Несмотря на ряд отрицательных качеств, Мао Цзэдун — без сомнения историческая личность, незаурядная и значительная фигура не только национального, но и мирового порядка. Его заслуги и просчёты получили справедливые оценки в документах ЦК КПК в конце 70‑х — начале 80‑х годов.

Мао Цзэдун был многолик, умел производить весьма благоприятное впечатление отца нации, мыслителя, который занят глубокими раздумьями о будущем своего народа и всего человечества. Учитывая место и роль Китая как великой державы, за рубежом о нём появилось немало публикаций разноречивого характера.

Нельзя не отметить, что Мао был большим мастером манипуляций китайским народом, хорошо знал его особенности, традиционную дисциплинированность и покорность, т. е. то, что он собирательно называл «листом чистой бумаги», на котором можно писать «любые красивые иероглифы». Мао нельзя отказать в последовательности и настойчивости в достижении поставленных целей. Свою борьбу с политическими противниками в стране и за рубежом он подкреплял целым набором стратегических и тактических схем и приёмов в духе традиционной китайской философии и дипломатии.

Годами воспитываемая окружением Мао обстановка культа его личности наложила свой отпечаток на поведение Председателя КНР. Он постоянно поддерживал свою «харизму вождя», буквально купаясь в волнах славы. Эти его черты ощущались при любой встрече с ним — и на официальном приёме, и в непринуждённой домашней обстановке. Он был нередким гостем советского посла в его особняке.

Моя первая встреча с Мао Цзэдуном произошла в советском посольстве в марте 1953 г. в связи со смертью И. В. Сталина.

Сначала в посольство к послу A. C. Панюшкину, которого вскоре сменил В. В. Кузнецов, приехал глава правительства КНР Чжоу Эньлай. Оба расплакались. И лишь оправившись, начали беседу, обмен информацией. A. C. Панюшкин и Чжоу Эньлай хорошо знали друг друга с 30—40‑х годов.

Позднее прибыл Мао Цзэдун в сопровождении всех членов политбюро ЦК КПК. Он старался держаться сдержанно, не проявлять эмоций, но у него это не получалось. Судя по всему, Мао был искренне потрясён случившимся. В глазах стояли слёзы, а некоторые из его соратников открыто плакали.

В «Белом зале» посольства (оно тогда находилось на улице Дунцзяоминсян) у портрета Сталина сменялся почётный караул, возлагалось море венков от партийных и государственных деятелей Китая, общественных организаций, населения Пекина и других городов КНР.

Не скрою, что для человека даже с нормальной психикой было совершенно невыносимо стоять в почётном карауле, когда мимо портрета Сталина в посольстве день и ночь проходили десятки, сотни тысяч буквально ревущих китайцев.

Другая череда встреч с Мао Цзэдуном была связана с послесталинским периодом, крупными акциями СССР и КНР по укреплению советско-китайского единства: приезд Н. С. Хрущёва, H. A. Булганина в Пекин по случаю 5‑летия КНР в октябре 1954 г., визит Председателя Президиума Верховного Совета СССР К. Е. Ворошилова в мае 1957 г., поездка в Москву Мао Цзэдуна во главе представительной делегации в ноябре 1957 г.

С 1949 г. до самой смерти в 1976 г. Мао Цзэдун жил в «Чжуннаньхае» («Китайский Кремль»). В своё время императрица последней династии в Китае Цы Си построила в «запретном городе» (центр Пекина) группу дворцов-павильонов, составивших комплекс зданий (названных «Чжуннаньхай»), размещающихся на берегу живописного озера Наньхай. В комплексе были расположены залы заседаний пленумов ЦК, политбюро, секретариата, наиболее важные органы ЦК КПК и правительства. Здесь же работали и жили Мао Цзэдун, Лю Шаоци, Чжоу Эньлай, Чжу Дэ, Дэн Сяопин и др.

Мне много раз приходилось бывать в этих зданиях, в кабинетах, на квартирах у Мао Цзэдуна и других руководителей КПК.

Запомнилась последняя встреча с Мао Цзэдуном 23 февраля 1963 г. Нам было сказано, что Председатель ЦК КПК простудился и примет посла СССР и сопровождавших его лиц в спальне.

Миновав охрану, пройдя через традиционные круглые ворота старинной постройки императорских времён и внутренний дворик, мы вошли в дом и оказались в кабинете Мао Цзэдуна. Обратили на себя внимание скромность жилища, обилие книг. Прошли в кабинет и, переступив порог спальни, увидели Мао. Нас поразил неожиданный контраст: посередине слабо освещённой комнаты стояла высокая кровать, на которой полулежал Мао Цзэдун. Вокруг в почтительных позах сидели Лю Шаоци, Чжоу Эньлай, Дэн Сяопин и переводчик.

Отношения у КПСС с КПК, её руководством к 1963 г. были уже скверными. Об истории возникновения и развития разногласий написано немало. К этому времени в них определённую роль играл фактор глубокой личной неприязни Мао Цзэдуна к Хрущёву. Бывший личный переводчик Мао Цзэдуна Ли Юэжань⁴ в книге «Вожди нового Китая», изданной в Пекине военным издательством в 1989 г., писал, что Мао Цзэдун «весьма саркастически, пренебрежительно» отзывался о Хрущёве, особенно после ⅩⅩ съезда КПСС, начала разногласий КПК и КПСС. Он приводит в книге соответствующие примеры. Ли Юэжань пишет: «Неизвестный в истории второй мировой войны, всего-навсего генерал-лейтенант Хрущёв за обедом соловьём разливался о том, что он выше и умней Верховного главнокомандующего советскими вооружёнными силами и, кроме того, демонстрировал свой военный талант перед Мао Цзэдуном». Мао Цзэдун, подчёркивается в книге, бросил фразу: «Товарищ Хрущев, я уже пообедал, а Вы никак не можете завершить операцию на Юго-Западном фронте».

