, определённого и предвидимого процесса. Маоисты с иными представлениями говорят о диалектиках¹² природы и общества (множественных), что предполагает великое множество сложных взаимодействий с много меньшей предсказуемостью и пророческим предвидением.

Коротко говоря, эта схема «тезис, антитезис, синтез» тесно связана с преуменьшением роли противоречия, пронизывающей вещи и процессы, и различными видами фатализма¹³ и телеологии, привнесёнными в коммунизм из иной философии — и над избавлением от которых работают многие современные коммунисты.

В китайском революционном движении была дискуссия о двух противоположных ви́дениях диалектик: теории одного («два становятся одним») и маоистской теории двух («одно становится двумя»).¹⁴

Бадили Джонз продвигает теорию одного,— которую китайские маоисты связывали с ревизионизмом, реформизмом и капиталистической реставрацией.

В своём сочинении он даёт два примера схемы тезис — антитезис — синтез:

«Например, идея „единство — борьба — единство“ или „практика — теория — практика“. Начиная с единства и применяя противоположность борьбы мы в идеале придём не на тот уровень единства, с которого мы начали, но на высший уровень. Проще говоря, это значит, что перемены не ходят по кругу и не линейны, а носят более или менее циклический характер».

Ни одна из этих маоистских концепций не является примером (или применением) идеи тезис — антитезис — синтез.

Когда противоречивые части существующего единства вступают в борьбу, они разрешаются, когда одна сторона съедает другую. Или, точнее говоря, наилучшее разрешение — это когда неправильные идеи съедаются более правильными идеями — такова наша цель в борьбе.

Вопрос «практика — теория — практика» более сложен (и я надеюсь вернуться к нему в будущем) — но для наших целей достаточно сказать, что результирующая практика не есть «синтез» предшествующей практики и теории. Это просто не примеры этой схемы.

В свои три части диалектической логики Бадили включил следующее:

«Количественные изменения переходят в качественные».

А так ли это? Правда ли малые количественные изменения (добавления, приращения, минишаги) выстраивают и (со временем) «переходят в» качественную перемену? Так ли случаются большие перемены?

Замечание: Формулировка Бадили примечательным образом отличается от казалось бы подобных коммунистических обсуждений этого вопроса. Сравните, например, с известной фразой Сталина:

«Количественные изменения ведут к качественным изменениям»¹⁵.

Имеет ли значение это кажужееся небольшим различие в формулировках?

Не превратил ли Бадили диалектику из теории качественных скачков в теорию постепенной перемены?

Обратите внимание на приведённый Бадили пример поездки в Нью-Йорк. Это верно, что при линейном путешествии каждая маленькая количественная перемена внезапно складывается и (бинго!) вот вы уже пересекаете границу Нью-Йорка. (Один шаг следует за другим, пока путешествие не заканчивается.) Но применим ли этот пример к, скажем, общественным переменам? Действительно ли мы делаем один маленький шаг за другим, пока вдруг не обнаруживаем себя дошедшими до места — и освобождёнными?

Есть ли это ви́дение «количественные изменения переходят в качественные» то, что мы должны продвигать среди организаторов сообществ? Зачастую организаторы сообществ в сфере НПО уже думают, что постепенные реформы мало-помалу перерастут в улучшение условий… Разве диалектика на самом деле это не путь понимания, что для больши́х радикальных перемен нужны скачки и разрывы, т. е. революции?

Является ли формулировка Бадили той же, что и концепция, согласно которой количественные изменения ведут к качественным изменениям (т. е. качественное изменение — это большой скачок, но базис его возникновения лежит прежде самого скачка)?

По всему этому сочинению Бадили рассыпаны тонкости формулировок, утверждающих расплывчатое понятие «изменения» вместо скачков в состоянии (т. е. революции). Это обсуждение перемен, но не разрешения противоречий через скачки и конфликты.

Но достаточно ли отстаивать расплывчатое понятие изменения? Чем это отличается от «Перемен, в которые мы можем поверить»¹⁶ Обамы?

Сам Бадили в своём сочинении задаётся вопросом: «Какое отношение это имеет к организации?». Это действительно стоит обсудить.

Символ настолько же важен в политике, как и анализ. Политические взгляды привлекают людей и на интуитивном уровне, и на уровне культуры. Свою роль играет и вербальная «победа над врагом» — а для этого нам необходимо без малейшего страха заявлять о своих убеждениях. С другой стороны, нашу аудиторию скорее привлечёт масса разнообразных культурных и социальных центров «притяжения внимания», побеждающих отнюдь не с помощью слова. По-моему, Ленин замечательно сказал о том, что угнетённые и пробудившиеся приходят, чтобы знать «как им жить и как умирать», а не только во что им верить. Реальный процесс формирования социальной базы требует от нас, чтобы мы учились также и у собственной аудитории (то есть «у народа»), а не только учили. Мао называл данный процесс следованием «линии масс».