Цель визита к Мао Цзэдуну 23 февраля 1963 г. состояла во вручении письма ЦК КПСС ЦК КПК. В письме предлагалось прекратить обострившуюся полемику, сделать всё возможное для нормализации советско-китайских отношений.

Мао Цзэдун читал перевод письма и остро реагировал на него, заявив, в частности, что «от полемики ещё никто не умер» и «мы будем её продолжать, если надо, то 10 тысяч лет», так как и при полемике «небо не обвалится, реки будут течь, трава и деревья будут по-прежнему расти, женщины — рожать, а рыбы — плавать в воде».

Эта беседа давала дополнительный пример того, что в своих высказываниях и образе поведения Мао Цзэдун мог лукавить (это важно иметь в виду при использовании записей бесед с ним). Председатель говорил, что уже не может читать мелких иероглифов и для него специально печатают крупные иероглифы; он утверждал, будто уже не проводит заседаний политбюро и не читает всех важных бумаг. «Теперь дела в партии ведут они»,— сказал Мао Цзэдун, указывая на сидевших в спальне у его кровати руководителей КПК.

Этот эпизод происходил в канун «культурной революции» (1966—1976 гг.), вдохновителем которой был лидер КПК и его ближайшие сторонники. У меня сложилось впечатление, что, с одной стороны, Мао хотел представить дело так, что в то время он как бы «вышел из игры», а с другой — посмотреть, каким образом поведут себя его помощники по партии в переломный период, чтобы проверить их преданность. Как известно, Лю Шаоци и Дэн Сяопин стали жертвами «культурной революции», а от разного рода преследований, репрессий тогда пострадало более 100 млн чел.⁵ Дэн Сяопин говорил, что в годы «культурной революции» вся страна находилась «в состоянии белого террора и неведанного хаоса».

Однако напрасно Мао Цзэдун и его сторонники распространяли тогда сведения об отходе его от дел. Эта февральская беседа в 1963 г., несмотря на «постельный антураж», по сути своей доказывала, кто находится у руля партии и государства. Впоследствии указанный устный комментарий Мао Цзэдуна лёг в основу ответного письма ЦК КПК Москве.

Отметим ещё одну характерную черту Председателя ЦК КПК. Он прекрасно знал своих ближайших соратников, глубоко разбирался в их возможностях, политическом, интеллектуальном потенциале. Так, в беседе с секретарём ЦК КПСС П. Н. Поспеловым в ноябре 1957 г. в Иркутске по пути в Москву для участия в праздновании 40‑й годовщины Октября и первого Совещания коммунистических и рабочих партий Мао Цзэдун подчеркнул высокую перспективность члена политбюро ЦК КПК Дэн Сяопина. «Вы не смотри́те,— сказал Мао,— что он росточком маленький и что его ещё мало знают в вашей стране, вы о нём ещё услышите».

Привожу эти эпизоды, детали, как свидетель, чтобы показать несостоятельность попыток дать примитивный или искажённый портрет Мао Цзэдуна — этого действительно выдающегося человека, деятельность которого глубоко влияла на развитие современной истории Китая, на победу революции в 1949 г.⁶

Их взаимоотношения — очень сложный и многогранный вопрос, имея в виду важную роль двух лидеров в судьбах наших стран. Одну сторону проблемы — взаимную неприязнь Сталина и Мао Цзэдуна друг к другу — осветили в печати достаточно подробно, кто ближе к истине, а кто и с натяжками.

В данном случае хотелось бы остановиться на двух моментах, связанных с публикациями архивных документов.

Первая группа вопросов касается взаимоотношений руководства ВКП(б) и КПК, Сталина и Мао Цзэдуна в 1945—1949 гг., т. е. от разгрома милитаристской Японии в 1945 г. до создания КНР в 1949 г.

Вторая — это впечатления об эволюции взглядов Мао Цзэдуна, о личной тактике и стратегии, в частности, в его отношениях с Москвой, со Сталиным. Заметим, что опубликованные в последнее время А. М. Дедовским документы о беседах И. В. Сталина с сыном Чан Кайши Цзян Цзинго (декабрь 1945 — январь 1946 гг.), с Лю Шаоци в июне — августе 1949 г., с Мао Цзэдуном в декабре 1949 — феврале 1950 г. и Чжоу Эньлаем в августе — сентябре 1952 г.⁷ показывают, что недоверие двух лидеров друг к другу, имевшее место в 30‑х годах, во время Великой Отечественной войны и первых лет после разгрома Квантунской армии, отходило на второй план в ходе изменения подходов Москвы к роли коммунистов и гоминьдановцев в процессе гражданской войны в Китае.

Вот как, например, судил Мао о советском лидере в 1949 г., причём даже не на публичном собрании (типа его выступления в Большом театре в Москве в декабре 1949 г., во время 70‑летия Сталина), а в ходе закрытых бесед, записи которых ранее хранились как секретные в партийных архивах.

В отчёте в ЦК КПСС о беседах с Мао в Сибэйпо (Северный Китай) в феврале 1949 г. А. И. Микоян писал: «Мао Цзэдун принижал свою роль, своё значение как руководителя и теоретика партии». Говорил, что «он — только ученик Сталина, что он не придаёт значения своим теоретическим работам, так как ничего нового в марксизм он не внёс и проч.» Мао Цзэдун заявлял, что «он, как лидер партии… не может себя ставить в один ряд с Марксом, Энгельсом, Лениным и Сталиным». Мао подчеркнул, что «в основе теоретических побед китайской революции лежит учение Ленина — Сталина и что Сталин не только учитель народов СССР, но учитель китайского народа и народов всего мира».

В телеграмме из Сибэйпо от 5 февраля 1949 г. Микоян сообщал: в одной из бесед Мао Цзэдун говорил, что «при разработке вопроса о китайской революции он основывался на высказываниях товарища Сталина, относящихся к 1927 г., и на его позднейших работах о характере китайской революции».

Обращала также на себя внимание настойчивая линия Мао Цзэдуна, Лю Шаоци (в начале 1949 г. и позже) и Чжоу Эньлая на то, чтобы советское руководство, лично Сталин давали им «советы», «указания» буквально по всем вопросам китайской революции. И это говорилось уже в тот период, когда, как выяснится после смерти Сталина, Мао Цзэдун считал советы Москвы со времён Коминтерна и в последующем «некомпетентными, неправильными, мешавшими китайской революции». Китайские лидеры настаивали на создании «представительства» ЦК ВКП(б) в Китае, выдвигались просьбы о том, чтобы из Москвы давались «руководящие указания», так как «китайские коммунисты — слабые марксисты, делают много ошибок».

«Если по некоторым вопросам между КПК и ВКП(б) возникнут разногласия,— официально заявлялось в докладе от 4 июня 1949 г., представленном на рассмотрение политбюро ЦК ВКП(б) делегацией ЦК КПК во главе с секретарём ЦК КПК Лю Шаоци, посетившей Москву в июне — августе 1949 г.,— то КПК, изложив свою точку зрения, подчинится и решительно будет выполнять решения ВКП(б)». На полях этого китайского документа Сталин написал решительное «Нет!», выразив таким образом несогласие с предлагаемым принципом верховенства Кремля.

В ходе беседы в политбюро ЦК ВКП(б) с делегацией КПК во главе с Лю Шаоци, Гао Ганом в Москве в июле 1949 г. подобные вопросы вновь поднимались. Сталин тогда сказал:

«Китайская делегация заявляет, что Коммунистическая партия Китая будет подчиняться решениям Коммунистической партии Советского Союза. Это кажется нам странным. Партия одного государства подчиняется партии другого государства. Такого никогда не было, и это непозволительно. Обе партии должны нести ответственность перед своими народами, взаимно совещаться по некоторым вопросам, взаимно помогать друг другу, а при возникших трудностях тесно сплачивать обе партии — это верно. Вот сегодняшнее заседание Политбюро с вашим участием явилось одной из форм связи между нашими партиями. Так и должно быть».

Участник этой беседы, представитель Москвы в ЦК КПК И. В. Ковалёв стенографически записал следующие слова Сталина:

«Мы весьма вам благодарны за такое уважение, однако нельзя воспринимать некоторые мысли, которые мы высказываем, как указания. Можно сказать, что это своего рода братские советы. И это не только на словах, но и на деле. Мы можем вам советовать, но не указывать, так как мы недостаточно осведомлены о положении в Китае, не можем сравниться с вами в знании деталей этой обстановки, но главное — не можем указывать, потому что китайские дела должны решаться целиком вами. Мы не можем решать их за вас».

И далее:

«Вы должны понять, продолжал И. В. Сталин, важность занимаемого вами положения и то, что возложенная на вас миссия, имеет историческое, невиданное ранее, значение. И это отнюдь не комплимент. Это говорит лишь о том, насколько велика ваша ответственность и историческая миссия».

«Между нашими двумя партиями необходим обмен мнениями, но наше мнение отнюдь не должно приниматься за указание. Компартии других стран могут отвергнуть наше предложение. И мы, конечно, тоже можем не согласиться с предложениями компартий других стран».

Видимо, китайским историкам и нашим китаеведам ещё придётся уточнять подлинную позицию китайских товарищей в тот период.

Особого внимания заслуживает изучение подходов Мао Цзэдуна, руководства КПК к оценке роли Сталина после ⅩⅩ съезда КПСС (февраль 1956 г.). В этом вопросе есть два аспекта.

Первый. Мао Цзэдун и его соратники, местные партийные кадры, кто с меньшей, кто с большей долей искренности — не принимали отрицательных оценок Москвой роли Сталина. Мао Цзэдун как лидер партии на самых первых беседах с советскими представителями, на которых я присутствовал, сразу сформулировал концепцию «30 и 70 процентов» (30 % у Сталина — ошибки, 70 % — заслуги).

А вот как вела себя официальная пропаганда Пекина. Первой реакцией ЦК КПК на критику культа личности Сталина на ⅩⅩ съезде была редакционная статья органа ЦК КПК газеты «Жэньминь жибао» «Об историческом опыте диктатуры пролетариата». В ней, в частности, говорилось, что «И. В. Сталин творчески применял и развивал марксизм-ленинизм», что «в борьбе за защиту ленинского наследия от врагов ленинизма — троцкистов, зиновьевцев и других агентов буржуазии — он выражал волю народа, был достойным и выдающимся борцом за марксизм-ленинизм»⁸.

Семь месяцев спустя, 29 декабря 1956 г. (после польских и венгерских событий) «Жэньминь жибао» снова опубликовала редакционную статью в защиту Сталина «Ещё раз об историческом опыте диктатуры пролетариата», которая была написана ещё жёстче, конфронтационно. Обе статьи являлись итогом расширенных заседаний политбюро ЦК КПК по вопросам критики в СССР Сталина и решений ⅩⅩ съезда. На совещании в Чэнду в марте 1958 г. Мао Цзэдун говорил:

«Хрущёв одним махом покончил со Сталиным. В китайской партии большинство выразило несогласие. Мы должны преклоняться перед Марксом, Энгельсом, Лениным, Сталиным. Да и почему не преклоняться перед ними, если истина в их руках?»⁹.

Споры с китайцами об оценках Сталина, начавшись с 1956 г., продолжались на протяжении всей так называемой «большой полемики» 60‑х годов. Причём Пекин неизменно выступал в роли защитника Сталина.

В беседе в Кремле с A. A. Громыко 19 ноября 1957 г.¹⁰ Мао Цзэдун заявил:

«В целом, по нашему мнению, Сталин имеет примерно 70 % заслуг и 30 % ошибок. Возможно, историки произведут другой расчёт заслуг и ошибок Сталина. Может быть, речь пойдёт о 10 % ошибок».

«Мы не согласны с вами и главным образом в том, что в начале постановки этого вопроса не были должным образом определены масштабы заслуг и ошибок Сталина».