Я имею в виду то, что политические движения должны опираться на столь востребованное ныне в изолированном и атомизированном обществе чувство общности, усиливая его. Движению, стремящемуся к созданию общества нового типа, необходимы для этого мощные символы и ритуалы, помогающие человеку не рациональными способами выразить свои убеждения и обрести определённый смысл своих действий. Людям необходимы способы выражения их мировоззрения и морали «живые» и узнаваемые другими — а не просто трактаты, в которых излагается данное мировоззрение и мораль. В данном случае я имею в виду такие понятия, как бунтарство наперекор респектабельности, интернационализм, любовь к людям, самопожертвование, солидарность, критическое мышление, научная методология, честность, преданность делу служения истине и т. д.

Нам нужно понять, почему фразы, типа «Аллаху Акбар!» и «Свобода — сейчас!» оказывают столь мощное воздействие в качестве символов. Нам нужно идентифицировать те темы из сферы культуры, которые оказывают сейчас мощное влияние на недовольных и мечтателей всего мира. Идентифицировав эти темы, необходимо дать им оценку, чтобы определить возможность их применения (в большинстве случаев это предполагает их неизбежную трансформацию) в рамках нашего проекта борьбы за глубинные социальные перемены и освобождение.

Для того чтобы иметь успех, радикальная политика должна глубоко проникать в сознание, пробуждая определённые воспоминания и ассоциации. Все без исключения успешные революционные движения использовали символы, обладавшие мощным воздействием. В частности, «Чёрные пантеры» в США были весьма талантливы в том, что касалось изобретения и создания политической символики. Чернокожие мужчины и женщины, затянутые в кожаные куртки, в беретах и с оружием оказывали в контексте того времени мощное воздействие даже одним своим видом, вынуждая учащенно биться сердца миллионов. Когда «Пантеры» предупреждали своих врагов и последователей, одними и теми же словами: «Горе тем, кто не умеет плавать» — в них была поэтика анализа и анализ поэтики. Или ещё один пример — знаменитый лозунг «Пантер»: «Власть народу!» — он постоянно возрождается и возвращается к нам вновь и вновь. Несмотря на все недостатки Элдриджа Кливера, нам следует изучать его тактику создания новых символов и мощных лозунгов, популяризации идей и способов оживления политики без излишнего интеллектуального перегруза.

Очевидно, что мы не можем только лишь по новому использовать популярные ранее символы: ведь нужно понимать, почему и как символы меняют со временем своё изначальное значение. Лозунги типа «Чёрное — это прекрасно», «Выпадай из системы — расширяй сознание» несли в шестидесятые годы мощный смысловой заряд и привлекали миллионы людей, родившихся в расистско-конформистских 1950-х. Даже если они и не несли явное политическое содержание (согласно стереотипному представлению о политических лозунгах), они помогали создать предпосылки для развития массового политического движения. А затем, спустя десять лет, панк стал аналогичным образом выстраивать собственную концепцию на отрицании лозунга хиппи «мир и любовь», и нашёл новые способы выражения, новые символы и собственный язык для передачи повстанческих настроений. Хип-хоп породил собственную эстетику и собственный язык, отражавший гнев и гордость улицы.

Время не стоит на месте, и новые символы обретают способность оказывать на людей мощное воздействие. В связи с этим, сам факт быстрых и резких перемен в сфере культуры выдвигает весьма серьёзные требования к нашей собственной креативности. Мы должны не спать и постоянно прислушиваться: о чём говорят вокруг, что шепчет ветер. Мы должны быть достаточно креативными для того чтобы уметь воспринять и использовать новые формы, чтобы суметь их ухватить, адаптировать под себя и воспользоваться их потенциальной силой.

Короче говоря — нам нужно воспринимать сам проект по созданию альтернативного посткапиталистического общества не только на уровне концепции и анализа. Он должен выходить за рамки таких вопросов, как разрушение старой государственной машины, экономическое планирование, пересмотр границ ради автономии и освобождения народов и т. д.— несмотря на всю их важность. Нам также нужно развивать (и не только декларировать, но и практиковать) альтернативную мораль и придать новый смысл самой человеческой жизни (вместо нынешней капиталистической «волчьей» морали и вместо атомизирующего буржуазного смысла существования, сводящегося к индивидуальному накопительству, личному удовольствию или, что касается религиозных групп,— личному спасению). Данный проект включает в себя определение самой «сферы эксперимента» вокруг нас, в которой мы, совместно с другими, можем пытаться практиковать и совершенствовать символизм и новую мораль — что должно презентовать другим наше движение и быть провозвестником общества нового типа (некий аналог яньаньских баз Мао, ставших примером для остального повстанческого Китая).

Некоторые из этих сфер эксперимента находятся внутри протестного движения — там, где люди объединяют свои усилия и требуют перемен, но они находятся не только там.

У меня был друг, выросший в католической семье. Он вступил в нашу маоистскую организацию «Революционный союз». У нас был организационный сбор, на котором мы обсуждали принципы политического единства, разногласия, наше прошлое и наши ожидания от движения, обсуждали текущую политическую обстановку, и так далее. Затем мы сказали этому товарищу, что отныне он принят в наши ряды, и сообщили когда и где будет следующее собрание.