Продолжая данную тему, Мао Цзэдун сказал, что этот вопрос касается не только лично Сталина, но и всей КПСС, всего советского народа, поскольку за 30 лет при жизни Сталина были завершены революция и строительство социализма, достигнута победа в Отечественной войне. Эти заслуги связаны с народом Советского Союза, КПСС, его ЦК и со Сталиным.

Пока не опубликованы материалы встречи делегаций КПСС и КПК в июле 1963 г. в Москве, которые возглавляли М. А. Суслов и Дэн Сяопин. Как участник этих встреч в Доме приёмов на Ленгорах, знаю о следующих высказываниях Дэн Сяопина по вопросу о роли Сталина. На заседании делегаций 8 июля 1963 г. Дэн Сяопин, в частности, сказал:

Мы всегда считали и считаем, что ⅩⅩ съезд Коммунистической партии Советского Союза выдвинул идущие вразрез с марксизмом-ленинизмом положения по вопросам войны и мира, мирного сосуществования и мирного перехода. Особенно серьёзными являются два вопроса: вопрос о так называемом «мирном переходе» и вопрос о полном и огульном отрицании Сталина под предлогом так называемой «борьбы с культом личности».

Со времени ⅩⅩ съезда Коммунистической партии Советского Союза факты показывают, что полное и огульное отрицание Сталина явилось серьёзным шагом, предпринятым руководящими товарищами из Коммунистической партии Советского Союза с целью проложить путь для ревизии марксизма-ленинизма по целому ряду вопросов.

Дэн Сяопин продолжал: Ещё в апреле 1956 г. Мао Цзэдун в беседе с Микояном, а также затем в беседе с советским послом высказывал своё мнение о Сталине. Он подчёркивал: Неправильно считать, что «у Сталина ошибки и заслуги делятся пополам», «как бы то ни было, всё равно заслуг у Сталина больше, чем ошибок. Надо оценивать таким образом, что 70 % — его заслуги, а 30 % — его ошибки. Необходимо сделать конкретный анализ и дать всестороннюю оценку».

На эту же тему Мао Цзэдун, отметил Дэн Сяопин, высказывался и 23 октября 1956 г., и 30 ноября 1956 г. во время встреч с послом СССР.¹¹ Тогда он говорил: Вы совсем отказались от такого меча, как Сталин, выбросили этот меч. В результате враги подхватили его, чтобы им убивать нас. Это равносильно тому, что «подняв камень, бросить его себе на ноги». Основной курс и линия в период руководства Сталина являются правильными, и нельзя относиться к своему товарищу, как к врагу.

Так говорил Дэн Сяопин ещё в 1963 г.

Два года спустя, в апреле 1965 г.¹², Мао Цзэдун в беседе с А. Н. Косыгиным в Пекине заявил:

«Я нападаю на ⅩⅩ и ⅩⅩⅡ съезды КПСС. Я не согласен с линией этих съездов, с тем, что был какой-то там культ личности».

В 1966 г. ЦК КПК в своём последнем письме советской стороне (затем наступил разрыв межпартийных связей) выдвинул требование «покончить с ревизионистскими и раскольническими ошибками, допущенными после ⅩⅩ и ⅩⅩⅡ съездов КПСС и октябрьского (1964 г.) пленума ЦК КПСС» (на пленуме был смещён Н. С. Хрущёв); дать «обещание никогда не допускать таких ошибок».

Второй аспект. Правы и те исследователи, которые замечают иной, селекционный подход Мао Цзэдуна к ошибкам Сталина, когда речь идёт о китайских проблемах. Уже в одной из первых бесед с советским послом 31 марта 1956 г., после ⅩⅩ съезда КПСС, обратило на себя внимание, что основной пафос критики Сталина Мао Цзэдун сосредоточил на анализе «ошибок Москвы именно в китайском вопросе». Причём это повторялось из беседы в беседу во встречах Мао с А. И. Микояном, A. A. Громыко, П. Ф. Юдиным и др. Лидер КПК очень подробно рассказывал о внутрипартийной борьбе, о «московской фракции» в КПК и «вреде», который она нанесла китайской революции.

19 ноября 1957 г. Мао Цзэдун в моём присутствии говорил: Сталин считал, что он (Мао Цзэдун), «хотя и коммунист, но настроен националистически», и «высказывал опасение, что рецидивы национализма в Китае могут дать опасные результаты». «Сталин нас подозревал, у него над нами стоял вопросительный знак». (При этом Мао, разумеется, не останавливался на том, почему этот «знак стоял», уходил от самокритики оценок ряда периодов в истории КПК).

Мне кажется, что ряд аспектов бесед с Мао Цзэдуном надо воспринимать диалектически. После ⅩⅩ съезда (1956 г.) Мао жаловался разным собеседникам на то, что Коминтерн, ВКП(б) «не понимали процессов, происходящих в Китае», «не знали реальной китайской обстановки и её специфики», а потому «давали КПК неправильные рекомендации, советы». Такого рода высказывания и цитаты заполоняют историческую литературу, особенно — публицистику. Реже дают объяснения этому.

А дело выглядело значительно сложнее. Например, «революционное нетерпение» подталкивало китайских лидеров к реализации уже в 1945 г. схем немедленного завоевания власти во всём Китае. Однако именно сочетание политических и дипломатических форм борьбы одновременно с накоплением военного потенциала было единственно верным путём на этом этапе китайской революции.

Справедливо отмечалось в публикациях, что претензии и обвинения о якобы недостаточной советской помощи КПК после 1945 г. и «помехах» Москвы в развитии китайской революции несправедливы. По логике авторов этих тезисов получалось, что, если бы СССР «не мешал», компартия смогла бы одержать победу в гражданской войне гораздо раньше. Такого рода версии взаимоотношений в те годы между ВКП(б) и КПК, Сталиным и Мао Цзэдуном, подхваченные на Западе и некоторыми российскими политологами и китаеведами, выглядят в значительной степени конъюнктурно, не опираются на изучение документальных источников первостепенной важности.

В действительности в трудные дни гражданской войны, в частности, в 1945—1946 гг. китайским товарищам справедливо советовали использовать политические средства борьбы (участие в переговорах с Гоминьданом в Чунцине в 1945 г. и др.), а в последующем (1948—1949 гг.) рекомендовалось перейти к решительным действиям. Попытка активизировать гражданскую войну в невыгодных внутренних и международных условиях вела бы к неоправданным жертвам, по сути своей ставило на грань катастрофы завершающую стадию национально-освободительной борьбы в Китае.

Впоследствии руководству КПК пришлось убедиться, в сколь невыгодных для компартии военно-политических условиях начиналась гражданская война в 1945—1946 гг., чему я был свидетелем, работая тогда в Маньчжурии.

В октябре-ноябре 1945 г. Мао Цзэдун обращался с просьбой затянуть эвакуацию частей Красной Армии, расквартированных в Маньчжурии (Дунбэй). В телеграмме от 20 ноября 1945 г. Мао Цзэдун писал уполномоченному ЦК КПК Пэн Чжэню: «Попросите наших друзей [Москву], чтобы они по возможности растянули срок прихода в Маньчжурию войск Гоминьдана»¹³.

Слова благодарности китайских товарищей, Мао Цзэдуна за содействие Москвы в национально-освободительной борьбе народа Китая 1945—1949 гг. говорят сами за себя. Об этом свидетельствуют и публикуемые в последнее время архивные документы.

Мао Цзэдун в закрытых выступлениях был вынужден признавать некоторые свои ошибки. Он говорил, что в 1948 г., т. е. накануне победы китайской революции, «не верил в её скорейшее завершение». «Я не думал, что так быстро произойдёт победа революции в Китае».

За несколько месяцев до победы в октябре 1949 г. Мао Цзэдун заявлял в Сибэйпо Микояну, что потребуется ещё 1—2 года для того, чтобы «мы были в состоянии» целиком политически и экономически овладеть Китаем, доказывая, что до этого гражданская война кончиться не может.

В упомянутой выше беседе с советским послом от 31 марта 1956 г. лидер КПК подробно останавливался на своих обидах в отношении Коминтерна. Как многократный слушатель монологов Мао Цзэдуна по этому поводу, могу подтвердить, что он каждый раз подчёркивал «выдающуюся роль Коминтерна при жизни Ленина» («первый период»), однако жёстко критиковал «второй период» (по оценке Мао) деятельности Коминтерна, когда к его руководству, как он говорил, пришли «деятели» типа Г. Е. Зиновьева и Н. И. Бухарина. Мао Цзэдун заявлял: «Второй, самый длительный период, принёс наибольший ущерб китайской революции. Причём, к сожалению, именно в эти годы Коминтерн больше всего занимался Востоком». Мао одобрительно высказывался о времени работы в ИККИ Г. М. Димитрова.

Как-то Мао Цзэдун бросил фразу, что мог бы написать целые тома по вопросу о его взаимоотношениях со Сталиным. Возможно.

Из того, что известно, складывается впечатление, что Мао ревниво относился к авторитету Сталина. Видимо, это объясняется духом соперничества и желанием, так сказать, «заменить» Сталина в качестве высокого авторитета в международном коммунистическом движении. На это накладывал свой отпечаток курс части китайского руководства на обострение отношений с КПСС и СССР, которые приняли острый характер после ⅩⅩ съезда КПСС, особенно в ходе «культурной революции» (1966—1976 гг.). Надо иметь в виду и то, что критику в СССР культа личности Сталина Мао Цзэдун воспринимал как «подкоп» под свой собственный культ. Не случайно поэтому в Китае с конца 50‑х годов попытались воздвигнуть «китайскую стену» на пути «ветров с севера».

В то же время в пропаганде, в официальных заявлениях Мао Цзэдун неизменно противопоставлял свою особую позицию линии КПСС, защищал Сталина, маскируя свою линию, в том числе ссылками на то, что, мол, портрет Сталина выставляется во время торжественных мероприятий на площади Тяньаньмэнь.

В 50‑х годах, после смерти Сталина, в Пекине безосновательно пытались доказать, что Москва якобы оказывала «давление» на Китай с тем, чтобы закрепить за СССР эту военно-морскую базу. В то же время не популяризировалось официальное обращение СССР в конце 40‑х годов к лидерам КНР, в том числе от имени Сталина, с предложением ликвидировать советскую базу в Порт-Артуре.

В феврале 1949 г., за 8 месяцев до создания КНР, Микоян по поручению Сталина сообщил Мао Цзэдуну:

«Мы считаем советско-китайский договор о Порт-Артурском районе неравным договором, заключённым для того, чтобы помешать сговору Гоминьдана с Японией и США против СССР и освободительного движения в Китае».

Докладывая о выполнении поручения Сталина, Микоян в шифротелеграмме 6 февраля 1949 г. писал:

«Этот договор, сказал я, принёс известную пользу освободительному движению в Китае, но теперь с приходом к власти китайских коммунистов, обстановка в стране меняется». В связи с этим «у Советского правительства имеется решение отменить этот неравный договор и вывести свои войска из Порт-Артура, как только будет заключён мир с Японией. Но если китайская компартия… сочтёт целесообразным немедленный вывод войск, то СССР готов пойти на это».

Оценка договора как неравноправного «была настолько неожиданной для Мао Цзэдуна и членов политбюро, что вызвала у них откровенное удивление». После чего, сообщал Микоян, «Мао Цзэдун и члены политбюро почти враз заговорили, что сейчас не следует выводить советские войска из Ляодуна и ликвидировать базу в Порт-Артуре, так как этим мы только поможем США». «Китайский народ,— сказал Мао Цзэдун Микояну,— благодарен Советскому Союзу за этот договор. Когда мы окрепнем, тогда „вы уйдёте из Китая“ и мы заключим советско-китайский договор о взаимопомощи наподобие советско-польского договора».