Он посмотрел на нас разочарованно с тревогой. «И что? — спросил он — Это всё? И никаких церемоний? Никакого посвящения? И не нужно приносить никакой клятвы? Не будет никакого торжественного празднования по поводу принятия нового члена сообщества? Никакого ритуала посвящения в тайные методы и никаких процедур вступления? Никакой передачи сакральных артефактов? Ни тебе тайных знаков? Ни внутреннего кода поведения?»

Он был явно разочарован — ему казалось, что его приняли не окончательно. Ведь он прошёл через важнейшие «ворота» в своей жизни — он сделал сознательный, обдуманный выбор посвятить свою жизнь борьбе за права угнетённых и за новый мир, что для него (как и для нас) было… всем. А мы — наше движение — никак не отметили, не обозначили и не отпраздновали этот момент. Мы даже не знали, как это вообще делается.

Фундаменталисты приветствуют присоединяющихся к их группам людей с помощью обрядов перерождения или крещения, во время которых произносятся определённые слова и совершаются действия, которые являются весьма значимыми для многих людей на протяжении веков. Каждая существовавшая в истории группировка определённым образом приветствовала прозелита, определяя его идентичность и принадлежность к данному сообществу. С самого нашего возникновения как человеческого вида стали развиваться разнообразные похоронные ритуалы и обряды, оказывавшие на людей мощное воздействие. Фундаменталисты часто говорят людям, у которых произошло какое-нибудь несчастье или возникли проблемы, о необходимости «переродиться». Католики тщательно проработали сложный механизм конфирмации. Многие социальные группы разрабатывали различные способы выразить этот важный момент. Ну а мы, на начальной стадии нашего нового коммунистического движения в 1970-х годах, не придавали особого значения этим вещам. Мы придавали значение лишь словам, которые определяли нас, разъясняли нашу позицию, и использовали почти сплошную юридическую терминологию (устав, соглашение, обязательства, согласие с базовыми принципами, дисциплина).

Мы не воспринимали (причем воинственно) необходимость разработки символов и культурных маркеров, весьма важных в действительности для самоопределения людей.

Сейчас, на начальной стадии нового проекта, нам, с одной стороны не нужно переусердствовать и превратиться в некую революционную пародию на масонов. И, тем не менее, нам нужны такие обряды и ритуалы.

Мы часто даже не знаем, как говорить о подобных вещах — при том, что в нашем движении как раз хватает болтовни. Обычно мы ограничиваемся фразами, типа: «нас более не связывают цепи традиции»,— что само по себе является лишь заявлением об отрицании, но не предполагает креативного, критического утверждения. Если нас не связывает традиция, то что тогда нас связывает вместе? И как нам выразить эту связь? Каким образом возникает подобная связь, когда убеждения ограниченного круга революционеров вдруг становятся господствующими в целых сообществах людей? В коммунистической практике существуют определенные элементы, которые можно использовать в данном случае в качестве отправной точки. Например, кое-что можно взять из эссе Мао «Против либерализма», в котором от революционеров требуется быть честными и прямолинейными, или маоистскую практику коллективной критики и самокритики для предотвращения совершения ошибок («Выдержки из произведений», гл. ⅩⅩⅦ).

Я как-то присутствовал на конференции молодых коммунистов и услышал там, как наш юный брат спрашивал совет у ветерана движения о том, как «правильно» начать сексуальные отношения с девушкой.

В этом было нечто трогательное: он был уверен, что мужчины постоянно пытаются флиртовать с женщинами в нашем движении. Он говорил, что нашему движению нужны девушки — а они не должны при этом чувствовать, что одинокие мужики вокруг смотрят на них, просто как на «новую телку». Этот товарищ хотел начать свои отношения с девушкой лишь в соответствии с принятыми у нас ценностями и обычаями касательно данного вопроса. К сожалению, он вступил в движение, в котором никто не задумывался над тем, чтобы определиться, какие же у нас ценности и обычаи. Данный вопрос вообще никогда не обсуждался. Не было ни дебатов, ни надлежащего анализа, ни каких-либо эссе, посвященных столь важным в жизни каждого человека аспектам, как рождение, ухаживание, свадьба, интимная близость, экспериментирование, ежедневная солидарность, воспитание детей, помощь при болезни или смерти. Не было принято никаких форм празднования дней рождения и проведения фестивалей.

Живое революционное движение должно развиваться внутри новой революционной культуры (речь идёт не только об искусстве, но и о повседневной культуре человеческого бытия и символических формах её отображения). Новое революционное движение должно аккумулировать, практиковать, распространять и обсуждать различные проявления новой «мудрости», которая поможет людям представить (причём сейчас), как именно общество нового типа будет справляться с различными противоречиями, возникающими в процессе человеческой жизни.

Культуру подобного рода, конечно, нельзя изобрести с нуля, следуя лишь определённой схеме — ведь мы, как и общество в целом, не представляем собой «чистый лист». Но ведь, с другой стороны, культуру создают живые люди — создают и перевоссоздают, совершенствуют и затем трансформируют в постоянном процессе экспериментирования, который мы должны приветствовать и в котором должны участвовать.