Мао Цзэдун в беседе с Микояном 4 февраля 1949 г. приводил следующие аргументы:

«Советский Союз пришёл в Порт-Артур, чтобы защищать себя и Китай от японского фашизма (так в тексте), ибо Китай настолько слаб, что сам не может защищать себя без помощи СССР. СССР пришёл на КЧЖД и в Порт-Артур не как империалистическая сила, а как социалистическая сила для защиты общих интересов». Мао Цзэдун подчеркнул, что «американский империализм сидит в Китае для угнетения, а СССР, имеющий свои силы в Порт-Артуре,— для защиты от японского фашизма. Когда Китай окрепнет и будет в состоянии самостоятельно защищаться от японской опасности, тогда Советский Союз сам не будет нуждаться в базе Порт-Артура».

В ходе последующих переговоров в Москве с И. В. Сталиным в декабре 1949 — феврале 1950 гг. Мао Цзэдун уже в ранге Председателя КНР вновь подчеркнул:

«Нынешнее положение с КЧЖД и Порт-Артуром соответствует интересам Китая, так как сил одного Китая недостаточно для того, чтобы успешно бороться против империалистической агрессии. Кроме того, КЧЖД является школой по подготовке китайских железнодорожных и промышленных кадров».

Убеждая Мао Цзэдуна в целесообразности изменения подходов в вопросе о Порт-Артуре, Сталин в беседе 16 декабря 1949 г. говорил:

«Увод войск ещё не означает, что СССР отказывается от помощи Китаю, если она, эта помощь, потребуется. Дело в том, что нам, коммунистам, не совсем удобно держать свои войска на чужой территории, особенно же на территории дружественной страны».

«Мы выиграли бы в международных отношениях, если бы советские войска по взаимному согласию были выведены из Порт-Артура. Вывод советских войск вместе с тем явился бы серьёзным подспорьем китайским коммунистам в их взаимоотношениях с национальной буржуазией. Все увидят, что коммунисты сделали то, чего не мог сделать Чан Кайши».

В итоговой беседе двух лидеров 22 января 1950 г. стороны вновь обменялись мнениями по широкому кругу вопросов отношений СССР и КНР (подписанные в Москве документы известны).

О Порт-Артуре Мао Цзэдун в этой беседе сказал:

«Мы считаем, что соглашение о Порт-Артуре должно остаться в силе до подписания мирного договора с Японией, после подписания договор теряет силу и советские войска уходят. Однако нам хотелось бы, чтобы в Порт-Артуре осуществлялось наше военное сотрудничество и мы могли бы обучать свой военно-морской флот».

До середины 50‑х годов китайская сторона была против вывода советских войск из Порт-Артура (продолжалась война в Корее, армия Китая только укреплялась на современной основе). О важной роли Порт-Артура для китайской революции в период 1945—1949 гг. и во время корейской войны (1950—1953 гг.) в мире и Китае хорошо знали и знают. С ослаблением напряжённости на Дальнем Востоке Москва в 1954 г. по собственной инициативе, безвозмездно передала КНР военно-морскую базу Порт-Артур со всем современным военным оборудованием, развитой экономикой в городе и районе.

За рубежом и в Китае распространяются различные легенды о позиции Москвы в 40‑х годах в отношении китайской национально-освободительной борьбы, дальнейшего устройства и политики Народной Республики после 1 октября 1949 г. Утверждается, например, что до провозглашения КНР Москва «безразлично и скептически относилась к Китаю и к КПК», так как считала, что Китай после победы революции «пойдёт по пробританскому и проамериканскому пути».

Для подтверждения этого ссылаются на ответ правительства СССР на обращение в январе 1949 г. нанкинского гоминьдановского правительства к США, Англии, Франции и СССР с предложением о посредничестве в установлении мира с КПК. Китайские авторы оценивали советский ответ как «ушат холодной воды на КПК, развёртывавшую к тому времени решающую битву» с чанкайшистской армией¹⁴.

В американских книгах по истории советско-китайских отношений продвигается версия о том, что Советский Союз, мол, советовал лидерам КПК во избежание интервенции США «остановиться в своём наступлении на берегу Янцзы и достичь соглашения с националистами и, возможно, даже согласиться с разделом страны»¹⁵. Эти вопросы затрагивают и китайские историки¹⁶.

Публикация академиком С. Л. Тихвинским переписки И. В. Сталина с Мао Цзэдуном в январе 1949 г.¹⁷ полностью опровергает как домыслы о «безразличии и скептическом отношении советского руководства к КПК», так и версию о том, что СССР был против форсирования Народно-освободительной армией реки Янцзы и освобождении всего Китая от чанкайшистского режима. Эта публикация свидетельствует об уважительном отношении Москвы к руководству КПК, желании советоваться с ним по принципиальным вопросам развития китайской революции в ответственный момент.

Вот лишь некоторые соображения Москвы из указанной переписки.

Реализуя просьбу китайских товарищей в связи с обращением Гоминьдана о посредничестве СССР в возможных переговорах чанкайшистов и коммунистов, Москва предлагала более тонкие дипломатические подходы по этому вопросу. В телеграмме Сталина Мао Цзэдуну от 11 января 1949 г., в частности, говорится:

«В результате получится, что КПК согласна на мирные переговоры, ввиду чего её нельзя обвинять в желании продолжать гражданскую войну. При этом Гоминьдан окажется виновником срыва мирных переговоров. Таким образом мирный манёвр гоминьдановцев и США будет сорван, и Вы можете продолжать победоносную освободительную войну».

«Мы думаем, что прямой и неприкрытый ответ хорош, когда имеешь дело с честными людьми, а если приходится иметь дело с политическими жуликами, вроде нанкинцев, то прямой и неприкрытый ответ может стать опасным».

В заключение этой телеграммы прослеживается стиль, который был более традиционным во взаимоотношениях с китайской компартией и её руководством, чем это изображают иногда в разного рода публикациях.

«Мы просим вас рассматривать наши советы именно как советы, которые ни к чему вас не обязывают и которые можете принять или отклонить. Можете быть уверены, что отклонение наших советов не повлияет на наши отношения и мы останемся такими же вашими друзьями, какими были всегда».

Мао Цзэдун 14 января 1949 г. писал Сталину:

«Я был рад получить Вашу дополнительную телеграмму от 11 января. В основном курсе (срыв широких переговоров с Гоминьданом, продолжение революционной войны до конца) мы с Вами совершенно едины».

Представляется очень важным то, что сейчас публикуются архивные материалы, касающиеся наиболее запутанного периода 50‑летней давности взаимоотношений между Москвой и Пекином после победы над милитаристской Японией и до создания КНР 1 октября 1949 г.

Ключевыми моментами тогда явились переписка Сталина с Мао Цзэдуном, встреча Микояна по поручению ЦК ВКП(б) в Сибэйпо с Мао Цзэдуном, беседы Сталина с Лю Шаоци в Москве.

Как указывалось выше, летом 1949 г. политбюро ЦК КПК направило в Москву специальную делегацию во главе с Лю Шаоци, в которую входили также член политбюро, политический лидер освобождённой Маньчжурии Гао Ган и член ЦК КПК, впоследствии первый посол КНР в СССР Ван Цзясян, подключалась к беседам и жена Мао — Цзян Цин. 11 июля 1949 г. в Кремле состоялась встреча политбюро ЦК ВКП(б) во главе со Сталиным с китайской делегацией. Присутствовали: В. М. Молотов, Г. М. Маленков, Л. П. Берия, А. И. Микоян, Л. М. Каганович, H. A. Булганин, Н. М. Шверник, а также Маршал Советского Союза В. Д. Соколовский, Адмирал Флота С. Г. Горшков и И. В. Ковалёв.

Поскольку китайская делегация во главе с Лю Шаоци подробно сформулировала свои вопросы к Сталину и ЦК ВКП(б), он на них детально отвечал, в том числе о внешней политике КНР, о китайско-советских отношениях, о международном положении и т. д.¹⁸

Касаясь отношений китайской коммунистической партии с национальной буржуазией, советский лидер подчёркивал следующие моменты:

КПК использует настроения буржуазии, направленные против Америки, и проводит сравнительно продолжительную политику сотрудничества с нею. Это — правильно.

Для того, чтобы заставить китайскую национальную буржуазию перейти в антиимпериалистический лагерь, а это очень важно, необходимо проводить политику, выгодную для буржуазии.

Противоречия между трудом и капиталом объективно существуют. Поэтом китайским коммунистам временно не следует развёртывать борьбу между трудом и капиталом. Однако борьба рабочих может привести к возникновению трудностей в сотрудничестве с национальной буржуазией. Для того, чтобы борьба рабочих не смогла разрушить это сотрудничество, необходимо заключать договоры между буржуазией и рабочими.

Говоря о важности заключения советско-китайского договора с правительством Чан Кайши от 14 августа 1945 г., Сталин, в частности, сказал:

«Америка заслала в Японию очень много воинских частей, Чан Кайши связался с Америкой, Советский Союз по договору разместил войска в Порт-Артуре, чтобы, во-первых, ограничить действия вооружённых сил США и Чан Кайши, а во-вторых, охранять СССР и в то же время защищать успехи китайской революции».

По поводу приезда в Москву Мао Цзэдуна Сталин сказал:

«После образования правительства Китая и после установления дипломатических связей двух государств Мао Цзэдун может приехать в Москву, а если ему будет по каким-либо причинам неудобно ехать, СССР может командировать свою делегацию в Китай».

В декабре 1949 г. председатель КНР Мао Цзэдун прибыл с официальным визитом в Москву.

Опубликованные теперь архивные документы рассеивают миф о патерналистской позиции Москвы в отношении Мао Цзэдуна, ЦК КПК. Советы ЦК ВКП(б), которые давались по просьбе китайцев в переломный момент китайской революции, были уважительными по форме и оправданными по содержанию.

Об этом свидетельствует историческая практика и материалы, которые ранее не предавались гласности (в интересах КПК).

В 1993 г. во время широких мероприятий в КНР по случаю 100‑летия Мао Цзэдуна, а затем в 1996 г. в связи с 20‑летием со дня его смерти внимание исследователей привлекли, в частности, следующие положения официальной пропаганды ЦК КПК. «Жэньмин жибао» 24 декабря 1993 г. в редакционной статье «Два великих деяния в жизни Мао Цзэдуна»¹⁹ писала:

«Первое великое деяние — Мао возглавил партию и народ в борьбе за свержение господства империализма, феодализма и компрадорской буржуазии, выполнил задачи народно-демократической революции».

Значительная часть статьи посвящена «второму великому деянию», стержнем которого явились «большой скачок», «народные коммуны», «культурная революция». В этом разделе разбираются заслуги и просчёты Мао Цзэдуна (в известной мере повторяются положения решения ЦК КПК начала 80‑х годов, касающегося проблем истории КПК). «В течение двух десятилетий (т. е. со времени „большого скачка“),— отмечается в передовице,— социалистическое строительство в Китае шло кривыми зигзагами, допускалось много ошибок». В статье достаточно безжалостно упоминаются ошибки и просчёты Мао. Но при этом 20‑летний период в конце концов квалифицируется как «великое и важное» дело для страны. Ошибки Мао оцениваются как «просчёты великого человека».

Комментаторы акцентировали внимание на следующем положении органа ЦК КПК:

«Товарищ Мао Цзэдун неизменно и безоговорочно признавал влияние на китайскую революцию Великого Октября и фактора существования Советского Союза, безоговорочно признавал влияние опыта Октября и опыта социалистического строительства в СССР».

Но, как подчёркивалось, Мао Цзэдун с самого начала «использовал китайскую специфику», из-за чего периодически вступал в конфликты с Москвой и Коминтерном. Правда, признавалось в статье, их идейная и практическая помощь китайским коммунистам «часто была очень полезной».

В «советской модели», «как видел Мао Цзэдун уже тогда», имелось немало недостатков и ошибок. Главное же — слепое её копирование грозило превращением КНР в «сателлита СССР». Мао Цзэдун этого не желал, искал собственный путь для страны, но наделал в этот период немало ошибок. То, что Китай не оказался в обозе «реального социализма», в Пекине квалифицируется сейчас как «второе (из двух) великих деяний» Председателя Мао. При этом орган ЦК КПК заявляет:

«Некоторые товарищи не одобряли отклонение от советского лагеря. Но теперь, после поразительных перемен, случившихся в Восточной Европе и в самом СССР в 1989—1991 гг., никто у нас, пожалуй, уже не усомнится в правильности курса, взятого тогда Мао Цзэдуном».

Как прогнозируют аналитики, политические и идеологические акценты в ходе кампании по поводу 100‑летия Мао Цзэдуна фактически подводили к выводам о «дальновидности» ЦК КПК, Мао Цзэдуна и Дэн Сяопина, находившегося в ходе «большой полемики» с КПСС в первой половине 60‑х годов на острие этой борьбы и являвшегося одним из авторов известных директивных статей КПК об ошибках КПСС и её руководства.

Прошло почти 40 лет с тех пор, и уже не все помнят, насколько остро Пекин формулировал вопрос о «перерождении» КПСС, её «верхушки во главе с Хрущёвым», о нарождении и укреплении в СССР «привилегированной прослойки», о «хрущёвской ревизионистской клике, ведущей к капитализации советского общества»²⁰.

В этих материалах, разумеется, со словесными излишествами, отражавшими полемику тех времён, содержались, как нам теперь видится, справедливые предупреждения об опасности перерождения КПСС, демонтаже социализма в СССР.

«Хрущёвский ревизионизм,— писал ЦК КПК,— поставил первое в мире социалистическое государство, за создание которого великий советский народ проливал свою кровь, перед небывало серьёзной опасностью — реставрацией капитализма».

В китайской статье приводилось следующее высказывание Даллеса на пресс-конференции 15 мая 1956 г.:

«Имеются признаки наличия в Советском Союзе сил, стремящихся к большему либерализму; если эти силы устоят, то они смогут вызвать коренное изменение в Советском Союзе».

Как отмечалось выше, сейчас начался активный процесс ознакомления отечественных и зарубежных исследователей, синологов с ранее закрытыми документами из архивов политбюро ЦК КПСС, других партийных и государственных структур советского периода. Для историков это — редкий случай разобраться с некоторыми незнакомыми фактами и документами. Тем более что за последние годы появилось дополнительное количество мифов и легенд, родившихся в результате закрытия «белых пятен» в истории отношений с КПК и КНР.

Как один из ветеранов истории советско-китайских отношений, хотел бы предостеречь наших исследователей от субъективного подхода к документам многолетней давности, какими бы грифами они не оформлялись. Здесь требуется очень точный, объективный, неконъюнктурный подход.

Видимо, все понимают, что практически любой крупный политик не бросает невзвешенных, пустых слов на ветер. Его позиция, высказывания, даже каждое слово (если это документированная стенограмма), как правило, остаются в истории. Практика показывает, что фактически из любой исторической личности (особенно — ушедшей из жизни) можно слепить или неповторимого героя, или злодея. Поэтому публикация прежде всего документов (а не только «записей основного содержания бесед», впечатлений и авторского видения современников) имеет важное значение.

Исследователи, оперирующие стабильной, всесторонней документальной базой, должны брать на себя серьёзную ответственность при описании важных событий мировой истории. Учёный-историк по планке ответственности равнозначен высокому профессионалу-врачу, выносящему диагноз в сложных случаях. Важно внимательно изучить документы, анализ специалистов, прежде чем выносить окончательный вердикт. А для этого требуется накопление всех фактов и документов — «удобных» и «неудобных».

Исторический материал, в частности, на базе тех или иных архивов — это очень тонкая ткань, которая может разорваться при столкновении с желанием втиснуть текст того или иного документа в предвзятую схему или субъективные представления. Ещё хуже — при желании скоропалительно выплеснуть в печать какую-нибудь «клюковку». Говорить об этом приходится, так как первые признаки подобных явлений уже появляются при публикации документов архивов, особенно их комментариев.

Публикации из архивов, разумеется, требуют профессиональных комментариев, так как не всегда эти материалы дают полное представление об общей картине той или иной стороны советско-китайских отношений. Но они не должны быть субъективны.

И ещё одно замечание. Записи бесед, скажем, послов, дипломатических работников с руководящими деятелями страны пребывания — это, как правило, не стенографическая запись диалога двух собеседников, а изложение основного содержания высказываний иностранного представителя. Собственно, это — главный итог информации для Центра. Развёрнутые комментарии, обобщения, как правило, сообщались отдельно. Беседы с Мао Цзэдуном, другими лидерами КПК в 50‑е годы представляли в Москве интерес главным образом с точки зрения поддержки китайцами линии ⅩⅩ съезда КПСС на разоблачение культа личности Сталина. Соответственно руководители внешнеполитических ведомств не по инструкции, а по смыслу ожидали от дипломатов учёта ими таких подходов.

Разумеется, нельзя под одно клише оценивать личную творческую лабораторию работников того периода. Были ещё профессиональные достоинства, мировоззрение.

7 июля 1997 г. исполнилось 60 лет со дня начала японской агрессии в Китай. Героическая борьба китайского народа, других народов мира принесла в 1945 г. желанную победу. Народ нашей страны радуется колоссальным успехам Китайской Народной Республики в строительстве новой жизни. КНР стала третьей державой мира и продолжает своё развитие в соответствии с планом модернизации государства, рассчитанным на 100 лет (1949—2049 гг.).